Порнокритик. Пролог

   Я умер летом 1979 года, как раз на следующий день после того, как этот педик по кличке Лапушка объявил, что собирается снять римейк "Глубокой глотки".  Я так орал на дуру-секретаршу, додумавшуюся  принести газету с этой ахинеей утром, а не как положено после файв-о-клок, что у меня не выдержало сердце, я схватился за левый нагрудный карман рукой, измазанной в шоколадном креме, и рухнул на пол будто поверженный мелким, но точно брошенным, камешком Голиаф. Валяясь на холодном паркете, я отвратительно дрыгал ногами и думал, что в кадре я бы смотрелся сейчас на высоте – и уж получше многих! – удивительно правдоподобно изображая апоплексический оргазм. А ведь какой артист умирает! – стучало в мозгу саркастическое стаккато. – Нет, ну какой артист!
   В глазах у меня потемнело, запрыгали веселые красные чертики с коммунистическими флагами в руках, но это совсем не мешало видеть происходящее, наоборот, я стал воспринимать действительность как бы в панорамном ракурсе: все та же дура-секретарша обесцветилась лицом, вгрызлась в костяшки своих бестолковых пальцев и целую минуту стояла надо мной, как Богоматерь с пьеты Тацита. Потом-таки бухнулась на колени и, не выпуская руку изо рта, принялась рыдать и звать меня обратно, хотя я все еще талантливо играл роль оргазмирующего сатира и мне, вероятно, можно было как-то помочь. Но лишь когда я стих, а сердце мое, последний раз взбрыкнув, остановилось, эта слабоумная коза редкой провинциальной породы сорвалась с места и бросилась к телефону.
   Пока ко мне на крыльях сострадания неслась, оглашая улицы воем, неотложка, я размышлял о том, на что потрачу отверзшуюся передо мной бездну времени. Вечность манила, сверкала золотистым лучом, падающим откуда-то сверху, но я, неизменный своей привычке растягивать удовольствие, не спешил за едва слышным бормотанием, взывающим ко мне по имени, нет, я парил в геометрическом центре своего кабинета и тихо прощался с вещами, к которым привык и с которыми мне было, признаться, слишком грустно расстаться. Мой стол, заваленный журналами и видеокассетами, плексиглас, стопка бумаги для записей и старая добрая печатная машинка "Грификс" с очаровательным приглушенным стуком. Записная книжка, карандаш, коробка со всякой мелочью, фотография третьей жены и дочки, коллаж с малышкой Шарон и очередная ее милая физиономия, вырезанная мною накануне с обложки незабываемой "Передачи Барбары", моего любимого фильма последних двух лет. Милая Шарон! Какое интервью мы с тобой поимели всего три месяца назад!
   Мне стало немного грустно, что не хватило времени вклеить улыбающуюся Шарон на подобающее ей место, и я уже было собрался сделать это прямо сейчас - силой мысли или как там принято у бестелесных созданий? - но у меня перед глазами вдруг вспыхнул экран, как в захолустном кинотеатре "только для взрослых", и на нем стремительно понеслась весьма подробная ретроспектива моей грешной жизни, захватившая внимание настолько, что про все остальное я просто забыл.
   Сюрпризы поджидали с самых первых кадров. Оказывается, моя сладкая мамочка, которую я почитал образцом целомудрия и благопристойности, в годы бездетной молодости экспериментировала с позами так, что даже я, умудренный и видавший виды, а к тому еще – уже лишенный тела и, стало быть, беспристрастный, - был несколько шокирован той последовательностью акробатических трюков, которая предваряла мой старт в этом блистательном мире. Как это выдержал отец – точнее сказать, биологический отец! – я не понимаю, но загадка моих изысканных пристрастий и выбора жизненного пути разрешилась сама собой. Особенно красноречивы в этом смысле были пылающие взгляды, то и дело бросаемые источником моих экс-уай хромосом в большое зеркало, заблаговременно снятое со стены в прихожей и поставленное к стене в спальной - для усиления эстетической компоненты соития двух потных горячих тел во имя моего появления на свет. Вот, оказывается, кому я обязан тонким художественным вкусом и богемно-возвышенным вуайеризмом, кормившими меня и моих многочисленных семейных все эти долгие годы!
   А папаша мой – на этот раз я имею в виду официально оформленного в моем свидетельстве о рождении – заявился в тот день как обычно, вечером, после работы, отужинал, читая газету, аккуратно сложил вещи на стуле, назвал маму "проказницей" и, улыбаясь как бездарный актер в роли Мефистофеля, поинтересовался, не забывает ли она про "наши чудненькие таблеточки". Мама побледнела, сказала, что нет, не забывает – и побежала в ванную. Долго трясла пустые флаконы, кусала костяшки пальцев совсем как дура-секретарша, наконец, нашла неприкосновенный запас, высыпала на ладонь сразу девять таблеток, минуты три смотрела, как они стукаются друг о друга в дрожащей ладони, а затем вдруг решительно выбросила в раковину, умылась, освежила мокрым полотенцем подмышки и промежность – и, расправив лицо, вернулась в комнату к отцу. Отец уже ждал в постели, скромно прикрывшись одеялом. Последовавшая за этим сцена вызвала у меня прилив жалости к матери и бесконечной благодарности за то, что у нее хватило соображения завести себе того гениального жеребца с фантазией, благодаря которому я не был зачат в столь пресной и скучной манере. Папаша же остался вполне доволен пятиминутным возлежанием на неподвижной и прямой, как Мэлл-стрит, маме, после чего отвалился на свое место и, уставившись в потолок, произнес:
   - Совсем неплохо. Весьма! – после чего незамедлительно заснул.
   Беременность была воспринята сопричастными лицами по-разному. Мама сдержано пылала внутри невыразимым счастьем и молча отводила глаза, а папаша орал на нее – похуже моего, кстати, - и требовал ответить, как это вышло. Ему бы поинтересоваться лучше, как это туда вошло, но на этот счет он был абсолютно уверен в себе, поэтому неудобных вопросов не задавал.
   Все утряслось, когда приехала бабушка по папиной линии, отвесила подзатыльник отцу и поцеловала маму в ухо.
   - Внуки – это хорошо, - назидательно констатировала она. – Если будет мальчик, назовем Рамсей, а если девочка – Марией.
   Меня назвали Эдвард.
   Эдвард Грэг Уоррен. С таким именем было почти бессмысленно надеяться стать самым влиятельным порнокритиком семидесятых, но, тем не менее, я уверенно двинулся по жизни к своему вселенскому предназначению.
   Первые семь лет пролетели почти незаметно, я рос тихим, спокойным, и не особо интересовался всем тем, что отличало папу от мамы и мальчиков от девочек в смысле физиологии и нюансов отправления естественных нужд. Но незадолго до школы у меня вдруг появилась игра "в голых солдатиков". Я расставлял на столе оловянные фигурки в викторианских мундирах, и один из них, назначенный мной генерал-майором, страшным голосом требовал от остальных сознаться, кто написал слово "ябеда" на стене дома самой красивой девочки в городе. Солдаты уныло молчали, и тогда генерал приказывал им раздеться и голыми, в одних сапогах, маршировать вокруг упомянутого дома, изображаемого стопкой книг по экономической теории и финансам. Солдаты оголялись – естественно, условно, - и, понурив головы, топали под балконом, на который выходила фарфоровая девочка в коротком платьице и шляпке и весело смеялась... Над чем она смеялась, я объяснить толком не мог, но мне казалось, что при виде голого человека можно только смеяться и больше ничего. Хотя, подглядывая за переодевающейся  мамой, я не думал даже улыбаться, а тихо-тихо сопел в дверную щель, и что-то сладкое посасывало у меня внизу живота.
    Оказывается, папа с мамой знали и про игру, и про мои подглядывания, но совершенно не понимали, что с этим делать. Сначала они, видимо, ждали, что "это пройдет", но, когда правила в моей невинной сказочке изменились и уже девочка по команде генерал-майора разоблачалась перед строем солдат за какую-то неблаговидную провинность, папа немного напрягся. Они консультировались с психологом, были утешены дежурным "подобные игры характерны для всех детей его возраста" – и немного успокоились. До того самого дня, когда мама обнаружила оставленную мной с вечера на полу красноречивую сцену, в которой девочка лежала на спине, придавленная генерал-майором, а рота солдат выстроилась в недвусмысленную очередь.
    Да, друзья мои, иногда только посмертный сериал о вашей жизни способен ответить на вопрос, который мучил вас с самого детства: куда делись мои солдатики?! А вот куда: мама просто собрала их в грязный мусорный мешок и вынесла на помойку, а мне половозрелым кузеном Джеком было сказано, что подлые Наци вероломно захватили Польшу, развязав войну, отчего Корона призвала всех солдат и солдатиков немедленно встать под ружье, объявив по радио всеобщую мобилизацию. Выражение "всеобщая мобилизация" произвело на меня такое сильное впечатление, что я стал живо интересоваться внешне-политическими событиями, чтобы не пропустить, если кто из моих верных оловянных вояк вдруг станет героем, вызволив юную польскую принцессу из издевательского нацистского плена. Мне чудились люди в черных мундирах, заставлявшие белокурую девочку танцевать без одежды в темной сырой камере и петь песни на противно гавкающем немецком языке. А ночами - рисовало мое воображение - она дрожала от страха и холода, и мне очень хотелось прижать ее к себе и согреть.
    Военные годы промелькнули, как тяжелый сбивчивый сон, из которого запомнилось только ежемесячное мытье в общественной бане, ожидаемое мною с мандражем и нетерпением, потому что я мог всласть рассматривать голых теток и тонких болезненных девчонок, дрожащих под ленивыми лейками, но и они, как мне казалось, не упускали случая порассматривать меня. Я стеснялся, закрывался ладонями, и это только усугубляло ситуацию, привлекая внимание и кровь к занавешенному дланями органу. Правда, к концу войны мне стало необъяснимо нравиться ощущение разбухающей плоти, и я навострился притираться невзначай к пробегающим мимо визжащим девчонкам, а то и как бы случайно сталкиваться с ними, получая в свои объятия гибкое мокрое тельце, тут же принимавшееся биться и извиваться, словно речной угорь. Впрочем, довольно скоро случилась одна, чуть постарше прочих, которая в первый же раз оказавшись в моих руках сразу как-то обмякла, завалилась на меня и даже потерлась мягким и пупырчатым о мою грудь. Я опешил и попятился, а она вцепилась в меня и не хотела отпускать. Потом мы еще несколько раз сталкивались, и все повторялась с нарастающей силой, пока нас не затукала ее мамаша и не оттаскала за волосы. На этом мое мытье в общественной бане закончилось – пришлось  отныне мыться дома, едва теплой водой в тесной деревянной кадке.
    Первые послевоенные годы прошли под красным знаменем моих неизменно пунцовых щек. Мне было невыносимо стыдно, но я ничего не мог с этим поделать: стоило прийти со школы и обнаружить, что мама задержалась на работе, как меня неудержимо влекло в родительскую комнату, где я срывал с себя одежду и с ожесточением набрасывался на мамину большущую мягкую подушку, с которой у меня получалось лучше всего. Я обхватывал ее руками и ногами, и терся, терся, терся, успевая соскочить в самый последний момент. Чувство стыда, обрушивавшееся сразу вслед за этим, было настолько сильным, что у меня стал пропадать аппетит, я замкнулся в себе и походил на затравленного ирландского терьера, бегавшего по задворкам города в поисках своего хозяина.
   Спасение пришло в виде "Отчетов" Кинси, как бы случайно забытых на журнальном столике. Теперь-то мне известно, что мама просто унюхала мои секреты и секреции на наволочке своей подушки и обеспокоилась. Отцу она ничего не сказала, но обсудила проблему с подругами, которые предупредили ее о возможных последствиях: волосы на ладонях, черные зубы, вывих корня, гомосексуализм и все такое прочее. Мама не на шутку взволновалась, особенно, заметив мое подавленное состояние и вечно засунутые в карманы руки, и посоветовалась со своим гинекологом, который одолжил ей на время этот грандиозный талмуд про "половое поведение человеческого самца".
   Книга меня чудесным образом успокоила, раскрыла глаза и подтолкнула к активным действиям.
   И понеслась вереница сцен из трагикомедии "Пубертатный мальчик в поисках отверстий". Я взалкал женского пола. Это стало императивом, доминантой моего существования. Я добился от родителей перевода в обычную школу со смешанными классами, и теперь мог ежедневно выеживаться перед сверстницами, пытаясь снискать их расположение и правдами или неправдами затащить – нет, не в постель, где бы я ее взял? – в пустую классную комнату или подсобку рядом с туалетами. Сверстницам мои действия не казались прозрачными, и они с удручающим единодушием игнорировали мои страстные намеки, глупо хихикая на манер танцовщиц из "Янки Дудл Дэнди". Я мстил, подглядывая, как они переодеваются в раздевалке перед занятиями гимнастикой. Для этого нужно было прийти раньше всех, вскрыть замок в кладовке и запереться на защелку изнутри. Ждать приходилось долго, зато хлеба и зрелищ я получал хоть отбавляй: у некоторых девиц булки были уже такие, что я едва не выл от восторга, а лохматые ватрушки заставляли кровь так раздувать мой нетерпеливый эдельвейс, что приходилось расстегивать штаны, дабы он ненароком не сломался.
   И вот, наконец, тот сладостный миг – последний день моего четырнадцатого года. Я остался убирать классную комнату – в качестве наказания за мелкие шалости на уроке, - и уже принес ведро воды и швабру, когда:
   - Эдвард Уоррен? Так ведь?
   Она медленно проплыла от двери к учительскому столу и села на него, закинув ногу на ногу.
   - Ну, я.
   - А я Джил. Сестра Кэтти Даутс.
   - А.
   - Убираешься?
   - Вроде того...
   - Хороший мальчик! – она так улыбнулась, что меня прошибло, словно током. – А я вот вчера снялась в кино. Представляешь?
   - Да ну?!
   - Да, - промурлыкала Джил, чуть закусив губку. – В самом настоящем кино.
   - Про войну?
   - Дурачок! Про любовь, - это уже было сказано мечтательным полушепотом, от которого по спине у меня побежали мурашки и смутные, на что-то вдруг вознадеявшиеся, мысли. – У меня был такой партнер... по съемке. О, такой красавчик! И мы много – много! – целовались.
   - По-настоящему? – мрачно уточнил я.
   - Конечно, - Джил спрыгнула со стола и подошла ко мне вплотную. – Хочешь, покажу как?
   Я не ответил. Словно язык проглотил. Только швабра выпала из рук и отбарабанила дробь по половицам.
   И тогда Джил сама потянулась ко мне...
   Медленнее! Господи, прошу тебя, медленнее!
   Даже теперь, когда я только зритель собственной жизни, а над моим телом суетятся санитары и взахлеб рыдает скудоумная коза-секретарша, мне хочется жить в том самом первом мгновении, когда кино и секс слились для меня в одно слово – Джил. Боже мой, еще медленнее! Пусть ее губы тянутся ко мне вечность, целую вечность, пока я не впитаю в себя всю безумную сладость этого мгновения!..
   Занавес.
   Черный занавес рухнул перед моим мысленным взором. Кино оборвалось и наступила темнота. Это что? Это и есть смерть? Почему нельзя было дать мне досмотреть? Хотя бы этот эпизод? Там же осталось всего чуть-чуть! Жалкие десять минут! Три из них мы целовались, Джил смеялась и повторяла: "Не так!" – показывала, как нужно, и снова смеялась. Потом решительно расстегнула жакет и блузку:
   - Давай! – взяла меня за руку. - Не бойся!
   Обжигающе мягкое. Невероятно, просто безумно округлое. И – еще маленькое, шершаво-твердое, ткнувшееся между пальцев...
   Я ведь все помню! Помню, что было дальше! Уберите на хрен эту занавеску! Вы меня слышите?! Что за дурацкие штучки? Разве мне не полагается досмотреть до конца, а? Кто там у вас главный? Прокатчики хреновы! Цензоры недобитые! Им бы все порезать, покромсать, стоит только унюхать голую задницу!
   В ответ на мои безмолвные крики в глубине темноты вдруг открылась дверь, кто-то вошел и щелкнул выключателем.


Рецензии
Борис, где продолжение? Удивительно, что позволяет делать образность языка с обычными историями чувственного и физического созревания.

Ив Олендр   22.02.2012 04:53     Заявить о нарушении
Добрый день, Ив!

Как ы внимательны к моему творчеству:) Я думал, просто полюбопытствовали, а вы все читате и читаете:)

На самом деле, продолжения нет и вряд ли будет в ближайшее время:( Я состряпал этот "пролог" в памятные последние дни Помпей Открытого Текста. Состряпал в чисто провакативных целях и для массовости: чтобы на странице был не один рассказ, а три. Третий я потом вообще удалил, потому что он был не совсем мой:) Точнее, совсем не мой - мне его как-то подарили, а я его только отредактировал.

Но вообще-то мысль написать когда-нибудь историю про порнокритика у меня есть. Я, знаете ли, большой поклонник женской красоты и, как следствие, хорошего эротического кино. Так вот, как-то пару лет назад обнаружил, что, во-первых, эротическое кино в семидесятых было пооткровеннее нынешнего, а во-вторых, порнофильмы были фильмами в буквальном смысле слова - это было настоящее кино, снятое не хуже, а иногда даже лучше мейнстрима. Меня это потрясло: то, во что выродилось порноискусство, я вообще не воспринимаю - это что-то тошнотворное. Но вот же парадокс - раньше это было частью общечеловеческой культуры, и вовсе не худшей частью. Какие мьюзиклы, какие комедии! Вот про что-то такое я был бы не против написать. Когда-нибудь:)

Борис.

Борис Кривошеев   22.02.2012 10:07   Заявить о нарушении
Я не поклонница этого жанра в кино, мне понравилась структура текста.

Ив Олендр   22.02.2012 10:59   Заявить о нарушении
А сейчас вообще нет поклонников этого жанра (если вы о порно-кинематографе), как нет и самого жанра. Хотя тут я не прав, есть тенденция к возраждению, например, "9 песен" - знаменитый британский фильм, считается мейнстримом:)

А текст и правда неплохой, хотя и несколько занудный. Спасибо, что прочитали:)

Борис Кривошеев   23.02.2012 04:42   Заявить о нарушении
..."знаменитый британский фильм, считается мейнстримом:)"))- это всегда так заманчиво выглядит.
Но если говорить о мейнстриме и "непреходящих ценностях", то 70-е мало что переплюнет) Вот образчик 75 года:)
http://www.kinopoisk.ru/level/1/film/134529/

Ив Олендр   23.02.2012 05:12   Заявить о нарушении
Нет, Ив, я такое кино смотреть не могу:) Это уже выходит за рамки моего эстетического интерес.

Хотя, если вспомнить великих, то - Пазалини. Ужасный фильм "120 дней Сало", но я посмотрел до конца. Не рекомендую, хотя это и великое кино:)

Борис Кривошеев   24.02.2012 06:13   Заявить о нарушении
Зря) Я думаю, что это очень концептуальный фильм про очеловечивание) Жаль, что я не решилась посмотреть более, чем трейлер "Свадебной вазы"))

Ив Олендр   24.02.2012 06:40   Заявить о нарушении