П-о-м-и-р-у. В поисках бога

                Николай ВЛАДИМИРОВ,
                профессор

                ПО МИРУ

                Книга очерков, снов и видений

     Перед вами вторая книга двухтомника «БОГАТСТВО уБОГой нИ-ВЫ (Бог и вы)» – «По миру» .
     Первая ее часть – научно-популярное эссе «Личность Иисуса Христа» – опубликована на моей странице Прозы.ру и одноименном веб сайте http://jesusperson.com/. Работа содержит характеристику Личности Мессии, Его Учения, строя мыслей и чувств, подборку из ста изображений Христа кисти лучших художников и иконописцев, а также облик Спасителя с Туринской Плащаницы.
     Вторая книга «По миру» публикуется ниже.

                Оглавление

От автора
Очерк первый. К РАДОСТИ С ЧЕРНОГО ХОДА…
Зов
Око
Шаги
Встреча
Лифтинг
Я – русский    
Явь и сон
Подсадка
ГКЧП
Марафон
Служение
Отставка
Очерк второй. ЛОС-АНЖЕЛЕС: ПОД КРЫЛАМИ ПРАВОСЛАВИЯ     
ОнО
Отец Гедеон
Зарубежное православие Лос-Анжелеса……
Серрано авеню – Москва
Очерк третий. СОМНЕНИЕ. ИЛИ ШЕСТЬ ДНЕЙ С КРИШНАИТАМИ
Приезд
Пионерлагерь: головная боль
Рядом
Вне
Отторжение               
Продолжение следует


                От автора

     Сказать, что эта книга – продолжение первой было бы неточно. Материал ее предшествует, сопутствует и является следствием первой части работы – научно-популярного социологического исследования Личности Христа. В книге жесткая, подчас жестокая реальность соседствует с летучей неуловимостью сновидения, документальная фотографичность описания событий – с мистическими откровениями, сопровождавшими автора в его странствиях по свету.
     Такова уж особенность избранной темы, работа над которой требует особого, социодуховного восприятия жизни, то есть – видения ее в земном и небесном измерениях. Но именно такой подход позволяет решить задачу, поставленную пред собой автором – увидеть и запечатлеть   м и р   в е р ы   наших дней.
     Существуют еще несколько обстоятельств, определивших характер, структуру книги и даже ее название. И, прежде всего, – события, пережитые нами в 90-е годы, когда на глазах изумленного человечества перестал существовать целый континент – так он был велик – во главе с СССР, континент   б е з б о ж н о г о   счастья. Рухнуло общество без Бога.
     Люди – и не глупые! – ради претворения этой, казалось бы, здравой атеистической идеи на карту поставили все: экономическую, идейно-политическую и военную мощь своих стран, их культурно-исторические достижения и традиции, даже существование  самих наций и их языка.
     И потерпели фиаско.
     В результате мир стал на одну идею беднее.
     Разочарование, презрение, негодование, ненависть одних, ликовании других, иногда злорадство по этому поводу низверглись вулканом. И больше всех досталось русскому народу, который отважился на этот невиданный эксперимент, и надолго подорвал свои силы.
     Впрочем, не напрасно.
     Его колоссальный подвиг-поражение  показал всему роду людскому  тупиковость этого пути – пути   б е з   Б о г а. И ознаменовал наступление современной эпохи. Ее сущностный признак – пробуждение нового интереса ко всему тому, что связано с   в е р о й,   р е л и г и е й, Высшим, Божественным Началом.
     Но интереса не слепого, а   з р я ч е г о, проницающего, отягощенного познаниями поразительных  научных открытий последних лет. Именно такими глазами с возрожденными надеждами и старыми сомнениями человек ХХI столетия всматривается в свидетельства о Боге, как давние, так и новые. Ревниво воспринимает и оценивает наличные религиозные учения, чтобы убедиться в их социальной и личной значимости. Дабы, если сподобиться принять какое-либо из них, в последствии в последствии не испытать жестокого разочарования.
     Эту цель – увидеть и запечатлеть  м и р   в е р ы   в его реальностях и поставил перед собой автор, принимаясь за книгу. Ибо сам он прошел непростыми дорогами от безверия к вере, от безбожия к Богу Иисусу Христу. Свое видение Личности Спасителя, позволившее принять Его Учение вопреки многим преградам, он изложил в первой части работы – научно-популярном социологическом исследовании «Личность Иисуса Христа».
     Она вызвала к жизни вторую часть книги. 
     Первотолчком к ее написанию стало сделанное апостолом Павлом сравнение Церкви с телом Христа на земле. Члены этого тела при всей их непохожести воплощают живые черты Образа Творца. Родилось горячее желание воспринять этот Образ в его реальном бытии.
     Полагал: после издания книги о Нем, через просеки, проложенные ею к читателям, отправлюсь вслед за нею сам. Чтобы увидеть   з е м н о е   тело Бога, запечатлеть Его   ж и в о й   облик. И, чтобы, запечатлев, открыть Его людям, ищущим   з р я ч е й   веры, способствовать их Бого-постижению.
     Но действительность опрокинула эти расчеты.
     Уже закончена и опубликована вторая книга, а первая, путеводная, не печатана. Кроме как в Интернете на веб сайте  http://jesusperson.com/.
     Мало!
     Сами попытки издать ее родили такие события, которые ставили под вопрос не только публикацию, но, порой, жизнь автора. Решил, раз книги нет, нужно идти за намерением ее издать. Пусть в этом будет интрига работы, нужно лишь правдиво донести до читателя свои наблюдения и ощущения. Потому что только непосредственное восприятие мира   в е р ы   позволит дать оценку увиденному, определить, как к нему относиться, и, в конце концов, поможет исканию Бога.
     Таково второе обстоятельство, придавшее книге ее теперешний вид. 
     Третье – стремление узреть и постичь человека веры наших дней. Христос говорил: где двое или трое соберутся во имя Мое,  там Я посреди них.
     Десятилетия атеистического прозябания отучили народы моего отечества собираться именем Христа по вере, а не ради праздника дважды в год – на Рождество и Пасху. Исключая небольшое число стойких мирян, да подвижников Его Церкви из рядов священства. Нива людской веры иссохла. Остались лишь дикие побеги суеверий, примет и гаданий.
     Бедная, уБОГая нива…
     Но зерна хлебов, некогда цветших на ней, живы! Осыпавшиеся в годы порухи, они пали в почву тучную – почву глубокой тысячелетней культуры. Она ждет орошения верую. И бесценны здесь даже малые капли спасительной влаги, которыми могут стать наблюдения и размышления о Боге и вере. Ибо способны пробудить к росту не отдельные ее побеги, но – всходы!
     Видеть их – и радость и гревога: будет ли урожай? Потому-то важно  запечатлеть их, несущих БОГатство   з р я ч е й    веры на иссушенную безверием верхние ее слои. Этот третий мотив написания книги определил название обеих ее частей. Оно, к радости автора,  по наитию, высветило стержневую мысль, главную тему работы: БОГ и ВЫ, понимая под «вы» всех ищущих.
     Четвертая причина – житейская.
     Чтобы рассказать о жизни храмов, прихожан, нужно видеть их своими глазами. Чтобы видеть, надо перемещаться, жить внутри их. Не в тур-вояжах, не с экскурсионной кампанией но реальным участием в обрядах, службе. Не созерцанием, но переживанием, пропущением веры через сердце, через познание Духа душой.
     А это – идти  п-о-м-и-р-у.
     Что и дало название второй книге.
     Итак в основу ее глав легли эпизоды реальных событий, так или иначе связанных с трудным постижением автором Личности Христа, написанием книги о Нем и, наконец, издать ее. События эти открыли ранее неведомое, забрасывали автора в разные части света, помогли узнать новых людей, страны и народы.
     А, главное, позволили увидеть жизнь с той стороны, которая и влекла, – увидеть    м и р    в е р ы.



                ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ –

                СОН



     Был он коротким, но зримо-рельефным и красочным. Запомнился до мелочей.
    ...После долгого-долгого отсутствия возвратился я в отчий дом.
     Я - это именно “я”, то есть теперешний, вполне успешный, как говорят, состоявшийся мен, и, тем не менее, жизнью не удовлетворенный, внутренне неспокойный.
     Я - в родительском доме милом, хорошо знакомом и при том странном, непривычном.
     “Дом” - шатероподобное сооружение на большой солнечной лесной поляне. Крыша и стены его сделаны из ветвей или стеблей, перевитых толстыми жгутами золотистой соломы. А, может быть, все жилище - из соломы, укрепленной на легком каркасе и отражающей лучи солнца настолько глянцевито-ярко, что приходится прищуривать глаза.
     Возле меня мать, но не сегодняшняя, преклоннолетняя, - а молодая. Одета необычно: в красивый, с вышивками и поддевками национальный костюм. Только вот какой нации, не знаю. Точно не русский, однако, мне, т о м у, во сне ведомый, дорогой и родной.
     Сон фиксирует момент, когда первые, слезно-восклицательные минуты встречи уже позади. Мать спокойно-деловито, со светящимся от пережитой радости лицом, хлопочет, собирая праздничный стол. Я отдыхаю на удобном широком топчане.
     Но есть в этой идиллии маленький изъян.
     Дело в том, что если выйти из жилища, то сразу же натыкаешься на сооружение, как можно догадаться, - коптильню. Это довольно вместительная яма со сферической крышей, выложенной пластами дерна с живой травой. Из отверстий, проделанных в этой крыше, выходит хотя и не густой, но довольно едкий, с ароматом аппетитных копченостей дым.
     Потоки воздушной тяги заносят его внутрь жилища, раздражая зрение и нюх.
     Мне это удивительно. Ведь дом устроен так разумно руками отца и матери, а также силой давно установленной традиции. И вдруг такая оплошность! Мать же совершенно на это не реагирует - при ее-то нетерпимости ко всему, что неудобно, неладно!
     И тогда на столь очевидную промашку в планировке обращаю ее внимание я: ведь места предостаточно, можно было бы перенести коптильню подальше.
     - Ничего, - отвечает она. - Ничего. Она не долго дымить будет. Ну, еще полчаса. И загасим. Зато близко окорока доставать. - И продолжила свои хлопоты. А я как зачарованный смотрел на нее, на дом, на коптильню, на сказочно прекрасную поляну, уставленную такими же как наш шатрами (юртами, вигвамами?).
     Вот весь сон.
     Но он заставил задуматься о корнях.
     Откуда я? Что было со мной до того, как я стал нынешним “я”? Почему так близок и одушевлен для меня тот странный отчий дом? И почему это шатер? Отчего мое сегодняшнее внутреннее состояние так схоже с тем, пережитым во сне, ибо и ныне я, городской, вполне преуспевающий в жизни человек, также как тот, во сне “осчастливливаю” редкими наездами родителей, теперь, после ухода отца, - мать, никогда национальных одежд не носившую и в шатрах не жившую? А в годы моего младенчества вместе с отцом скитавшуюся по государственным барачным коммуналкам и совсем недавно переехавшую в стандартную однокомнатную квартиру в Екатеринбурге.
     Вообще-то любой психолог сможет ответить на эти вопросы вполне научно: здесь причудливое сочетание фантазии и реальности, как это и бывает во сне.
     Все так. Но...
     Есть у меня сегодняшнего особины: отроду наделен я рыжей кучерявой шевелюрой и огненной вспыльчивостью нрава. И при этом - неизбывной жаждой общения с людьми, сердцем свободными и добру открытыми. В простой по жизненному укладу семье нашей, где нет ни рыжих, ни кудрявых, ни задиристых, говаривали:
     - В прадеда пошел, в цыгана Григория, царство ему небесное. Вот уж кто горяч до ужаса был, кого унять-то не могли. И кудряв - голову не расчешешь, да как смоль, кольцо к кольцу вились. А рыжий - в прабабку Авдотью. Не женщина - огонь! И жалостива к людям беспримерно, последний кусок отдаст... Так и этот: нищего в дом затащит.
     Так обычно отец характеризовал меня перед соседями, предрекая - и совершенно справедливо при том, - сколь много тягот и шишек выпадет по этому случаю на мою долю.
     Припомнил все это я уже после сна. И только после него, разъявшего мое пространственно-временное бытие - ибо, не на предшествующей ли родине я побывал в том сне? - стал сопоставлять и наблюдать.
     И кое-что нашел.
     Нашел кудряша, чернявого хохмача и выдумщика в моем двоюродном брате Александре. Пацаны звали его Санькой-кудесником за сообразительность, бесшабашность и безотказность в помощи малой ли большой. Таким он ушел служить на флот, где в увольнении кому-то чем-то подсобил, был напоен, задержан патрулем, повздорил с ним, получил срок, с отсидки пришел инвалидом и скоро умер. Теперь я понял трепетные чувства свои к нему в годы, когда мы жили рядом.
     Узнал теперь я смысл и своей глубокой любви к родному брату Валентину, человеку, которого “своим” считают все, кто его знает и для которых он - бесплатная палочка-выручалочка. Мастак, разумеющий любое дело, он, как и я, превыше всего ценил душевную свободу доверительного общения с людьми. До невозможности доходило: остановят его, идущего домой, где жена, дети, да ужин горячий ждут, попросят что-то объяснить, чего-то помочь, - и является уже заполночь, чаще во хмельном придыхании.
     Могло это быть случайным совпадением - похожесть двоюродного и родного братьев? И то, что по настоящему живущим я чувствовал только тогда, когда оказывался рядом с ними? Откуда у нас эта общая черта?
     Наконец, разбирая старые семейные фотографии, нашел истертый с рифлеными вензелями дагеротип. На нем донельзя кудрявый бородатый господин рядом с дородной, купецкого вида дамой.
     - Кто это? - спросил я у матери.
     - Это? Григорий Иваныч и есть, папкин дедушка. Где ты взял ее? - удивилась мать. - Надо же, а мы ее потеряли. Смотри, глаза-то какие! А волосы-то, волосы! Цыган, как есть цыган!
     Вот такие свидетельства я нашел. Связующие сон и реальность.
     Чем больше я об этом думаю, тем явственнее воспринимаю окружающее как нечто сущее во мне вместе с памятью о нем. И что кто-то оттеснил меня от знаемого всегда. А без этого нынешняя жизнь сиротлива и скудна.
     Время преодолеть грань настало...

К РАДОСТИ – С ЧЕРНОГО ХОДА.
 Очерк               
1.Зов

    Учитесь делать рекламу.
    Смотрите, читайте или слушайте ее.
       ...С крохотным газетным объявлением в руках,  предлагавшим “радость”  и “счастье”,  еду,  не имея  ни того,  ни другого,  по указанному  в  нем  адресу.  Обещаны:  духовная  музыка (!), медитация (?!),  рассказ  о  человеке-симфонии, «учителе», познавшем тайны   земли и  неба (??!).
Еду,  потеряв  половину  жизни,  и  уже  не  надеясь найти другую. Без  веры. Без просвета. Из безотчетного интереса, скорее  –  импульса.
Место встречи – ДК. Вход СВОБОДНЫЙ.
Неподвижногубая  дежурная  указала:  второй  этаж.
На  стене в конце пролета тысячекратно увеличенное изображение  глаза:  заведение  окулистов?
В бордовом от  новых   мягких  кресел  зале,  насыщенном сладковато-терпким ароматом восточных  курений, человек сорок - пятьдесят. Такие же потерянные? Или, наоборот, просветленные? Приглядевшись, понял: горемыки скудного духа, как и я.
Высокий, поджарый, светоструйный оратор, как он был представлен, – носитель Учения  «гуру»,  швейцарец,  с  д у х о в н ы м  именем Абарита  завладел вниманием умело. Переводчик – еврей  средних лет – доносил смысл его слов  с пристрастием. 
       Забыл  на  время  о  хорошо  натренированной  “советской” привычке  иронизировать  над   “докладчиками”.  Только  к  концу выступления  швейцарца  вернулся  к  ней,  подумав  картинно:  с Марса  упал? О  чем  толкует?!...
       А  говорил  он  вещи  нереальные.  Что человек,  мол,  каждый-всякий  и  любой  из  сидящих,  по  натуре  феноменологичен.  Что всяк,  не ведая,  таит и  носит  в  себе  к о с м и ч е с к и е   силы.  А вызволить  их  на свободу  и  дать  взвиться  и  взлететь  на  них  как  на  крыльях,  якобы,  может  любой. Через  волю,  внутренний покой   и    у с т р е м л е н и е    к   Богу.
       “Маразм крепчал...” – выдало сознание ерническое присловье студенческих    лет.  И  предложило  в захлебе  самоиронии собственный  образ:  человек-маловер,  точнее, пустовер,  вдоволь с  пеленок напотешавшийся  над  молитвенным   бормотанием матери и  бабки,  стихийно  и  явочно  приносивший  атеизм  везде,  где  надо  и  не надо,  порвав
ший  немало   жил  в  борьбе  против религиозного   “дурмана”,  –  это  я.
       И мне,  т а к о м у,   устремиться  к  Богу!!!???...
       Поднялся,  чтобы  демонстративно,  а совсем  не  “по-английски” выйти из зала.  Но  снова  сел,  согнулся  и  как можно глубже   вдвинулся  в кресло,  пораженный  с о в п а д е н и е м. (Единственно   признаваемая  мной  примета-знак).
       С о в п а д е н и е м  еще с одним зовом  к Богу,  прозвучавшим за  полгода   до  этого  на  еще  более  нереальной  встрече,  о которой   почти   забыл.
Предтечей ее был... да-да! – тот самый эфир на радио “Россия”, где  говорили  о  долгожителях.
...Год 1989-й.
       Горбачевская перестройка на  излете. Предощущение мрачных событий.  Издав прощальный  вопль,  умер  мой  клуб умельцев «ЭПРОН»,  с  муками   переоформленный  в  кооператив  «ВЗАМОДЕЙСТВИЕ».     Но и этот без нала,  на безденежье,  в нарождавшемся  рынке задыхался.  Идея  всебратания помочью  умирала  на  глазах.  Всех   занимало  одно  –  как  выжить.  И  уж  совсем  тяжко  стало немощнолетним,  покинутым  в  одиночестве.
И в том эфире, их,  кому  за  90,  призвал  ко взаимодействию,  хотя  бы  телефонному  и  взимоучастию  друг в друге,  хотя бы словом. И еще – к  воспоминаниям. Для историков, для потомков написанное  ими – жемчужные  россыпи. Писать и присылать нам.
Много  чего пришло. И  среди  прочего – письмо  девяностодвухлетней, как было  сказано,  “носительницы фамилии стародворянского  рода  Соколовых”  с  его жизнеописанием.  А  в конце  – номер телефона и просьба о “великодушной  любезности” позвонить по нему “единокровной сестре Ирине Владимировне по весьма  важному  поводу”.
       Какое дело до меня  у неизвестной сестры неведомой носительницы  стародворянской  фамилии?
Деньги?
Наследство?
Крик о помощи?
Загадка разрешилась в грохочущем  подземелии станции метро “Аэропорт”, где  была назначена наша таинственная встреча.   Г-жа  Соколова  явилась  безупречно  в  оговоренное время.  Была  сухощава, одета просто. С большим пакетом в руках.   
Удостоверившись, кто я,  передала  мне свою довольно тяжелую  ношу,  тихо,  заговорщически  пояснив:
- Перепечатки  из  “Агни-Йоги”.  Здесь  не  публиковались. Надо сохранить. – Помолчав и не  поднимая  взгляда,  быть может, чтобы  не  видеть  недоуменно-сочувственного выражения   моего лица, добавила: – При благоприятных обстоятельствах  нужно издать  или  огласить  по радио.  При опасности  – передать  в надежные  руки.  И довести до людей.  Вопреки  властям  и слепцам  из Патриархии. Полагаю, «ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ» вашему это посильно. Вручаю  и поручаю вам  это от  Е г о  имени  и   Е г о  воли?
Сможете?
Обещал, не понимая,  ч ь е  то  имя,  ч ь я  воля,  и  как ее осуществить?
       - Надеюсь. Называю вам  человека, на которого можно положиться. Вице-президент  Центра  Рерихов.  Из немногих   достойных   и  зрячих.  Сойдитесь  и  совместно  с  ней сделайте,   что  надо. Но непременно  с самой,  а не с кем другим. Там, у нее в   Центре  и   гебистов  и  иуд...  предостаточно.
        Протянула  маленькую,  высохшую  ладонь.
        - Не увидимся с вами более.  Господь  благоволит  вам!  Идите к  Нему.
       И,  не  сказав  больше  ни  слова,  удалилась.
       ...Тем  временем швейцарец  Абарита  включил  новинку  для нас  – видео  с  проекцией  на большой  экран.  По  выражению его лица  было понятно:  пришел  момент  истины!  Козырям   козырь и довод   доводам  – цветное  многокрасочное изображение самого «гуру».
       И зал  уже зрит  живого кудесника,  улыбчивого  блаженнотворца – “учителя” и слышит  о  нем  невероятное:  написал более восьми сотен книг,  двухсот  тысяч (?)  живописных  полотен,  неисчислимо  – стихов,  песен,  мелодий,  самим же  исполняемых  и  не  просто, а на  известных  в  природе  музыкальных  инструментах.  Притом  он –  чемпион  нескольких   штатов  Индии  в  марафонском  беге. И – чудо! сенсация! – уникальнейший тяжелоатлет, поднявший штангу  почти в   т р и   т о н н ы  весом...
- И все это силой Бога, вызванной им в себе, – волнуясь, возглашает еврей-переводчик.
Водопад   ошарашивающих  картин  и  сведений  подавлял.
Посланец-мессионер  торжествовал:  видеосъемке  не  верить невозможно.  Взор его, обращенный  ко  всем,  кажется,  в  первую очередь, достигал  меня:  что,  беглец,  маловер, УБЕДИЛСЯ?  Нет,  смотрит куда-то  мимо,  показалось.
Кончив,  и призвав прийти еще раз назавтра, он  пригласил всех  на  какой-то   п р о с а д  (прашад).  И,  удивительно:  неведомый мне, этот просад-прашад  многим  оказался  процедурой  вполне знакомой. Они, а  вслед за  ними  и  все  остальные, выстроились  в длинную очередь (родимая!)  на сцену. За  метр до нее сбрасывали обувь, ступали на подмостки, подходили  и  склонялись,  точнее – кланялись  полуметровому  портрету  мужчины  с  отрешенным лицом   –человеку-симфонии, «учителю». Ладони при этом  складывали  домиком, разжимая их при поклоне  и  поднимая  из  расставленных на  полу подносов угощение:  яблоки,  бананы,  конфеты,  пирожные  и  что-то  в шелестящей  обертке. Даром!  И  свежо,  калорийно, сытно – можно не  ужинать!
Мда-а-а...  Во время   п р о с а д а   посланец Абарита предложил  остаться  обладателей  оргопыта,  в  лице  которых хотел  бы  видеть  учредителей  будущего  первого Московского Центра   медитации.
При таком повороте, почему бы нет?
...Охота за съестным была в те  времена  и д е е й  ф и к с. Вертелись, как могли. Одни  заводили  дружбу  в торговых  “кругах”, другие  харчились через  бартер,  третьи  колдовали  с  заказами,  четвертые  пробивались  к  спецраспределителям  по  карьерной линии  и  т. д.
Не  имея  ни  того,  ни  другого,  ни третьего,  придумал собственный,  трусцовый  метод  отоваривания  – ежеутрений бег по  окрестным  продмагам.
Соединил  приятное  с  полезным.  В  трех  случаях  из  десяти получалось. И  тогда согбенно-ликующим  под  тяжестью  удачно  и почти  без очереди  купленного товара  представал  пред  очи  всегда  недовольной  жены, изрекавшей непременное: “Мало!”.  И  с  чувством  выполненного  долга  ехал  на  работу.
А  тут дармовой   п р о с а д,   аппетитный,  сортовой...
Приманка?
Акция  милосердия  сочувствующего  сердца?
Ритуал братания  яством?
Будоражащие  вопросы  эти  колотились  в  голове  весь   путь домой – в метро, электричке, на которой возвращался в свой загородный  “вагончик”,   где  обитал  последние полтора  года.
Ответа не было.
Может,  он в  листовке,  что  розданы  участникам  встречи?
Достал,  развернул.
       На  сером  квадрате  газетной  бумаги  фотоизображение улыбающегося  индуса,  того самого,  кому    кланялись  на  сцене. Вокруг  портрета  изречения  и афоризмы  на темы радости  и счастья.  Перечень  невообразимых  его достижений.
       Прочел.  И трижды о его фантастическом  рекорде – взятом им почти трехтысячекилограммовом весе. Всмотрелся в облик: обычный, совсем  не атлетический  типаж.  Попробовал  представить  его поднимающим  невероятную  тяжесть.
Нет! 
Немыслимо!
Обман!
       Умиротворенно-успокоенный  добрался  до двери  “вагончика” – пристройки  меж  двух  домов,  купленной  когда-то  втридорога для   “прописки”.  Теперь вот  –  мое  обиталище.
       ...Было то  в  трясинном  71-м  году.  Провлачив почти  двадцать месяцев  ярмо  подневольной  журналистики  в  секретном  “ящике” ракетной  фирмы  С.П.Королева,  положил заявление  на  стол: прошу   уволить.   Заботливо  взращенное  детище  великого конструктора  после  его  смерти  сыпалось. Вмененная  же  властями  газета  предприятия,  куда  был распределен  комиссией  журфака МГУ, захлебывалась от рапортов о переперевыполнении.
Искать лазейки  в  бетонной  ограде  охранительной  идеологии было невмоготу. Оставалось единственное, допускавшее вольницу, идти в  науку,  причем  самую  малоконтролируемую,  в  эстетику.  Не  в  храм  ее,  конечно,  а  в  прихожую  с  длиннющей очередью диссертантов и соискателей. Пристроился к  ним.
       Оказавшись  после  увольнения  бездомным,  стал  искать.  И нашел недалеко от Королева в подмосковной деревеньке  Звягино эту  пристроичку,  купил,  заработав  в бригаде  шабашников  на Сахалине  надобную  сумму,  перепрописался,   снял  комнату  в Москве.  И  принялся  за   диссертацию.
       Потом  женитьба.  Дочь.  Семейные   распри. О халупке  забыл. Но ребенок, нужда  в  свежем   воздухе  заставили  вспомнить.
Дочь выросла. От жены  ушел. И вот “вагончик”, по остроумному словечку приятеля,  –  уже мой  дом, дом “соломенного”  бобыля.

2.Око

...В Центр Рерихов пришел не сразу.
Долго звонил  по  телефону. Памятуя  завет  г-жи  Соколовой, требовал  саму  руководительницу.  Но  – больна.  Но  – уехала  в  Индию (Англию, США).  Но  –  в Совмине и  т.п.
И  вот  соединили...
Объяснил, кто, что, с чем.
- ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ? Неизданные тексты? От Соколовой? – в компьютерном  стиле  повторила  она  ключевые  слова  из услышанного.  И  назначила  встречу.
К указанному часу  –  четырем  ноль-ноль  –  опоздал на шесть минут.  Кое-как отдышавшись от бега, нашел в  коридоре Центра, пропитанном  тонким  ароматом  трав, 

нужный  кабинет.  Рядом, издавая серебряный перезвон колокольчиков, открывались и закрывались  двери  других  комнат.
Руководительница  плотная,  сбитая, энергичная,  седые волосы до плеч,  моим  опозданием недовольная,  молча протянула  и пожала руку. Молча выслушала рассказ о  радио-эфире, долгожителях, письме носительницы рода Соколовых, встрече в метро и поручении  “единокровной”  сестры, текстах “Агни-Йоги”,   у  нас  в   стране  не  публиковавшихся.
- Публиковалось все, – заметила. – Но давно и куце. Теперь переиздано.  И даже  – наконец-то!  – двухтомник  писем  Елены Ивановны. Уникальнейших. Читайте  обязательно.
Полистала  переданные  ей  машинописные странички   г-жи Соколовой,  кивнула:
- Отдам  в  научный отдел. Новое,  едва ли. Скорее, перепечатки  из  зарубежных  выпусков.  Наш  парадокс.  Иноземцу доступно – нам,  кому  адресовано,  нет.  И вот  вам  самиздат. Надеюсь,  с  этим  кончено.  Да,  нужно  нести  “Этику” людям.  Такова  задача Центра. Но по-другому, не кустарно.  А  это,  – кивнула  на  листы  г-жи Соколовой, –  вчерашний  день. Надо  –  через  семинары,  коллоквиумы,  конференции.
И  предложила  войти  в научную группу Центра, дабы предварять  и  готовить,  ставить  и  заострять  вопросы насущнейшие  из  мира  духа  и  материи.
       Выходя из здания  особняка  Лопухиных,  понял:  жизнь  круто поворачивает.  Отныне  все  силы  “Этике”. В  ней  н е ч т о. Что  подвигло людей читать, изучать и перепечатывать  тексты.  За ней – вневременная  работа  Центра  Рерихов,  под взыскующим  оком     з р я ч е й    руководительница Центра. За   “Этикой” настоящее  и  будущее. Жаль, не встретился с нею раньше. Не прочел ни одной книги.
С этого начну.
И снова, как когда-то в дни диссертацио-бдения,  обуяло желание, после защиты начисто утерянное, – ринуться  в книжную бездну за текстами “Живой Этики”. Для разбега перелопатил фонды, и немалые! институтской библиотеки. Напрасно. Трудов Рерихов не было. Там-то, в газетном  зале, куда заглянул полистать «Вечерку», и наткнулся, на  объявление  о  виртуальной встрече с «человеком-оркестром». Встрече, которая началась  вечером  в ДК  окулистов, а закончилась глубоко заполночь  в моем  звягинском  “вагончике”.
       И   закончилась  ли!
       ...Напитанный  сытным  п р о с а д о м,  ужинать не стал,  уселся в  псевдо-монументальное,  времен  сталинского “вампира”  кресло – обдумать увиденное и услышанное  в  ДК окулистов. Положил перед собой листовку с  фотоликом  «гуру». Внимательно  всмотрелся   в его  черты,  особенно  –  в прикрытые, слегка  навыкате,  глаза. 
       Бег  мыслей  сам  по  себе  замедлился, потом  вовсе  прекратился.  Появилось  ощущение  отрешенности, неявной   упокоенности.
       И  вдруг  произошло  нечто  негаданное  и  странное. Человек на  листовке,  словно  бы  ожив, открыл  глаза.  Из-за  плохой  печати его   зрачков  не  было  видно,  но  теплый,  участливый  взор читался  отчетливо.  Обращенный   прямо  ко мне,  он  пронзал...
 Этого не могло быть!
 Отложил бумагу. Перевел дух.
 Померещилось.
       Взял  книгу,  расправил  на  нем лист  с  изображением “человека-оркестра” – не бумага ли  морщинит,   создавая  иллюзию открывающихся   глаз?
       Снова   всмотрелся  строго,  напряженно - без шуток мне! Все повторилось. «Гуру»,  едва  приметно кивнув  головой, опять открыл большие,  навыкате  глаза.  Сочувствие  и  понимание изливались  из  них.
С этим поразительным ощущением  уснул.
       Утром, которое мудренее вечера, все повторилось: при взгляде   на  него  «учитель» мгновенно  открывал глаза.
       Никому  ничего  не  сказал: не  поверят...  Да и сам сомневался: может,  от переутомления? Но  медитировал  на моргающий  снимок   каждый  день...
       ...Вторая  встреча  с   Абаритой  была  похожа  на  первую. Запомнилась  же  еще  одним  неправдоподобным,  необъяснимым событием,  случившимся  во  время  коллективной,  с  его  участием,  медитации.
       ...Кое-как  подавив  въедливую  иронию,  понемногу сосредоточился,  отрешился  от  тревожных  мыслей,  закрыл  глаза   и   погрузился  в  паутину  своего  “я”.
       Постепенно пространство его раздвинулось, наполнилось  клубящимися сероватыми  облаками.  Неожиданно  из  глубин  их вырвался  тонкий  лучик  света.  Пронзая пространство  и расширяясь,  он  достиг  земной  поверхности  и  стал  шарить  по ней,  определенно что-то выискивая.  И вдруг наткнулся на меня, слегка  ослепил, не лишив,  однако,  способности  видеть.  Желая найти  источник света,  стал  подниматься  зрительно по лучику вверх   и замер. То был... глаз! Огромный, необыкновенно красивый,  ясный, не суровый  и  не  благодушный,  но критически  оценивающий,  в с е в и д я щ и й.
       Он  был  вполне человеческим, скорее  женским,  в  густых длинных ресницах.  И  одновременно  –  и н о р о д н ы м:  ресницы  как бы вращались вокруг  него по  орбите. Отчетливо  различалась структура глаза: хрусталик, роговица с голубоватыми прожилками и цветовыми бликами,  подвижный,  чуткий  зрачок.  Взгляд   был направлен   на  меня. Он проницал, взвешивал...
Вот он приблизился  совсем вплотную и – прошел  сквозь  меня, осветив изнутри. Вот исчез. Затем появился  снова, но уже на отдалении.  Все еще  изучая,  всматриваясь в саму суть моего  “я”,  двинулся  влево,  затем  вправо,  приостановился  и, не изменив  выражения,  растаял,  пропал...
Что это?  Гипноз? Мираж?  Или я видел  Его ОКО?!  Ироничный рассудок,  впрочем,  подсказал:  пригрезился  глаз-великан  с лестничного  пролета ДК окулистов...
Но  чувство,  пережитое  тогда,  по сей день во мне...

3.Шаги

...Посланец Абарита действовал энергично, по отлаженной методе.
К концу третьей встречи с москвичами собрал вокруг себя десятка  полтора  волонтеров,  проявивших интерес к услышанному и увиденному.  И,  пригласив их  на  квартиру,  предоставленную  ему под  офис  гостеприимной  феминизированной  хозяйкой  и   ее отроковицей-дочерью, каждому  нашел  дело.
Мне выпал поиск именитых персон, не чуждых мистико-эзотерического взгляда на вещи, и мужественно-демокртичных настолько, чтобы  согласиться  стать учредителями Центра медитации.
Штаб по организации будущего Центра духовного тренинга, которым стал офис Абариты,  работал в полную силу: принимал по факсу  послания «Учителя» из Нью-Йорка,  размножал  их  на  принтере, тиражировал  его  стихи,  песни,  суждения  и  изречения, отвечал  на  сотни звонков, формировал и  отправлял “просад”  в арендованный для  медитаций Клуб на Шаболовке.
       Абарите в его суетно-рутинных  оргвопросовских  делах помогала столь же моторная югославка  с  также   д у х о в н ы м  именем Джиготарини. В противоположность  рационалистичному  и расчетливому  Абарите,  который,  как выяснилось, был предпринимателем и покрывал немалые  расходы  рождавшегося Центра, она казалась открытой, радушной,  гостеприимной  и сердечной  наседкой-мамой.
      От нее волонтеры как бы ненароком узнали, что становящемуся на ноги Центру  медитации  требуется  президент,  которого определит  сам   «гуру»,  конечно  при  согласии  наличных  русских учеников,  которые,  можно надеяться,  поддержат его.  Что  выбор этот он сделает  в Германии,  куда  через неделю  прилетает   и   куда  всех  нас  приглашает.
Сведения эти вызвали ощущение неизбежности надвигающейся  на  меня  участи. Слишком много  с о в п а д е н и й  благоприятствовало  этому – доцентство в институте, успешный  лов именитых  учредителей  Центра  медитации, только  что полученный на  руки  загранпаспорт  с опять  же  только-только  оформленной  в ы е з д н о й  визой.  Ни  на что не  рассчитывая,  внутренне напрягся в ожидании. Жизнь открывала новые стороны, неисхоженные, необжитые. Включала ресурсы, о которых не подозревал: интуицию, уВЕРЕнность, предзнание. Становилась многонаправленной: в институте,  «ВЗАИМОДЕЙСТВИИ»,  в Центре медитации,  в рядах рериховцев.
...Учрежденная научная группа Центра Рерихов начала работу без промедления. Через два дня после нашей с ней встречи первый семинар.
...Небольшая комната со сводчатыми потолками, в наиболее сохранившемся  и потому  уже отреставрированном  крыле усадьбы  Лопухиных.  Ряд  скамеек  из  полированных  жердей. Столов нет. Удобно не очень,  зато свежо,  будоражаще. На жердях,  заняв  оптимальные позы, расположилось  восемь первозванных участников семинара. Половина из них штатные рериховцы,  остальные,  как я, –  искатели от науки.
Повестка собрания – план работы научной группы: о чем дискутировать, что исследовать.
Конечно,  уровни человеческого “я”.
И  обители многомерного мира.
Еще  проблему начала и конца.
Также – реальности  мира  т о н к о г о.
Структуру бессмертия.
Разгоряченный собственной дерзостью  и отчаяньем   ученого запала  кто-то уже  возгласил  тему  БОГА   КАК  СВЕРХБЫТИЯ.
Появившаяся руководительница Центра вернула  на  землю.
- Нужно переосмысливать «Живую Этику» с  позиции времени. В свете последних достижений науки.  Чтобы, не повторяя сказанного,  не  цитируя,  идти  дальше. Безупречно знать тексты. Не только Рерихов, но и ментально  близких  авторов. Учиться  воспринимать  их энергиею и,  дополняя  своей,  передавать  людям.
Просмотрев  наметки  плана  семинара,  ничего не сказала,  не прощаясь,  ушла. План  был  принят.  Темы  закреплены  за  собравшимися. Заслушивание и обсуждение первой – через месяц: о духовной неисчерпаемости  человеческой  личности.
Загранпаспорт оформлялся для поездки в Канаду.  Благодаря «ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ», неожиданно, шутя, невзначай выскочившему  на  международную  орбиту.
…В какой-то газете заинтриговал заголовок: “Помогу ПЕРЕСТРОЙКЕ”. Некий  г-н  Великсон, эмигрировавший еще из брежневских  потемок,  предлагал  желающим  нефинансовые деловые  контакты со  страной Кленовых Листьев.  Написал  ему  по  неясному,
со множеством цифр адресу.  И через пару  месяцев получил  ответ с  приглашением  посетить  его  скромный двухэтажный  особняк в  провинции  Квебек. Это походило на сон, но это было. Сказывались  веяния  горбачевских свобод.
Оформление паспорта, визы, обмен рублей на доллары заняли ГОД. В течение которого появились и Абарита, и медитации, и открывающиеся  глаза  «учителя». Благодаря этому поразительному  с о в п а д е н и ю  вырвался за кордон. Но не в Канаду – в  Германию, только что объединившуюся,  Западно-Восточную. Навстречу с «гуру» и новом поворотм в своей судьбе.
               
4.«Гуру»

В Берлин прибыл на сутки позже основной группы: среди бумаг, необходимых для предъявления  таможне, не оказалось моих. Просьбы, мольбы не помогли. К огорчению четырех членов группы и особенно – Джиготарини – пришлось возвращаться домой.
- Догони, Николя-а-а.й, – расстроенная повторяла она из-за пограничной перегородки. – Обязателно  догони...
       Догнал. Но после того, как заехал на  квартиру феминизированной хозяйки, ставшей секретарем офиса   (по дороге  вспомнил  ее  заверения, что документы есть  н а   в с е х), и нашел  среди  валявшихся  в  углу  приглашений  свое,  даже  не заполненное.
      Заполнил. И на другой день, благополучно одолев таможенный контроль,  прилетел на  немецкую  землю. Обменял  часть  канадской валюты на марки и ночью на такси  прибыл  по указанному в приглашении адресу – в  тесное,  холодное чердачное   помещение какого-то дома. Улегся возле объятых чутким сном незнакомых мужчин, почивавших в пальто и плащах прямо на полу.
Утром  вместе с  ними  поднялся и  двинулся,  не  зная  куда.
Оказалось,  в парк.
За ночь продрогшему, осенний берлинский парк показался оцепенелым от дождя и росы. Меж деревьев – бетонированные дорожки,  окаймляющие просторную зеленую  лужайку. В  центре  ее по  стриженному  травяному  ковру  прогуливался  господин  с собакой и совочком  в руках. Время от времени он нагибался, подбирал  за  ней и аккуратно укладывал  в  пакет.
       На дорожках парка множество народу  одетого в яркие спортивные наряды. Молодые мускулистые парни и девушки приседали,  крест-на-перекрест  взмахивали  руками, прыгали  на месте.  Ясно – разогревались. Перед  чем? Скорее всего, перед забегом. Быстро  выяснил – посвященным   крушению  Берлинской  стены  и воссоединению  Германий.
       Неожиданно народ  заволновался,  сбился  в  кучу  и отступил  к кустам, освобождая путь приближавшемуся величественно черному   “Мерседесу”,   неведомо  как  прокравшемуся  сюда  по узким  дорожкам.
       Медленно подруливая к транспаранту  с надписью  Start, автомобиль остановился в нескольких метрах от него. Приоткрылась  дверца, тут же подхваченная сразу несколькими сильными  руками бегунов.  Из-за  нее  вначале просунулось колено,  обтянутое трико, затем смуглая лысая  голова пассажира.  Наконец,  весь  он выбрался  наружу – улыбающийся, приветливый, любопытный, миниатюрно-огромный в просторно-облегающих сине-красных   штанах  и  ветровке-дутике с  капюшоном.
Это и был «учитель».
Бегуны, которых он должен был отправить на дистанцию, а также зрители восторженно приветствовали его сложением ладоней перед подбородком. Захваченный общим порывом то же  сделал я. «Гуру»  бросил быстрый, зоркий взгляд на приветствовавших,  ответил  таким  же  сложением  рук. Потом неожиданно присел и вдруг принял положение “на старт”. Окружающие  недоумевали. Кто-то, подражая ему,  уже  пригибался к земле. А он внезапно и  быстро рванул вперед,  красиво-показательно взмахивая  руками  и  высоко  выбрасывая  ноги. Достигнув транспоранта Start,  остановился  и  махнул  рукой: вперед!
Бегуны, поняв, что это и есть команда к началу  гонки, окрыленные  озорным примером  своего «учителя»,  весело  устремились  в забег. Холод  в душе растаял. Я в миг  был  пленен обаянием  «гуру».
...Молитва пугала. “Отче наш, иже еси...” казалось мрачным надгробным  причитанием,  жалобой  раздавленных  жизнью  людей,  удел  которых  шептать  эти окаменелые  слова. Рериховская  “Этика”  была ближе,  понятнее. Особенно в изложении популяризаторов, с которых начал постигать ее. Одну из книг купленного в Центре трехтомника захватил с собой в Берлин, приникая к нему при малейшей возможности. Устроившись на удобной скамеечке под кленом с желтеющими листьями, поглощал страницу за страницей в течение всего забега в честь Германского Единения.
...Закончился он к полудню.
«Учитель» давно уехал, но присутствие его ощущалось: победители ходили женихами, остужаясь на  свежем  ветру  и измороси. К транспоранту, откуда начинался бег, а теперь красовалась надпись Finish, подъехал небольшой фургон с пончиками, вареной кукурузой под соусом, кофе и фруктами.
Просад? Завтрак? Обед?
К распахнутым задним дверцам выстроилась длинная очередь. Получив положенное, кто-то ел сразу, стоя под деревьями. Кто-то предварял трапезу краткой медитацией с ритуальным сложением ладоней у подбородка.
Скоро, показывая друг другу, куда и за кем, бегуны потянулись к выходу из парка, к стоявшим возле него автобусам. Заполнив их, отправились, как пояснили знатоки, из Восточного Берлина, где находился парк, – в Западный, к месту расположения  гостиницы.
Забрался в тот, где слышалась польско-югославско-болгарская  речь.
И не ошибся. Вскоре зазвучала русская. Наши!
Да, вон один, молодой, еще не остывший от бега, из победителей  марафона. Мельком видел его в Московском офисе Абариты. Зовут, помнится, Валентин.
Привстав, махнул ему рукой. Он живо и радостно ответил, указав на меня еще одному нашему. Тот, знакомый мне еще меньше,  приветственно закивал головой, сохраняя при этом неподвижными руки, в которых держал зажатый между двумя бумажными тарелками просад  –  еду из фургона.
- Больному, – громко крикнул он  на весь салон, объясняя, скорее, прочим едущим, нежели мне, почему это он – не голодающий же! – везет через огромный город съестное. Впрочем, может,  и  впрямь больному...
Гостиница почти в самом центре Западного Берлина, недалеко от  знаменитого зоопарка –  четырехэтажное, взятое  ребристой глянцевой плиткой здание.
Вышел из автобуса последним, пропустив вперед спешащих под душ марафонцев. Вслед за ними вступил в фойе отеля и... замер. На чистом кафельном полу в виде кучки вполне определенного свойства валялся “просад” для хворого: вареная кукуруза под красным соусом.
Все ясно:  “наши” прошли...
Поляки-югославы-болгары удивленно, затем, прыская от сдерживаемого смеха, старательно обходили свидетельство рухнувшей заботы о ближнем. Наших тоже не было. В самом деле, не собирать же месиво руками... Миновал его и я.
Гостиница поразила: узкие коридоры,  двухъярусные кровати,  коллективные отхожие места. Не подозревал, что такое возможно в центре Европы. Впрочем,  для братьев-славян в самый раз... Дело обычное.
Расположился, привел себя в порядок и предался отдыху как раз на верхнем ярусе шаткого ложе. 
               
Лифтинг

...Вновь едем  на автобусах из слившихся воедино Берлина Западного  в  Восточный,  на  встречу с  «гуру».
Переезды эти – символ соединения двух частей города в одно – замыслил «гуру». Организовать встречу с ним неподалеку от гостиницы не проблема: рядом институты, концерт холлы. Но надобны нити, скрепляющие обе половины  города магически. Их-то и ткут этими ездками ученики.
Зал какого-то учреждения. Светлые коридоры, широкие переходы между этажами с зимним садом на гигантских лестничных площадках. Развалы книг Учителя на разных языках, галантерея, спортивная одежда с его портретом и высказываниями,  кассеты с его медитативной музыкой.
Покупаются бойко, азартно.
Учение ради бизнеса?
Гибрид  устремления  и  пользы?
Не продается вдохновенье, но можно рукопись и майку и музыку продать?
Повсюду неисчислимо – ученики со всего света: женщины в сари, мужчины в белоснежных брюках и рубахах. Лишь пятеро среди них в серо-темных костюмах, джинсах, свитерах – русская делегация, впервые за тридцатилетнюю историю влившаяся в Движение «Учителя».
Мы  держимся  группой,  ловим  на  себе  пытливые  взгляды просветленных  “дисайплов” – давних  учеников его. Не знаю, как  моим товарищам, но мне весело и интересно. Настолько, что некогда раскрыть  популярное изложение «Агни-Йоги», которое, в отличие от первоисточника, легкочитаемо.
...Да, штудирование книг “Йоги” напоминало подъем на нехоженую вершину: пред тобой то обрыв, то непреодолимая скала, то ревущий поток. С первой попытки не взять. Тренировался по текстам г-жи Соколовой, вскоре возвращенным мне, как ценности не представляющим. То были вырванные из школьной тетради листки, заполненные с двух сторон тесными машинописными строчками – речениями. Сжатые, емкие, упрощенные афоризмы складывались в труднодоступные формулы. Сообразил: нужна система – от простого к сложному,  заложенная в самих книгах. Надо читать их одну вслед за другой.       
Но где? Даже в книжном магазине Центра продавались только разрозненные  тома.
В “Ленинке”. Там есть все.
Выбрал день, чтобы весь отдать “Этике”, заполнил формуляры “требований”. И – опять скала, даже здесь, в храме знания: книг Учения  в свободном доступе нет.
Как?
А так.    
А гласность?
Пожалуйста,  в спецхране,  для  спец  изучения.
И проник, на правах доцента и участника творческого семинара Центра Рерихов.  Потратив время, раздобыв и предъявив запрошенные справки... И припал к первоистоку. И стал рериховцем. Оставаясь им даже здесь, в Берлине, на встрече с  «Человеком-оркестром».
     ...Она тем временем начиналась.
Гигантский актовый зал. На сцене –  металлическая конструкция, напоминающая трап, как позже выяснилось, сконструированная самим Гуру. Ученики  его  рассаживаются по местам. Из первого ряда кресел машет рукой Джиготарини, зовет, перекрывая шум:
- К мине! Здес  русски  делгаца. Сюда.
- Николя-ай, как хорошо пришел, когда? – это она разглядела меня, пробиравшегося  к ней. Вслед  за  мной – остальные четверо “русски” стайкой воронов в своей черно-серой одежде рассаживаются среди белых чаек – давних последователей «Учения».
- Така удача, – сияя объясняет Джиготарини, нажимая на первые слоги. – Гуру поднимет победител  на  платформа. И, может,  русски  делегаца.
- Как поднимет? Куда? – вся наша пятерка почти в голос.
- На платформа. Лифтинг наверх, ну, лифт русски, слово лифт. – Жест матронессы в сторону трапа. Но больше ничего сказать не успела.      
Зал взорвался аплодисментами: на сцене появился Учитель. Традиционное его приветствие собравшихся сведением ладоней и зеркальный их ответ Учителю. Он усаживается в мягкое, коричневой кожи кресло особого дизайна – с низкой спинкой  и выдвижной подставкой для ног, стоявшее посреди сцены. Погас свет. На экране красочные, умело снятые видеокадры сегодняшнего марафона: бегущие пять, двадцать человек, весь  забег.
Потом крупно – портреты победителей. Вот они медитируют до начала состязания перед портретом Учителя. А вот озорной старт Гуру и веселая кутерьма первых метров гонки. В зале оживление, смех, хлопки. Вот один за другим лидеры обходят менее  быстроногих. Вот финишируют. А вон наш  Валентин. Пришел вторым. Первым –  австралиец, лишь в финишном  рывке обошедший нашего.
Свет, овации. Победителей  вызывают на сцену.
... «Гуру» в светлой тенниске, смуглый, улыбающийся – уже под трапом. Над ним подвижная металлическая платформа со скобкой для толчка или жима  вверх. К лестнице трапа приблизился австралийский триумфатор. Придерживаясь за поручень, поднимается на платформу, замирает. «Учитель» прикрывает глаза. В воцарившейся тишине звучит запредельная медитативная мелодия. Вот левой рукой он берется за скобку.
Ждет. Ловит миг.
- Хэг! – Платформа взлетает и сразу же опускается на место.
Победитель поднят! Спускается вниз, встает на весы, высвечивающие на электронном табло: весит столько-то фунтов. Ого! – выдыхает зал.
Аплодисменты, гул восхищения.
Место ушедшего занимает девушка-европейка в тонком индийском сари, взволнованная, на щеках  румянец. Победительница среди женщин взлетает  и опускается  на платформе легким мотыльком. За ней еще одна – второй призер. И тут:
- Valentin! Go, Valentin... – вызывается  лучший из наших.
Бледный,  со смущенно-растерянным  лицом  “наш”  подходит к трапу. Ему, поддерживая с двух  сторон, помогают подняться на платформу  ассистенты  «гуру».  Минута-пауза.
- Хэг! – поднят и он. Спускается на сцену, в лице ни кровинки.
Все? Нет, «учитель» что-то произносит. По залу шелестом: Russians, Russians...
- Русски, – переводит Джиготарини. – Николай, иди. К Гуру, к «гуру». – И кивает, указывает  рукой туда, на  сцену.
Я? Мне? Зачем? Я не участвовал...
Но все уже смотрят в мою сторону, взглядами, хлопками побуждая встать с места, шагать через сцену к трапу-лифту. Там четыре руки подхватывают и направляют меня по узким ступеням, ставят на крохотной площадке. Мои пальцы цепляются в оказавшийся  у живота поручень.
Подо  мной  и предо мной – огромный зал, темно-серый и цветной одновременно. Тысяча глаз, любопытных, понимающих, равнодушных. Десятки фотовспышек, прицел видеокамер. Кажется, вот взлечу и  упорхну на затемненный балкон.
И вдруг... лечу в самом деле! Молниеподобно. Оставляя в низовом  слое жизни все земное. Став чистым, другим. Один в  бездне.
Радость охватила душу и тело. Ощутил: весь состав мой сотрясает дрожь. Из глаз льются слезы.
Еще немного – и воспарю...
Но легкий толчок под ступнями ног и облаком слетаю вниз. На весы.
Ого, вот это «гуру»! Такого гиганта – одной рукой!  Хлопки, крики “Браво”!
               
5.Я -  русский

...Научный семинар Центра Рерихов собирался  четырежды. Головоломные доклады, уходящая в непостигаемые дебри аргументация, блеск эрудиции.
Биение мысли. Бурная работа чувств.
Возвращался после них в свой “вагончик”  напоенным энергией. И... опустошенным.
Многое  постигал на них. Не находил стержня.
Жизнь как и прежде шла по инерции, без сердечной идеи.
Да, научные искания были. Открытие смысла текущих дел – нет. А без  этого  все  прахом.
Но, быть может, он в «учении» «гуру», в поразительной его личности, его супердостижениях? Может, он в “лифтинге”,  давшем чувства  полета-очищения, замеченные не только мной? В  антракте ко  мне  подходили незнакомые  дисайплы,  пожимали  руку, поздравляли,  произнося: Nikolai, Nikolai! Grate Russian sole,  и  взволднованная  Джиготарини, повторявшая: “Николя-а-ай, плакал, Николя-а-ай, как дити”.
Происходившее после антракта тоже показалось исполненным исходного смысла.
...Под  шквал аплодисментов «гуру» является  вновь, теперь в алом, атласного блеска наряде. На сцене –  невиданные музыкальные инструменты.
Переходя от одного к другому, он извлекает из них мелодии, ритмы, им слышимые и нам доносимые.
Теперь в его руках флейта. В полнейшей тишине звучит ее голос, идущий из каких-то непостижимых глубин. Слева от него располагается, как можно догадаться, когорта первоучеников, среди которых Абарита. Похоже, это хор, участвующий в выступлении. Он подхватывает начатую «учителем» мелодию, потом другую, третью, которые тот  выбирает, видимо, по своему настроению.
Вдруг он обрывает игру на полу-фразе. Замирает и хор. «Гуру» отнимает флейту ото рта. Несколько минут сидит молча. Тысяча глаз устремлена на него в тишине. Но вот губы его начинают издавать звуки, хриплые и  протяжно-вибрирующие. Он поет! Нет, он подбирает, ищет, нащупывает какой-то мотив.
Похоже, он сочиняет.  Точно.
Вне всякого сомнения, это так. На наших глазах  свершается таинство  рождения  мелодии. Хор, очевидно, зная эту манеру «учителя», неслышно  уходит за  кулисы. Но вот участники его появляются снова с нотной бумагой и карандашами, рассаживаются на сцене – ноги калачиком –  и, напряженно  вслушиваясь  в  издаваемые «гуру» звуки, начинают записывать их на своих листах.
Он, отрешенно сосредоточенный, с вдохновенно обезображенным лицом и ввалившимися глазами взвывает выше, ниже, возвращается к начатому, поправляет найденное, меняет тон, вибрацию и т.д.
И вдруг звуковые кусочки и рулады начинают складываться в ясную мелодию, обретая при этом американо-язычное словесное выражение.
- И-и-и, а-а-й, м-м-м... Ай эм рашиа, ай эм рашиа (I am Russia, I am Russia).
Даже мне, слышавшему американский английский впервые, было ясно, что он поет: “Я – российский”.   То есть представляет или ощущает себя россиянином. По крайней мере, в данный момент он в образе русского.
И, словно подтверждая это, он поет дальше:
- Руш, руш, руш ай эм  (Rush, Rush, Rush I am) – русский я.
Полностью, с повторами это звучало так: 
- Я – российский, я – российский, я – российский. Русский, русский, русский  я-а-а... – Причем, это “я-а-а...” он длил и длил, то, блуждая  по басам, то,  взметаясь к фистуле, пока мелодия не обрела надрывно-протяжную выразительность.
«Гуру» продолжал сочинять, а участники  хора – заносить на бумагу ноты и слова извергавшейся из его рта песни. Листочки с ее записями тут же из рук в руки передавались аудитории. Конвейер этот действовал  бесперебойно. И вот уже несколько  голосов зрителей подхватило новую песню. Потом их стало больше, еще больше... И, наконец, весь зал, опьяненный ароматом только что явившегося  на свет  творения, запел: “Я – русский, русский, русский.  Россиянин  я”.
Мы, пятеро молчали, оглушенные происходящим. И ощущали, как в нас что-то меняется. И слились в порыве чувства с «гуру», который пытался внять стенаниям  нашей  скорбной  души  и выразить ее своим хриплым, рыдающим  пением.
Слитность, единение всех, каждого с каждым в этом зале, в этом мире – вот что ощущал я  в своем сердце.
Но ведь это то, что было всеважнейшим для меня, к чему стремился с ранних лет жизни!

6.Явь и сон

Международная конференция рериховцев. Собрание посланцев всего бела света,  алчущих истины.
Метро “Выхино”.
Арендован просторный, помпезно-торже-ственный зал бывшей Высшей школы ЦК ВЛКСМ. Регистрация в холле,  почему-то платная. В фойе главной аудитории ярмарочная толчея – книжная лавка с полу-запретной и мало-доступной литературой:  брошюрами теософов былых и нынешних дней, книгами  по буддизму, кришнаизму, современной эзотерике.
Но цены! цены!
Обстановка – отчужденно-радушная. Все приветливы, улыбчивы, но почему-то каждый отдельно от другого. Словно семья, где все забыли друг друга. Даже участники  н а ш е г о  научного семинара порознь. Одного-другого поприветствовал издали – отвернулись, вроде не  заметили.
Только Наташа, сотрудница МРЦ и, кажется, секретарь Людмилы Васильевны, выдавая значок участника конференции и программу, по доброму  улыбнулась  и сообщила:
- Вы после перерыва, где-то около трех часов. Готовы? Текст  – орггруппе.  Собираемся издавать. И не забудьте: по окончании – оптический театр.
Это о моем выступлении, к которому полгода готовился, для которого провел со студентами социологическое исследование.  И, корпя над которым, открыл для себя, а, может, и не только для себя, нечто рубежное – социодуховный метод анализа явлений. Доклад – об этом.
...Зал переполнен.
Свидетельство  силы  Движения?  Похоже,  да! Всеохватного, Рериховского, ведущего в новый век!
Вот его лидеры рассаживаются в президиуме.
Приветствие президента-академика.
И – слово Шапошниковой. Ну,  держись рутины с догмами. Говорит вечно «Живая Этика»  – откровение о человеке и мире...
Но не откровение звучит в ее слове, возмущение. Подлым провокационным искажением  принципов  правоприемности  н а с л е д с т в а  Рерихов. Коварными и ловкими  попытками захватить его индианкой-домосмотрительницей музея-усадьбы  в Каль-кутте. Корыстной позицией Совмина. Его намерением пересмотреть волю завещателя о внегосударственном статусе Центра Рерихов и завещанной ему собственности и переподчинить ее властям. Акциями русской православной церкви, поддержавшей власти и устроившей идеологическое судилище – отлучение рериховцев от церкви.
- Но мы выстоим и победим! – Оптимистический финал выступления Людмилы Шапошниковой прозвучал, однако, похоронным аккордом...
Сигнал к драке? Наших бьют? Кошелек или жизнь? Атмосфера кулачного боя воцарилась в зале.
            Последующие доклады смазались, в сознании не укладывались.
Какая наука! Какое развитие идей, когда дело о запрете, изгнании и дележе  н а с л е д с т в а ! Не наследия, не Учения – богатства.
И это желанная свобода? Это духовный ренессанс? Не гашение ли это их? Не набег ли орд, жаждущих передела всего и вся? В связке с примкнувшим к ним крылом православной церкви! 
С в о й  доклад на фоне треклятых перипетий казался схоластическим  умствованием. Звучал натужно, искусственно. Не удивился, получив записочку из президиума: “Регламент...” В отключенном состоянии просидел до закрытия форума.
Оптический театр только добавил холоду. Перетекавшие из одной в другую формы, круги, линии напоминали улетающую вотще силу  умных, душевных, но неприкаянных собравшихся индивидуумов...
...Зато здесь, рядом с «учителем» и вокруг него - аура взаимопритяжения, трепетности, нечаянной устремленности. Ощутил это особенно ясно на следующий день, во время четырехчасовой речной прогулки.
Две палубы туристского парома заполнены дисайплами. Судно медленно движется вдоль залитых осенними красками берегов.  Холодно. Сотни учеников-экскурсантов разместились в громадных размеров кают-холле. Посреди  него  уже знакомое “эксклюзивное” кресло. Вокруг  плотными кругами сидят на полу ли, низких ли диванчиках его преданные послушники. Наша пятерка в первом круге.  «Гуру»   объявляет  тему  встречи  –  Россия. Он хочет  п р е п а р и р о в а т ь  русских учеников, то есть вскрыть их душу, увидеть их сердце, через которые можно  понять, чем живет страна, поведать об этом присутствующим, приоткрыть ее завтра.
Первым пред «учителем» предстал “больной”, кому так и не донесли обед-просад  из Берлинского парка. Он и вправду выглядел неважно. «Гуру»  сделал руками несколько пассов, надо полагать, изгонял из него простуду, и заговорил. Я впервые слышал его близко и был поражен произношением: чередой льющихся хриплых звуков, по моему восприятию, даже и не складывавшихся в слова. Переводчик же – молодой парень с русским носом и еврейскими глазами  – излагал его речь легко и просто.
«Учитель» говорил о здоровье русских, духовная  составляющая которого могуча, телесная же истощена. Потому  что русская душа все еще заперта в темнице. Нужно дать ей волю, тогда вылечится и тело.
Вторым  пригласили  меня.
- Hi, Nikolai, – улыбаясь кивнул Гуру. Типично американское приветствие это я знал. Но дальше пошла не дешифруемая лексика. Я ничего не понимал.
Да еще переводчик стал  говорить почему-то с задержкой, пропусками  целых фраз, явно побуждая  меня самого распознавать произносимое. Я  же стоял  чучело-чучелом. Потом  он вообще замолчал, лукаво скашивая  глаза в мою сторону:  мол, давай-давай, тужься сам.
Пришлось, собрав волю и  внимание, на какие был способен, вслушаться в слова «учителя».
И – еще одно чудо? –  начал понимать их. Каким образом?! Не смог бы  объяснить. Но воспринимал, и не только основную мысль, но и ее оттенки. Скоро сообразил, что  вообще не слышу звуков его речи, а слежу лишь за движением губ. И понимаю произносимое ими.
А говорил он о том, что люди в СССР, как нигде в мире сильны духом, и что они, разогнувшись, поднимут  небо над человечеством, как  атланты,  и т. д.
Его размышления вслух длились минут двадцать. В  течение всего этого времени продолжался мой мистический контакт с ним.
Он и сейчас памятен мне даже в деталях...
...Через день вернулись в Москву, гудящими от впечатлений. А я еще  и – облаченным полномочиями президента Московского Центра медитации. Абарита сообщил об этом решении   «гуру»  на встрече с московскими  учениками. Они беспрекословно  приняли выбор «Учителя».
               
6.Подсадка

Президентские обязанности были:
- сочинить Устав создаваемого Центра медитации,  выправить документы для его регистрации;
-  собрать представительную группу  учредителей;         
-  стоять в очередях, топтаться в коридорах власти, объясняя чиновным лицам, что это за  зверь – Центр медитации и кто  таков этот «учитель-гуру». И выхлопотать их  соизволение и подписи на множестве форм.
Занимался  этим рьяно и  через полгода  узаконил то, что  “по факту” существовало: аренду вместительного  клубного зала, где дважды в неделю пять сотен дев  и мужей медитировали перед портретом  «учителя», разучивали и пели его песни, читали его книги,  изречения и письма, получаемые и Нью-Йорка и переводимые  в  арендованном  же офисе Центра. 
Закончив  дело,  вырвался-таки  на  неделю в Канаду. Оформлялся - к поклоннику   “перестройки”  г-ну  Великсону, пригласившему для «гуманитарного» сотрудничества,   за год, впрочем,  канувшему  в  безвестность. Отправился же к  коллеге - президенту  Монреальского  Центра медитации, по  закону солидарности  распахнувшего предо мной двери  своего коттеджа.   
Поездка оказалась знаковой: во время  нее понял  смысл ПОДСАДКИ.   
       Пока обновлял выездную визу, погашенную в Берлинском вояже, опоздал на   с в о й   рейс до  Монреаля. Но “Аэрофлот”  в этом  случае  позволяет  лететь   с   п о д с а д к о й   на  свободные места  других рейсов. Мудро: не пропадать же, в самом деле, билету  стоимостью  в  четыре доцентских  зарплаты!
       Узнав об этом, упаковал  чемодан,  попрощался с домашними и  – в Шереметьево. На удачу. Вдруг кто-то занемог, загулял, не успел  “на борт”.
       И – щелчок по носу, да повод для самоедства: мог бы и догадаться! Советская обыденщина: на подсадку очередь. Гигантская. Многомесячная. С записью фломастером номеров на ладони – кто  за кем, - ежедневной перекличкой и выбыванием отсутствующих.
Не спал несколько ночей.  Сообразил: “подсаживаться” надо, когда никто  об этом не помыслит – ранним утром Нового года. До которого пара недель.
...Ночь с 1990-го на 1991-й. Решил: сегодня!
“Благоверная”, как всегда саркастически: пустая затея. Другие не глупей – явятся.
Ну, едва! Чтобы три сотни  “посадчиков”  с номерами  на ладошке не напились, не забылись, не махнули по случаю новогодия рукой на унылую прозу  перекличек? Не может быть!   
И вот пешком по безлюдному ночному мраку бреду к аэропортовскому  автобусу – прочие еще не ходят. Такси вызвать нереально. Если  и повезет,  только  за сверхденьги.  И бреду  своим  ходом. Снег,  безнадежность,  как сосульки,  издевки  жены.
Пусть!
И добрался.
“Шереметьево”  безлюдно. В зоне регистрации тихо,  чинно. Ни  намека на  минувшую новогоднюю ночь.
Подсадчиков...  двое!  Я – третий.   
Один за другим проходят пассажиры  к а н а д с к о г о  рейса. Вот  последний.  И сведения из самолета:  девятеро не явились.  Желающих   лететь  с  подсадкой  приглашают  занять  свободные места...
Не веря в фарт, иду. Чемодан в погрузку, таможенный контроль и через рукав-гармошку - в самолет. Занимаю кресло возле окна. В ряду всего один пассажир, вежливо посторонился, пропуская...
Разбег. Взлет.
Ай да подсадка! Сработала!
Самолет оторвался от  земли. Летим в Канаду!
Когда за окном ничего интересного, кроме облаков уже не было, обернулся к пассажиру-соседу. И обмер.
То был Владислав Третьяк. Приветливый, улыбающийся, обаятельный,  доступный.
Одиннадцатичасовой перелет рядом с ним  был  подарком. Любимец,  кумир  миллионов, по славе, выпавшей на его долю, сравнимый, быть может, только с самим Юрием Гагариным, охотно отвечал на вопросы, делился  заботами. В СССР  уволен из армии, разжалован, лишен  чинов  и  званий.  За  океаном  - почетный гражданин,  руководитель школы  ледовых  вратарей. И  желанный гость.
- Лечу вбросить шайбу на турнире детских  команд. Конечно – за их  счет.
- За то, чтобы подобное было у нас!
- Хоп! – беззвучно  чокались  мы мягкими прозрачными стаканчиками,  которые наполняла  приставленная к нам  (к нему!) стюардесса.
Потом кто-то из экипажа  увел Третьяка  в кабину пилотов. Перед тем  как скрыться за дверью, Владислав приятельски  подмигнул  мне.
Оставшись один, задумался.
 Вот подсадка. Волей случая, нет – судьбы! – забросившая  на другую орбиту, иной маршрут. Встреча с кумиром целого поколения, знакомство,  общение с ним  – все  благодаря  ей.
Но больше!
Разве не подсажен я к учению «гуру»? Ведь и в Канаду я лечу на подсадку – к президенту Монреальского Центра медитации, в его дом, под его опеку. Что это, как не подсадка на почву, возделанную «учителем»?
Но разве не подсадка вся наша жизнь? На древо своего народа, его обычаев и культур. И это нормально. Частица становится одной и составляющих  целого. Хуже, когда наоборот. Когда целое превращается в часть чего-то, например, “подсаживается” на некое “Учение”. Это противоестественно. Противно природе вещей. А ведь именно это произошло с нашим народом и другими государствами в начале ХХ века, когда они были подсажены (а мы вскарабкались сами!) на  революционный  паровоз под названием   “в коммуне остановка”!
Но, оказалось, мчались в пустыню, покуда не кончилась колея. И теперь вот выбираемся оттуда по колено в обломках и мусоре, полуголодные и виноватые перед всем миром. А сегодня?
  Не стремимся ли подсесть сами и подсадить огромную не разворотную Россию на  рейс стонущего под  игом демократических  завоеваний электронно-компъютерного Запада? Нужно  наоборот – подсаживать лучшее из его достижений на наше древо!
Хотя, если на “древо”, то не подсаживать. Прививать, как ветвь.  Привой нового сорта на древнее древо только омолодит его и принесет новый плод,  не повредив ни корней, ни кроны. А само дерево будет цвести. И впервые догадка: а не подсажен ли  я  на Учение “Живой Этики”?
Ощущение подсадки возникло и во время другой заокеанской ездки, в августе 1991-го.
...»Учителю» 60 лет.
Двадцать пять русских  учеников впервые мчат в его гнездовье  –  в Нью-Йорк.
И  вот Америка. Руганная-переруганная,  далекая,  заокеанская, хваленая-перехваленая,  закормленная-перекормленная,  запретная-доступная. 
Первые впечатления: многолюдно и нечем дышать. Аэропорт – как небольшой город со множеством петляющих улиц-проходов через таможню и неостановимо движущемся сквозь них  народонаселением. И уже в очередях  на выход, особенно на подъездных  площадках  для автомобилей ощутил нехватку кислорода.
Пожрали тысячи моторов? Непрерывно взмывающие вверх самолеты? Но  в зеленом районе  города,  куда поселили  делегацию и где располагалась  обосновался «учитель», – то же самое.  Выгибаешь грудь,  забираешь предельно  воздуха, чистого, свежего, напоенного ароматом приветных улыбок  и  – стеснено дыхание.  Так – будто сдавлены легкие, сжаты ребра. И только  возвратясь в Москву, поставил диагноз  –  субстанцианальная  недостаточность.
Впрочем,  она с лихвой перекрывалась ежедневным и ежечасным пребыванием на открытом теннисном корте, принадлежавшем Гуру,  где он играл с учениками,  где проводились медитации,  концерты, ставились спектакли  и т.д. и т.п.  И  где прошли  два ярких  месяца  жизни  в  Штатах.
...9-00. Время утренней медитации.
На  “фанкшен”,  как здесь называют теннисный корт,  все  в сборе. Нью-Йоркские и другие иноземные ученики кто с  книгами Гуру, кто в наушниках, источающих мелодии Учителя, кто, просто положив руки на колени, – в предмедитационной готовности.
Из  подрулившего  к  корту  БМВ  выходит Шри Чинмой. Ему помогают водитель и охранники. Сидящие на скамьях корта приветствуют его буддийским сложением ладоней. Цикады на деревьях вокруг корта, до того неслышные, стрекочут ошалело громко.
Гуру проходит в палатку. Устраивается все в том же,  знакомом по Германии   персональном кресле. Через приоткрытый полог  и прозрачную пленку видна его жизнь. Вот он пьет соки, отвечает  на телефонные звонки, смотрит телевизор, потом видео,  что-то  записывает.  Откидывается на опущенную почти горизонтально спинку кресла. Возле его ног  склоняются двое учеников.
Разогревают перед выходом на корт, массирует, лечат?  Вообще, Учитель жалуется на боль в суставе –  следствие давней травмы. Даже объявлен конкурс на лучшее приспособление для тренинга ноги. Обещана хорошая премия.
Но вот он поднимается и выходит к ученикам. Цикады неистовствуют. Гуру возносит ладони-домик пред очи – все вторят, заряжаясь исходящей из него энергетикой.
Вот едва заметный его знак и  ученики спускаются из зрительных  рядов  на  поле корта, длинной, непрестанно движущейся змейкой  пересекает его вдоль, потом поперек,  затем из угла в угол. Сообразив, – так надо – где-то посередине русская делегация. И смутное ощущение – ее подсадили  на отлаженный конвейер “фанкшена”-действа.
Новый знак, и змейка перестраивается в колонну по одному во всю ширину площадки. «Учитель»  снова возводит ладони гору, и ввысь к вершинам деревьев устремляются низкие хрипловатые, душу раздирающие звуки:
- О-о-о-о-о-о-о-У-у-у-у-у-у-у-М-м-м-м-м-м...
...Колонны подхватывают их, умножая стократно. Тело пронизывает дрожь,  горло  щекочут  электротоки. Еще  знак - и, продолжая  пение,  масса  людей приходит  в движение. Теперь хаотичное, произвольное. Затем вдруг вслед  за «гуру» начинает совершать кто короткие  разовые, кто двойные, кто высокие  прыжки-шажки.
Потом узнал – это динамическая медитация, сбрасывание оболочек, корост обыденности. Внутреннее  омовение учеников в очищающем контакте  друг с другом. А,  главное, с самим «учителем». За полтора  часа процедур начинаешь чувствовать собственное  “я”.
В  конце действа  мускулистые,  загорелые парни в чистейшей белизны шортах выносят и расставляют объемистые ящики  с коробками  пиццы,  винограда,  бананов, яблоками, арбузами, киви и еще какими-то неведомыми плодами.
Просад.
Разбирается с ритуальными поклонами, сдержанно. Поглощается с хрустом, смаком, играючи. По жаре лучше не придумать! Гурманам на зависть.
Эх, повторить бы!  Вон там сколько еще всего!
Но нельзя. Всем по  порции, больше ни-ни.
Но «гуру» хитро подмигнув, дает знак: на добавку налетай! И вокруг ящиков в момент куча мала – хватай, что успеешь. А он, виновник всего  этого, улыбается. Доволен  творимым спектаклем? Или  жизнью-игрой, им придуманной?..
Так или этак, там или здесь, мы, из России, на этой солнечной сцене – статисты. Выведены из-за кулис в готовый спектакль под названием медитация.
Подсажены на рейс в небо, в рай, ко Всевышнему.               

7.ГКЧП

19. 8.91.
В  Москве путч.
Америке – сенсация. Нам – удар в пах, внезапный, предательский. И будто нарочно, сразу после невиданно красочного, торжественного и  многолюдного  чествования 60-летия «гуру» в Манхетен-Центре.
Возвращались  домой глубокой ночью, обессиленные и опустошенные после излитых на  юбиляра сердечных сил. А, выйдя из метро на поверхность, попали в  сплошную стену воды, под небывалый здесь дождь.
Как  оказалось, – предзнаменование.
Утром,  хотя по-прежнему лило, принудил себя выскочить на пробежку. Орошаемый струями сверху и брызгами из-под собственных кроссовок  снизу,  потрусил к ресторану,  где на доске распорядок  дня.
За сотню метров до него из обогнавшей и притормозившей машины  донеслось:
- Russian? (Русский?)   
Совершенно незнакомый господин обращался ко мне, приспустив  оконное  стекло.
   - Russian? – повторил. – Hi! (Пока!) – и помахал рукой. Пораженный тем, что кто-то распознал “рашена” в бегуне, на коем  из  платья  только  красные спортивные трусы  –  уж не по ним  ли? – ответил  ему кивком и  улыбкой. И тут:
   - Do you know? Collaps in Moscow. Gorbachev is killed. Perestroika  is stopped. Tanks are in the Red Squere.
- Что?  Что? – по-русски крикнул вдогон уходящему автомобилю. Но тот дал газу и скрылся.
Поверить в сказанное было невозможно. Что в Москве какой-то  коллапс. Что Горбачев убит, а на Красной площади  танки.
       На пределе сил вбежал в ресторан. Там толком ничего не знали. Ни  радио, ни   телевизора. Из репродуктора растекалась только сладкая  медитативная  мелодия «учителя». Но, оказалось, от него  был звонок – в  России беда. Сбор через час после окончания дождя.
       Тревожные взгляды американских  дисайплов в мою сторону.  И  обычные  хлопоты:  подошел  фургон  с  продуктами.  “Nikolai,     help!” Помог  разгрузить  и – быстрее к своим.
И огорошил еще сонных  “рашенов”  услышанным. Словно червяки,  перекатываясь и  потягиваясь,  выползали из ночного онемения, заброшенные на другое полушарие от путча. Только Герман, измученный приступами язвы и бессонницей, бледный,  красивый, статный и совершенно  голый из-за жары:
- Теперь мы невозвращенцы. Гебешные подвалы  ждут  нас.
Успокоил: пока ничего не известно. Нужны достоверные сведения.
Решили тут же отправиться, стучаться в любой дом. Ведь вся Америка  прильнула к телевизорам. Смотрит,  что там в России?
- В дом не пустят. – Это Леня-переводчик и знаток  США. – Не принято.
Но путч. Но Горби – их любимец – убит!  И осенило: предъявить, как пропуск, книгу «учителя» о нем, которую с дарственной надписью он передал  мне вчера  вручить из рук в руки Отцу Перестройки.
Понимая очевидную нереальность поручения – дотянуться, тем  более,  лично,  до полубога-небожителя,  даже если он Отец Перестройки, – обещал; отказывать нельзя. Поклялся сделать возможное и  невозможное.
Однажды уже пробовал.
...Через неделю после регистрации Центра в него прибыли два эмиссара «учителя» с посланием Перестройщику Михаилу Горбачеву в поддержку и  с благословением  его деяний. Озадачили: нужна  лазейка  на  самый верх.
Объяснять заполошенным американцам, что затея эта фантастическая, бесполезно. Долго  ломал голову, через кого бы дотянуться?
Нашел!
Зав университетской кафедрой Владимир Кондауров, пластичный  и  всеконтактный,  как-то  обронил: знаком с  человеком-партией, некем Жириновским, рвущимся наверх, за покровительством, к самому Генсеку Горбачеву.
Переговорил.
- Может  зацепить. В  закордонных  контактах  он  нуждается. Спрошу.
И получилось! Человек-партия  согласен  на  аудиенцию.  Немедленную.
Американцы в сдержанном экстазе:  а  что мы говорили! Значит,  можно.  Это Гуру помогает нам...
… Комнатка на втором этаже возле театра Ермоловой – “офис” ЛДПР. Пять приветливых лиц. И –парт босс, добродушный гостеприимный,  велеречивый,  щедро обещающий.
- Лично вложу в белые руки Михал Сергеича. Завтра же. На встрече с  лидерами партий. Я приглашен. Что передать на словах? Ничего? Что-нибудь скажу от  себя.
Деловые американцы вручают Жириновскому пакет-послание, снимая торжественный акт на  фото: для памяти,  для истории.  Дарят Владимиру Вольфовичу тенниску  с портретом «гуру». И опять фотографируют.
А ночью, факсом посланное фото уже лежит на столе «учителя» в Нью-Йорке.  И молния от него: не мешкая, отозвать пакет от Жириновского.  Предотвратить передачу его  “Мастеру Перестройки”  из рук вождя ЛДПР.  По  фото-ауре заокеанский провидец  определил: это – черная  душа.  Для Горби роковая.
Забрать пакет и искать чистых путей доставки его Генсеку – непреклонный  указ  «гуру».
С невиданным перенапряжением нервов, подставив Кондаурова, снеся бешенство лидера ЛДПР и его брань (“Я этого «гуру» в ...видел!”), забрали заветный пакет. Да так никому и  не  передали...
Теперь, похоже, передавать ничего не придется. Горби мертв. Так пусть  хоть книга о нем послужит нам. Втроем с Леней и Германом отправились по улицам Нью-Йорка.
Переходя от особняка к особняку, ищем и жмем кнопки звонков на дверях, арках входных ворот и калиток, заглядываем из-за решетчатых палисадников в окна. Должен же где-то светиться  голубой экран, вокруг которого сгрудились  хозяева, ловя  каждое слово  из России.
Увы!  Дома не отзываются. Окна зашторены или закрыты жалюзи. Людей не заметно, тем более сгрудившихся у экранов. Только  на веранде двадцать второго или тридцать девятого по счету  коттеджа увидели  то, что  искали:  включенный «ящик», который окуривали  сигарным дымом  трое  темнокожих.
- Moscow? – Леня привстал на цыпочки, пытаясь дотянуться до высокой веранды и интересуясь, не московские ли новости смотрят господа негры? Те  ошалело вперили в него взгляды.
- Скачки, – разглядел-таки Леня происходившее на экране. - Sorry, friends... (Извините).
Через пару домов – сходная сцена. Вопрос через решетчатое окно.  Удивленное молчание в ответ.
- Бейсбол. У этих бейсбол, – разочарован Леня. И вдруг рванул к  остановившейся  неподалеку  машине, из  которой  вышла немолодая  дама.  Догнали его и  втроем, наперебой, протягивая ей книгу с фотоликом  Горбачева, выложили просьбу.
Подозрительно рассмотрела “рашенов”, перелистала книгу. И:
- O’key. – Кивком на Леню: войдет он;  вы, двое, останетесь здесь на улице.
Наконец-то.
Волнуясь, ждем. Долго.
Дождь кончился. Выплыло солнце. Обжигающие лучи подняли влажный горячий пар, загнали в тень на промытый и  уже  высохший тротуар. Присел на бордюр. Герман,  держась за живот,  маятником – туда-сюда, взад-вперед.
Положил пакет с книгой, словарем и очками возле себя, ослабил  шнурки  на промокших  кроссовках – пусть посохнут...
И тут голос Лени, выбежавшего из калитки пожилой леди:
- Переворот! Горбачев жив. Лишен связи. В Крыму, в Форосе. Заперт. Отстранен по болезни.
Вскочил с бордюра. Втроем быстрее в метро, к «гуру».  Встреча “через  час после  дождя...”
...Двумя днями позже. Снова на корте. «Учитель»  встревожен, скорбен. Его любимец – президент Майкл в опасности. На “фанкшен” непрерывные медитации. Сотни  дисайплов  вместе со своим вожаком посылают  токи-сигналы поддержки опальному президенту.
Русская делегация – тоже. Но не я, отсутствующий, убитый. У меня огромное личное горе, навалившееся вместе с ГКЧП. Потеряна книга, та  самая, «гурин» дар Горбачеву. А еще словарь и очки.
Без первой – я осрамившийся школяр. Без второго – слепой, безъязыкий  болван в чужой стране.
Потеряна банально. Возле дома почтенной дамы. Когда  кинулся к вышедшему от  нее Лене, захваченный  оглушительными новостями о  путче, все позабыв. Опомнился и хватился пропажи лишь в метро. Потрясенный, оглушенный свалившимся несчастьем, пробовал отыскать ее. Не нашел даже дома, где были в тот тяжкий час: все  коттеджи на одно лицо. Пакет  с очками  и книгами исчез без следа...
Двое суток мучался ужасом предстоящего объяснения я с «гуру».  Останавливало только еще большее лихо – в  России. Решил: расскажу завтра,  прибегнув к последнему средству – медитации на   в и д е н и е.
...6-00 утра. Медитирую прямо в постели. Сел, принял  нужную позу, замер. Товарищи “рашины” спят. Только Герман,  морщась и руками массируя живот,  шлепает босыми ногами по комнате; на  меня косится  еретически.
Сосредоточение.
Погружение.
Отождествление с прозрачной безмерностью, протяженностью. В ее лоне едва уловимые блики. Вот один приблизился  легким  парусом,  уплотнился,  превратился  в  белый  дым,  а  в  нем штрихи, которые постепенно  сложились в картинку, вначале однотонную, наполнившуюся затем цветом и  объемом.
Нет, это не место  потери,  не  улица, не дом.
Это круглая бумажная тарелка  с  каким-то  текстом  на  ней. Вторая,  третья,  пятая. Висят на уличных столбах. Отчетливо видна проволочка,  которой прикручены к ним. Не понимаю ничего. Хотел уже выйти из  медитации, как вдруг кадр  сменился. Теперь это улыбающаяся   темнокожая  женщина, стоит в проеме распахнутой двери – нашей двери. В ее
руках мой  пакет, моя пропажа. Непередаваемое чувство ликования прорывается вовне. Им выбит из грез в реальность, громким криком будя комнату:
- Есть! Вижу пакет с книгой. И негритянку!  Здесь. У  нас.
Удивленное замешательство, недоумение заспанных  лиц.
- Сбрендил с горя, – Герман.
Объяснил: нарисовалось в медитации. Тарелка, не иначе подсказка  развесить объявление на столбах. Нашедшая – черная леди – прочтет и принесет находку прямо сюда. “Рашены” переглядываются. Шутка или серьезно? Зато Герман  определился. Хохочет,  пересиливая боль:
- Давай-давай. Лепи, обклеивай  весь  Нью-Йорк.
- Видел пять,  пять и вывешу, – я.
Так и сделал. Через полчаса на пяти столбах, соответственно пяти  улиц  висели круглые бумажные тарелки с объявлениями, переведенными Леней, что русский ротозей, потерял  то-то  и  то-то, а нашедшего просят  принести за вознаграждение туда-то. Прикрепил проволокой. Чем же еще, коли она торчала из ме-шков с гарбичем (хламаом),  выставленных  мусорщикам как раз у столбов.
Едва успел к срочному сбору на фанкшен: у «гуру»  что-то важное.
…Корт заполнен – не встать. Является «учитель». Торжественное взаимоприветствие  соединением  ладоней,  и: “Горбачев свободен. ГКЧП арестовано. Демократия победила!” И далее странное – не ошибся ли переводчик?  Накануне «гуру» астрально посетил Крым, проник в резиденцию Майкла  в Форосе. Оповестил  о  завтрашнем  низложении  и  аресте путчистов. Дал президенту  силы  выстоять в  тяжелом испытании...
Накануне – когда? Почему об этом – сейчас, после того как развязка  известна всем?  Почему не сказал ни слова о  чудо  контакте  до  падения ГКЧП? Это он-то, уведомляющий подробно  обо всех,  даже незначительных  феноменах  такого рода,  с  ним  связанных.  А тут спасение Майкла!  Вопросы остались незаданными... Ученик-информатор же, возвестивший радостные вести,  впал в  мажор: именем «гуру» благодарит  “дисайплов” за  участие через медитацию в победе правого дела  “Перестройки”.
Оставил  торжествующий  корт – и домой,  где Герман в одиночестве, наглотавшись  противоязвенных  таблеток, сидит в кресле  и прислушивается  к своим  желудочным болям.
- ?, – спросил  его  взглядом  насчет  негритянки.
Вскинул и опустил плечи:  немыслимо... 
- Будет, – упорствую я. – ГКЧП пало – уйдет и беда, от него пришедшая. Ждем.
Ждал до глубокой ночи.   
Никого.
“Рашены”  молчат.  В  комнате напряжение недоверия.
Новое утро оглушило дверным звонком. На  часах  нет  семи.
Что? 0пять ЧП?
Шлепки босых ног к двери. Голос Германа. Невнятное бормотание. Снова шлепки. И передо мной  он, как всегда, в костюме Адама,  удивленно  протягивающий пакет с пропажей.
- Кто?
- Негритянка. Ушла, – поражен голый наглец.
- Вознаграждение  же!
Вскочил, натянул брюки – и на улицу. Догнал  и  узнал – она.
Остановил и, как мог, возблагодарил  черную мадонну. “Как нашли?” –  спросил. Ответила: “Дети. Узнали Горби по фото. Значит,  потерял  русский. Принесли ей.  А вчера прочла объявление  на столбе,  что напротив ее  дома.  И вот пришла”.
Вручил ей  тенниску из даров «гуру»,  детям  в  благодарность. И в искреннем  порыве обнял.  Дама подалась объятию: ну да,  все  русские  так  сентиментальны...
               

8.Марафон

…Рождение – это старт на марафонной дистанции. Если идти, не сходя с нее, до финиша, достигнешь  предельно, даже запредельно возможного. 
Сравнение человеческой жизни с марафоном возникло здесь,  в Нью-Йорке во  время ночного  соревнования, устроенного  «учителем».
…00.00 часов. Жара, устав от самое себя, спряталась в темных закоулках. На школьном стадионе около двух сотен разновозрастных учеников «гуру», взбудораженных  предстоящим,  почти стокилометровым забегом.
Сигнал – марш!
Гул заряженно напирающих, неуступчивых ног. Бег по  улицам вдоль ограды, огибающей стадион с заходом на него, круг по беговым дорожкам мимо судейских столиков  вдоль  них  и снова  на улицу.  И по этому кольцу в кольце  – три,  семь,  сорок шесть оборотов.
Вдоль всей трассы на видимом расстоянии одна от другой  – группы музыкантов-певцов. Звучат  размеренно-ритмичные, тягучие мелодии.
По другую сторону арены, на беговых дорожках  через  час после старта выросли столы с закусками. Можно остановиться, съесть яблоко или  киви,  арбуз или  виноград, отведать джема  или меда,  выпить  сок или воду.  И  неожиданно почувствовать, что ты  участник не соревнования, но – жизни.
Смысл марафона – погружение в бег. Шаг за шагом, круг за кругом, миля  за милей – все  глубже, глубже в его стихию, самоценность и логику. О, нет. Сразу они не даются. Но упорство-упертость, но характер-воля тащат, волокут вперед, вперед. Еще, еще. Через “зачем?”. Через “для чего?” Через “не могу”...
Уже перехватывает дыхание, уже сдавливает ребра, уже сводит икры ног. Но... бедром, рукой, плечом, спиной –  туда,  за обошедшими тебя.  К  тому,  что есть цель,  назначение самого твоего существования.  Ну,  еще малость!  Еще крошечку!  Ну!
И вдруг – свобода. Взрыв неведомо откуда взявшейся энергии.
Второе дыхание!
Несешься  неостановимо  мимо  докторов,  хлопочущих  над сошедшими  с дистанции,  массирующих  ноги переутомленным.  И уже  не  нужны  мед,  ананас,  пицца.  Свой  последний  круг  идешь с подъемом, на невидимых крыльях. Даже хватает сил, чтобы улыбнуться в ответ на приветственные возгласы: Nikolai, Nikolai! Go. Go. Go!
11 утра. Финиш.
Yes! Конец! Goal! Цель! Победа! Жизнь состоялась!
Блаженное купание в уже нагревшейся траве стадиона.
...Марафон, как принцип жизни – культурологическое открытие бенгальского американца – «гуру». Испытанное им на самом себе несчетное количество раз. И во всем. В беге, музыке, поэзии, “лифтинге” с его феноменальным взятием веса.
«Учитель» не сочиняет мелодию. Он погружается в музыку, становится ею. Он сам звучит мелодией. Ученикам остается только записать ее. Марафон!
Он не пишет стихов. Он погружается в поэтический транс, в стихию стиха. И она начинает говорить его языком, его голосом. Марафон!
...Видел, как он создает картины.
      Несколько дней ученики устанавливают пюпитры, подрамники, натягивают  и грунтуют холсты. Он ходит, сидит,  дремлет рядом. Час за часом. Денно-нощно. Нет! Упрямая порода живописания не дается, не открывается. Снова медитация. Еще одно погружение в непокорную сферу формы и цвета.
И вот он миг свободы, второе дыхание. Он подходит к полотну и неуловимыми движениями, необъяснимыми приемами запечатлевает  являющееся через  зажатые в его пальцах  кисточки цвето-формо-бытие. Многоликое, узнаваемо-незнакомое. Одна картина, двадцать восьмая, сто сорок третья… Марафон!
Вся его жизнь – марафон. Дистанцией для нее он стремился сделать всю планету. Его супермарафоны, устраиваемые им забеги на 1500 миль, длящиеся без перерыва пятнадцать-двадцать дней,  поражают воображение. Марафоны Мира, проводимые им, в которых участвуют  тысячи  спортсменов – и его учеников и простых любителей  бега на дальние дистанции, – опоясали  земной  шар.
Принцип марафонного продвижения им своих учеников в новые страны и внутри  них – как можно больше, больше и быстрее, быстрее, – дал   результаты. Дисайплов,  жаждущих постичь  методологию  его  жизнедеятельности, можно встретить по всему свету.
...Но не присущ ли этот принцип всему творческому в мире? Не так ли свершаются великие открытия, сообщаются пророческие сведения, запечатлеваются  картины Вселенной?  Не таким  ли достоинством наделены удивительные полотна Николая  и Святослава Рерихов, которые стали для меня подлинным откровением
…Перестройка вернула ценителям живописи ранее запретное.
…В Центральном Выставочном зале Москвы Рериховский вернисаж. Очередь в километр. Холод. Кусачие цены на билеты. И ажиотаж. Охота пуще неволи. Выстояв три часа, ворвались в фойе.
И – потрясение.
Горы, небо, космо-океан. Слепящие контрасты цветотеней. Скалистые изломы облаков. Наложение сфер. С  полотен лились тепло и напряженная тайна. В них можно было уходить  бесконечно – дальше, дальше, дальше... Марафон  восприятия, в и д е н и я!
И – погружения в токи энергии. Она исходила от наполненных светом полотен. Переплетение  устремленных  плоскостей и линий, созвучие свежих, острых  цветов и форм словно пружиной выбрасывали ее на зрителя, увлекали в бесконечные просторы и глубины.
Покидал выставку напоенным энергией. После  нее  на  все смотрел  другими  глазами. Видел и ощущал: энергоносно все сущее, извечным смыслом напитанное: закат, рассвет, море, горы, лес.  Энергоплодны  театр,  жест актера, его речь и движения, звуки оркестра, взмах  дирижера. Музыка – всецелый проводник энергии высших сфер.  Энергозвучны  стихи,  проза,  шум и  тишина.
Энерготворно Мироздание! Что делает его таким? Вопрос запал  глубоко, не давал покоя ни  днем, ни  ночью.
И догадка:  а  если  –  м а р а ф о н  Создателя?.. 
               

9.Служение

...Вечер “60 вопросов – 60 ответов” в честь 60-летия «учителя». Предложен русской делегацией. Ей и вменено задать их, простодушных или умственных, растерянно или торжественно произнесенных.
По вопросам и ответы: серьезные, сочувственные, ироничные,  художественно  воспареннные. Слушатели – более тысячи “дисайплов” со всего света восхищенно аплодируют.
А поутру и в ресторане, и на корте, и в магазине «гуру» – уже кипы новой его книги “60 ответов на русский вопрос”. Сделанные за одну ночь!  Куда! - за несколько часов. На английском и русском языках.
  Еще одно мини чудо?
...Бледная, с воспаленными глазами ученица-американка блаженствует: сумела! После занятий в институте – приехать в “гурино” издательство,  занести транслировавшиеся до  глубокой ночи его диалоги с русскими учениками на компьютер, вычленить и отделить в нем перевод от английского оригинала, вычистить и отредактировать.
Тут же облаченные другими  дисайплами  в печатные формы тексты “60-ти ответов” превращались в книги. Доставленные на “точки”  тоже волонтерами  из числа переносчиков грузов, они, испускавшие запах  не типографской краски, а некий пряный аромат курений,  тут  же  учениками и раскупались.
Таково  с л у ж е н и е,  добровольное, безвозмездное,  делу «учителя».
Модернизированное монашество на  миру?   
Способ преодоления стихии рынка, возможность обойти его?  А если – всего лишь вид, форма квази-духовного бизнеса? Но, быть может, правомочного, допустимого в обществе, где за все надо платить? Ведь торгуют  церкви  книгами,  свечами, иконами. Ведь собирают пожертвования, даже с беднейших, на “строительство”,  либо  “восстановление”  храма!
Коли так делают они, почему этого не может он?  И  там  и здесь бескорыстное служение, только у него – невиданное  по самоотдаче. И там и  здесь  доход  и, как можно догадаться, немалый.
...Другой вечер – “Исполнение мечты”.
Неистощимый на придумывание чудес «учитель» еще в день приезда  русских  пообещал  невозможное: осуществить   два желания  каждого из них,  какими  бы они ни были. Отличный тест на тему: “Скажи мне, чего ты хочешь, и я скажу,  кто ты”.
И вот час исполнения пробил.  Вручается загаданное. Леониду-переводчику  электронный словарь. И еще нечто в коробке. Герману  массажный пояс от  желудочной немочи и видеокамера. Чемпиону-марафонцу  Валентину суперкроссовки с амортизаторами  плюс  спортсвитер с капюшоном и цветообъемным портретом «гуру» на груди.
       Мне, чудику, билет в Нью-Йоркский музей Николая Рериха и  шанс поведать о своем – поиске Того, Кого чем дальше, тем больше стал  о щ у щ а т ь...  о, о, о... неужели!?, да, да,  о БОГЕ!
       ...После невероятного происшествия  – потери,  в и д е н и я  и  точно по нему случившегося возвращения книги, словаря и очков – выстроил в один ряд  “феномены”,  схожие  проявления необычного, открывшиеся в последние полтора года. Это: мигающие с  газетного листа  глаза «учителя»,  беззвучный  контакт-перевод его хрипов, зрившее  в 
меня “свыше”  Око. А еще увиденную в многоразовой медитации собственную  л и ч н у ю  эволюцию, картины ранения отца в страшной битве под Москвой, и даже, кажется, свою суженую...
Это было, было, было со мной.
Значит,   т а м   есть  Н е ч т о!  Высший Разум, Космический Принцип, Хранитель Знаний или  что еще? Так может, назвать Его, коли Он  е с т ь,  русским  словом, близким понятию БЫТЬ, словом - Б О Г.  Есть-Быть-Бог... Есть Бог.  Бог есть.
Но – какой Он?
Какова дилемма: Он и мы? Он и вы? Он и ты? Он и я? Каково соотнесение? Его – участие в земном, а наше – в надземном? Его  влияние на нас, на каждого и всех, наше – на Него? И  каково  пред  Его образом наше назначение?
Обо всем этом, собрав воедино волю, нервы, скудные познания  и несдержимое  желание  з н а т ь,  в е р и т ь,  и  поведал ученикам «гуру».  Но не с глазу на глаз как того хотел, а – перед многолюдным кортом, слушавшим меня полтора  часа. Педагогическая закалка не дала увязнуть в неразрешимой теме и одолеть беспардонный фото и видео обстрел добровольцами-репортерами, также осуществлявшими, как позже выяснилось,  с л у ж е н и е.
Когда  кончил, «гуру», лежа на откинутой спинке своего эксклюзивного кресла, поаплодировал мне прикосновением вытянутых  вперед пальцев. Не поднимаясь, в поднесенный к нему микрофон,  сказал, снова без переводчика  понятое  мною:  ты на пути  к  Суприму-Всевышнему. Это и цель, и смысл, и  существование. Счастлив идущий по этому пути!
И – сюрприз-сенсация!
«Учитель» поднимается  –  сильные руки помогают ему  –  и направляется ко мне. Неведомо как в его ладонях оказывается нечто невероятное – грамота Nikolai-лектору. В  резной рамке,  с внушительным, типографского исполнения текстом и двумя цветными фотографиями.
Приготовлен заранее?
Но одно фото – из только что снятых на лекции. Вот «гуру» со своей свитой из волонтеров, а там вдали – я. Значит, и здесь – молниеносно быстрое исполнение дела, и здесь   с л у ж е н и е  Учителю.  Ибо его принцип – воздавать по заслугам немедленно. Выходит, пока  я говорил и отвечал на вопросы, кто-то в темпе проявлял  и печатал снимки,  набирал и  тискал  текст, сводил все в нужную композицию, помещал в рамку.  И  в  миг доставил  на корт.
Это – служение.
Включиться  в него может всяк  желающий.
И русские ученики тоже.
Первой из них стала Вера Годына. Застенчивая в свои пятьдесят,  запинавшаяся и красневшая на каждом слове,  она была допущена ко служению в «гурином» ресторане. Через три месяца вернулась светлая, преображенная. И красноречивая!
- Сто дней счастья, –  призналась она московским ученикам, завистливо обозревавшим  шоколадный загар ее щек, который особенно оттеняло накинутое на плечи  нежно-розовое сари. Через  месяц Вера снова была взята в служение на полгода. Потом снова, в тот же ресторан, где проработала  вплоть до ее внезапной кончины. О причинах которой не берусь судить...
Не знаю наверняка,  что подвигало  на безотчетное служение богатых и благополучных западных дисайплов. Рискну предположить, что многие шли на это из чувства  признательности  к  своему патрону. Ибо в свое время он подсказал, какого рода поприще
кому избрать, каким бизнесом заняться.  Другим  рекомендовал, напротив – отойти от дел,  посвятить себя  духовной практике. Вняв его советам  и  добившись успехов в своем  начинании,  ученики воздавали   должное своему благодетелю.
       Служение русских  отпрысков  огромной, раздетой  и некормленой,  не знавшей свобод  и прав, но все же великой страны, в одночасье,  затем, превратившейся в раздробленную, проклинаемую и попираемую псевдоколонию, – вещь  совершенно ни с  чем  не сопоставимая.  Оно отнюдь не  того же свойства, что   служение американца,  немца  или  француза.
       ...В Московском Центре медитации форс-мажорное событие – прибыл  конвой с  гуманитарной помощью,  искренне  и от души собранной дисайплами Европы и США, Латинской Америки и Австралии. Есть одежда и обувь, есть продукты и лекарства. И даже средства для стимуляции  сексуальной активности. Правда, все с чуть просроченными  сроками  годности. Так  коню дареному  в зубы  не  смотрят...  Тем более в страдалице-России.
       Зато,  какой стимул  для возвышения  духа  русских  учеников! Ведь по слову «гуру»  вещный мир предназначен  именно для этого.  Живи, бей рекорды,  тренируй  мышцы,  занимайся бизнесом, делай  деньги – во имя  и  для  восхождения  по лестнице Духа, ведущей к Суприму-Богу.  Материя – для духа.  Пища,  одежда, жилье – для одухотворения  человека.
       ...Доставившие конвой,  донельзя  утомленные,  но преданные в служении дисайплы рассаживаются  в фойе  Клуба, арендованного  для медитаций:  долгожданная помощь, выгруженная  здесь,  должна  быть предоставлена  немедленно. В  их  руках  фотоаппараты и видеокамеры.  Нужно запечатлеть, как ангелеют  потрясенные  благодеянием  русские  ученики.
       И вот он жданный миг – остервенелый  набег,  отпихивание  друг друга локтями, давка, свалка, драка, драка! Мне! Мне! Еще! И еще! Это и то.  А джинсовый  костюм сыну. А  платье  жене.  А концентраты! А галеты. А соки!  А... Ты чего? Ты куда? А  меж  глаз  засветить? Бум!  Бам!  Бах!
       Потрясенные волонтеры молча  снимают позор, срам, конфуз. Благодеяние,  обернувшееся бедой.
       Несколько наших,  поставленных  ко  служению – раздаче подарков, – пробуют охладить  дерущихся.  Да бросив  бесполезное занятие,  сами  ввязываются  в дележку:  а ну  как  не  достанется!   
       И  чье-то  лицо  с  пламенным  взором и перекошенным  ртом, бросающим  в меня напрасно-обидные  слова.
       - Отойди! Набил баул  – дай  другим!
       И два следствия: ажиотажный  наплыв  желающих  в  ряды учеников.  И неудержное  стремление  ко   с л у ж е н и ю   возле съестного,  платяного, обувного... Среди них  заметно  выделялись особенно  рьяные  и  преданные    с л у ж е н и ю,  но  никому  не ведомые  индивидуумы,  явившиеся по  рекомендации  ОТТУДА (?!) и цепко взявшие в руки  дармовые блага,  а равно авто- и электронную  технику.
Первых охладил Абарита.
Увидев однажды до предела забитый незнакомыми лицами тысячеместный зал Центра, он был шокирован  настолько, что  сорвался на русский  вопль:
- Ноу дат! Нот быит презент, подарк... Никакому. Итти  дом! –  И  потом  повторял это перед каждой медитацией, пока  на скамьях не оставалось около  сотни-полутора постоянных  посетителей.
Какая  зияющая  душевная  голь!
Какая  страшная  постсоветская  пустыня  сердца.
Со вторыми совладать невозможно. Потому  что их подлинная цель  не  служение, но  –  у с л у ж е н и е.  Служение есть помощь делу. Услужение –  это  угождение персоне.  Служение,  даже  если имеет личную заинтересованность в нем,  честно  и  прозрачно. Услужение всегда корыстно и темно. Поэтому оно опасно,  а чтобы  маскировать это,  услужение  лицемерно и  подобострастно. И всегда чрезмерно.
Услужение  – это эрзац  духовности, оставленный обществом запретов.  Казалось, с его падением это недоброе наследие падет само  собой. Но, как ни странно, с наступлением  свобод как раз оно воспрянуло быстрее и беззастенчивее остального. Ведь  р а з р е ш е н о   в с е,  а,  значит,  привычное,  не  требующее внутренней  работы, при этом питающее  и согревающее – угодничество.
...Россия, только что разорвавшая оковы, но еще не разогнувшаяся после тирании, снова подгибала колени!  Увы, –  и  под  марафонным  продвижением «гуриного учения».
       Удивленный видел: чем дальше оно проникало вглубь областей  и  провинций,  тем больше людей  побуждало   к   у с л у ж е н и ю. Которое открывало  для  многих  и многих единственный  в бесцветно  канувшей  жизни  шанс  –  узнать  в    л и ц а х  другой       
мир, вырваться в него волею всемилостивого, всемогущего  «учителя»...
       Гуру богат. Корт,   дома,  рестораны, магазины,  издательства, производство и торговля всем, на чем можно разместить его  афоризмы, стихи  и песни, его лик.  Все его, от  него  и  к  нему.  Его приходы неведомы,  расходы  колоссальны.
Такова правда и такова жизнь.
Существует  бескорыстие и существует необходимость есть, пить, иметь очаг, быть любимым. И искать  истину.  И поддерживать  всем,  чем  сподобится,  устремленных  к  ней. «Гуру», конечно, делает  это. 
Но: “Служить бы рад, прислуживаться тошно” – уравнение, в России  доселе не решенное. Вечное. Вставшее, наверное, и перед Христом!
       Конечно! И Он решал и решил его. Потому что и Ему   с л у ж и л и   ученики.  Бескорыстно? Верно? За  мзду? Надо читать, читать, постигать  “Писание”, знать Его   “Завет” об этом. Изучить досконально!
Чем и занялся при первой же возможности…         
         
10.Отставка

...Учение, дело ценны не сами по себе, но людьми, их  творящими. Окрыленный  ими  человек – это  и  есть цена деяния,  его потенциал.
Таковым творцом, на мой взгляд, была  Наташа – сотрудница Рерховского Центра, работавшая там, кажется, секретарем и, по-моему суждению,  вполне  качественно.
Не было случая, чтобы она не уведомила, кого это касалось, о предстоящих в Центре делах, не сообщила бы с извинениями об  их переносе, отмене и т.д., коли  такое случалось. Не приберегла бы  методичку, программку, разработку и т.п. завтрашней конференции для ее участников,  а по  ее завершении  не позаботилась,  чтобы их  материалы  были  включены в готовящееся  издание и прочее и прочее.
При этом сама активно вступала в обсуждения и дискуссии,  хорошо владела словом. Ее доклады воспринимались на  одном  дыхании, обнаруживали знание первоисточников,  которые легко  извлекались ею из  памяти,  приводились тактично  и  к  месту. Отвечала на вопросы откровенно и заинтересованно.
Но всегда уходила от разговоров о житейском, личном... Только однажды ненароком  заставил ее высказаться об этом, случайно встретив сбегающую вниз  по ступеням  высотки  главного  корпуса  МГУ.
Окликнул, поинтересовался:
-  Здесь работаете?
 -  Живу. Последние дни. Аспиранство кончилось, из общежития   попросили.
 -  А при МРЦ?
-  Там я на волоске.
-  Интриги?
С виноватой  улыбкой:
-  Нет... Все сложнее...
-  А устроиться на стороне?
-  Не получается, нет прописки...
С тех пор больше ее не видел.  Ни звонков, ни деловых контактов. Вопросы к новым лицам,  встреченным в стенах и комнатах Центра,  вызывали  недоумение:
- Наташа?  Какая? –  И перегляды с другими незнакомыми мне лицами. – К сожалению,  не в курсе дела...
Итак, отставка? Интриги?  Вытеснение яркой личности? Неустроенность житейская? Но что бы там ни было – для Центра  потеря. Дело само уходит в отставку, если его  покидают такие  работники! Оно не может быть чистым, если  практика – нет.  Так не бывает.
Не было так и в президенствуемом мною Московском Центре медитации.
Собственно, никакого “президенствования” не существовало (потому и  оглаголил слово – иронически). Возложенные на меня обязанности  кончились с официальным  узаконением  Центра  медитации и обретением  им  своего статуса. Мавр  сделал свое  дело...
Обидно?
Упаси Господи. В свое время, вкусив власти министерской, в кабинетах которой отбыл восемь лет и, ко всеобщему изумлению и начальников и подчиненных добровольно оставил руководящий пост, – после этого командовать себе подобными зарекся.
Президентский скипетр принял ввиду открывшегося вдруг  нового горизонта, нового поприща – возможности работать в   д  у  х е. То есть наполнять простые, ежедневные дела озарением осмысленной  устремленности к единению в добре, сопричастности высоким  чувствам и  мыслям. Через которые и за которыми – и это стал  осознавать  с  первых  дней работы в Центре – непостижимый Сверхразум,  Всевышний,  лишь  изредка и  немногим  посылающий  сигнал  небесной  силы,  той,  что  чудесно преображает  и  возвышает  даже  самое  малое  начинание.
Для этого властномочий не требуется. Потому обнулению их радовался.
Но не бездействию. Не бессилию перед множеством неожиданно  обступивших проблем.
За два года работы в Центре понял: в России марафонный ход «дела гуру»,  служение ему – вязнут, буксуют, уходят в гудок. Проверенные годами  конструкции Центра – проседают. По замыслу «учителя» все его “центры” автономны. Подчинены единоначально   только ему. Нет главного Центра и центров второстепенных. Даже если их несколько в одном городе, как, скажем, в Нью-Йорке.
У нас иначе. «Гуру» далеко. Абарита – его полпред – мимолетен. «Центры», один за другим открываемые в бескрайних провинциях Руси, как шипами пронзаются проблемами неустроенной жизни. Отчаявшись справиться с ними “дома”, шли и шли в Москву, в ее Центр, к его “президенту” челобитчики,  как хаживали в  Первопрестольную когда-то их прадеды, и не иссякает этот поток до сих пор. 
Шли ото всюду –  из Питера, Томска,  Тулы,  Волгограда... И с чем! Не с просьбами – криками  о спасении. Высказанными,  впрочем, шепотом, с оглядкой  по сторонам, в  темном  уголке Московского Центра:
- Пригрозил: “убью”. В подвал запер. Не выпущу, говорит, пока не  откажешься....
- Кто? Зачем? От чего отказаться? – подавленно спрашиваю челобитчика.
- Президент наш. Чтоб жену в Америку вписать. Вместо меня. Сам  едет –  и ее с собой. Она под  другой фамилией. На медитации не ходит. Просто, на  халяву...
- Ученики другие что?
- Молчат. Запугал. Если Абарите, говорит, скажете, придушим. У него дружки спортсмены. Эти могут... С ним тоже летят... в Америку
Представил картину: “разгоряченные” лица, “пылающие” взоры: идет  дележ  дармовых  мест  для  поездки в США. “Боярин” Центра, протащив в него дружину приятелей-крепышей, оформляет себя вместе с ними, да  еще и  левую  “президентшу” – свою  жену. Возвысившего  же  глас  возмущения  челобитчика  –  в подвал,  да кулак под нос: загублю. И  молчат  затерроризированные  искатели  духа.
Обещал поговорить с Абаритой, сообщить «гуру».
И говорил. И сообщал. Первый не верил. До второго, думаю, мои факсы не долетали. И  ходок,  ничего  не  добившись,  раздавленный  “духовным” беспределом,  обиженный теперь и на меня, а  то и подозревая  в сговоре  с  “боярином”,  отбывал  в  неизвестность  тьмы.
А  мне  уже  жалобился следующий...
Угнетенный,  мог лишь повторять: бессилен,  неполномочен. И утешать, советовать, порицать. Несколько раз, не выдержав челобитного напора, вмешивался в разборки провинциальных “центров” – только словом, только  урезонивающим  “ай- яй-яй!”
Периферийные “вожди”  тут же – к Абарите: превышает полномочия, манипулирует, вносит разлад  и смуту. Отвлекая внимание на мою персону,  маскировали  положение в “своем” Центре.
Абарита верил им. И несколько раз  громогласно:  у нас только один  президент  –  «гуру»...  Других  нет и  быть не может.
Стало  ясно:  защиты обиженным нет.
Число  их  росло,  количество учеников  падало.
«Учитель» знал,  что делал в США, Европе,  даже – в Австралии.
Но не знал России.
Порядок, ритуалы, обычаи, организация – аналогичны всюду в его  «центрах». В России они – экзотика.
Нет, русские сто раз не правы.
       Разве так медитируют? Разве можно приходить на сеанс  через полчаса  после его начала?  А уходить – за  час до окончания? Да еще  в    п р о ц е с с е   друг с другом дискутировать?
       Зачем не в сари жены? Почто  не в белых рубахах и штанах мужи?  Почему  они  в  свитерах   и джинсах,  плащах  и  пальто?  И вот   уже  запрет  “задерживаться-торопиться”   и являться  без предписанной формы. И  наказ:  входящим блюсти  тишину!
       Русичи искренне дивятся: а разве это важно? Разве главное не полет  души,  не  поиск  ответов на  вопросы  пробуждающейся    в е р ы?  Упрямятся,  вредничают. Костюмироваться   не  желает половина  состава Центра. Не дело это – овосточиваться  русскому  человеку...  И шепотом  сосед соседу  –  о  чем-то головоломном,  философско-божественном.
И отвлекают других.
Непорядок.
Но без дисциплины  нельзя.  Не  сосредоточишься,  не заглянешь  вглубь  себя,  не растворишься  в  субстанции.  А  без шествия по этим ступеням невозможна медитация. И вот уже  на входе  дежурные, отсеивают опоздавших,  а в  зале  урезонивают собеседующих. А явившихся ко времени и тихих – на учет и “галочка” в списке: все плюсик на чашу будущих  поощрений...
Кто-то привычно подстроился под чужеродный регламент. Другие, независимые натуры, сопротивляются. Не по нраву уздечка только  что обретшим свободу.  Инициативные  сговорились встречаться  помимо  медитаций – дискутировать о нахлынувшем, устроив подобие семинария  на тему  и с т и н н о й   веры. И – остановлены. Вначале вежливо: это не надо. Но непослушники  сошлись  снова  и – в зал  не допущены:  арендован для  медитаций,  не  для бесед. Словоблудствуйте  дома...
Обратился  к «гуру»,  обосновал важность обсуждений, ответов на непроясненные  вопросы,  неразвеянные сомнения, несбывшиеся  надежды.
Безответно.
Задумывающихся  после  этого  в  Центре поубавилось...
Особенно  выбивал  из  колеи  запрет  на  симпатии.
Среди учеников большинство – одинокие,  неустроенные, бедствующие. Но внутренне трепетные, отзывчивые на ответное внимание, отклик, понимание. И вот уже неожиданно кто-то обнаруживает подругу в соседке, друга в соседе по медитации. Он замечает  ЕЕ, она – ЕГО. Какое орошение души,  освежение чувств!  Какая  неземная  любовь!
Но – воспрещена. Ослушникам же, поддавшимся чувству  кара – отлучение из учеников, из Центра, из сердца «гуру». И рвутся перетянутые нервы. Не выдерживает удара душа. Одна из  пылающих любовью пар лишает себя жизни... С  трудом спасают только  ЕЕ. ОН упокоен в земле.
Трагедия стала последним доводом. Не может быть человечным «учение»,  если  бесчеловечна практика. Участвовать в сим  не  хочу,  не  могу.
Сообщил об этом  Абарите  в часовом телефонном  разговоре. Трудном  разговоре.
- Ты болеет, Nikolai! Я советат с «гуру», – прерывает его он, устав растолковывать, что я не прав, что все не так, что «учитель»  видит, знает и контролирует ситуацию...
Назавтра отставка  была принята. Без вопросов, без объяснений. Заочно. Видимо, поработали “бояре” из глубинковских   центров. Понятно, в паре с Абаритой...
Молчать нельзя. «Учитель» должен знать правду.  Русские  ученики  тоже. Излил сомнения и раздумья в статье и – в офис Центра,  где компьютеры,  факсы,  принтеры.
- Послать «гуру»? Ознакомить учеников?
Лица услужителей-волонтеров множительной аппаратуры насмешливы: а ху-ху  не  хо-хо!... И  “сочувственный”  вздох:  к сожалению, невозможно - срочная работа,  идет книга о медитации, техника перегружена...
- Тогда публикую в газете.
И, отчетливо понимая, что  э т о   за три минуты дойдет до бенгальского американца, оставляю статью волонтерам.
Все точно. Через час звонок. На линии он. Десятиминутый ток  хрипловато-гортанных  увещеваний, вновь совершенно явственно  схваченных  и понятых подсознанием:  статью  публиковать  не надо, она  уже перед  ним, будет изучена, рассмотрена, продумана и отреагирована... За президентство, создание Центра – небесное “спасибо”, пусть теперь  дело  продолжат  другие... Ты же всегда желанный гость...
Пусть будет так.       
Если будет. Но стало... анкетирование учеников, градация на касты по степени  лояльности  (у с л у ж е н и я) «учителю», отрешение от Центра недовольных («гуру»: кроме Nikolai,  его не трогать, как  передали мне).  И тому подобное... Написал еще одно тревожное письмо,  послал  с оказией, чтобы  знать – получено,  прочитано.
Ответа не последовало.   
- Что стряслось? Где ты? В чем дело? – наседали  ученики первых  “призывов”,  требуя  объяснений. Их,  товарищей по Богооткровению,  держать  в  неведении не мог.
Опубликовал  статью  в своей институтской  газете. Забрал  тираж,  отнес  в Центр. Сочтете полезной, Бог  в помощь. Нет – Бог  вам судья.
И оставил московский Центр медитации  навсегда.
С  недоумением и горечью в душе. Несмотря на
поворот, случившийся в жизни, на пробуждение, на первые шаги  к  Сверхреальному, прикосновение к Нему,  возжение жажды  Богознания. Ибо все это растворялось в чуждой уму и сердцу практике.  Ушел с желанием узреть и оценить другие практики  – церковные... Воспринять другие верования, давно сложившиеся – не ломлюсь ли в распахнутую дверь?! Погрузиться в Библию, Евангелие,  дабы найти  ответы на жалящие вопросы, неразрешенные в Центре, постичь Бого-Христа в личности  Иисуса,  усвоить Его Завет.
Отставка стала началом поворота  к   з р я ч е й духовности. Уход из рядов рериховцев – его завершением.
...Уже окончено многолетнее погружение в живые родники Писания.  Уже поставлена точка в  исследовании Личности Христа. Уже убедился, что без тугой пачки купюр опубликовать книгу о Нем не удастся.  Уже осыпан кровоточащими ссадинами в схватке с коварносильным ОнО. Но лишь  е щ е  не  потеряна  последняя надежда  –  издать  книгу в  Международном Рериховском Центре, последняя  надежда.  Долго  колебался:  а  вдруг напрасная!
И вот решился, звоню. Можно уважаемую руководительницу. В ответ прежнее: больна, в Индии, в Думе; как и раньше, неуловима.
Наташа?
Какая?
Да  та, эта, которая тогда, ну – та, что...
Трудно сказать. Вы, по какому вопросу? О публикации? Это в издательский отдел. Подходите....
Подошел.
Тот же особняк Лопухиных. Прежний коридор с  перезвоном колокольчиков  и тонким восточным ароматом, –  все  как десять лет назад, когда явился  к одной из немногих  з р я ч и х,  рекомендованный  г-жой  Соколовой.
...Позже не раз пытался дозвониться по номеру  ее телефона. Безответно. Писал по адресу “единокровной”  сестры. Молчание.  Где вы  многомудрые и самоотверженные хранительницы  самиздатовской “Этики”?  На даче? Летом,  положим. И зимой  – тоже? И весной? И осенью? Или  –  у ш л и? Жаль, если так, очень жаль... Хотелось поговорить. И поблагодарить...
         ...Итак, в МРЦ все как прежде. Новое – охрана при входе. За  пультом  с  кнопками.  Сигнализация!  Тревожные времена?
       - К кому?
       - В издательский отдел...
       - Персонально?
       - Полагаю, к заведующей.      
       - Ее нет.
       - К любому  сотруднику.
       - Никого нет.               
       - Только что звонил. Пригласили.
       - Сейчас нет.
       - Тогда передайте  рукопись,  скажите  от...
       Охрана жестом – нет! – Жмет клавишу на пульте и, не глядя:
       - Тут  в издательский отдел. – И мне:
       - Ждите.
       Дождался  прихода  сухонькой,  гладко причесанной седовласой старушки  с  землистым  цветом  лица  и поникшим  взором.
       Анкетно представился,  поинтересовался:
       - С кем имею честь?
       - Вам зачем?
       Напрягшись, поведал:  некогда участник семинаров, конференций МРЦ.  Докладчик постоянно действующего лектория. Созвонившись, пришел с  книгой,  полагаю, “Этике” не чуждой.
       - Сторонних авторов не издаем.
       - Уже издавался. И не сторонний...
       - Теперь не издаем.
       Завелся: ах, так! Подать саму руководительнцу!
       - Не принимает.
       - Скажете,  кто и  зачем,  примет.
       -  Запишитесь, вам позвонят.
       - Когда?
       - Как только, так сразу. Как только подойдет  ваша очередь.  Вам сообщат.
       - Через месяц? Год?
       - Бестактный вопрос
       - Согласен. Беру  назад.  А вы, пожалуйста, возьмите рукопись. Заключение отдела,  думаю, лишним не будет...
       - Передать на отзыв, полагаю, отрицательный – пожалуйста.
       - Не читая,  уверены – отрицательный? Почему же?
       Зловеще прищурившись:
       - Глаз наметан. – И охраннику: – Пусть оставит на столе. Заберут. Станет хулиганить,  вызывайте наряд... 
       И скрылась в перезвоне длинного коридора.
       Сжав кулаки, выскочил вон.
       ...Через неделю уведомили звонком: отзыв готов. Рукопись  можно получить назад. Лучше сегодня же, скажем,  в метро.
       Просчитанная предусмотрительность...
       Еду на станцию “Аэропорт”. Предложил позвонивший юноша: “Вам удобно?”. “Вполне”. “И мне – недалеко  живу”.
       И еду.  Снова “Аэропорт”,  с которого все началось. Где произошла  достопамятная встреча с  г-жой Соколовой,  где мне доверены  были   б е с ц е н н ы е,   ибо  утратили  свою  цену,   листы самиздатовской  “Этики”,  и где  был  дан  наказ  о  встрече  со  з р я ч е й  Людмилой  Шапошниковой.
Снова предзнаменование?
Совсем юный парень – узнал  его по описанию, – сидя на скамье,  перелистывал  мою  книгу-рукопись. Что-то заносил  в свой блокнот.  Готовится к “аргументации”  в отказе?
- Интересно? – я уже миролюбиво, успокоившись, даже с любопытством.
- Очень! – он.
Представился: автор той самой, что в его руках рукописи, собственной персоной. И естественный вопрос:
- А отзыв?
- Отрицательный. – Юнец не смутился, не растерялся, противореча себе.
 Что  ж  так? Ведь интересно...
- Поручено...
- Вы сотрудник МРЦ?
- Не я,  жена... Вот  рецензия.   
- Замечательно. Давайте,  на память.
Сунул  пару  машинописных  листов  в карман. Протянул пареньку  руку:
- Счастливо.
-  Желаю поскорее издаться...
Попрощались  дружески,  по-русски.
Круг замкнулся.               
               

   ***   ***   ***   ***


ЛОС-АНЖЕЛЕС: ПОД КРЫЛАМИ ПРАВОСЛАВИЯ

             1. О н О
      
      Март, день 24-й, год 2000. .
      7.30 утра.
      Сан-Диего.
      Русская православная церковь Св. Иоанна Кронштадтского.
      Ставлю вещи на скамью y входа, озираюсь...

     Невообразимо.
     Я – за тысячи верст от дома, в неведомом мне городе, перед обителью, где меня не знают и не ждут.
     Я, который почти год засыпал и просыпался с этой идеей – издаться в Америке. Издаться, а потом, С и вслед ЗА книгой, переходя от университета к университету, от церкви к церкви, от страны к стране, идти по свету, чтобы видеть м и р веры. Я не во сне, а на яву – здесь.
     Почему в Америке? Не разумнее ли и – дешевле! – издаваться дома? Ведь только тех семи сотен, что потрачены на перелет сюда, хватало бы, чтобы выпустить 1000 экземпляров книги в Москве. Правда, в черно-блеклом варианте, убийственном для 110 цветных фоторепродукций Иисуса, собранных в работе.
      Потому что дома ОнО...
      Именно такое, каким написано: «н» в середине («николай» с маленькой буквы), зажатое и придавленное, словно жерновами, двумя заглавными «О» – Обложным, Отвратным, а по сути , – злокозненным.
      Началось ОнО с самых первых попыток опубликоваться. Казалось, явленная вдохновением, книга о Спасителе сама себе проложит дорогу к печатному станку. Но этого не произошло. Ситуации сплетались в туманную, вязнущие в непостигаемом картину.
      Один за другим шли роковые провалы всех без единого исключения намерений ее напечатать. Это повторялось больше года. И в конце концов привело к мысли бежать от кольцевой осады темных вихрей, от ОнО в США...

      И вот я в Сан-Диего у входа в православную церковь. Деревянная крашеная дверь заперта на висячий замок. Понял, что темное, гиблое ОнО обложило плотно после трагической истории с Геннадием, крепким, напористым н о в ы м к и е в с к и м, поселившимся в одной из комнат моего особняка.
     - При сэсэре календари печатал с дамской натуры, в рост, – ненавязчиво бахвалился он, перелистывая мою книгу-рукопись об Иисусе. – Миллионы имел! Чую, ваша книжица в Христов юбилей нарасхват пойдет...На экспорт. За валюту. По английски издавать будем.
     И хрустящими наличными выдал мне и на переводчицу и на поездку в Финляндию.
    - Книжку о Боге надо делать по-божески. Поедете в Otava – работал с этим издательством в Хельсинки. Сделают супер-классно...

     И – пропал. Всерьез, не шутя. Сгинул безвозвратно.
     Даже когда схватили его похитителей, сознавшихся, что били два дня, требуя деньги, а на третий, мол, он бежал.
     Едва ли. Если бы бежал, обязательно бы у меня объявился. А его нет.
     И книги нет....
     Зато есть я. И передо мной – православный храм Сан Диего, попросту – большая русская деревенская изба с маковкой над крышей. И машина, доставившая меня из гостиницы. И водитель – афро-американец, клерк этой гостиницы, приветливо машущий рукой на прощание.

      ...Поездка в Финляндию все же состоялась: договоренность с издателем, паспорта, визы – все было готово, не отказываться же в самом деле от шанса! Но обернулась пустой тратой. Без толстого кошелька сгинувшего благодетеля прижимистые финны разговаривать не стали. Уяснив ситуацию и сберегая оставшуюся валюту, возвратился ни с чем восвояси. Именно НИ С ЧЕМ: недалеко от дома был ограблен. Натурально. Как грабят бандиты. Ночью. Впятером одного. Начисто.
     Это был знак: ПРЕДУПРЕЖЕНИЕ.

     ...И вот я стою перед входом в православный храм города Сан-Диего. В неурочный час - субботу (служба по воскресениям). С надеждой встретить хотя бы кого-то из приходской школы, работающей при нем , – как сообщил мне все тот же клерк отеля, почерпнув сведения из пожелтевшей бумажки на двери, – именно по субботам. Разумеется, если занятия не закончились.

     ... После Финляндии были еще: «Терра» (процветающая издательская фирма, одобрительный отзыв специалиста и – заключение какого-то чина из Патриархии: «не рекомендовать»); киевская «София» (печатает эзотерику, читала рукопись с полуобнадеживающими намеками два месяца, и – отказалась от нее как от «не- профильной...»); «Ключ»(учредитель - друг-однокурсник : «издавай без картинок, текст интересен сам-по-себе, намного дешевле, напрягись, подзайми...»). И еще, и еще, и еще не менее полусотни заходов и все – тупиковые.1 Потом, когда те, к кому обращался, сказали нет , словно в омут головой, кинулся в Интернет за сытым, щедрым иноземном меценатом. Тут-то и возникла (а ведь случайного ничего нет!) энергичная и целеустремленная американка Шерон Линзей.
     Сообщила: грядет конференция не какой-то там, а - Тихоокеанской социологической ассоциации. На коей она ведет секцию РЕЛИГИЯ В ПОСТКОММУНИТИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ! Заметила: будете с л у ч а й н о в эти дни в Калифорнии (!!!) – с удовольствием послушаем вас..
     Буду? Это ж перст судьбы! Да на т а к о й конференции обязан быть! Скорее туда, где почти 800 коллег-социологов! Богатых. Которые поймут. И опубликуют и купят. Для себя , для своих вузов. И все проблемы решены!

     ...И вот я стою перед входом в православный храм города. Явившись без зондажа, без предварительного звонка. Наудачу, вслепую.
     И без книги. Единственно, – с гудящей и звенящей головой, не знавшей подушки уже трое суток, заболевшей еще в Москве, когда родного МГУКИ ректор академик Татьяна Киселева, выслушав мои проклятья всем фондам и спонсорам равнодушным к духовному ренессансу, к науке, раскрыла свой кошелек и протянула 500 зеленых:
     - Все, что могу для вас...
     И я взял.
     И клятвенно обещал вернуть («Да я верю, верю!» - она).
     А пройдя таможню Лос-Анжелеса и обнаружив, что меня никто не встречает, я, человек с 80 долларами в кармане, начал сознавать, что вернуть столь громадный для меня долг этой героической и рисковой женщине мне удастся ОЙ КАК НЕ СКОРО!
     И потом, почти физически ощущая, как тают не деньги, а моя кровь, почти два часа добирался на «шатле» – микроавтобусе до Union Station – вокзала, откуда ходят электропоезда до Сан-Диего. А потом часа четыре ехал в сидячем вагоне до места назначения. И наконец уже поздно ночью катил на такси в отель.
     И заявился с 30 долларами в кармане, чемоданом, кейсом и плащем на руке в вестибюль шикарного отеля, где завтра откроется конференция. Томясь в шоке и стрессе и страдая от жары, поинтересовался у клерка насчет размещения.
    - Рlease, 200 dollares for a day, – услышал в ответ – четыре моих месячных оклада в сутки.
     Поблагодарив, с достоинством прошествовал по залам завтрашних заседаний, опустился на один из роскошных диванов, чемодан задвинул за его спинку, извлек из кейса бумаги и ушел в них с головой ...На самом деле просидел в полубреду и отчаянии всю ночь.

      ...Не без удивления обошел и рассмотрел храм православной веры города с миллионным населением. Если бы не маковка, дом – обычный для деревенской России. Стриженый газон вокруг, однако, напоминал, – это Америка с ее канонами ухоженности и кладбищенской аккуратности. Впрочем, каноны эти были нарушены тем, что располагался дом на окраине тихой улицы, недалеко от глубоченного оврага, к которому почти вплотную подходил забор, окружавший дворовые постройки.
     Ворота во двор были распахнуты, за ними – обширная асфальтированная автостоянка. Недалеко от внутреннего крыльца дома-церкви – автомобиль. Ясно, что эта его часть обитаема, а, значит, возможна встреча с кем-нибудь из служителей. Быть может, с самим отцом Гедеоном!

     ...В ночь своего бессонного сидения перед конференцией я, разумеется, не бездействовал. Я искал.
     Перелистывая страницы гостиничного телефонного справочника Сан Диего с конца на начало и обратно. Искал телефоны тех, кто бы мог бросить спасательный круг. Благотворителей, землячеств, церквей. Тогда-то и обнаружил русскую православную церковь Св. Иоанна Кронштадского. И утром набрал номер. И услышал бодрые слова, напряженным голосом записанные на автоответчик:
     - Здравствуйте. Вы позвонили в русскую православную церковь города Сан-Диего. Оставьте номер вашего телефона, и отец Гидион обязательно перезвонит вам.
      К счастью, телефон находился в шаге от моей дислокации. Его номер я и продиктовал автоответчику. Но к несчастью отец Гедеон не перезвонил. Ни утром, ни днем, после второго моего обращения к нему. Ни вечером – после третьего. Ни назавтра.
     Так и не дождавшись ни этого звонка, ни звонков других cпасителей, на автоответчики которых я в ту ночь также надиктовал свои «sos», я приспособился к альтернативной американской розетке, побрился и пошел пить кофе.

      ...Покинув церковный двор, двинулся к оврагу, с удовольствием углубился в заросли,
которых в чистом, разлинованном, подстриженном городе, пожалуй более нигде и не сыщешь. Вот этим – располагавшимся неподалеку кусочком неокультуренной земли - православная обитель Сан-Диего точно напоминала Россию. Так с невольной теплотой думал я, выбираясь из кустиков и чуть не споткнулся от неожиданности. Передо мной стоял батюшка.
     То ли от гула в ушах, то ли от заторможенной реакции из-за трехсуточной бессонницы я не услышал, а лишь уловил по движению губ священника какие-то произнесенные им в мою сторону слова. Эх, сейчас бы того утреннего, великолепного, пятизвездочного гостиничного кофе!

     ... Как видно, это была традиция – мудрая, надо сказать, устроителей конференции – встречать прибывающих ее участников крепким, бодрящим кофе с самого раннего утра, предоставляя право каждому решать, принять ли одну чашку или три или двенадцать. И смаковать глотки горячего ароматного и, действиетльно,
бодрящего напитка в перемежку с кусочками банана, ананаса, бусинами винограда.
     После нескольких таких заходов почувствовал себя бодрым и
сориентировался на местности. Нашел стол регистрации участников. Зарегистрировался. Значек участника конференции прицепил на лацкан пиджака. И уже как законный конферент этак свободно, с улыбочкой, у тех, кто хоть как-то способен помочь, стал выпытывать о размещении и питании. Ответ был один: о, это вы решаете сами, сэр. Желаем успехов!
     Снова на диван? Ну, нет! Нужно найти Шерон Линзей, призвать войти в положение, попросить содействия...
     Из программки узнал о месте и времени работы секции и о том, что пленарных заседаний, как это принято у нас, здесь нет. Сообразил, что разыскать Шерон до секции среди прибывающих и разноязычных толп не удастся. И, вернувшись на свой диван, стал ждать.
     Итак, я в шаге от исполнения своего замысла.
     Супер-ответственный момент судьбы.
     Шанс издать книгу о Христе с участием – творческом, финансовом, организационном, приму все! – щедрых американцев. Надо только достучатся до их сознания, дать понять им, что без их поддержки я пропаду. И сказать это нужно ненавязчиво, деликатно, но и прозрачно. Лучше всего – в своем докладе. Пробудить чувство научной солидарности. И, как бы мимоходом, невзначай коснуться житейского вопроса и, наконец-то, обрести пристанище хоть в отеле. А то и у кого-нибудь дома – я бы не возражал.
     Внес в написанный еще дома текст доклада нужные формулировки. Но с каким трудом!
     Едва управился к открытию секции – 15.00.
     В Москве это полночь. И когда действие кофе кончилось и сон медведем стал ломать все тело, – думать парализованным мозгом было невозможно. Кое-как координируя движения, выковырял из-за с в о е г о дивана чемодан и вместе с ним побрел в зал работы секции.
    Шерон, стремительная, молниеподобная Шерон сразу же узнала меня, осыпала восхищенными и удивленными восклицаниями, усадила в президиум, третьему предоставила слово. Вот оно.
      Речь бодрствующего в бессонном стрессе, произнесенная им       на ломаном английском перед аудиторией секции «Религия в       посткоммунистическом обществе».
          Уважаемые дамы и господа,
         Дорогая Шерон!
    24 часа назад, вылетая из московской снежной бури и житейской сумятицы на встречу с вами сюда в Лос Анжелес, я не предполагал, что меня здесь ожидает столь холодный прием. Не только в смысле бытового устройства, ибо здесь я второй день без ночлега и стола и предыдущую ночь провел, сидя в фойе отеля на диване.
     Существеннее тот холодный негативизм оценок духовной жизни Российского общества, которые здесь прозвучали. Я имею в виду утверждения, что в посткоммунистической России витает призрак тоталитаризма, а в настроениях людей доминирует ностальгия по рухнувшей советской империи. Что спивающийся обыватель в нашей стране далек от религии, и не способен по достоинству оценить и принять такую нравственную ценность Запада, как права человека.
    Чтобы понять всю ошибочность подобных суждений, нужно знать особенности мировосприятия моих сограждан, их менталитета. Эти особенности, органически присущи нам, русским, обусловлены историческими, географическими, социальными, психологическими и т.д. условиями жизни в обществе. Поясню это на собственном примере.
     В ранней молодости, когда все мы задумываемся о выборе пути и решаем насущные вопросы бытия, я пытался определить для себя, что вялятся тем главным, чему я должен посвятить жизнь?
     Карьера? Дело нужное, но не определяющее, напротив – производное от главного выбора..
     Деньги? Штука необходимая, но не абсолютная.
     Любовь, семейный очаг? Вещи прекрасные, но не самодостаточные.
     Я долго не находил ответа на эти вопросы.
    В 1963 году я служил в пограничных войсках тогда еще советского Азербайджана. Однажды, находясь на посту, услышал песню этого народа, которую пел крестьянин, ехавший по горной тропинке на ослике. Ее непрерывно вибрирующая, то взлетающая, то падающая мелодия казалась слепком окружавших нас бесконечных сопок и горных вершин, ущелий и рек. И я вдруг ощутил, осознал красоту и величие этого края, понял, что это песня самой природы, неба и земли. Я испытал чувство
глубокого единства со всем, что меня окружало. И человек леса – уралец, сибиряк – я полюбил этот горный край, этот народ.
     Вот это чувство единения с людьми, миром, всем сущим стало для меня главной радостью и ценностью жизни. И дальше я поступал таким образом, выбирал такие пути, которые бы позволили вновь и вновь пережить это удивительное, прекрасное, глубокое чувство.
     Потом я заметил такие же настроения и устремления у других людей и откликался на них. С этой целью я уже в армии вступил в коммунистическую партию, стал изучать историческую, философскую, социологическую литературу. Я узнал, что русский народ не проходил в своем развитии этапа рабовладения, что даже в условиях крепостничества важную роль в жизни народа играли «миры», то есть общины, дожившие вплоть до переворота 1917 года. Потом, при Советах на их основе создавались колхозы, сохранившиеся кое-где в России поныне.
     Но со временем я осознал, что ни КПСС, ни другие советские организации не только не объединяют, но разделяют людей по принципу «наш-чужой», «за социализм или против». Я стал искать воплощения принципов единения в общечеловеческих ценностях, идеях космизма. Стал изучать работы Рерихов, познакомился с теософией, библейскими источниками.
     Наступил момент, когда я понял, что на основе атеизма принципы единения неосуществимы. Что единение возможно лишь перед лицом Высшего сознания, Всевышнего. Я вышел из рядов КПСС. Начинались годы перестройки. Я увлекся эзотерикой, стал заниматься медитацией.
Итак, вот главная духовная ценность, которая определила выбор жизненного пути, в данном случае высшего покорного слуги. Она присуща людям моей страны в гораздо большей степени, чем человеку Запада.
     Здесь на Западе, в США личность формируется в условиях свободного рынка, конкуренции, защищенной законом частной собственности. Здесь человек сам себе хозяин, он, а не кто другой принимает решения. Отсюда вполне понятный индивидуализм, закрытость его перед другими людьми. Отсюда потребность и необходимость неприкосновенности личности и принцип прав человека, как универсальный и первостепенный.
     Сознание русского человека, напротив коллективистское, абстрактное. Потребность в единении с ближним пробуждает у него стремления к «братству», делает его открытым. Особенно остро ощутили люди потребность единения после распада СССР, неизбежного и закономерного, как неизбежно гибнет все, что строится вне духовных начал.
     Сегодня условия для духовного самоосуществления людей гораздо более благоприятны. Они-то и стимулируют данные тенденции в духовной жизни общества. Именно в рамках этих тенденций осуществляется пробуждение веры у людей. Именно жажда единения с ближним и дальним , а совсем не тоска по имперскому величию все ощутимее в настроениях людей, в их словах и поступках.
     Закончу еще одним маленьким примером из личного опыта. Пройдя столь непростой путь к обретению веры, открытию БОГА, я ощутил потребность рассказать о Том, Кто позволил увидеть бытие и человека в их настоящем и перспективном совершенстве, Кто дал новые силы жить – об Иисусе Христе. Рассказать о том, каким он явился мне и какой наказ дал. В результате появилась работа, которую я держу в руках и которую уже более года не могу издать дома. Мое предчувствие подсказывает, что это может случиться здесь среди коллег, понимающих меня и знающих как это сделать.
     Но это частность. Общим же – и таков мой окончательный вывод о происходящих в России духовных процессах – для моих соотечественников является все острее ощущаемая потребность в обретении веры и стремлении к единению с людьми на ее принципах, стремление к единению в Духе. Благодарю за внимание.
     Прошу простить мой плохой английский.
     С благодарностью приму любые конструктивные предложения относительно публикации моей книга о Христе.
     И подняв оформленную в виде книги рукопись на вытянутой руке, потряс ее в воздухе.


                2.Отец Гедеон

     ...Итак, передо мной стоял человек, которого я жаждел видеть, – служитель православного храма, быть может, сам отец Гедеон, в полном церковном облачении черного цвета, в головном уборе, с четками в руках. Чистое, белое лицо, обрамленное бородой, отрешенно-непроницаемо. Взгляд же, брошенный сперва на чемоданы, стоявшие у двери, затем в мою сторону, был острым и всепонимающим.
   - Здравствуйте! – как можно более искренне поприветствовал я его.
    Священнослужитель сдержанно поклонился.
    Я молчал. Он тоже.
    Ни вопроса, зачем я здесь, ни естественного интереса, кто перед ним – н и ч е г о !
    И здесь ОнО? – холодея подумал я. И, преодолевая внутреннее сопротивление, рассказал, кто я, на какой такой Meeting of Pacific Sociological Association приехал и с каким докладом о духовно-религиозном возрождении России выступил.
    - Захотел посетить нашу православную обитель, коли уж я тут...
    - Во-первых, – возразил батюшка, когда я выдохся, - ни о какой конференции не уведомлен. Во-вторых, сомневаюсь, что некая Pacific Association способна и правомочна обсуждать религиозную жизнь России.
     Туго соображая ватной головой, все же пытаюсь растолковать батюшке, что Pacific – Ассоциация известная, изучает общественные процессы в странах Тихоокеанского побережья, к каковым Россия принадлежит, а не знать уважаемый Отец о сим мероприятии мог, потому что оно чисто светского характера, и религиозные деятели в нем не участвуют. Кроме того, де, пытался звонить по телефону храма, даже надиктовал на автоответчик и о себе, и о намерении посетить церковь, и о проходящих в Doublе Trees Hotel обсуждениях. Так что, пожелай кто-либо из духовных особ побывать там, его охотно бы выслушали.
    - Заблуждаетесь, – почему-то с обидой отреагировал на мои объяснения батюшка. – О событиях значащих нас оповещает через Патриархию Москва своевременно. Не в пустыне живем: что надо знаем, где нужно участвуем. И как вести себя и с кем, представляем. Тогда как вам это надо еще научиться понимать. Хотя бы то, что здесь в Америке по ночам звонить не заведено. Это по меньшей мере неуважительно. Таких здесь сразу в полицию и с ними не церемонятся. Или хотя бы как говорить с духовным лицом, что прежде должно правильно подойти к нему, склонив голову в почтении и, положив правую руку в левую, испроситв благословения. И уж потом вести речи.
     Впрочем, довольно! Идет великий пост и о суетном я толковать не настроен.

    ...После моего прозвучал доклад венгра о попрании советскими танками свободы его страны, не дающем надежды современной России на духовное обновление. Затем – югослава, развенчавшего политику Милошевича, который подменил духовную идею националистической и которого так недальновидно поддержала Москва.
Слушатели согласно кивали головами.
     К звону в ушах прибавились боль в висках и зуд в ладонях.
     Рукопись мою никто не запросил, сквозь ряды ни один из коллег-социологов не протиснулся, записки с заманчивыми предложениями не прислал.
     Н И К Т О. Н И Ч Е Г О.
     Еще продолжался чей-то спич, когда в зал заседания бесшумно и элегантно вкатился немалых размеров стол, сервированный до неприличия вкусно, сытно, пьяно и изящно. И аудитория с бокалами в одной и – бутербродами, пиццей, жареными куриными окорочками, пирожками, пирожными, кусками, торта, дольками ананаса, яблока, киви, груши, банана, гроздьями винограда и т.д. – в другой, хотя и продолжала говорить о чем-то, но умиротворенно и легко. И готовые сорваться с языка призывы и крики о моем горе вначале застряли в горле, а потом вместе с порциями нежнейшей ветчины, свежайших колбасы и сыра, нарезок красной и белой рыб, фруктов разных наименований, запиваемые тонкого вкуса вином, – отправились туда, куда они и должны были уйти... Еще одна одна мудрая традиция блистательной Pacific Association, свято соблюдаемая устроителями конференции, – с горечью подумал я.
     Пока в толчее вокруг стола смаковал пережовывыемое и глотаемое, пока ждал чьих-нибудь вопросов и приглашений, советов и инициатив – ВЕДЬ ИМЕННО ЗА ЭТИМ Я ПРИЕХАЛ В США – Шерон исчезла. Растворились в толпе и докладчики, а потом и слушатели секции. Неожиданно к своему ужасу я осознал, что остался один возле злосчастных чемодана и кейса, в полушоковом состоянии наблюдая через окна, как солидно, с чувством хорошо выполненной работы рассаживались по своим машинам и разъезжались, те кто только что были рядом, на кого я рассчитывал больше, чем на волшебство..
     Но это еще не был конец.
     Неожиданно невесть откуда вынырнула Шерон, и потянула меня за собой.
    - Com, com, Nikolai! Following me! – Оказалось, в ресторан, на ужин в честь гостей-докладчиков. И я устремился вслед за ней со своими чемоданами, и сунул их швейцару, и за всю трапезу так и не пришел в себя, а на мои с трудом составляемые англо-американские фразы о том, что у меня проблемы с книгой, ночлегом, Шерон только смеялась,
     O, yes! Thees are very series problems. It is America!
     Потом ушла расплачиваться и исчезла, теперь навсегда.
     Это был уже конец. Это было ОнО.

     «...О суетном толковать не намерен!» – отозвались в моем звенящем мозгу слова батюшки. Физически ощутил глухой и тяжелый удар в темя, боль под левой лопаткой. ОнО. То было торжествующее ОнО!
     Но дальше произошло удивительное. Неизвестно откуда во мне стали пробуждаться силы, бодрость. Все тело наполнилось энергией.
     От дремотной обморочности не осталось и следа. Звон, спазмы, боль в висках, в области сердца, – все улетучилось.
     Стало очевидно: теперь я – один. Один на один с городом, штатом, чужой страной. Вдалеке от дома, практически – на противоположной стороне планеты от него. Без средств. Без малейшего понятия, что делать дальше.
     Но – с верой. И неизданной книгой о Христе.
     Теперь, когда я знал, что все зависит только от меня самого, я был спокоен, Значит будет не так уж плохо.
    - Благодарю вас батюшка! Извините мою неловкость. Постараюсь прийти снова в более подходящее время, – искренне радуясь внутреннему преображению, весело произнес я.
     Поднял чемоданы и, чувствуя как легко отрываются ступни ног от брусчатки улицы, – такое впечатление, что взлетаю, – пошел прочь от храма русской православной церкви города Сан Диего, и, возможно, его настоятеля, быть может, самого отца Гидиона.
     Он тоже некоторое время шествовал в том же направлении, что и я, но потом резко повернул назад.
     А с ним и ОнО!
     Я ощутил это сразу, испытав чувство окрыляющего облегчения. Предо мной лежала вся планета...
     ...Не считая первой ночи, Е-Щ-Е-В-Т-Е-Ч-Е-Н-И-Е-Т-Р-Е-Х-С-У-Т-О-К-Д-И-В-А-Н О-Т-Е-Л-Я-Б-Ы-Л-М-О-И-М-П-Р-И-С-Т-А-Н-И-Щ-Е-М.
     На вторую дремотно – шоковую пытку сидением на его мягких пружинах невольно обрекла Шерон: решать проблему ночлега после ее внезапного отъезда было поздно. На третью – вынудил оргкомитет PSA, которому, хорошо отдохнувшему, выспавшемуся, поутру подал заявление – крик отчаяния о помощи и ответивший далеко после обеда: к сожалению, нет средств. И хотя смысла срываться с места, то есть со своего великолепного дивана тоже не было и в этот раз, – сделал бы это не задумываясь, если бы не окрыляющая новость, которую узнал от клерков отеля, деловито расставлявших в фойэ стеллажи с книгами.
     Оказалось, завтра здесь у них, У НАС, ярмарка социологистики! А это значит – прибудут и представят свои лучшие работы издатели всего Тихоокеанского бассейна.
     Господи! Так это единственно, что мне и нужно сейчас. Вот кто уж наверняка ухватится за мою рукопись, как надо оценит ее, примет в работу, заключит договор, выплатит аванс. И я спасен!
     Эта надежда дала силы вынести еще одну ночную пытку бессонным оцепенением, моментами переходящим в обморок. Спас утренний кофе – четыре, девять, одиннадцать бумажных стаканчиков обжигающей, ароматной живой воды.
     И вот ярмарка !!
     Броские, притягательные заголовки сухих теоретических работ. Яркие, многокрасочные обложки. Буклеты, рекламные проспекты. И любезные консультанты-продавцы от издательств. И их боссы. Подходи! Листай! Покупай! Предлагай!
     Оглушенный, потрясенный этим изобилием, этим пиршеством печатной мысли, замечаю, однако вскоре, ее специфическую направленность, атеизм и рационалистичность. Чисто американский взгляд на социум? На мир? На Бога? Скоро понял удивленно – на мир без Бога! К концу дня убеился: так. Именно так!
Из десятков издательских фирм и центров только два-три проявили интерес к тому, что так волновало меня последние годы – Слову и Делу Спасителя, двухтысячелетие которого я ждал как восхода солнца над землей.
     Значит, с верой здесь все в норме – ведь у кого б о л и т, т о т говорит? То есть здесь ее нет вообще. И я ехал, мчал сюда, напрягшись так, что сорвал с пупка, чтобы понять это после двух бессонных ночей и трех опаляюще разочаровывающих дней! После затрат, которые я неизвестно когда и как возмещу!
     Каким же надо было быть слепцом, глупцом, чтобы не предположить этого заранее! Что мешало допустить неизбежность такого исхода еще в Москве? Ведь я бывал за границами, живал в США? Кто же затмил мое сознание?
     ОнО! Лишь ОнО могло так легко и красиво сделать это. Заманить меня за океан. Бросить в холл, на диван, чтобы заставить каменеть на нем заживо под удивленно-подозрительными взглядами ночных уборщиков. И совершенно обалдело рассматривать визитки тех самых двух-трех издателей, которые, даже не взглянув на мою рукопись об Иисусе, с обворожительной улыбкой просили прислать по ней резюме, которое будет непременно, уже через три месяца изучено и при одобрении издательством поставлено в план выпуска ближайших четырех-пяти лет. Ясно, что все эти дни и ночи ОнО было рядом со мной. Активное, агрессивное, беспощадное. Определенно решившее покончить со мной
     Иначе чем можно бы объяснить появление передо мной двух, квадратных вверху и внизу seqyrily, изумленно взирающих на пьяного, что-ли?, полудурка, проведшего – сколько?сколько? – дней и ночей на диване? И торжественно поднявших мои чемоданы и несших их через холл и ведших через него меня, задержанного! И остановившихся перед дверью на улицу, куда намеревались меня выставить, только затем, чтобы продемонстрировать свой улов дежурному администратору отеля – афро-американцу, который в силу своих служебных обязанностей должен был получить мои объяснения. А получив их и просмотрев мои документы – участника и докладчика конференции PSA – позволил расположиться в кресле невдалеке от него до утра.
     А утром, когда его смена кончилась, он с видом абсолютно верного своему слову человека посадил меня в «форд» и повез, едучи к себе домой – куда, сэр? ах, да – ко храму русской православной церкви имени Св. Иоанна Кронштадского города Сан Диего.

           3.Argjle: зарубежное православие Лос Анежелеса

     Еще одно утро.
     И вновь у подножия Христовой обители.
     Но – в LA.
     Другой храм – Пресвятой Девы Заступницы русской зарубежной православной церкви.
     И опять наудачу. Но на этот раз она со мной: калитка церковной ограды отворена. Входят люди.
     Пропускаю вперед себя даму, чтобы вслед за нею незаметно проникнуть внутрь церкви, и – чтобы отдышаться: подъем был хоть и не очень крут, но после вчерашнего изматывающего переезда в Лос Анжелес и еще одной полуобморочно-сидячей ночи теперь уже на вокзале, – подъем этот отнял остаток сил. И нервы: на ступенях другой (не распознал, чьей) церкви заметил спящего мужчину, борода торчком вверх; подумал, – не это ли и меня ждет нынче вечером?.. Хороша будет картина: русский православный храм у основания горы со вселенски известным HOLLIWOOD, и на ступенях – я со своим злосчастным чемоданом.
     ...Дама, повязав голову газовым с золотой нитью платком (такие верхом приличия считают носить уважающие себя женщины в глубинке России), прошла через длинную террасу с крашенным досчатым полом, повернула за угол и через приоткрытую дверь вошла в церковь. Вслед за нею протиснулся и я.
     Открывшаяся картина – прозрачный простор куполов, иконостас, горящие свечи, голоса хора и молящихся, аромат ладана, – вмиг захватила, притянула, подняла из глубины души магические силы. Поставил чемодан и кейс у стены, и, распрямляясь, заметил, как от свечного ящика при входе ко мне двинулся, приступая на одну ногу, пожилой длиннолиций джентльмен в пиджаке, светлой рубашке без галстука, Глаза его немого навыкате строго и в то же время участливо смотрели на меня.
      - Вам лучше перенести вещи в другое место. Идемте, – пригласил он жестом. Речь его чиста, интонация голоса неуловимо вкрадчива (для меня это признак языкового аристократизма). Он вышел во двор, завернул на террасу, спустился по примыкавшим к ней ступеням в расположенное уровнем пониже помещение.
      - Классы приходской школы, – бросил мне, шагавшему вслед за ним. – Уроки уже кончились, ставьте в этот аудиториум. – И распахнул дверь одной из комнат. – Хотел бы переодеться. Жарко... – я вопрошающе взглянул на него.
      - Непременно. Будете уходить, защелкните английский замок. От искуса и соблазна лиходеев. Бывают тут и этакие. Ключ у меня имеется.
      И он ушел, с трудом и осторожностью ступая по плитам дорожки.
      Потрясенный мгновенной простотой добра, я буквально выронил вещи из рук. Опомнившись, повесил на плечики плащ, быстро сбросил свои тяжелые зимние ботинки, спасавшие меня от холодов в Москве и превратившиеся в пышущие жаром печи здесь, в мартовском зное Калифорнии.
      Достал из чемодана жесткое вафельное полотенце, смочил один его конец под краном, и, с неописуемым наслаждением растерев мокрым и вытерев сухим его краем ноги, одел тапочки. Теперь я готов жить.
      Снял пиджак, серую полушерстяную водолазку и облачился в рубашку с коротким рукавом. Теперь я был готов действовать. Извлек из кейса бумагу, ручку, очки. Теперь я знал, что делать.
      В секунды составил и написал объявление о том, что нуждаюсь во временном приюте на несколько дней и чтобы милосердцы приписали бы здесь свой телефон, вышел. Спустил защелку замка, убедился, что дверь заперта, и вернулся в церковь, пришпилив по пути свое объявление на отведенный для этого стенд, висевший невдалеке от «аудиториума».
     Служба продолжалась.
     Староста делал у свечного ящика свою привычную работу, на мое появление лишь поднял и опустил голову.
      Я встал среди прихожан. Слух жадно ловил слово службы – русское слово в американо-зычном Лос Анжелесе. Глаза и сердце мои плакали...
      Значит, все как надо?
      Постижение мира веры продолжается? Выходит, не все сделанное и пережитое мной за эти дни было бездарной тратой денег, времени и сил?
      В церковь входили люди: женщины, старцы, молодые мужчины. Большинство присоединялось к молящимся, стоявшим в правой половине храма. Некоторые лет преклонных и кто немощен, садились на стулья, рядами расставленнные в его левой части.
      Я молился и чувствовал, как окрыляюсь внутренне. Каждой клеточкой ощущал, что здесь я защищен и для ОнО недосягаем.
     ОнО оставило меня еще в Сан Диего после разговора с отцом Гидионом. Уже тогда понял: ОнО боится дорог, не переносит движения вперед. Да, ОнО может догнать, но только когда ты остановился. В пути же ОнО не властно над человеком.
      Я знаю это на собственном опыте.
      ...Блаженная пелена дремотного полузабытья заволокла глаза, вызвав картины вчерашнего дня.

      ...Улицы Сан Диего. Не по сезону жарко.
      По чистым тротуарам шагает белый седовласый мужчина с вещами в руках и черным плащем, перекинутым через плечо. У редких, улыбчивых и
настороженно-участливых прохожих, в основном, латино-американцев мужчина
выспрашивает дорогу на Лос Анжелес.
      Нет, не автобусом. И не поездом.
      Автостопом.
      Далеко? Сейчас это не принято? Водители опасаются брать попутчиков после TV-триллеров о дорожных маньяках-убийцах. Но что делать? Надо. Надо!
      О, кей. Надо – значит надо. Подробно объясняют.
      Часа через полтора поисков мужчина выходит к нужному фривею – скоростной трассе, сгружает с себя поклажу, вынимает из кейса лист бумаги, пишет на нем «Los Angeles» и, встав на обочину одного из въездов на трассу, протягивает его навстречу автопотоку.
      Видно, что стопорит он попутку обреченно, безо всякой веры в удачу. Но уже через пятнадцать минут возле него тормозит какой-то грузо-легковой «мерс» с усиленным трубами каркасом вместо капота. За рулем молодой, как таких называют в России «качЕк», в джинсовке без рукавов, с цветными наколками от запястий до бугристых плеч. Он подхватывает протянутые чемоданы (вещей не ожидал, на секунду озадачивается), запихивает их вместе с плащем за какие-то ящики и троссы у себя за спиной и срывается с места.
     - Not exactly to Los Angeles, but to that derection, – произнесит он, объясняя, что едет в требуемом направлении, но не до Лос Анжелеса.
     - Far from? – насколько далеко, уточняет пассажир?
     - Thirty five miles – около пятидесяти километров.
     - Very good. Thank you! – благодарно трясет головой мужчина.
      Больше за всю дорогу – ни слова. Но мчит молчун лихо. И высаживает попутчика,
там где удобно будет ждать следующую машину.
     - Ву! – и улетает в лабиринт дорожных рязвязок навсегда.

   ...После причастия вместе со всеми вышел во двор храма. Примыкавшая к нему площадка сплошь заставлена раскаленными на солнце автомобилями. Другая, ярусом ниже, располаженная на том же уровне, что и аудиториумы , представляла собой трапезную с двумя рядами длинных столов и прикрепленными к ним скамьями. За те из них, что были укрыты в тени деревьев, уже рассаживались с подносами.
     - Откуда вы прибыли, уважаемый господин?
     Вопрос задавала дама почтенных лет, которой я кратко пояснил, кто я, что я и как здесь очутился. – Ясно, – понимающе кивнула она головой, также повязанной газовым платком с золотой нитью. – Из Москвы, без средств, без крова. Обычная для нас картина. Мне на вас указал церковный староста – мой муж. Он подойдет сейчас. Постараемся помочь вам. Но прежде пообедаем.
      Мы двинулись в сторону трапезной.
     - И вы, говорите, перебирались сюда автостопом?
     С энтузиазмом поведал ей об украшенным цветными наколками юноше, с которым я стартовал. О втором парне, который взял меня после часа ожидания, когда я собрался уже было приискивать себе пристанище где-нибудь на берегу Тихого океана. О том что по контрасту с первым – этот оказался человеком словоохотливым. Что звали его Мэйли ( можно Мэл!), что спешил он на свидание с девчонкой и уже в четыре пополудни должен звонить в ее дверь, и если бы не это, он обязательно проехал все оставшиеся 47 миль и доставил бы меня до места.
     О моем одолении дорогой пресловутого ОнО умолчал. Просто сказал, что, мчась по трассе с этим парнем, чувствовал себя вполне счастливым, потому что ощущал в нем нечто настоящее, – ту жажду е д и н е н и я, которую я знал в себе и искал в других. Как порадовался его признанию, что он любит Америку. И тому, что,
узнав, кто я, он заявил, что любит Россию. И пропел c ликующим видом Ka-lin-ka, ka-lin-ka, ka-lin-ka moja-a-a... И как я, подзадоренный, спел ему I v com from Alabama , I m lay down. .. и конечно Jingl bells... , песни в стиле кантри которые, еще будучи студентом, выучил чтобы поражать однокашников (и – кашниц) своей амерканской крутизной и немножко – для тренинга произношения. Как он стал угощать меня обедом, а я отказался и попросил лишь холодной колы , что он сделал вполне охотно.
     - Так вы не имеете здесь никого знакомых? – услышал я неповторимый голос церковного старосты. – Я покажу вам того, кого вы знаете. Слышали Вы что-нибудь об актере, господине Нахапетове? Он с его американской женой доставляют прихожанам свежую выпечку.
     - Не знаю, какой это бизнес, – подхватила жена старосты, – но они имеют деньги, которые отдают детям. Вы знаете, да? Они забирают из России детей больных целебральным параличем и лечат их в американских клиниках. Благослови их Господь.
     - Если бы так делали другие русские, Россия была бы самой великодушной державой и не понесла бы таких страданий. – Заключил церковный староста и добавил: – Вот господин Нахапетов, взгляните.
      И я увидел творца романтического, размышляющего, благородного и ревнивого (по запомнившимся ролям в кино) героя, несущим объемистый лоток с подрумяненными жареными пирожками. Поставив его на стол возле термоса для кофе, он принес еще один, потом еще и еще.
      Когда он закончил и, отирая со лба пот , с кем-то заговорил, я сделал несколько шагов в его сторону и в нерешительности остановился. Однако староста подхватил меня под локоть и подвел к актеру.
      - Господин профессор из Москвы, – представил он меня. – Вас знает. Нахапетов дружески и крепко пожал мою руку. Я же сказал, что знаю и ценю его по фильмам, читал, что он приглашен в Голливуд и снялся в нескольких картинах
      - Не очень удачно при том, – без каких-либо эмоций заключил Нахапетов. – Потом сам попытался снять, не получилось. Нашел себя вот в этом, – он кивнул в сторону лотков.
      Я сказал ему, что в России помнят и любят его, знают о его милосердных делах – помощи неизлечимо больным детям.
      - Господин профессор оказался в затруднительном положении, – вмешалась жена старосты. Нет ли у вас свободной комнаты на несколько времени. Вы ведь возвращаетесь в Россию? Или остаетесь? – это она мне.
      Я заверил, что лечу непременно и уже через десять дней, но не хотел бы стеснять и т.д. Мои извинения, однако, Нахапетов остановил своими.
     - Ко мне отец прибыл. Именно прибыл – с посудой, пиалами, чайниками, таганом, халатами: восточный человек, сами понимаете. В доме не повернуться. Рад бы помочь, но, но...
     Его окликнули. И извинившись еще раз, Родион Нахапетов покинул нас, подхватил сразу несколько пустых лотков и скрылся вместе с ними за калиткой храма.
     Церковный староста развел руками и повел меня к столу, за которым его супруга уже расставляла блюда скромной трапезы. Я сказал им о своем объявлении, висящем на церковном стенде с призывом к соотечественникам обратить свое великодушное внимание на бомжа-профессора... Вон сколько их обедает здесь под кровом весенней листвы.
     Супруги, однако, моего оптимизма не разделили. И оказались правы. Объявление осталось незамеченным и по окончании службы и по завершению трапезы.
     Когда последние машины покинули плавившуюся от жары площадку подле храма, снова появились мои почтенные покровители, отлучившиеся, было, по делам, и с бесстрастным выражением лиц, хотя и с явным облегчением сказали, что мне повезло. Что после их длительных телефонных переговоров с владельцем Residential For The Eldery – пансионата имени святого Иоанна Кронштадского, построенного при их церкви для одиноких и престарелых русскоязычных американцев удалось выяснить, что на данный момент в нем имеется свободная комната, которую, а также возможность столоваться хозяин согласился безвозмездно предоставить г-ну профессору как раз на десять дней.
      Услышав эту невероятную весть, понял только одно: ОнО повергнуто еще раз. Шансы выравниваются. Я снова получаю свободу действовать. И уже без удивления, как должное, воспринял слова церковного старосты о том, что ему вполне по пути подбросить меня до пансионата на Serrano avenue. И, укладывая свои вещи в багажник его добропорядочного Линкольна, не вздрогнул, когда почувствовал какое-то движение в области нагрудного кармана, в котором вдруг оказалось две десятки и услышал слова его все понимающей супруги: «Покушаете сегодня – стол с завтрашнего дня».
      Со вкусом погрузившись в авто, церковный староста опытной рукой повел машину по многополосной трассе.
      - Всегда получаю удолвольствие за рулем, – произнес он, молодея на глазах.
      - Господин профессор добирался до Лос Анжелеса на двух попутных автомобилях, – сообщила ему его супруга.
      - На трех, - поправил я. – На двух легковых и на фургоне. – Добрался до самой Union Station - удачно добрался, – повторил я.
      Супруги в сомнении покачали головами. Я промолчал.
      Я не стал рассказывать им о последнем отрезке своего пути, чтобы не волновать моих чутких опекунов. О том, как, осмелев после двух столь успешных бросков, вышел прямо на обочину скоростной трассы, прилепил к фонарному столбу листок с крупно выведенными на нем буквами LA (по совету Мэйла – заметнее и всем понятно, куда ) и как уже через пару минут ко мне подрулил Мерс с голубым значком на двери и вышедший из него двухметровый полисмен обрушил на меня поток непереводимых звуков и, с трудом понимая мои столь же непереводимые объяснения, усадил меня в машину и куда-то повез. Как я все же уразумел, что выход к фривею пешехода является грубым нарушением правил дорожного движения, но что везет блюститель порядка меня не в кутузку, а к отелю, ибо поверил, что я есть именно тот, за кого себя выдаю и оказался в неправильном месте по незнанию – в России фривеев нет.
      Не сказал о том, как ждал более двух часов новую оказию, покуда меня не подобрал тот самый фургон, за рулем которого был юркий, улыбчивый макаронник (он так и отрекомендовался, стало быть, – выходец из Италии). Как я, устроившись на сиденье рядом с ним и извинившись, вытащил бутерброды (остатки роскошного фуршета после ярмарки социологистики) и нечаянно накрошил себе на колени и стал смахивать крошки, а водитель вдруг начал помогать мне . Как я отстранил его руку, в движениях которой уловил противный всему моему существу намек, после чего он уже без обиняков стал предлагать мне mail sex в виде платы за его транспортную услугу и как я потянулся за своими чемоданами, но был остановлен и оставлен в покое, правда лишь на короткое время, потому, что его притязания и заигрывания продолжались до самого Лос Анжелеса с извинениями и жалобами на то,
что хоть он и женат и имеет троих детей, но по настоящему его влекут не женщины, а... и т.д.
      И при этом он свернул с трассы в город, довольно прилично отклонился от своего маршрута и доставил меня, как я того хотел, к Union Station, откуда я всего пять суток назад отправился в Сан Диего.
      Не стал описывать и то, как я обосновался здесь на одном из сидений сдвоенного кресла в зале ожидания злополучный чемодан сбоку, кейс на второе сидение занято. И как успел приметить на соседних креслах нескольких мексиканцев и одного афро-американца, спокойно, в приличных позах дремавших, а в глубине зала бодрствующего полицейского.
     И как выдохнул: все. И впал в забытье.
     Конечно, не делился я сведениями о том, как ночью, несколько раз выкарабкиваясь из обморочного провала, опять листал телефонники и нашел-таки адреса не одного, а целых трех православных храмов. И выбрал стоявший первым по алфавиту, тот что на Argyle avenuе, тем более расположенный неподалеку от вселенски знаменитого Голливуда. И как отправился сюда вновь вслепую, нечаянно, внутренне готовый к полному краху, подобному случившемуся в Сан Диего. Но... и это я сказал вслух:
     - Как удачно и счастливо для меня все сложилось на самом деле.
     - Сам Господь Бог привел вас в наш храм, а не на Micheltorena, – сказала супруга старосты.
     - Почему?
     Ответа не прозвучало. Вместо него был вопрос:
     - Как же вы добирались ко храму, с вещами, без цента в кармане?
      Я поведал им, что утром, уже как опытный автостопщик сориентировался в направлениях движения, вышел к нужному перекрестку, выставил навстречу потоку машин табличку со словом HOLLYWOOD и скоро был подобран хлебовозом, водитель которого, толстый, седокудрый и улыбчивый афро-американец не только подбросил меня до Argyle avenue, но и снабдил буханкой ароматного, горячего шоколадного хлеба.
      - Да, простой люд в Америке еще не заелся. А в России как?
      - Также и в России...
      Машина свернула во двор уютного одноэтажного кирпичного дома с козырьком-навесом вокруг всего здания, в тени которого сидели в плетеных креслах несколько человек почтенного возраста. Это и был пансионат.

                4.Серрано авеню - Москва
    
     Аэропорт Лос Анжелес.
     Таможенный осмотр.
     Посадка в самолет.
     Взлет.
     Домой!!!
     Двенадцать часов в воздухе. Перед глазами картины пережитого.   
     ...Во дворе Residental (жилища) для пожилых (For The Elderly) стоит мужчина в летах с красными воспаленными глазами. Светлая с коротким рукавом рубашка его взмокла от пота. Он растерян и взволнован: то приглаживает рукой седины, раздуваемые горячим ветром, то прикрывает ею голову от палящих лучей, то прощально взмахивает вослед отходящему «Линкольну». Несколько господ, сидящих на террассе, наблюдают за ним, впрочем без особого интереса.
     Когда машина скрывается за воротами, мужчина, шатаясь, идет внутрь помещения, отпирает ключем дверь одной из комнат и, не раздеваясь, валится на аккуратно застеленную, чистую постель, уснув, видимо, раньше, чем коснулся ее.
     Среди ночи пробуждается. Морщась, тянется к пиджаку, висящему на спинке стула, извлекает из кармана таблетки и принимает одну, заглатывая со слюной.
      Голова? Сердце?
      В углу на тумбочке обнаруживает телевизор, включает его. Щелкает переключателем и из множества разноязыких программ выбирает англоговорящую – религиозную. Пытаясь понять, что там к чему, несколько минут наблюдает за происходящим на экране, где тысячеликий зал скандирует вслед за ведущим (проповедником, как можно судить по его облачению) что-то пафосное – некоторые
из слушателей плачут.
      Собрание секты, прихода?
      Выключает передачу. Начинает осмотр жилища.
      В небольшой комнате со шторой-жалюзи на окне – деревянная кровать, письменный стол, пара кресел, напольная ваза-светильник, небольшой, но емкий шкаф со множеством выдвижных ящиков. В коридоре вешалка-ниша для одежды.Напротив – туалетная комната с тремя махровыми полотенцами: большим, средним и размером с салфетку. Душа нет.
     Вспоминает: дежурная, знакомя с апартаментами пансионата (обеденный зал, комната отдыха, она же – молельня с крошечным алтарем, директорский офис, прачечная, сушилка с чистыми полотенцами, душевая комната), сказала, что мыться можно в любое время. Собирает чистое белье и отправляется в душевую. С интересом разглядывает систему плавного перевода холодной воды в горячую и обратно, а также слива и проветривания помещения. Моется, наслаждаясь сменой температуры струй и в конце концов обрушивает на себя максимально холодный поток.
     - Справлюсь! – вслух произносит он. – Одолею. Все будет о’кей.
     Возвращается в комнату.
     Восприятие себя со стороны здесь – не журналистский прием. Так было.
     Первый раз это случилось, когда плутал по улицам Сан Диего и вдруг неведомо как увидел себя шагающим под кипарисовыми и лимонными (со спелыми плодами!) деревьями. Отчетливо различил: челюсти сжаты, подбородок вскинут, на губах страшная (а был уверен – приветливая) улыбка всем встречным. Теперь вот здесь.
     Раздвоение личности? Болезнь психики вследствие недосыпания? Способность к удвоению, так достоверно описанная Карлосом Кастанедой и внезапно открывшаяся у меня как раз в е г о местах – местах е г о превращений на калифорнийской и мексиканской площадках? Или – отлет души, выход в астрал, как выражаются эзотерики?..
     Как бы там ни было, второй раз это произошло именно в Residental For The Elderly, куда я прибыл на последнем издыхании и где провел десять навсегда запомнившихся, хотя не безмятежных дней.      
     ...Обед.
     Два десятка дам и господ, не торопясь вкушают отменного качества и с учетом вкусов каждого приготовленные блюда.
      Люди, исторгнутые из Отечества в 17-22 гг., либо заброшенные сюда взрывной волной 41-45 гг., либо высланные в годы диссидентских зачисток 70-80х, либо, как персонал пансионата, приехавшие сюда по своей воле в наши дни – за американским благополучием.
     И среди них – я. Раскаленный булыжник, метеорит, плюхнувшийся в тихое озеро. Пришелец из развороченной, распахнутой России, выброшенный на трассу гостеприимной PSA , впавший в шоковое оцепенение из-за обрушившихся проблем (особенно – невозместимого 500-долларового долга) и по пятам преследуемый ОнО.
     Отношение постояльцев ко мне недоуменное.
     Этот господин из Москвы? Выступал с докладом в Сан-Диего? В чем он хотел убедить Америку? В неизбежности духовного взлета России? Издать книгу? Она – бестселлер? Но что кроме профита может здесь интересовать кого-либо?
     Отношения друг к другу вежливо-приятельские. За столом разговоры о борще (нынче особенно удачен), курочке (нежна), пудинге (с клубникой).
     Но в этой благочинности – невидимое напряжение бессилия, темная аура отстраненности, неубываемой обиженности. Что-то тягучее, прилипчивое. Почувствовал это уже утром следующего после поселения дня, явившись для представления к директрисе пансионата эмигрировавшей из России грузинке Лиане.
      ...- Великая просьба к господину профессору при разговоре с нашими постояльцами крайне осторожно касаться темы русской монархии и православной церкви. Случайно вы можете оказаться причиной большого раздора, нежелательных эмоций. Мы стараемся оберегать этих достойных людей от вспышек застарелой неприязни. Пожалуйста, максимально терпимо отнеситесь к их самым странным и резким высказываниям.
     ... Длинный, чистый коридор пансионата. Навстречу достаточно крепкий, быстрый в движениях, с юношеским румянцем на щеках джентельмен 86 лет в темно-синих шерстяных брюках на подтяжках, в синей сорочке, без пиджака – Милий Николаевич Егоров. Приветствие взмахом руки. Два-три вопроса откуда, как зовут и:
      - Храм посещали? На Аргайл? На Фаунтена? На Мичелторена? Идите на Аргайл. Или на Фаунтена. Это два храма – церковь одна. Настоящая. Христова.
      - А другая, на Мичелторена?
      - Ту красная рука дергает. Дух не свят.
      Через час или через день, или через семь все повторяется с некоторыми вриациями.
      - В церкви были? В какой? На Аргайл? На Мичелторена? Туда не ходите. Уже были? Разочаровались? Не видите разницы? Странно. На Фаунтена и на Аргайл – церковь Христа. На Мичелторена – Антихриста. Из Москвы красная рука водит. Не почувствовали?
      Речь отрывиста, голос сиплый, но интонации мягкие и, как и у старосты церкви на Аргайл, вкрадчивые.
    ... На веранде в прямой позе, положив руки на колени, сурового, даже мрачного вида человек – его антипод. Сергей Леонидович Кашин, кадет Иркутского корпуса. Отец – известный в свое время автор стихотворной книги о русской истории. Говорит чистым, зычным, сочным басом – много лет пел в церковном хоре храма Святой Девы Марии как раз на Мичелторена. Убежден, что демократизация общества – любого! – неизбежна. Но наиболее бурно и беспощадно она произошла в России. В результате интеллигенция сметена. В этом причина всех трудностей России.
      - Нас перестали уважать. И перестанут окончательно, если не прекратится это срамство. Насмешили всю Америку. В одном городе две православных епархии. Они видите ли не признали главенства Московской патриархии. Где логика? Можно понять, когда зарубежная православная церковь была отчуждена от русской паствы, обособилась, когда патриархия благословила безбожную власть советов. Но сейчас ситуация переменилась. Большевизм пал. Время собирать камни. Для чего этот раскол?
     Объединительный напор его слов подавляет. И приходит догадка: не ОнО ли поселилось здесь? Их ОнО, давнишнее, прикипевшее к этим людям навсегда? Больное, заскорузлое, староэмигрантское ОнО.         
     ...Третий день под крышей Residental For The Elderly. Себя не узнаю. Откуда взялись пудовые кандалы на мыслях, ощущениях, моей обычной напористости? И откуда вместо нее непреодолимая, забытая еще в отрочестве болезненная робость? Кое-как преодолев себя и скопив мужество, звоню в русскоязычный еженедельник «Панорама».
      - Книга о Христе? С иллюстрациями? Приносите.
      С ощущением тревоги (легко соглашается, кто не делает) шагаю повинуясь уличным указателям Лос Анжелеса – самого пространного в мире города.. Через полтора часа в комнате с огромным квадратным столом:
      - Книга о Христе? – недоумение в глазах. – Оставьте. Редактора нет.
      Подумав, выбираю десяток лучших фотоизображений Иисуса, вкладываю их в книгу-рукопись и вопросительно к беседовавшему со мной:
      - Могу без опасений?...
      - Что похитим? – понимает он меня.
      - Здесь оригиналы фотографий, стоили немалых денег. Не хотелось бы лишиться.
       Беседовавший разворачивает и придвигает мне подшивку газет, лежащую перед  ним, указывает на столбец имен.
       - Зам главного. Имею честь. Ручаюсь словом порядочного человека – не пропадут, не смотря что через неделю переезжаем в новые апартаменты на Голливуд авеню. Редактор посмотрит уже сегодня и либо возьмет, либо завтра же вернет в идеальной сохранности. Звоните. – И толковый зам главного поклонился и исчез. 
     ...Тремя днями позже. На той же веранде, вновь Сергей Леонидович Кашин.
      - В нашем храме на Мичелторена еще не были? Нужно. Я уже не могу – службу стоять тяжело. Но вам – обязательно. Увидите, какой он красавец! А какой там дух! Какой аромат! А люди! Епископ Тихон американец, а сердцем – православный.Или священник отец Михаил Орлов. Из Москвы, между прочим. Здесь недавно, но уже примечен. Как к месту пришелся! Внимателен, заботлив. Каждое воскресенье присылает сюда автобус для верующих. Воспользуйтесь и поезжайте. Все сами увидите.
     ...Предусмотрительно любезные, очаровательные русские красавицы-стюардессы, одаривая улыбками, предлагают сказочно вкусные кушанья.
     Обед в воздухе! Наваждение...
      ...Я верю людям.
      ОнО добивается обратного.
      Нет, ему не удалось это даже тогда, когда я , не дозвонившись в «Панораму», вновь отшагал полтора часа туда и столько же обратно, и естественно, не застал ни редактора, ни «порядочного человека» и, разумеется, не нашел ни рукописи, ни фотографий, ни какого-либо внятного ответа о ее судьбе. И вообще – никого, кто что-нибудь бы знал и объяснил. Все спешили и разбегались, а кто оставался, собирал и упаковывал большие картонные коробки.
      Да, мое явно воспрянувшее ОнО знало, как и чем бить. Повернуть дело так, чтобы рукопись оказалась в редакции именно в тот момент, когда все валится в кучу, смешивается, задвигается, рассыпается, – это надо уметь.
      Ясно: рукописи, а вместе с ней уникальных фото мне больше не видать.
      ОнО победило.
      Впрочем, нет Вот новый адрес «Панорамы». Через неделю, за два дня до моего вылета в Москву газета будет на месте, распакуется и...
      Нет, не победило. Пока...
      ...Снова Сергей Леонидович. И опять о том же.
      - Как-то захожу в наш зал. Вижу, стоит духовный сан в неподобающем для него виде, без рясы. Разве нечто похожее мог бы себе позволить священнослужитель из храма на Мичелторена? Разумеется, нет. Только вольники с Аргайл. Сделал ему строго замечание, он – в разговоры: мол, не во храме и не на службе может позволить разоблечься. Не можете, говорю.
    Выскочил – красный до пят. Потом вернулся, одет как должно. Извините, мол, был неправ. И поясной поклон мне. Одумался. Они отступничество поощряют – вот что недозволительно!
      ... Воскресенье. Трое постояльцев Residental ждут автобус, тот самый, что доставляет прихожан пансионата в собор Пресвятой Богородицы Взыскание погибших на Мичелторена cтрит. Среди них пышнотелая, белолицая Тамара Консулиани, русые волосы расчесаны прямым пробором, на затылке схвачены бантом. На щеках румянец, начинающий пылать, когда что-нибудь рассказывает, волнуясь и заикаясь.
      - Я пострадала за веру. Мужа лишили духовного сана из-за любви ко мне и, из аспирантуры отчислили, что не отказался от меня. Власти с церковниками заодно. Преследовали, с работы гнали, выдворить грозили. Сами уехали. Бог ко всем милостив. И к нашему безбожному КГБ и к безбожному американскому ЦРУ. Те нас преследовали там, эти здесь. Через них сатана и дьявол губят человека. Я только в церкви себя хорошо чувствую. И в этой и в той, на Аргайл, без разницы. Главное, чтобы служба – по русски. Сюда спасибо, автобусом возят...
      Машина пришла вовремя и вовремя доставила нас в собор.
      Он великолепен. Классической храмовой архитектуры, с большим зеленым двором, необъятной стоянкой для автомобилей, просторной трапезной, книжным магазином, церковно-приходской школой, покоями для духовных лиц, где останавливался сам Патриарх, недавно посетивший церковь. Внутри храма благолепие православного убранства, златоголосое песнопение хора.
      Но молящихся, что удивительно, немного, около полутора десятка. И это во дни Великого Поста! Вспомнил переполненное помещение церкви на Аргайл авеню, порог которой я переступил неделю назад.
      Попытался увидеть отличия первой от второй. И не смог.
      Те же ряды стульев в левой части церкви для отправляющих службу сидя. То же причастие. Пожалуй вот что: не увидел ни одной женщины с непокрытой головой, тогда как в церковь на Аргайл такие заглядывали.
      В переходе к трапезной – доска для объявлений, фундаментальная и строгая: броским шрифтом посредине написанное требование не вывешивать на нее ничего без согласования текста с настоятелем храма отцом Михаилом. Дисциплина.
     Невероятным усилием преодолев необъяснимую робость и скованность подошел по окончании службы к отцу Михаилу, еще молодому черноволосому и чернобородому человеку с залысинами на высоком лбу. Представился, в двух словах высказал предложение – установить с ним контакт, дабы следующая конференция PSA обсуждала бы вопросы религиозной жизни России, коли такое случится, с участием духовенства, а не при его отсутствии, как то было в Сан Диего.
      Он горячо поддержал мысль, написал в мою записную книжку свой имейл и ушел на отпевание.
      ...Опять, мучимый сомнениями и неразрешенными вопросами, уже в последний раз шагаю на Аргайл авеню. Нахожу моего спасителя церковного старосту и, выбрав подходящий миг – прощания и благодарственной ему хвалы – прошу, если это возможно, ответить: отчего в Лос Анжелесе две соперничающие между собой и даже враждующие православные церкви? Почему? Зачем?
      - Не верим мы им! – довольно холодно, даже резко ответил он. – Ни им, ни тем в России.    
      ... А вот также последний бросок в «Панораму».
      Двухчасовой марш по знаменитой всемирно Голливуд авеню – Аллее Звезд. Бесцельный – уже догадывался, что рукопись ушла и что «порядочного человека» в редакции не сыскать.
      Как хороша, как прекрасна улица! Вот звезды кино: Марлен Дитроих, Мэрлин Мэнро. Вот Чаплин! И еще, и еще. Сколько же их – километры!...
      Но через каждое имя на меня глазеет ОнО, мое, ликующее. ОнО смеется надо мной все пять часов марша до нового офиса «Панорамы» и обратно. В редакции бедлам, но на входе порядок: охрана, коды, строгое «Вход закрыт».
      - Что вы так нервничаете? – вышла по зову дежурной некто Ирина Паркер, недовольная, отвлеченная пустяками от горящих дел. – Через неделю распакуемся – все найдется.
      - Через неделю я буду в Москве.
      Нет, это не Ирина Паркер, это ОнО глумится надо мной.
      Скорей отсюда, домой!
      ...И вот он день последний. Не чаял, не верил, не представлял его.
      Комната завалена вещами, одеждой, аппаратурой.
      - Ну кто с такими чемоданами ездит в Америку! Сюда берут семейные, на колесиках. Куда вот это засунуть? Это мне пеняет Борис, неизвестно как разыскавший меня персонаж. Его вещи я должен доставить в Москву, за что он меня на своей машине доставит в аэропорт. Слава Богу, уложились в норму, разрешенную в самолет без доплаты.
      Кое-как дотаскиваем их до «Ауди» (Отрада моя здесь», – кивает Борис на автомобиль) на стоянку во дворе Residental. Лобовое и заднее стекла автомобиля защищены отражателями из блестящей фольги: иначе в салоне духовка.
      На террасе пансионата несколько постояльцев наблюдает за нашими приготовлениями.
     - В Россию?
     - В Россию!
     - В Россию...
     - Можно позавидовать.
     Это произносит тот, с кем сошелся здесь теснее всего, Аркадий Романовский. Он же Александр Соколовский. Его жилище здесь просторнее, чем у прочих с собственным душем в умывальнике. Обставлено собственной мебелью. Телевизор с кабельными каналами на русском. Возле – низкий столик, на котором всегда свежие фрукты в плетеной вазе-решетке и под которым – початая бутылка вина. В затейливом шкапчике коллекция пистолетов, которые время от времени он перекладывает и протирает.
     - Церковь не посещаю. Из-за зрения. Но верую глубоко. В батарее крестик у одного солдатика увидел. Как же я его мочалил! Мол, позор для советского бойца, затмение разума. А потом такое случилось, сам уверовал. Понял: Бог есть. Он – в каждом, кто остался верен главному в жизни, верен В О Л Е.
     Прощаемся.
     Ныряем в пекло автосалона.
     Все.
     ...Стрекоза на карте-экране салона Боинга свершает прыжок на материк: идем над Россией! Под облаками внизу все те же холодные, заснеженные просторы. Мать моя, суровая...
      И – открытие. Нет, откровение.
      Человеку не дано видеть себя со стороны. Разве что в зеркале. Или во сне. Когда душа на миг отлетает от тела, чтобы посоветоваться о нас с Богом. Или погулять на воле.
     Во всех иных случаях она уходит либо от в бозе почившего. Воспаряет, и охватывает, и созерцает. Или, когда ты на грани. На перевале из одного мира в другой. Между жизнью и умиранием.
      Ясно: это со мной и было. И когда шагал отвергнутый отцом Гедеоном по улицам Сан-Диего. И когда неожиданно обрел кров в Residental For The Elderly. И там, и здесь я был на грани жизни и смерти.
      ОнО тогда уже почти праздновало победу.
      Но победил ОН.
      ...Заходим на посадку.
      Все. Родина!!
         
                Лос Анжелес – Москва 


***   ***   ***   ***


Очерк третий. СОМНЕНИЕ или ШЕСТЬ ДНЕЙ С МАХАРАДЖЕМ



 
1.Встреча


   С небес – на землю.
Из США в РФ.
Теперь я понимаю, что такое “возвратный шок”.
Это когда под крыльями идущего на посадку “Боинга” – убогие  в своем   роскошестве особняки “новых русских”. Когда каменеешь от пьяной ругани в автобусе, бедлама, вони, грязи в электричке и неподъемных чемоданов на своем горбу до самого дома.
До свидания, Калифорния.
Здравствуй,  родная столица!
Это когда давящий стыд за невозвращенный долг, жалкие извинения под пристальным взглядом – глаза в глаза – ректора Татьяны Киселевой и от  ее сдержанно брошенного: “Вернете, когда сможете”.
Прощай, Сан-Диего, город без души.
Здравствуй, альмаматер!
Это когда вконец истерзан еще в Америке вонзившимися в сознание вопросами о разделенных православных епархиях, делящих неделимое –  в е р у, Бога, а плодящих безверие. О прихожанах, обращенных   к прошлому. О церкви, запертой на висячий замок и отце Гедеоне с таким же замком в душе. О том, почему так кружен  и извилист путь русского человека ко Христу, как это было у меня – через  ашрамы, магию, эзотерику? О жизнестойкости и активности нехристианских   учений. Да уж не там ли ныне Спаситель?! И не на их ли языке несет Он нам Свой Новый Завет?
Привет вам, тревоги новые, в добавление к прежним – так и неизданной книге, нищете, усталости!
И в шоковом трансе – четыре месяца, пока не возвратил последнюю сотню  долга. Как, где раздобыл? Не крал – слово чести. А действуй и дальше в том же духе, вышел бы еще один “новый русский”. Но так выкладываться – верная смерть души. Вырвался из надрывного коловращения.       
И только после этого стали затягиваться душевные опалины  и начал  привыкать к грубости, смраду, необязательности, давке, несварению желудков родного отечества. А когда вполне излечился,  ПРИШЛА  ВЕСТЬ. Такие – в виде листовки на рекламной тумбе – случайными не бывают.  Обычно миновал их, не глядя.
Здесь остановился: что-то притянуло.
Текст на листке оповещал о прибытии в Москву “великого махарджа”, на встречу с которым – в аэропорт или подмосковный пансионат, откупленный  на неделю в качестве его резиденции, –  призывали последователи общества “Сознания Кришны” прочих желающих. 
С одним из “учителей” был знаком коротко. От него начал отсчет дней  в е р ы. Но и сомнений тоже, подогретых и отягощенных недавним зазорным туром в Америку. Не разрешат ли их носители “Сознания Кришны”?  Не подсказ ли дан:  ответ у них? 
И хоть только-только принялся за прерванный калифорнийским вояжем веерный вылов издателей в Интернете, – решил: “Едем!”
...Поиск “по вееру” слеп и прост: анонсируй работу всюду, где можно и нельзя, “наудачу”; авось кто заинтересуется, загорится дать ей ход! Из обнаруженных адресов – агенств, редакций, информационных служб – охватил  едва половину.
И тут эта ВЕСТЬ о махарадже.
Еду! 
Со мной живой знак Неба – Т. и ее сын, 11-летний отрок  Максим. Ему – воздух, лес, река вместо лагеря. Ей – смена впечатлений. Мне – послешоковая терапия по принципу “клин-клином”.
...Т. – второй взмах, другое измерение. Посланница. Потому что звал. Дважды в день, утром и вечером просил и молил дать мне ЕЕ. Ибо ТЕМНОЕ,  ГУБИТЕЛЬНОЕ начало (в моем видении и написании – ОнО), вытеснило из семьи, поставив перед роковым выбором: гонка за ценами или  книга, а значит – распад гнезда, разрыв с гаснущим, но все же дорогим сердцу очагом.               
Выбор сделал. И два года – один, хозяином-сторожем в разносимом пьяными нашествиями особняке-клубе подмосковного Звягино.
И однажды  О Н А  пришла.
Позже открыла: был импульс во сне – отправиться в слепое от  заколоченных окон, полу разграбленное здание бывшего сельского Клуба, к странному человеку, то прибивающему листы кровельного железа на крыше, то разгребающему возле крыльца снег, то переносящему в мусорный контейнер целлофановые сумки  с  дрянью, регулярно подбрасываемые ему жителями поселка. Но пришла не одна, а с 11-летним сыном – ее жизнью, судьбой, кармой.
И вот – всей троицей в аэропорт. Куда сто дней тому назад плюхнулся в  послекалифорнийском беспамятстве. Мчим к махараджу: нужно, важно увидеть первый шаг носителя иной веры на нашей земле. На российской публике,  для которой и православный поп все еще экзотика. А тут гонец Кришны!
Не в нем ли ныне СВЕТ Иисуса? Или – Бога-Отца? Если да, то он должен  лучиться. Это НАДО зреть воочию.
За несколько минут до его выхода в вестибюле таможенного коридора появилась когорта бритоголовых, с косичками на макушке славяно-родных  парней и женщин  в сари. Над головами – приветственный транспарант.
Зазвучала музыка: звон бубенцов, тарелочек, гулкие удары барабана.
Выход!
Махарадж предстал преклоннолетним, полным, опирающимся на палку индусом с непокрытой лысеющей головой. Сделал несколько  шагов. Остановился. Улыбнулся. Что-то сказал, кому-то сделал приветственный жест рукой. Ни нимба надо лбом, ни сияния вокруг. Впрочем, лучезарен вполне.
Двинулся дальше. Как будто для него обычное дело ступать по земле,  где его Учение чуждо, а взоры обывателей в его сторону недоброжелательны, в лучшем случае, удивленно настороженные. За ним следовала свита (или охрана?) из нескольких человек, таких же  смуглокожих, как и он, за исключением высокого белого, похожего на американца господина. На всех ярко-оранжевые, ниспадающие до земли,  л у ч е з а р н ы е  одежды.
Когорта окружила махараджа и красочная, звенящая процессия под пение  мантр поплыла среди людей и машин к спец –”Икарусу” и “Форд-вагэну”,  стоявшим на подъездной площадке. Шагая в недрах поюще-танцующей компании, ловя любопытные, ревнивые или недобрые взгляды сограждан, неожиданно  ощутил причастность к событию, выходящему за рамки обыденности. И еще – чувство жалости к тем, кто не с нами, кто суетен и банален в своих “Вольвах” и “Мерседесах”,  кто едет или идет мимо.
Заметил: Т. переживает нечто схожее. Отрок крутит головой, стараясь разглядеть что-то лишь его занимающее. С нежностью взглянув на Т., снова возблагодарил Бога за то, что подарил мне эту не похожую ни на кого  женщину, одновременно и земную и просветленную, к тому же продвинутую в  делах Интернета куда дальше, чем я.
Это ли не знак!
В самый трудный момент, когда отчаялся найти издателя для своей книги о Христе и ринулся в Интернет,  ничего в нем не понимая, пришла Т., владевшая им мнгновенно и щедро. Это она отправляла американским организаторам конференции в Сан-Диего  “мессиджы”, одну за другой преодолевая многочисленные  преграды электронной двуязычной переписки; и, в конце концов, проводила меня до аэропорта  Шереметьево, делая ставку на эту поездку не  меньше, а, быть может, больше, чем я. И убита была моим поражением, как и я. Спасительне ее усилия сблизили нас еще более, хотя и внесли оттенок отстраненности в отношения, дав англоидные имена SORROW ей и BEATLE мне,  присвоенные при регистрации в одной из провайдерских служб. Мало-помалу они вошли и в наш с ней обиход.
...Махарадж остановился возле могучего “Форд-вагэна”, блиставшего черным  лаком,  возвел перед собой сложенные ладони. Сподвижники повторили его жест.  Пение, звон бубенцов и тарелочек, бой барабана стали еще громче. Когорта начала пританцовывать. «Учитель» с соратниками погрузились в машину, и она тронулась в путь.
Через  несколько минут и мы вместе со всеми встречавшими отправились вослед ему на “Икарусе”.
Музыкальное и психическое возбуждение когорты с улицы переместилось в  салон автобуса. Барабанщик, сидя спереди лицом к ехавшим, умелой рукой выдавал россыпи ударов и стуков. Бубенцы, тарелки и голоса кришнаитов  звучали слитно в речитативно-скандированном вторении мантры “Хари-Кришна, Кришна-Хари”, не прекращавшемся всю дорогу, протяженностью в полтора часа.
Пришлось прикрывать ладонями уши. И засомневаться в разумности поездки. В Интернете крутятся анонсы книги. Возможно, есть ответы, даже предложения издать “Личность Христа”. А я – в лес. В экзотику иной веры. Но  вдруг в ней ИСТИНА? И отказавшись от поездки, я миную ее? Ведь была ВЕСТЬ!
Бросил взгляд на Т.  Она занималась привычным для себя делом: незаметно  разглядывала людей. Отрок, похоже, скучал.
С облегчением вздохнули, когда  все кончилось.
Прибыли.
ВПЕЧАТЛЕНИЕ: влетел оранжевый луч. Включил звуки-пение, выпустил на волю ритмы. Они дали разбег, затем полет. Над  дорогой, лесом, домами, городом. Завораживающий, рискованный.
И вот посадка.


2.Пионерлагерь. Головная бол.


Из автобуса выпрыгнул первым. Помог SORROW. Отрок – сам, все сам.
Огляделся.
И ощутил: что-то произошло.
Трехэтажное кирпичное здание пансионата, бетонный забор вокруг него, деревья, кустарники - все куда-то качнулось, сделалось зыбким, неотчетливым.
Густо посыпался мелкий дождь.
И снова движение под ногами. Колебание почвы? Но народ спокоен и  деловито хлопотлив.  Сбой вестибулярного  аппарата?             
С трудом удержал равновесие. Подхватил вещи.
В вестибюле, коридорах пансионата толчея. Протиснулся к организаторам:  как быть, у меня семья?
- Ажиотажный заезд. Неожидаемый. Устраивайтесь самостоятельно.  Неподалеку пионерлагерь, говорят, пустующий. Попробуйте...
Вновь все качнулось. И физически ощутил: от сердца к затылку, от него  к вискам потекла боль, тягучая, нарастающая, волнообразная. Вдруг вспомнил кошмар своего бомжевания в Сан-Диего. Поежился. Неужели все заново? Снова без крыши над головой? Только теперь уже втроем?
Похолодел. Опять ОнО?! Коварное и беспощадное ЗЛОСЧАСТЬЕ, достающее третий год. Оставшееся – как надеялся! – за океаном. Неужели возвратилось и нашло? Похоже, – да. Откуда же еще эта  нестерпимая головная боль, и свалившаяся на больную голову бездомность?
Потому что усвоил: если неудачи сыплются одна за другой, а не везет вкруговую, если все до последнего чиха “против”, это ОнО. Неопровержимо и  абсолютно.
Посмотрим. ОнО скородостижно. Долго ждать не любит. Качнет, так уж до земли. Ударит,  так наповал. Например, как сейчас – по темени.
Пионерлагерь отыскался неподалеку. Действительно, пуст. Директор на месте. Объясняя,  путевки дороги, погоды нет, смена не приехала, определил в отдельный домик. За цену вполне приемлемую.
Устроил – лучше не придумать. Т. с сынишкой в комнату на двоих, меня   рядом – в отдельную, на одного. В нашем деликатном положении решение  идеальное. Возликовал бы. Но... голова, кричащая от боли!  Но все равно – спасибо.
Для всех мы – семья. Для нас, увы!
 Т. коробит само это слово, тем более – “жена”, когда приходится,  объяснять, кто мы. И позже обязательно:
- Знакомая, надо было. Просто знакомая.
- Жена! – я на своем.
- Подруга. Друг. Помощница.
Спор этот, конечно, не при сыне. Для него я и так – инопланетянин,  чужак, пришелец на час, перетерпев который, можно с облегчением расслабиться  и снова впасть в привычную угрюмость безотцовщины.
Лагерь замечателен: песчаные почвы, чистейший воздух. Но без детей грустен: мокнущие под дождем, забранные ставнями деревянные палаты, пустая, с распахнутыми дверьми столовая, безлюдные спортивные и игровые  площадки.
Зато отроку раздолье. Уже бегает, финтит с мячом. Легок, стремителен, красив в движениях. Явно одарен в спортивном плане, с пеленок спартаковский  фэн, грезящий футболом.
Здесь ему рай.
Нет команды? А я на что? Вот только голова! А вдруг поможет?
Побежал, попробовал отнять мяч – куда!
А ну, еще разок. Нет! Голова вопиет. Не голова – сосуд с нетерпимой болью.
Все. Невыносимо, и открылся М., заключив:
- Думаю, от гвалта в автобусе.
- Или сквозняка...
- От избытка кислорода!
- Из-за столкновения энергий христианской и кришнаитской...
- Просто орудует ОнО!
SORROW вопросительно: что это?
Ей о противоборстве с ТЕМНЫМ пока не рассказывал. Да и она отвлеклась,  зазывая сына под свой зонт, требуя заправить футболку, раскатать штанину и т.д. Ни намека на сострадание, зова “на помощь”. И это при ее  трепетности, сочувствии к страждущим!...
Что-то не то.
Или не ведает, что терплю болячку до степени, за которой неотложка? И  жалоба – сигнал к немедленному действию. Или и к ней протягивает свою мертвящую руку ОнО? Чтобы бить по мне через нее, как раньше – через жену...
Двинулись в пансионат: время обеда.
Прикладывая ладонь то ко лбу, то к затылку, добрел до корпуса, нашел кран с водой, сунул голову под холодную струю. Т. с отроком пошагали к  столовой.
Боль слегка отступила, закрепилась в сосудах мозга. Голова – отдельный гудящий объект на плечах. Двинулся к выходу. И заметил: перед дежурной телефон  с табличкой “МОСКОВСКИЙ”. Можно звонить? Кивает согласно.
Живу!
...До поездки Т. разузнала – она мастер на эти дела, - что  электронная почтовая служба mail.ru передает и принимает Интернет-сообщения по телефону. Позвонишь, и слушай, какие мессиджи-письма тебе присланы. Сверхудобно!
Набираю номер: что-нибудь есть?
Нет? Нет! Ну да, ну да. Ничего нет. Как же иначе... Тогда – обедать. Если позволит блокировавшая все тело головная боль.
Столовая – расставленные под навесами деревянные столы со скамьями, двумя алюминиевыми котлами на раздаче и очередями к ним, где уже стоят Т. с сыном. Занимаю место за одним из столов. И вот обед. Блюда вегетарианской кухни, острые, непривычного вкуса, легкие. Но глотаются с трудом. Из-за головной муки?
- Как? – звуком и жестом вопрошаю у “своих”? Качают удовлетворенно головами: вполне. Мне же – поперек горла. Но, оказалось, еще и сытно. Убедились в этом вечером.
Что после трапезы?
Махарадж отдыхает. Гости устраиваются. Кое-кто из бывалых – в собственных палатках, разбитых неподалеку от столовой.
Обошли территорию пансионата – большую кочковатую поляну. Посреди нее уже установлен широкий купол-шатер голубого водоупорного полотна. Объяснили: для общих сборов в непогоду и проведения инициации, то есть – обряда подключения продвинутых учеников к Сознанию Кришны.
Напротив входа в корпус – прямоугольная цветочная клумба, по обе стороны  ее стандартные садовые скамейки. Дорожки выложены рифлеными бетонными  плитками. За узорчатой металлической калиткой спуск к пруду с мостками  для купания и рыбалки. Вдоль по берегу лес. Меж стволов деревьев множество  тропинок, ведущих к местному рынку, что в трех километрах от пансионата.
Повлек “семью” к воде: не снимет ли боль, втянув своей поглощающей – избыточную энергию головы? Кое-как наклонившись, смочил лоб, затылок. 
Нет. Стало еще хуже.
Вернулись наверх, к корпусу.
Сел на скамью и не в силах сдерживать муку, застонал. Т. рядом. Наконец прониклась. В порыве запоздалого и потому острого сопереживания коснулась  рукой лба, ладонью провела по волосам.
И чудо! Боль ушла. Недалеко, но отступила. Избавительница поняла и еще раз, еще, еще.
Лучше, лучше.
Недомога медленно отползла, откатилась куда-то к позвонкам, готовая   вернуться в любой момент. Но теперь я справлюсь – усилием воли,  массажем, самоконтролем.
Ай да SORROW! Со-ратница. Пусть ОнО, если это было оно, знает, что я не один. Нас – легион. И мы выстоим.
Теперь, скорее в свои покои, в сон, в небытие...
ОЩУЩЕНИЕ: падаю во мрак, обо что-то ударяюсь. Больно-о-о-о-о-о-о-о...

3.Рядом

Пробудился в полном недоумении – где?
Вспомнил. И сразу: голова?
Голова! Ни намека на вчерашнее. Сказка!
За окном предутренняя серость, дождь.
Включил свет. Так и есть – довременье. 4.20.
Попытался  уснуть. Увы!
 Тогда – трусцой? Без нее, родной, и жизнь не в жизнь. И в пансионат заверну. Вечером, покидая его, поискали – и нашли! – на двери организаторов действа распорядок на сегодняшний день. По воле махараджа он  должен начаться в 5.00 утренней медитацией.
Испытание! Зауважал приверженцев.
Ну, раз уж все равно не спать, бегу. Вольюсь в ряды самопогруженных, прикоснусь к миру неявленному. Когда-то получалось...
Вставать не хочется! 
Рань несусветная.
Все же понемногу, понемногу собрался. Вроде не сам, а кто-то за меня надел рейтузы, кроссовки, ветровку с капюшоном. До последнего момента не веря, что выскочу под дождь и побегу, –  выскочил и побежал.
Эх, гарно, когда что удается через “не могу”, через “себя”! Сила воли!
Да и льет слабо. Моросит, можно сказать. И тепло.
Возле пансионата никого. В окнах темно. Внутри на стульях, креслах, а кто-то на полу, спят искатели духовной пищи.
Поднялся на второй этаж. Вестибюль, украшенный бумажными гирляндами, фонариками, символическими фигурками, пуст. Только в уголке в позе “лотоса”  замерла молодая женщина в трико. Да по коридору навстречу, мимо меня и на выход – парень: ладонь руки погружена в светлый мешочек. Заметил: что-то перебирая в нем  пальцами, он шепчет магическое “Хари-Кришна...” Его и еще нескольких с такими же мешочками видели вчера: это готовились к инициации продвинутые ученики.
Более никого.
Выбежал за ограду – и вниз, по склону, поросшему стройными, златокорыми соснами; пересек аллею из высоких, реликтовой породы черемуховыми деревьями, взлелеянными, видимо, некогда  владельцами теперь уже несуществующей барской усадьбы. Испытывая мышечную радость, помчался по тропинке, петляющей между стволов деревьев и кустарников. Обогнул довольно большой пруд и – назад в пансионат: вдруг раскачались, собрались, медитируют?
Нет. Пусто.
Медитация как идея? Как желательная модель начала дня? Или обычная наша несобранность?  Извинительная  усталость после обустройства на новом месте?
Вернулся в лагерь. Наполнил водой приготовленное еще с вечера ведро, облился, снова пережив восторг здравия. В ставшей после этого теплой и уютной комнате побрился, прилег на заправленную постель и стал ждать. 
Дождался.
Тихий-тихий стук в дверь. Неслышно и почти невидимо вошла  SORROW.
...Семейная жизнь не получилась.
Изматывающие перепалки, попреки родней (провинция!), работой (доцент!) квартирой (далеко, шумно!), старой машиной (“копейка”!),  дачей (одно  название!)  терпел ради дочери.
Вот ей шестнадцать. И словно бы нарочно, чтобы ускорить развязку, попал на операционный стол, потом надолго – в больничную палату. Есть где  поразмыслить, взвесить, оценить.
И решился.
Пора. Время браться за дело, без которого все теряет смысл. Мысль о которм вынашивал годы. Которого боялся и к которому готовился. За  обдумывание Его, Бога Христа, как  л и ч н о с т и.
Дочь на путь определена. Дальше сама. Ошибется – поправится. Я недалеко. Будет трудно – помогу.
Решено. Начал прямо в палате. “Библия” была при мне. Всецело погрузился в нее и еще глубже – по возвращении домой.
На первые же “запевы” благоверной о безденежье, “никчемунегодности”, “загубленной жизни” и т.п. твердо: хватит. Они утроились,  увосьмерились. Стало ясно: это не семейная распря. Границы перейдены,  мосты  пылают костром. Самый близкий – жена, – так не может, не должна. Здесь другое. Запредельное. Здесь всесильное начало, противоборствующее тому, с Чьим Образом, с Чьей Личностью соприкоснулся, обдумывая Его, достает через супругу,  потом через дочь, чтобы разить больнее, убойнее.
Действует коварно, безжалостно. Разит житейской правдой – сиречь лукавой   видимостью истины, неуязвимой вечно.
Прочь от нее! От яко бы тягот жизни, от лже-неблагополучия, от псевдо-конфликтности.
Теперь выстою: Он – со мной.
И так ушел.
Сперва в Звягинскую, вынужденно купленную пристроечку –  “вагончик”, потом в  полуразбитый, клубный особняк  села,  арендованный ВЗАИМОДЕЙСТВИЕМ на пятнадцать лет.
...Разбудили отрока – и в пансионат: время завтракать. За тот же стол. Под тот же навес от моросящего теплого дождя. Блюда вкусные, острые, легкие - на этот раз осяжил вполне. Глотал же вновь с усилием, быть может, в память о вчерашней немочи?..
Далее по распорядку встреча с махараджем.
Но он все еще отдыхает. Утомлен перелетом, сменой часовых поясов,  континентов, климатических зон.
Гости гуляют, сидят возле корпуса, переговариваются, читают его книги,  тут же при входе в пансионат продающиеся, разглядывают наклеенные во всю  стену фотографии предыдущих с ним встреч.
Я снова к телефону. Удивительно – нет очереди. Видно, приехавшие сюда,  временно вычеркнули себя из московской жизни. Только не я. Установил: буду прорываться дважды в день на mail.ru, куда должны прийти, придут! запросы на публикацию книги.
Но пока – увы! Увы! Увы! Опять нет ничего...
SORROW сама огорчена, но находит утешительные слова:
- Значит, так надо. Нужнее, чтобы ты был здесь, возле махараджа. А не в Москве, не в Интернете. То впереди. Ты послан сюда. ВЕСТЬЮ.
Она права. Я здесь,  я  должен  быть с ним.
Но где же он? Когда выйдет?  Ждут все. Ждут, ждут-пождут. Желание видеть его нарастает час от часа. Становится неодолимым. Ощущение, что некий магнит мощно влечет к нему. Наверху в вестибюле раздается гул барабанов, звон бубенцов.
Двинулись на звук, тесно сгрудившись. На  лестнице перед входом в вестибюль запруда из обуви. Парами, рядком, а где-то куч-малой ботинки, кроссовки, туфли, шлепанцы, тапочки, босоножки, мокасины, кеды, сапожки и прочее, прочее. Добавили к ним свои и босыми – внутрь, встали кто где: отрок  ближе к выходу, я в уголке, Т. впереди.
Махараджа нет.
У передней стены пустующие диван и два кресла.
Перед ними на полу не яблоку – горошине не упасть. Калачиком, на пятках, ногами вперед или в сторону, тесно сгрудившись, сидят ученики.  Остальные стоят у стен. Под сидящими коврики, некоторые и без них.
В центре внимания двое из свиты махараджа, в тех же ярко-оранжевых нарядах. Один из них держит слово, похоже – английское. Переводит совсем молодой – еще и косички нет – парень, быстро схватывая малопонятную из-за невероятного акцента речь. Тоже бессловесный контакт, как некогда у меня?  Или просто хорошо знаком предмет разговора?   
Речь кончена. Пошли вопросы, туманные, мудреные, влекущие.
- В третьей главе махарадж говорит, что мыслит  не мозг,  а сама мысль. Что  же есть мозг? Локатор или антенна?
Ответ долгий, витиевато-диалектический: с одной стороны, с другой, кроме того,  и т.д.
Новый вопрос:
- Если человек не достиг еще Сознания Кришны,  но взят смертью, продолжает ли он движение к нему?
Ответ другого сподвижника, страстный, с широкими жестами, вознесением  сомкнутых рук над головой.
Переглядываемся с Т. Здорово! Отрадно! Услышать об этаких материях из уст тех, кто дружен с тайнами бытия и их хранителем! Не жизнь – питие меда!
Но где же махарадж? Тяга к нему,  желание  видеть и слышать его самого все  более усиливаются.
Еще вопросы: о жизни, смерти, восхождении, падении. Ответы детальные, виртуозно непостижные. Но всякий заканчивается зовом постигать Сознание Кришны, слиться с ним в звуковой и музыкальной манифестации через вторение мантр.  И вы спасены, блаженны,  бессмертны.
Во мне стучатся, просятся наружу вопросы о Христе-Кришне или Кришне-Христе. Они – ОДНО? Тогда, Кто в Ком? И Кто через Кого?  Они  противопоставимы?  Союзны?  Взаимоисключающи? Они Свет и Тень или Ум и Сердце? Что ответит   з н а т о к запредельного?
Но его все нет и нет. Где он?  Когда выйдет?
А в фойе  уже сама манифестация – пение  мантры. В тесном помещении стук барабана, звон тарелок, голоса  оглушительны. Опасаясь за голову, делаю знак SORROW, выхожу. Она остается. И  отрок.
Выбираюсь из звенящего действа в тишину реликтовых черемух. Через их листву видны окна верхнего этажа пансионата. За какими-то из них приходит в себя «великий носитель знания древней Индии», чтобы открыть его нам,  заблудшим. Или просто ждет наилучшего момента для своего выхода? Настраивает  через ожидание? Но уже пора. Готовы. Созрели. Слились в братском единении – цели одухотворения на земле.
...Тогда, в мой  Звягинский особняк Т. пришла не с пустыми руками,  а с глобальным прожектом создать НЕЧТО, где все помогают всем  – взаимно и  безвозмездно. Мы – координаторы (она и, если поддержу, – я).
- Гениально и неосуществимо, – вынес я тогда безжалостный приговор; черные ее глаза стали влажными, на тонких губах – виноватая улыбка.
Рассказал: проект взаимодействия всех со всеми, живущими на земле, лично сам продвигал в жизнь целых двенадцать лет. Замысел прост как улыбка: ты помогаешь мне, я – ему, он – тебе и т.д. Все выигрывают, если жить,  в з а и м о д е й с т в у я.  И Бог тут ни при чем – только люди.
Двенадцать лет!
Вначале это был Клуб «ЭПРОН». Ему отдано утро зрелости. Не втуне! «ЭПРОН» бурлил, вызывал споры, аплодисменты, удивление, возмущение. И... был закрыт советской нетерпимостью.
После краха  системы  всезапретов «ЭПРОН» стал неактуален. Началась новая эпоха, когда можно  все. Но за деньги. И взамен Клуба  возник кооператив «ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ», от имени которого, а не от себя лично, и  был арендован  Звягинский особняк.
И тут обнаружилось: никакого взаимодействия доброхотов, никакого  обмена  благодеяниями по принципу “ты – мне, я – тебе” не существует. Есть: “товар-деньги”, “плати-купи”, “стащи или сопрут”, “отними-обменяй-продай-живи или умри”. Взаимодействие же извечно одно – в Духе, в Боге, перед лицом Его.  А  к а к  благотворить, дано две тысячи лет тому назад: имущество  продать,  деньги – страждущим; берущему плащ отдать  и  рубаху;  ударившему в щеку обратить  и другую. То есть – жить во Христе.   
Т. была потрясена услышанным.
А я – ее  горем от рухнувшего замысла. Но оба – от блеснувшей надежды.
И вспыхнуло чувство, захватившее целиком...
После Американских злоключений и здесь, возле махараджа, засомневался: братство во Христе? Во Кришне? Братство пред чьим ВСЕЛЮБИЕМ?
...Спустился к речке. Одиноко.
Где же  махарадж? Почему SORROW не со мной?
О, она своенравна, вольнолюбива. Десять раз повинится, но сделает  по-своему. А молода. Неожиданна. А пристальна! Для чего она среди тех мантр и бряцаний, разносимых по лесу водной  мембраной пруда? Почто не здесь? Стало тревожно. Ревность? Опасение ухода  в кришнаизм? Измены молодой, неокрепшей души? А что дальше, пред лице махараджа? Под его могучим  влиянием? Оно почти зримо даже когда его нет. А когда он явится!
Только где он? Где? Где?
...Пришел отрок.
Полегче. С ним контакт один – забить гол.
Разметили поляну. Мяч при нем всегда. Игра! Финты, обводки, рывки. Его берет. Три – ноль. Хорош. Всполоснулись в пруду – и  в столовую: пора. Т. уже  в очереди к раздаче.  Смущена, возбуждена:
- После обеда будет Учитель...
...Но он не появился. Ни через час, ни через три.
Напряжение ожидания перешло в некое ритуальное действо. Люди завороженно в одиночку, парами, тройками двигались перед корпусом пансионата по кругу, буравя взглядами окна его  комнаты.
Но он не шел.
Осознанно? Чтобы довести до экстаза? Чтобы присутствовать, отсутствуя?
В вестибюле снова бой барабанов, звон тарелок.
Почти бегом туда. Вышел? Встречают? Нет. Манифестация, звуковой контакт...
Т. и отрок остались среди манифестирующих. Я снова  к воде. И встречаю “американца”. Высокий,  все  в  том  же приметном ярко-оранжевом одеянии он взбирается снизу от пруда мне навстречу. Поднимает задумчивое лицо,  улыбается, побуждая к тому же.
И неожиданно я ему на своем, вероятно, ужасном английском: виноват, не американец ли вы?
Кивнул: да, так.
       В таком случае, не знает ли он еще одного,  м о е г о   «гуру»,  тоже  американца?
       Нет, к сожалению, нет.
       Поясняю: он – такой-то и такой-то, делает то-то и то-то.
       Нет, нет. Такого не  помнит,  настаивает соратник. И поясняет: махарадж не один, есть и другие. Дороги  их  могут  не  пересекаться.
       - Но увидим ли мы  н а ш е г о  сегодня?
       - O, да! – заверил соратник в скором его появлении. Понимающе улыбнулся, кивнул и пошел по своей тропе дальше.
       Я – по своей, остро, отчаянно тоскуя.
       ...С той первой встречи в особняке мы с Т. неразлучны.
       Утром, накормив дома сына и деда, она – у меня. И вместе в город. К издателям ли, знакомым, в библиотеку ли, Интернет класс – всюду  вдвоем.  Порознь лишь, когда того категорически требуют дела. Есть случай – возвращаемся также вдвоем. Нет – ввечеру встречаемся у меня. И вместе  допоздна.
       И так полтора года.
       А теперь она не со мной. Она там, с кришнаитами.
       Там для нее что-то более важное, чем наша неразлучность. Это ранит.
       И будто в ответ услышал вдруг ее зов издалека, с вершины склона, через   листву деревьев:
- Идет, он выходит! Скорее. Быстрее!!
Бегом, спотыкаясь, наверх. Вовремя.
При всеобщем трепете и смятении, восторге и панике, опираясь на палку,  спускался по ступеням лестницы долго-предолго-жданный великий махарадж.
На последней остановился, посмотрел на небо: перестал ли дождь?
Перестал. Прекратился. Сухо. Тепло.
Просиял, будто это его волей сотворено. И шагнул на улицу, на воздух,  к скамье напротив клумбы. Сел. У корпуса столпотворение. Вокруг махараджа плотное кольцо из пылающих лиц, горящих глаз. Ближние – ниц перед ним. Те, что подальше,  стоят.
Я за этими стоящими, за рядами спин, затылков и плеч. SORROW снова нет рядом. Где-то в стороне. Приподнимаюсь на цыпочки, вслушиваюсь. Махарадж заспанный: борозды от подушки на щеке еще не разгладились. Веселое, слегка опухшее лицо обращено сразу ко всем. Тот же наряд. Палка между колен. Он держит речь, чуть слышно, неторопливо, с паузами для перевода. Его делает тот же парень, что и в холле.
О чем разговор не слышно. Но это не важно. Действуют не слова, а идущие от него токи. Понемногу  они  заполняют  организм, высекая ответные импульсы. Появляется ощущение внутренней заряженности каждой мышцы, каждой клетки, наконец,  самого сердца. Похоже, другие переживают то же самое. Равнодушных нет. Это длится и  длится. Кажется, время утрачено. Но вот начинает звучать барабанно-бубенцовая музыка. Слушавшие стоя  начинают пританцовывать в такт ей. К ним присоединяются сидящие. Кто-то раскачивается из стороны в сторону, кто-то, танцует корпусом, поводит плечами. Мои ноги наоборот наливаются тяжестью, приклеиваются к земле. А как Т.?
Нахожу ее среди стоящих вблизи Махараджа и не верю глазам: завороженно  улыбаясь, пританцовывает, переступает с ноги на ногу. Поддалась-таки  магическим чарам.
Покоробило. Отвел  взгляд.
Вдруг почувствовал: со мной тоже творится нечто. Сначала появилось покалывание, потом жжение, затем жар, наконец, сильнейший  зуд  в ладонях. Дальше он стал подниматься к плечам, от них к позвоночнику и через него – распространился на все тело, вызывая легкую дрожь. Что это? Электро-ватты? Лептоны магической воли махараджа?
Странное состояние длилось около часа и незаметно исчезло. И только в  том   м е с т е,  о котором в сим повествовании и говорить бы не пристало,  ощущение  дискомфорта сохранялось еще несколько часов.
Кольцо вокруг Оратора разомкнулось: он поднялся. Звуки барабана, бубен, пение усилились. Они словно опоясали всех присутствующих. А сияющий чародей двинулся по дорожке, окруженный ликующими приверженцами в сари,  индусских и европейских нарядах, людьми взрослыми, юными, совсем детьми... Повернул к палатке-куполу, вошел в него и через минуту вышел,  вполне довольный. В окружении звеняще-поющей и пританцовывающей компании обошел пансионат кругом и скрылся внутри него. Шумная же манифестация продолжалась еще, по крайней мере, часа два не менее.
Со мной  что-то не то. Сел на скамью, освященную прикосновением  «великого посыльного», пытаюсь осознать, ч т о? Рядом SORROW, но как-то отдельно от меня. Впрочем, – и  я  от  нее. Еще дальше отрок. Все мы словно бы отдалились друг от друга.
На часах 23.00. Пора: утро мудренее вечера, все разъяснит.
Но все разъяснилось уже ночью...
Вначале испугался, затем растерялся: то  м е с т о  будто исчезло, будто там  пустота. Махарадж!?! Очистил? Закрыл? Запечатал! То-то покалывало, жгло и зудело! К утру уже знал наверняка: так и есть. Надолго?  Навсегда?! Облагороживающее освобождение от низкой природы?
А не изуверский ли выпад ОнО?
Итог:  н а в а ж д е н и е...

4.Вне

Общий выезд в Москву.
Снова – в “Икарус”.
Жарко. Редкий гость – солнце разгулялось.
Автобус уже на старте. Удушающие выхлопы сгоревшей солярки расползаются по траве и кустам. Первая партия приверженцев, среди них и  я, отправляется в путь.
Заблаговременно, где возможно, в Москве расклеены объявления-воззвания ко встрече с «великим махараджем», имеющей быть в кинотеатре “Баку”, что  на  Соколе.
Мы ее участники и костяк.
Т. с сыном прибудут вторым рейсом: после вчерашнего ЧП с отроком иного быть не могло.
Два минувших дня мало отличались от первого. Возвещенная понапрасну утренняя медитация, завтрак, беседы с одним, иногда двумя соратниками, звуковой контакт-манифестация, пение мантр.
После обеда то же, но с – махараджем.
В переполненном вестибюле, стоя у стены, ловил момент для своих сакраментальных вопросов. Не получалось. Он говорил самозабвенно, беседовал задушевно, но - с теми, кто перед ним, подле него, с учениками продвинутыми, ему знакомыми, всякое его слово ловившими.
Моя из угла поднятая рука ему не видна. Сиплый голос не слышен.
Не записку же писать.
Хотя, почему нет? И, узнав о грядущей его встрече  с москвичами  в  кинотеатре, рассудил: там и спрошу – запиской, пред столиким залом. Ответ прозвучит, как глас неба, как истина об истинном.
Потому – в “Баку”!
Да и от ОнО уйти... Подбирается-таки, юдо, умело, победно. Подползает – через Т. и отрока. Только так взирая на случившееся, можно увидеть в нем хоть какой-то резон. Иначе – мрак полнейший.
Потому что до ЧП всей троицей блаженствовали. После освежающих бесед, созерцания и слушания мудреца – медленные прогулки вокруг пруда-озера, купание, раздумья и футбол, футбол, футбол. С отроком. С SORROW же  разговоры-обмен  видением творившегося на глазах: она  – своим, я – своим. Где-то иронизировали, в чем-то сочувствовали. А тому, пострадавшему за веру, искренне сопереживали. Вон он впереди меня в салоне “Икаруса” с  перебинтованной макушкой на месте косички. Дома, куда приверженец  заскочил на минутку по заботам суеты, разъяренный отец, ухватив косицу  в кулак, с кожею выдрал прочь...
Мы же, казалось, – воплощение согласия. Вот и вчера не день - подарок. После духовных упражнений захотелось  плотского: арбуза, сладостей. Двинулись на рынок, не спеша, выбирая  из путаницы тропинок,  ту, что посуше. Мы с Т. впереди, отрок чуть позади и в стороне, сугубо по своей дорожке, прислушиваясь к нашим спорам, а, может, и нет. Но вот его тропка  вильнула  и  угасла  в  чащобе, и с ней он.
- Не затеряйся! – я ему.
Молчание в ответ.
- Чай не тайга.  В прятки играет, – SORROW. И снова  она  и  я в словесных объятиях  друг у друга.
Но взгляды по сторонам все тревожнее: где он?
- Да, небось, на рынке уже. Прячется, играет. Сейчас выскочит  из-за угла.  Его манера. – Т. о сыне.
Но ошиблась. Среди палаток и лотков его не было.
Быстро купив сладости и арбуз, заспешили назад. И поначалу тихо, а потом обреченно-пронзительно над лесом понеслось:
-  Максим!
-  Максииим!
-  Максииииииим!
-  Мак.......................
Нет. Только эхо, ломкое, пугающее.
Разомкнулись по двум направлениям: Т. почти бегом - тропой сына, я вдоль пруда. Дважды наткнулся на хмельные компании,  возле своих авто посреди полян за трапезой. Услышав вопрос о подростке, пьяно взмахивали руками:  у нас тю-тю,  нетути...
Прочесал прибрежные дорожки вплоть до лагеря. Завернул в домик, – а вдруг?
Пусто. Выложил покупки. Обессилено замер. Память и воображение подбрасывали теле-картинки ужастиков о насильниках и убийцах, кольнули страхом слова “Чечня” и “заложник”. Нельзя, чтобы между мной и Т. встала беда. Невозможно!
...“Икарус” припарковался у кинотеатра.
Поднялся  по  широким  ступеням  на  просторную  площадку перед входом. Сердце куснула боль: здесь любили хаживать с женой и крохой дочерью. Малява все норовила вырваться, а я  держал  ее  за  пояс,  будто  на  поводке... Куда и почему все ушло? Словно и не было ничего. Как сон.
Мираж? Что тот фестивальный просмотр нашумевшей ленты, билет на который под неудержимым напором  благоверной  добывал всеми правдами-неправдами, да зря: фильм оказался заурядной эротикой пустой и жалкой.
По обе стороны от входа телефонные будки. Конечно, звоню в mail.ru. Еще в пансионате установил график: справляться дважды в день о письмах-мессиджах  в свой почтовый ящик, до сих пор, впрочем, ни разу не поступавших. Уже и операторы узнают по голосу, реагируют с опережением:
- Kedr-5? – сами называют мой “адрес”.
- Угадали.
Далее фирменное:
- Для вас сообщений нет.
Нет. Конечно, нет. Конечно. Конечно. И – бесконечно...
Кругом шашнадцать – провал и поражение: с книгой,  с Т., с отроком. ОнО торжествует.
Победоносно.
...Заперев дом, в полбега – на спортплощадку: не там ли пропавший?
Увы.
Поворачиваю к главному выходу и... вот он! Из-за сосны, по дуге, не прямиком, прячась и обходя сторонкой, двигается. Окликнул. Подошел. Сказал, что сказал бы отец, любой старший в этой ситуации. Крепко. Резко. Протянул ключ: иди в дом и оставайся до нашего возвращения. Я – за  мамой. И бегом в лес, где мечется, безумея от горя,  SORROW...
Успокоить. Прижать к груди.
Прочесал одну за другой от пруда до рынка и обратно четыре или пять троп. Нет. Ни ее самой, ни ее взывающего крика. Теперь пришлось самому возгашать ее имя. Хрипло, удивленно, просяще. В ответ слабый шум деревьев. Сбилась? Забрела в чащу? Разминулись?  Водит кругами неуемное ОнО?
Вернулся в лагерь. Отрок на месте, в домике.
- Пришла?
Угрюмо, отрешенно: нет.
Снова в лес и по другим, затем опять – прежним тропам вперед-назад, вперед-назад. И звать, звать, звать по имени...
Нет!
В груди каменеет. Дышать тяжело. Жжет.
Назад в лагерь. Навстречу отрок.
- Есть?
Отрицательный жест.
Был бы отцом, сбросил бы на него взрывную смесь негодующих эмоций и слов.
Но молчу. Куда теперь?
- Идем в пансионат. Не исключено – там...
Зашагали к выходу. И встали. Из-за хозблока, где скрытый лаз в заборе, появилась пропавшая. Бледная. Взгляд на сына. Как-то  особенно на меня, со страхом-вызовом: что? Ну что? Глаза – глазищи. А в них холодные, черные, сверкающие угольки.
...Зал наполнялся.
Пришел второй автобус с пансионатскими. Увидел Т. с отроком, махнул рукой. Устроились рядом.
И почти сразу аплодисменты: Махарадж с соратниками впечатляющей оранжевой группой вышли на сцену. Уверенно без суеты расположились на стульях,  он в центре, остальные, очевидно, по степени приближенности  к нему.
Он, монументально восседая в кресле, взял микрофон. Негромко, с  паузами и остановками для перевода объяснил, какое это счастье  совместного с пришедшими постигать Сознание  Кришны. О том, как открывать Его присутствие в нашей душе, о том  работа сердца, воли  и ума для этого нужны и т.д.
Кончил. Есть ли вопросы?
Конечно, еще бы.
Одна за другой поплыли по рядам записки. Свою, заранее составленную, отнес через весь зал сам, передал в руки переводчику: так надежнее. Тот прочитал, озадачился, но все же огласил,  доводя ее смысл до «самого»  и его приближенных.
Едва заметное возбуждение на сцене, короткий совет оранжевых, и вот  момент истины – ответ:
- Бог Кришна имел много воплощений. Одно из них в облике Иисуса Христа,   который принес людям Его Слово, Новый Завет в понятиях своего времени.  Поэтому в высочайшей конечно-начальной сути между религиями, не только  двумя – всеми – нет противоречий. Ибо Бог един. Каждый человек ищет пути познания Бога сообразно степени своей готовности воспринять мудрость ВСЕВЫШНЕГО. Христианин делает это через исполнение заповедей Христа. Постигающий Сознание Кришны – через прославление его имени и звуковую связь с ним. Бог и там, и здесь. Бог всюду. Спор религий лишь о том, какая из них глубже открывает Его людям. Надо только радоваться, когда одним удается это лучше, чем другим и самим стремиться к Богу с тщанием и усердием...
Вот так!
Есть над  чем поразмыслить, что обсудить.
Торжествующий взгляд на Т.  Уловила ли суть услышанного?  Но в глазах ее вчерашние холодные, сверкающие угольки. Глаза,  которыми взирала не она - ОнО! Это ОнО, зияло в ее взгляде, вчера, когда не мог спросить ее, внезапно вышедшую из-за хоз-блока: “ОТКУДА? ЧТО ПРОИЗОШЛО?”, ибо  написало  ехидно-издевательский ответ – пряталась, играла в мстительную, злую игру. По принципу: ах ты так, тогда я этак! С сыном – понятно. Но зачем же – со мной?  И… спустил тормоза.
Накопившиеся напряжение, удивление, возмущение вырвались наружу...
То была ПЕРВАЯ испепеляющая ссора. Все трое были подавлены, опустошены. Так происходит, если ОнО,  овладевает ситуацией... ОнО отбрасывает людей друг от друга, оставляет в душе руины. И... холодные, чужие угольки в глазах.
...Вопросы  кончились. И тут же в зал вошли и по двум проходам между рядами двинулись ученики с боем барабанов, звоном, пением мантр,  пританцовыванием. Стереоэффект от сдвоенного звучания завораживал. Махарадж поднялся, благословил собравшихся сложением и вознесением вверх ладоней. Сподвижники вторили ему. Волна возбуждения  накатилась на собравшихся.
С предощущением тревоги взглянул на Т. И внутренне сжался, оцепенел. Она разгоряченная, снова пританцовывала, сидя и потому комично потряхивая плечами и хлопая в ладоши. Стало жаль ее.
Она, посмотрев на меня,  заметила, поняла, но не остановилась.
И – потрясение. Впервые за месяцы, что вместе, испытал чувство  отвращения к ней. И одновременно –  нежности. Дикая раздвоенность рвала сердце. Молчать невозможно. Признался ей и в первом и во втором. Ответ до этого неслыханный:
- Да ладно тебе! – с пренебрежением, отмахиваясь от назойливого. Говорила он она, но снова ОнО.
Ну, тут  меняюсь я: не я, а некто.
- Мне нужно домой, в особняк. Счастливо!
Поднялся и вышел вон.
Автобус-метро-электричка – и я на рынке, купить коту корм и позвонить с  дармового телефона в торговых рядах, оплаченного тутошними купцами и доступного всем: выгода – пришедшие звонить чего-то да купят.
Набрал номер, ясно какой – интернетовский. Услышал прежнее: ничего  нет.
Опять электричка-автобус и – особняк.
Что удивительно, цел. Только лиходеи отковыряли от фундамента, раскрошив, даже не унесли, так и валяются, несколько кирпичей. Да умыкнули большое стекло из  внешней рамы южной стены, да оборвали звонок, да испачкали рвотой крыльцо,  да нацарапали пару эротических слов.
Остальное в порядке.
Кот счастлив. Сторож, клявшийся кормить животину, забастовал. Рыба, что впрок оставил на обед мурлыке, провоняла нетронутой, и каша для нее  же  в  неприкосновенности. Быстро сварганил кошачье варево – и хоть одно существо стало рядом со мной счастливым.
Но не сам.
Мозг, ощущения мои были парализованы, словно отключены от источника. Источник – махарадж. Жизнь вне его казалась конченой. Прерванной на  неопределенный срок. Мое существо рвалось к нему, сердце стонало.
Кажется, отправился бы к нему немедленно, среди ночи, будь хоть какой  транспорт. Неосуществимо.
Не из-за транспорта только, коего нет и не может быть до утра. Что-то  случилось со мной. Точнее – с моим телом. Его целиком, а руки, ноги, внутренности по отдельности, ломало. Заполночь началась рвота,  затруднилось дыхание.
Лежал навзничь, не понимая, что происходит.
Таков конец? – думал с ужасом. И молил БОГА о помощи.
Но дальше стало хуже: понесло. Не отходил от нужника.
Ночь без сна. И хоть ни разу “в дурь” не впадал, понял: таков  посленаркотический транс, ломка у наркоманов.
“Что-то съел”? Действие “вегатарианских” блюд? Но там, возле Махараджа ничего похожего не было. А может, результат его психического влияния?  Истечение, исход энергий, воспринятых от него и отторгнутых организмом  здесь вдали,   в н е   его?
Спросить бы у тех, с косичками. Да где они...
Но ответ пришел сам по себе.
Ближе к утру появилось чувство легкого жжения там, где оно уже было  тому три дня. Потом огонь запылал не на шутку. Ощущение пламени   т а м   стало невыносимым. А с рассветом перешло в ноющую боль.
Пробыл в параличе и в полубреду до полудня.
Затем во гневе и отчаянии приказал себе встать.
И встал. И – в пансионат. К  Махараджу.  И к SORROW.
ВЫВОД: вне “Гуру”  я – развинченный на части агрегат.  Без Т. – сирота...   

5.Отторжение

...Автолайн  тормознул  возле  пруда.
Распогодилось  и, скорее  всего,  мои-чужие  Т. и отрок у воды. Обошел берег, “нашу” поляну в глубине его. Среди купающихся  и загорающих – ни Т.,  ни сына.
Тогда – в фойе пансионата, на второй этаж. Они  там.
Не оказалось, впрочем, как и самого махараджа.
Значит, в лагере.
Спортплощадки пусты. Где же?
И нашел в домике. Отрок лежит на кровати, отвернувшись к стене.  Т. возле раскрытого чемодана укладывает вещи. Увидев меня, опустилась на стул обессиленно.
Нет, съезжать еще рано! Мы еще поживем, еще порадуемся!
...Возвращаясь, опять завернул на рынок – позвонить на mail.ru. Набрал номер.  Снова узнан оператором.
- Kedr-5? – он.
- Именно. Сообщений, как обычно, ноль?
       Естественно. Что другое  может быть в  т а к о й   день,  после  т а к о й   ночи? И вдруг:
- Как раз  сегодня есть. Читать?
- Конечно! Да! Да!
И – подобное воспринимаю неостро, заторможено – вот оно:  “Уважаемый г-н автор! Американское издательство-магазин иБУКСТЭНД приглашает вас рассмотреть возможность опубликовать вашу книгу в Интернете (на английском и русском языках). Издательские услуги для русских  авторов бесплатные. Подробности см. в “Приложении”. С уважением, Александр Моррис”.
- Смотрим “Приложение”? – я, плохо соображая и забыв, что можно, а чего нельзя...
- Этого мы не делаем. Это сами...
Сам! Конечно и сейчас же! Хотя зачем? И где? Главное сказано:  “Американское издательство... приглашает... и т.д.”
Скорее к  SORROW. Обрадовать светлой вестью среди мрачных дум.
И вот этот миг, к которому рвался, летел, торопя автобусы,  метро, электричку.
- Пришло письмо  с приглашением издаться... – И рассказал все по порядку.
Лицо ее пылает, в глазах удивление, и страх.
- Не верю. Слишком красиво. Вот не верю...
- Придется. Хотя, если честно, у самого еще не уложилось. Но все равно –  отъезд отменятся. Едем завтра. Сейчас все наверх. К махараджу.
Быстро поднялись и почти бегом в пансионат. Сняв обувь, протиснулись в вестибюль. И удача: на диване уже восседал  Сам. И только встав у стены и вперив взгляд в его лицо, стал приходить в себя. Через четверть часа был абсолютно блажен: «гуру», Т., отрок, подвижки с книгой – все со мной и сразу. Так не бывает.
Но было! Скоро, однако, в душе поднялась тревога. Разобравшись, нашел причину – “гурозависимость”.
Не признаю слепых привязанностей.
О, они притягательны. Они греют, наполняют светом, смыслом, чувством опеки.  Всем этим наделяет своих приверженцев махарадж. Это и заставляет последователей тянуться к нему, быть рядом с ним всегда и везде и вслед за ним переезжать из города в город, даже из страны в страну.
Вид рабства, допустимый, по мне, лишь пред Богом. Вид любви, перерастающей в оБОЖание.
...Шумная манифестаия-звуковой контакт, начавшаяся в вестибюле,  понудила выбраться наружу. Т. и отрок со мной. Опустились на скамью перед входом в пансионат. SORROW, пристально всматриваясь мне в глаза:
- Значит, так и написано: приглашаем  издать вашу книгу? –  возвращает к главному.
- РАССМОТРЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ опубликовать вашу книгу, – уточнил. – По-русски это: дружище, хочешь ли ты опубликоваться в Интернет-издательстве? Я согласен! Хочу!
- Не верится. Вот не верится. Слишком красиво.
Тем не менее, все так и есть. И, главное, вовремя. На самом изломе, на краю. Коротко описал прошлую ночь, когда в наступление дня не верилось.
SORROW сострадала. И... скашивая глаза, таясь, наблюдала за сидящими по другую сторону от нее господином средних лет и его дамой  в платье,  которое более пристало бы видеть в ночном клубе, чем здесь. К паре подошла еще дама постарше и протянула мужчине книгу, которую тот, подписав, с улыбкой и достоинством вернул ей. Сияющая любительница  автографов, воздавая хвалы мужчине, удалилась прочь, прижав книгу к  груди.
Но книга! Та самая, что пылится у меня  в “вагончике”. Узнал ее сразу. Книга – бомба,  пока  не  взорвавшаяся. Об  арийских истоках  и ведических корнях прарусичей. Об их старшинстве и мессианстве на планете. Издание, которому аплодируют боевики “Русского порядка”. За такое в зрелые времена – презрение строгой науки. Ныне  дела никому нет: свобода в голом виде...
И вот ее автор, новорусский академик, лидер партии духовного  ведического социализма  здесь, возле  Махараджа и в метре от меня. Запеленгована  SORROW. Такова она ВСЕвидящая...
У меня  к академику давний, со  времен  работы  над  “Личностью Христа”  вопрос – о математических моделях мира. Не плод ли они фантазии группы ученых-уральцев, что открыли их, на которые ссылался сидящий подле Т. мужчина?
Вопрос – гвоздь…  Один из доводов  “за” или  “против” веры.
SORROW все поняла: рукопись “Христа” читала, вычитывала стократно... Видела, как ищу подобающую зацепку заговорить с высоколобым соседом. Опередив, нашла ее сама.
Улыбаясь таинственно и запинаясь, академику:
– Случайно увидела, простите, книгу... Ее можно купить? Прямо здесь?  На лотке махараджа?
Специалист по делам ариев  неожиданное обращение принял как должное: привычка!
- Какую? - уточнил. – Имеете в виду, какую из моих книг?
Ну, тут мoе слово.
- Ту, что об арийских корнях.
- Нет, ее  нет. Я сделал новую ее редакцию. Скоро выйдет. В той  много глупостей.
Вот на! Так не глупость ли и та уральская МОДЕЛЬ? Успокоился, получив объяснения: с этим все точно; у них с прибором, каким-то генератором  не клеится. Но ищут, работают. Сделают.
И академик повернулся к даме в платье для стриптиза. Слава – вещь хорошая, но к чему входить в  подробности?..
Нет-нет. Мне мало. Мне – о махарадже. И о том, почему  ВЫ здесь? Знакомы? Слушали в “Баку”, читали труды? – допытываюсь вежливо, с извинениями. Он:
- Получил инициацию из его рук в Индии, два года назад. Труды знаю. Мыслит верно. Но “Движение”  его – в тупике. Мантры, сари,  косички. Умирающая экзотика. В ХХI веке нужно другое. Новое учение...
“Мое!” – не сказал, но ясно: нужно его, ведическое Учение.
- Вы полагаете?.. – хотел напрямую об этом, но он остановил. Протянул  визитку с ДОМАШНИМ телефоном:
- Звоните. Сойдемся. Потолкуем. Думающие нам нужны.
Окончен разговор.
Встали, откланялись. Т. улыбается солнечно. Отрок – вчуже. У меня   внутри холод. “Им нужны...”  ИМ...
Куда путь? Куда же еще – к реке.
Встреча из знаковых, обнажающих. Соединение несоединимого, совмещение несовместимого. Не связываются воедино Махарадж  и принявший из его рук инициацию новоакадемик, предрекающий  “Учителю” конец. И  всем оранжевым? И тем с косичками? И идущим вослед?
Есть в том правда и – обман. Зачем?
ОнО!? Не поразив через Т. и отрока, проваливаясь с блокировкой  публикации,  делает заход с научных тылов?
Допоздна взбудораженно обсуждали с SORROW события, но главное – предложение  Интернет-издательства. ЭТО поворот, рубеж. Нечто реальное. Это ДАР.
А ночью – революция! Т., после ЧП особенно нежная, горячая – победила. Парад сил был неудержим. Разлетелась в дребезги печать запрета. Лопнул  сосуд бережения, код махараджа.
Утром обнаружил: нитей, тянущих к нему больше нет. Гурузависимость пала. Остались удивление, сарказм, сожаление...
И еще открытие, кои сыпались одно за другим: завтрак не глотался.  Вкусное, пряное, свежее  встало в горле. Спросил  у своих. У них все глотается, добавки бы! Так нате вам мое, ешьте на здоровье...
После завтрака - беседа из важнейших. Ведет махарадж. Готовится инициация. Последователи, ходившие эти дни с мешочками-варежками на руке,  в напряжении.   Слушают наставления «гуру» вниманием запредельным. О том, ЧТО их, отныне посвященных, ожидает: благость, свет, отождествление с Сознанием Кришны, приближение к Царству Бога.
И предостережение: не обольщаться, не возноситься. И мысль – ключевая,   финальная! – не считать себя достигшим цели.  Она недостижима. И притча-образ о том из уст Махараджа, дословно:
- Как рыбак, продавший на рынке свой улов и прилегший отдохнуть на корзину, где была рыба, чует только слабый ее аромат, так и посвященный  может лишь отдаленно улавливать мудрость Сознания Кришны и на таком  расстоянии пребывать от Царства Бога.
Вот! Вот то, чего не принял Христос, – недостижимости Царства Неба  смертными. И, вопреки сомнениям, повел всех, кто с Ним и Его Учением,  в обитель Отца. Недостижимость – это замкнутый круг. Вход в Царство – это победа.
...Не дожидаясь манифестации-звукового контакта, покинули вестибюль.
По воле SORROW, да и самого подмывает, звоню в mail.ru снова. И, разумеется, узнан: 
- Kedr-5?  Новых сообщений нет...
Есть! Вчерашнее для меня – самое новое и надолго. Попросил зачитать и  передал трубку Т. Она цветет, слушая:
- Событие! Хоть напиться. – Шутит. Этого не переносит. Теперь – и я.
...Пил, ежедневно, много, тайно. Заливал домашние свары, безденежье,  издательские неудачи. Теперь понимаю: ОнО рассчитывало сжечь заживо. Легко  и просто.
Остановила и спасла Т. – посланница. Одной фразой, застав однажды похмельным:
- Взгляни в зеркало. Все выпитое – на лице... Ты и без того старше...  Сопоставь...  – Этого было достаточно.
...У соискателей Сознания Кришны тоже событие, может, поважней – инициация! Под открытым небом,  погода позволяет!
Сбившись в тесную группу и сидя прямо на бетонных плитах тротуара, претенденты слушают наставления одного из самых приближенных к Махараджу  сподвижников – смуглолицего индуса с короткой стрижкой и длинной косой, готовившего их к обряду. Курят благовония. Звучат мантры, бубенцы, барабаны.
Таинственно, странно и ... банально.
Отстраненно смотрел на происходящее. И вдруг ощутил накатную  волну  отвращения. Еще одну. Еще. Стало невмоготу.
- Уходим? – я “своим”. Т. согласна. Отрок – тем более. Но SORROW  неожиданно  жестом:  взгляни туда.
- Заметил? – И глазами на инициирующихся. – В центре....
- Того, с повязкой вместо косички?
- Ближе к нам.
И – увидел. На коленях, в рубашке без пиджака, с ладонями домиком у лба священнодействовал новорусский академик и лидер партии духовного ведического социализма, вчера только предрекавший закат кришнаизму.  Конец света!
Это был уже перебор. Последняя капля, камнепадный булыжник, лопнувший  шнурок. Почувствовал приступы тошноты.
Скорее к реке! На свежий воздух. От распластанных на бетоне – к  вольным...
У воды отдышался.
На удивленные вопросы SORROW об инициирующемся  академике с мольбой: не надо! Пощади.
Пусть это останется голым, самоговорящим фактом. Он тоже ответ, за  которым прибыли сюда.
-  Может, спросить его самого?
- Лучше  уехать! Мне достаточно. Все прояснилось.
- Прояснилось что?
- Что  Христа здесь нет. Здесь – Кришна.
- И они – не  одно?
- Не знаю. Но точно, что на земле, в людях – нет. Понял, почувствовал  это  здесь,  возле махарджа. Душа  не приняла. Ни его,  ни  кришнаитов...
- Значит, терпимого отношения к другим верам нет?
- Теоретически – есть, должно быть. Юридически, дипломатически – тоже. Практически, в эмоциях, переживаниях,  в теле чувств – нет. И лучшее здесь – оставить тех, кто чувствует иначе, в покое, предоставить своей совести... 
Отрок снова тоскует. Я:
- И потому завтра домой. А сейчас футбол. Максим, ставим  ворота... – Играли, купались, резвились до вечера.
Утром следующего дня – седьмого возле Махараджа – прощание перед  отъездом.
Обошли лагерь, где прожили богатые на впечатления, насыщенные событиями дни. Хвала умному директору и доброму персоналу.
Потом – в пансионат. Завернули в столовую; слегка замутило, скорее прочь. Обошли поляну. Невостребованная палатка-шатер разобрана. Сворачиваются и палаточники-индивидуалисты. Одни домой. Другие отправляются вслед за Самим в Санкт Петербург. А иные намерены и дальше, в  Польшу, куда он держит путь. Понимаю их – гурузависимость...
Поднялись на второй этаж. В вестибюле уже приватные диалоги небольших  групп учеников друг с другом.
Т. взирает на них сочувственно. Глаза влажные:
- Привыкла. Буду скучать...
Молчу, хоть сказанное не по душе. И она знает это. Но от своего не  отойдет...
Позади целая глава новой, второй книги. Впереди mail.ru, иБУКСТЭНД, публикация книги самым авангардным в мире способом – в Интернете.

              ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…
 
        Итак, поставлена точка.
        А нужна бы запятая.
        Слишком сложна задача, которую поставил перед собой автор. Слишком много необходимо видеть, слышать, сопоставлять, размышлять, правдиво и беспристрастно описывать, чтобы приблизиться к ее осуществлению.
        Сколько для этого требуется знаний, умения, упорства!
        И времени. Впрочем, его никогда и никому в избытке не дается... Даже если при первой же возможности отказываешься от всех прочих дел и обязательств, кроме главной, - отдать себя всецело поискам   и с т и н ы   в е р ы,  как это сделал автор, оставив работу, домашние хлопоты и заботы. Благодаря чему и появилось настоящее издание. Он и далее продолжит свои занятия,  покуда достанет сил.
        Но очерки эти не имеють завершения еще потому, что бесконечен сам процесс становления и развитя  з р я ч е й  веры, приближения к  п о н я т и ю   Бога, его проявлениям в окружающем нас мире. Можно лишь пытаться схватить и запечатлеть едва приметные Его знаки, краткие, мимолетные блики Высшей Реальности.
       Если посчастливится соприкоснуться с ними.   
       В очерках даны описания  событий,  как раз отражающих некоторые из этих проявлений,  событий, участником которых автору довелось быть – во сне или наяву. Событий, большей частью драматических,  обнаруживших свой сакральный смысл далеко не сразу, не вдруг.
       За их подлинность автор готов ответить перед Высшим Взором, Всевидящим Оком.
       В то же время - мог отступить от жизненного аналога при его описании в именах, названиях,  незначительных деталях. По причинам известного свойства, сути явления ни в коем случае не меняющим.
       Автор просит прощения у тех, чьи имена упоминаются  в этих заметках, кто, быть может, посчитает себя нечаянно задетым  или неверно понятым. В том нет умысла, но, скорее, - результат неизбежного различия во  взглядах на явления реальной жизни, описанные в очерках, его героев, так или иначе к ним причастных.
       К тому же, поиск истины – процесс живой, подвижный. Всегда есть возможность что-то изменить, уточнить, улучшить.
       Поэтому автор будет признателен свидетелям, либо участникам изображенных в книге сцен за поправки или дополнения, коли таковые появятся, и учтет их в последующих выпусках.
       Если, конечно, они – поправки – не затрагивают существа вопроса, на уяснение которого автором были потрачены не год, не три или десять, но весь накопленный, часто горький, но зато поучительный опыт его жизни.
       Кроме того, за первым циклом очерков будет, как надеется автор, выпущен сдедующий – с новыми эпизодами, встречами, беседами и раздумьями. С материалами, почерпнутыми от знакомства с представителями новых или старых религий и верований, с простыми мирянами либо персонами, наделенными Божьей благодатью.
       Будут в этих выпусках и рассказы о прикосновении к чудесному, сокровенному,  а также неизбежно – о столкновении с темным  силами, с ОнО,  как они именуются в очерках, о противостоянии им и преодолении  их беспредельного коварства и духовного рэкета.
       Но это в грядущих  описаниях.
       Так что продолжение следует... 
               


Рецензии
спасибо Вам за рассказб особенно о шри центре, еще все не дочитал

Дмитрий Саврацкий   12.11.2014 17:05     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.