Поэтический Задрищенск

Поэтический Задрищенск (Сценки из жизни Великих)

* * *

В девятом классе я был таким же ленивым, как и все. Книжек, тоже, например, не читал. Но тут решил выучить большое стихотворение, выпендриться решил. «Смерть поэта» ведь знаете? Ну, должны. Прогулял я, значит, урок перед литературой, на нем и выучил. И вот, один из класса оказался. Вышел и начал читать. Вела у нас директриса, я читаю, интонацией кривляюсь. И тут она вскинула руку. Я замолчал, а она:
- Подожди, - и повернулась к остальным. – Я больше не могу. Вы слышите, КАК он прочувствовал. КАК он точно понял это стихотворение, И КАК он прочувствовал.
Она повернулась ко мне, с чувством:
- Дай я тебя к груди прижму…
Я не дал. Да ей и не это надо было, как я понял. Выразилась она так просто, эмоции. Я теперь многое понимал. Теперь-то я знал, что я в литературе – Яхва Иеговский.

* * *

Вот и поступил я на этот филологический в наш универ спустя два года и сколько-то там месяцев. Мне понравился наш литературовед. Мужик, лет пятьдесят, похож на больную обезьяну и на запущенного интеллигента. Излучает из глаз доброту и ум. Но мне казалось, он не замечает то, насколько неплох я. Потому что я нифига не готовлюсь. Ну, я все хотел к нему подойти, да поговорить о том, чтобы можно было почитать. Так вот, была первой парой – литвед. Стоит он, курит. И я подхожу да тоже закуриваю.
- Здравствуйте, - говорю.
- Здравствуйте, - отвечает.
- Как ваше драгоценное здоровье?
- Причем тут мое здоровье? – и смотрит на меня снизу и слева.
- Да так, просто поинтересовался, - говорю, смущаясь, и мне кажется, что я смотрю на него еще более снизу и еще более слева.
А он бросает бычок и заходит в универ. Так и не пообщались.

* * *

Игорь, собственно, мой главный поэтический друг. И единственный. Я в очередной раз сваливаю с универа и приезжаю к нему. С собой у меня три литра легкого пива, три крепкого, бутылка водки. Мы сидим и пьем водку с пивом. К пяти мы собираемся в союз писателей, он хочет показать мне любопытные вещи: что с людьми делает поэзия. Он в прошлом году тоже учился на филологическом, полгода, потом ушел. А в поэтических кругах он тусуется года три.
- На хрен, эта стабильность, - говорит он, - проснуться утром в хаосе, просраться, передернуть – это и есть моя жизнь. Вот как ты видишь свое будущее?
- Это такой сумбур. Главное, не стать таким как они. Говнюками, путешествующими из точки А в точку Б. Вот, кто они, лучше уж болтаться, как говно в проруби.
Он тоже расходится, говорит. Мы обнимаемся, мы пьем еще.
(…Мы с ним Поэты. Игорь мне это объяснил. Еще в конце августа объяснил, на дне рождения у одного (еще одного, но плохого, на мой взгляд) поэтика. Там была такая атмосфера, именно для этого объяснения. Так мы там читали стихи. А еще был брат именинника, так он-то понял, что мы не шутим.
- Расставляй шахматы, играй, - многозначительно заявил брат именинника, который уже отслужил в армии и женился, но был худоват (и тоже писал стихи, гм-м-м-м), а, видно, в жизни видел не очень много, потому что на следующий день сказал, что не видел людей, которые бы пили так, как я. Ладно.
- Расставляй шахматы, играй, - так и сказал он Игорю, когда Игорь пошел со мной в подъезд, чтоб объяснить, что глупО мое скептическое отношение к слову поэт, и что не могу я отрицать, что я им являюсь. И во всей этой глупозадой атмосфере шахмат я это понял. Понял – никуда не деться мне от бытности поэтом, и зарыдали мы с Игорем слезами радости. Слезами трагедии нашей нескончаемой. Рыдали в обнимку бухие. И теперь я в университете видел всегда в людях, насколько они не такие, как они идут к своим призрачным целям, как тянут руки на парах, и рыдал внутренне без Игоря, и уезжал к нему за взаимопониманием…)
…Потом я просыпаюсь от стука в дверь. На полу в одном стакане есть еще пиво. Допиваю. Игорь, самый бодрый из молодых поэтов нашего города похрапывает, свернувшись клубочком.
- Игорь, мама пришла, - говорю.
В дверь продолжают стучать.
 - Игорь, ебтель, вставай, - пинаю ему по заднице.
Он не отвечает.
Я иду открывать. Это в правду его мама.
- Здрасьте, - говорю.
Она смотрит на меня странно. Я иду в комнату к Игорю, подхожу, беру его за плечо и тихонько:
- Игорь, ну мы поедем к Домбаю (это фамилия)?
Игорь не отвечает, но -
- НИКУДА ОН НЕ ПОЕДЕТ, - слышу я голос из коридора. Его мама стоит и смотрит на меня.
- Давайте, я помогу оттащить его в ванну? – говорю я.
- Нет, Женя, иди лучше домой.
И я иду домой.

* * *

Мы с Игорем все-таки попадаем в союз писателей. В курилке пьем со старыми поэтами нашего города. Игорь со всеми ими знаком. Один обнимает Игоря и говорит мне:
- Игорек пишет, как мало кто из молодых.
- Да, - говорю, - особенно это стихотворение про Россию.
Мы пьем дальше.
- Ох, - говорю я уже другому деду, - знали бы вы, как Игорь пишет стихи про Россию. Это шедевры.
И сам смеюсь. Только я смеюсь. Но никто не обращает на меня внимания. Каждый общается сам с собой. То есть вроде общаются друг с другом, но в действительности – каждый сам с собой. Тут Игорь уже не может больше пить и идет туда, где, собственно, читают стихи. Это не в курилке, хотя и здесь тоже – к счастью меньше. А я пью с каким-то бородачом.
- Подожди, - говорит он Игорю, - выпей еще.
- Да, не хочет он, - говорю я, - оставь его.
- Ладно, Игорь и раньше был слаб на алкоголь… -
он выпивает, занюхивает рукавом:
- …но это ему можно простить, ведь иногда неплохие стихи пишет.
- Особенно про Россию, - и я громко смеюсь один.

* * *

Когда меня отчислили за несданную сессию, я написал свою лучшую поэму и устроился грузчиком. Я в этот день получил аванс. Мне хотелось сходить куда-нибудь с возлюбленной (из-за нее Дима Чемоданов носил в сапоге ножик и хотел зарезать меня), и я пошел к ней. И по дороге увидел ее с каким-то худым говнюком. Она шла с ним за руки и разговаривала. Я подошел к ним. У нее сделалось недовольное лицо. Он свалил быриком. Она сказала, что, видите ли, хотела выведать у него какой-то рецепт, а я помешал! Ох, уж мне эти наркоманские штучки! Она сказала, что через два часа мы можем с ней встретиться, а сейчас ей надо съездить по делам. В эти два часа я пил с одним парнем. Я был поэтом и грузчиком.
Она приехала.
- Пойдем, - сказал я.
Завел ее в магазин. Купил бутылку мартини. Вышел, встал на лавочку. И начал пить из горла, зло глядя на нее.
- И что? – спросила она с обидным (мне) смешком.
- Любишь мартини? – спрашиваю.
- Ну, да.
- Вот, что я делаю с вашими мажорными напитками, - и опять присосался. – Вот! ВОТВОТВОТ! Я – ГРУЗЧИК. ГРУЗЧИКГРУЗЧИКГРУЗЧИК. Я грузчиком работаю, посмотри на мои руки! Как я могу что-нибудь понимать?!
Я себя чувствовал главным поэтом города, пока не началось утро.
Какое-то время она на меня обижалась.

* * *

Я поступил второй раз на филфак. Второе посвящение, значит, мы выступаем, значит, нам дали какой-то замученный сценарий, я его немного поправил, моей группе вроде нравится. В день самого посвящения прихожу в актовый зал, уже началось. На сцене первая группа, я в третьей. Подхожу к старосте, она в зале.
- Ну что, идем после этой всей ерунды в бар? – спрашивает она.
- Я уже пропил все деньги, - и сажусь рядом с ней, кладу голову к ней на колени.
- А я дам тебе стипендию, - говорит.
- Тогда не вопрос, - говорю.
А сам достаю из своего пакета почти пустую бутылку водки и прикладываюсь.
- Я потерял где-то друзей.
- Ты бы тут не пил, здесь преподаватели.
- Я потерял друзей в бою!
- Алехин, тише будь.
Я встаю, поднимаюсь, по краю сцены захожу за кулисы. Меня останавливает какая-то тетка:
- Молодой человек, вы куда?
- Я должен выступать.
- Вы в какой группе?
- Вроде, в третьей.
- Сейчас первая.
- Я должен выступить.
Отстраняю ее, она что-то говорит мне. Она ругается на меня. Появляются моя староста, Ира ее зовут, и мой одногруппник, Андрей Жданов. У нас номер, с ними втроем. Я – голос за кадром.
- Подожди, чувак, - говорит мне Андрей.
- Женя, Женя, тихо, - говорит мне Ира.
- Ты, ЧУВАК, - говорю я Андрею, - чертов неформал, ты, конечно, извини, ЧУВАК, но моя ЖОПА лучше тебя сыграет. Я решил: Я буду один и Бог, и архангел, и голос за кадром буду! Ясно!
Они меня пытаются увести. Тетка ругается. Это все за кулисами. Им, наконец, удается со мной справиться. Я сижу в зале с брезгливой рожей, когда доходит до нашего номера, они играют без голоса за кадром. Они играют по непеределаному сценарию.
- Что за хренота! – говорю я потом Ире.
- Нам сказал Леша, главныйв профкоме, что в твоем сценарии много обидного для университета и преподавателей.
Какое-то время я ищу Лешу, но, на его счастье, не нахожу.
Потом мы идем в бар, каким-то образом, из нашей группы в баре оказываемся только я и Ира. Она вызывает по телефону свою сестру. Я подсаживаюсь за столик к каким-то Лесбиянкам, они утверждают, что они – таковы. Я утверждаю, что они хотят заняться со мной сексом. Одна, говорит, что я ничего, но они нет, не хотят. Я пью их пиво, потом целую одну, пока другая ходит в туалет. Потом пиво кончается.
Потом мы попадаем в творческую гостиную шестого корпуса, там зажигает весь наш поток. Я отдал остатки стипендии старосте, чтоб все не просадить. Пью на улице с двумя пятикурсниками и одним преподом, и еще с кем-то. Я с преподом в обнимку.
- Александр Михайлович, - говорю я, - вы невъебенный типчик.
- Да, я такой, - говорит он.
- Нет, Александр Михайлович, вы по-настоящему невъебенный типчик.
Он смеется, соглашается, пятикурсники смеются, соглашаются.
Потом, около двенадцати все заканчивается. Мы прощаемся со старостой, еще с кем-то, с ее сестрой. Я вру ее сестре, что у нее очень красивые зубы, я наседаю, я говорю ей снова и снова, какие у нее красивые зубы. Они опять со мной прощаются.
- Подожди, - кричу я старосте, - наша поэтическая мастерская завтра едет в тайгу к поэту Гержидовичу! Мне нужны деньги.
Она не отдает мне деньги, я начинаю махать руками, много говорить, она отдает мне деньги.
Но к Гержидовичу я не попадаю.

* * *

Мы понемногу начинали ссориться с моей Великой Любовью. Если я выпивал, то мне нужно было от нее много внимания, а она меня им обделяла, она, знаете, к тем относилась, которые сами по себе. Вот, допустим, просто идет по улице, и, первым делом, она не идет по улице куда-то – первым делом она бойкая, самостоятельная, в интеллектуальном плане приподнятая особа. Чушь. Ну, а я гнать начинал, ревновать начинал и т.д. Выпили мы с ней и со Сперанским после универа. Она пошла домой, а нам нужно было съездить кое-куда. Сперанскому репортаж нужно было написать, он на журналиста (она тоже) учится. Я хотел ее поцеловать на прощание, а она увернулась.
Я напрягся, отвернулся, пошел злой походкой к ближайшему прохожему, хотел дать ему по морде. Сперанский догнал меня и сказал:
- Ты жалок.
- Ладно, - сказал я. И успокоился, и мы поехали. Это я его предупредил, что если мне сказать, что я жалок, я успокоюсь. Вот и пришлось успокоиться. Едем в автобусе, а я ему рассказываю:
- Вот, мы едем домой недавно с юристом, Максом, пьем «алко» в маршрутке, я встаю на сиденье, открываю окно и закуриваю. Макс смеется, пассажиры пялятся, а водила орет: «ты что, ебнулся?! Потуши, на хер»…
- Ты потише, - говорит Сперанский.
- Молодой человек, - говорит какая-то тетка. – Вы бы не выражались!
- Простите, - говорю я, - мы интеллигентно разговариваем между собой. Нас абсолютно не волнует ваше мнение по обсуждаемому вопросу…
- Умника еще из себя корчит, - сказал какой-то мужик, - совсем охренел.
А мы, тем временем уже почти подъехали к нашей остановке. Я смотрю, мужик тоже на выход собирается, и говорю как бы тихо Сперанскому, но громко:
- О, смотри, этот тип тоже выходит. Сейчас мы посмотрим, кто из нас умника корчит.
И мужик почему-то решил не выходить из автобуса. Меня сильно развеселило, что он поехал дальше нужной остановки, я и говорю Сперанскому:
- Ты это видел?! Я не сокрушим, - я ткнул себя в грудь пальцем, - я НОВЫЙ НОЙ, вот кто я. Ты понял?
И смеялся громко, так, что люди оглядывались.
- Пошли уже, - и Сперанский сделал большие несчастные глаза.
- Да кто ОНА такая?! – вопрошал я. – Чтобы я суетился?! Я огромен, Я НЕСОКРУШИМ!
Никто мне не отвечал, но этот эпизод с мужиком ничего не изменил в моих отношениях с девушкой. Она была большая, а я маленький - обратно пропорционально нашим физическим размерам.

* * *

Я решил назвать ее Илона. Может, в этом имени нет ничего забавного, но мне кажется, что есть. Может, забавно просто называть знакомого человека чужим именем. Как будто меняешь ее нос на другой, который ей не подходит. А я бы заменил ей нос. Это единственное, как я могу ей отомстить. Отомстить за то, что я был такой маленький рядом с ней, за то, что я плакал в трубку, за то, что, когда у нас все закончилось, я пару месяцев ни с кем не мог. Не хотелось ни с кем, кроме нее. Отомстить за то, что она знает мои слабые места и, зная, что я знаю ее слабые места – или, скажем так: глупые, она будет в целях защиты (даже если и не от чего защищаться) ударять по ним (моим слабым местам), – ну и предложение.
В универе иногда пройти из одного корпуса в другой для меня было сложной задачей. Например, идешь себе на пару и видишь человека, которому должен тридцатку, поворачиваешь обратно, и там видишь человека, которому должен сороковку, заворачиваешь в сортир и там пережидаешь. На пару, естественно, опаздываешь.
Илоне (хо-хо) я был должен полтинник. Нет, лучше буду писать это имя через Э. Элоне я был должен полтинник. Ее я старался обруливать, у меня это получалось, представьте, больше месяца. И тут иду как-то по переходу, и навстречу она и Сперанский (они в одной группе). У меня сердце заколотилось: БОЖЕМОЙ БОЖЕМОЙ ВНИМАНИЕ ВНИМАНИЕ: ВСТРЕЧА НЕ МИНУЕМА. Я подошел, поздоровался и сразу заговорил со Сперанским о чем-то.
- Евген, ты совсем ОХУЕЛ! – почти закричала она на меня. – «Я не хочу видеть Элону, потому что я ей должен полтинник»?!! Так?!!
- Нет, - сказал я.
- Давай мне его прямо сейчас!
- У меня нет.
- Меня НЕ ****!
Мы говорили не о полтиннике.
- У меня серьезно нет.
- Давай сейчас же!
Полтинник был хорошим прикрытием. Без него она бы до меня не добралась. Так нечестно.
- Я придумала, - сказала она. – Ты мне отксеришь, значит. Мне нужно к экзамену.
Она открыла учебник и стала показывать. Там было дохренища.
- Ты что? – сказал я.
- Ничего, - сказала она. – Мне нужно срочно: завтра учебник сдавать. Если сейчас тебе отдам, когда принесешь?
- Ладно, давай через два часа. Сейчас у бати обед, - я уменьшался с огромной скоростью.
- Через два часа в первом корпусе.
И она пошла.
- Тут много, - сказал я.
Она не остановилась, но показала мне средний палец. Та еще сука, как вы думаете?
- Все! – громко сказал я. И бросил учебник на подоконник. Она остановилась.
- Ну, Евген, - сказала она.
- Ну, Евген, - сказал я. Это прибавило мне полметра.
- Извини, - сказала она.
- Ладно, - сказал я, это отняло у меня больше половины метра, - НО… Я… ТЕБЕ… БОЛЬШЕ… НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН…
- Хорошо.
Мой отец работает близко к универу. Я ксерил, наверное, больше сотни страниц было, а батя ушел из кабинета. Вот оно, мелькнула у меня мысль, встать на стульчик и ксерануть ей свой член. И приложить. Я смотрел на дверь. ?. Подставил стул.
Очко заиграло.
Я отставил стул. Ладно, я отксерил кулак со средним пальцем вне. По дороге я все понял: я срочно занимаю у кого-нибудь полтинник. Она меня видит, думает, вот он, говнючок, и отксерил мне. А я подхожу к ней, и перед ее лицом выкидываю в мусор копии. Ха. Отдаю ей полтинник. И зло смеюсь. И оставляю только распечатку пальца. От этой идеи я казался себе огромным.
Ага. *** на ны. Полтинник мне никто не одолжил.

* * *

Есть люди, которых я называю Каинистыми Авелями. Сам я тоже, вероятно, принадлежу к их племени. Я смотрю из своей головы на мир и как Каинистый Авель и, как Новый Ной, я считаю себя талантом. Можно подобрать синонимы Каинистому Авелю: Попа Из Бронзы, Яхва Иеговский, Аполлон Подводный. Эти слова не полностью синонимы, но все они могут соответствовать этому смыслу тоже.
Я точно помню, как появился этот термин. Два года назад, когда мне еще не было семнадцати, я сидел на остановке и увидел этого парня. Он был моего возраста, было в нем что-то от Пьера Безухова, эта большая несуразность. Он был в очках и с оттопыренными ушами. Он курил и щурился на солнце. Кожа его лоснилась, я подумал, что он, вероятно, может быть, станет великим адвокатом. Или писателем. Я подумал, что стоит он, как Каинистый Авель. Да, Каинистый Авель, и я стал завидовать ему.
У нас на курсе была одна девочка, я к ней приглядываться стал после того, как один раз случайно толкнул ее. Я извинился и посмотрел на нее. У нее по лицу было видно, что она смотрит на мир из своего особого мира, ей, наверное, пошло бы помогать зверушкам и все такое. Она была в шлеме, словно. Или даже в скафандре. Потом один раз (надо же!) был я на лекции по одной из литератур, сидел себе с бодуна, умирал, разглядывал людей и заметил эту девочку. Она ничего не записывала, но сидела и слушала с невероятно счастливым лицом. Препод говорила что-то о библейских персонажах. Чего-то там такое. Я подумал, что, может, эта девочка глупа или псих. Или умна.
Спустя какое-то время мы, я с однокурсницами, с Золиной, Бегезой, Гавло (такие вот фамилии), еще с кем-то сидели в первом корпусе на стульчиках, прогуливали лекцию.
Золина говорила типа того:
- Он приехал вчера. Сначала бах: на целый час. Ну, я за этот час раз, наверное, десять. Потом опять. Потом опять. Потом уже легли спать. А он вот так лег меня приобнял и лежит, и чувствую, что ему спать не хочется…
И так далее. Она всегда очень подробно описывала свою жизнь. Иногда я сидел, слушал краем уха и видел пустоту.
Я сделал из бумаги космолетик и доебывал Бегезу:
- Посмотри, какой невероятно прекрасный космолетик?
- О, какой космолетик!
- Прекрасный?
- Прекрасный.
Она, Бегеза, умная, и еще я хочу ее.
- Он умеет входить в гиперпространство.
И тут подошла эта девочка, о которой я говорил. Стояла чего-то, стояла, а потом, бряк, и сказала:
- Ультрафиолет убивает бактерии.
- И что? – спросила Бегеза.
- Убивает бактерии.
- И что, что ультрафиолет убивает бактерии?
- Знание такого рода полезно.
- Он может входить в гиперпространство! – сказал я.
- Смеетесь надо мной? – спросила девочка.
Мы не смеялись. Но как будто-то бы и смеялись.
- Знание ведет к спасению. А может быть я Иисус Христос, - сказала девочка.
Возможно, это разыгралось мое воображение, но мне кажется, что даже Золина ненадолго прервала свою устную автобиографию.
Мне казалось, что у меня уши горят ярким пламенем. Я громко говорил:
- Ну, посмотрите же, посмотрите же! Он, в-ж-ж-ж-ж, вот так входит в гиперпространство!
Я отвлекал от нее внимание, мне казалось, что кто-нибудь плюнет в ее мирок, а она, девочка эта невысоконькая, стояла с таким лицом, будто бы любит зверушек. Не сомневаюсь: любила. Но сессию она не сдала.

* * *

Одним Иисусом дело не ограничилось. Для полноты картины не хватает Князя Тьмы. Таковой тоже оказался. Или таковая? У нас была какая-та странная заочница, первый курс, уродливая девочка, с плохой дикцией. Она говорила о себя в мужском роде, называла себя Морганом, ну и Князем Тьмы. Я ее видел на экзамене раз. Она ходила и посылала проклятия на одну девочку, которая, по словам Князя, спрятала ее сумку. Потом нашла сумку, сказала «нафла» и ходила уже довольная, и проклятия не посылала.
Как-то я прогуливал пары с одной девочкой из второй или какой-то там группы, которой я предложил заняться сексом и не получил отказа. Мы сидели с ней и разговаривали в универе. Подошел Морган и сказал ей:
- Почему это ты с ним?
- Ну, он хороший.
- Ты теперь будешь с ним?
- Не знаю еще.
Морган сел рядом. Я тихонько спросил у Оли (вроде бы ее так зовут – девочку из второй или какой-то там группы, не Моргана):
- Может, как-нибудь уйдем отсюда?
- Не получится, - сказала она.
Мы попробовали, но Морган ходил(а?) за нами и говорил:
- Почему ты с ним?
И еще что-то. Потом я не выдержал и сказал:
- Разве вы не понимаете, что вам совсем не следует ходить с нами. Нельзя подумать немного и понять? Возможно, она не хочет, чтобы вы ходили и бубукали? Это как заставлять сытого человека жрать жирные пирожки!
Морган смотрел на меня. Почему она в универе, а не в дурке? – подумал я.
- Что? – сказал Морган, как будто я сейчас говорил ему не по-русски.
- Ладно, не грузись сильно, - сказал я.
Это было в переходе между корпусами. Мы с Олей пошли в первый корпус и там нашли где сесть.
- Не иди, пожалуйста, за нами, - сказал я Моргану. Как ни странно – он не пошел.
- Что это с ней? – я спросил у Оли. – Почему ты ее не пошлешь?
- Ну, все посылают. А я не могу. Вот она и ходит за мной, рассказывает про ротопопсов.
- Каких ротопопсов?
- Они ходят по цепям.
- О-о-о.
- Это мифологические создания.
Ну, тут Морган все-таки пришел и сказал мне:
- Что ты к красивым девушкам пристаешь? Я знаю ушу.
- О, боже небесный мой, - сказал я и пошел в шестой корпус. У меня появилось желание сходить на пару. Пусть себе, говорят о ротопопсах.
Пусть хоть все говорят об этих ротопопсах! Я сам же непризнанным гением засяду в уголке и буду чувствовать себя Богом, я ведь могу все искаверкать, могу выставить вас всех так, как мне хочется, могу отплясывать на моих представлениях о вас. Просто так. Это удовольствие, не доступное вам, доступно мне. Так я думал тогда, так я думал и до и после. Нормальная моя реакция на то, что у меня отняли нечто. Я шел и чувствовал себя великим писателем и поэтом, великим ебарем, и так далее.

2004


Рецензии