Царство гомосеков

ЦАРСТВО ГОМОСЕКОВ

Пытаясь пролезть в общагу через решетку на окне, Говехин, ваш покорный, повис между небом и землей, между улицей и помещением, между сном и головной болью, между подушкой и попыткой вспомнить, что делал ночью, то есть на перекрестке миров, в точке отсчета, в мгновении почтенного замирания всех вселенных, фиксирования, понимания и непонимания, короче, одним словом, в бодуне. Мир скручивался и раскручивался, я болтал ногами в воздухе, но ничего положительного не случалось. А сонный Серега С Косичкой смотрел на меня, смотрел на меня смотрелнаменя. Изнутри.
– Да сделай ты что-нибудь, я застрял здесь на восемь лет, – сказал я тогда, чтобы он уже занялся. Он просунул руку через решетку и отцепил мою кофту. Поцарапанный я залез, сразу лег на кровать и отключился до прояснения обстоятельств. Мне несколько часов снились разнообразные удивительно трезвые сны.
Проснувшись я выпил воды выпил водыводыводы. Уже легче. Сереги не было. Тут спал тот парень, длинный, похожий на обезьяну с загудроненными глазами, не помню, как его зовут. Я уселся на кровать, на этой кровати я занимался сексом как-то раз с дочерью директора сети магазинов, не скажу каких. Только она потом сказала, что я ее плохо того. Я старался всю ночь, она лежала бревном. Безобразие. И я виноват еще! Помню, кончил ей на живот, вытер своими трусами и выкинул их в окно. Вообще-то я летом не ношу трусов, но тогда был в них. Мне еще до этого сказала Макарова: ты же не носишь трусов. Защищала этого гомика Малышева, когда я показал ему и сказал, воттебевоттебе ебила. А я сказал Макаровой, что мне приснился сон, что я прищемил хрен ширинкой. А Макарова, говорит, да ты выделывался, когда сказал, что не носишь трусов.
Тут я прервал свой внутренний монолог ради того, чтобы начать вспоминать, что было этой ночью. С утра у меня не оказалось денег на проезд, и я полез в общагу, чтоб отоспаться у Сереги, потому что идти пешком до дома было лень. Ладно, до этого нас выгнал из дома этот гомик, у которого мы вписывались. Ах, вот, в чем дело – и тут гомик. Зачем я поступил в эту культуру? Еще учеба не началась, а уже в гости к гомосекам ходим.
Так так так. Мы были с Симановичем, с Вахтеевым, с Ивановым, сначала выпивши спирта. Симанович и Иванов тоже похожи на гомиков. Не меньше, чем сам гомик. Да дались мне эти гомики, что я о них уже пять минут думаю! И тут я вспомнил. Чертчертчерт!!!
Ага, мы все пили пиво, я еще изрядно приложился к коктейлям. Настя была холодна ко мне, Симанович мутил с этой тощей, а я курил на балконе с этим малолетним пидаром.
– У нас, – говорю, – Симанович всем гомосекам нравится. Ты можешь мне авторитетно объяснить, чем?
И тут гомик говорит:
– Почему Симанович? Мне ты нравишься.
И поближе подходит, толстоватый шестнадцати или семнадцатилетний педик, распахивает объятия, значит:
– Дай я тебя поцелую!
Я успеваю вытянуть руку и упереть ему в лоб:
– Прошу не сокращать эту дистанцию.
Он вроде успокаивается. Курит молча. Я стою в шоке, у меня идет переосмысление мира. Человек я любознательный, в принципе, спрашиваю:
– И как это? Вот вы возите там, это же нехорошо. Ну, говно там всякое, то есть сосете, потом трахаете друг друга в жопу, потом опять сосете, таким образом, во рту говно у вас что ли?
– Нет у нас говна во рту.
– И еще я не верю, что парень может сосать лучше, чем девушка. Что типа там, вот парень, знает, чего хочет парень. Да ну на фиг.
– Лучше, – заверил он. Даже сделал три энергичных кивка.
– Да ну. Я, например, не знаю, чего хочу. У девушек, не у всех, конечно, заложено веками умение это полезное. То есть они должны это делать, а мы должны делать это им. По этому, по логике, они должны делать это лучше.
– Давай проверим.
– Чего-чего?
– Ну.
Господи, куда я попал. Я заценил свои ощущения – я скорее склонен дать ему в рот, чем нет. Не латентный ли я гомик? У меня что-то подленькое было ли на душе? Нет: я с чистой совестью сказал себе, мной движет исключительно любознательность.
– Подожди, – говорю.
Я открыл дверь, зашел в зал, хлебнул пива, пошел в комнату, где Симанович мутил с этой барышней, говорю:
– Симанович! Симанович, Егор хочет у меня отсосать! Дать ему в рот?
Симанович оторвался, сказал:
– Давай.
И опять начал целовать свою даму.
– Симанович, это исключительно в исследовательских интересах!
Он не ответил, ему было все равно. Я пошел обратно, в зале хлебнул пиво, Вахтеев с Ивановым вели себя подозрительно: может, их развлекало то, что они в гостях у голубого, поэтому они тоже корчили из себя? Ладно, я вышел на балкон.
– Хорошо, – говорю, – только без всяких там поцелуев.
Мы с ним прошли в одну свободную комнату. Я лег, положив руки за голову. Он расстегнул мою ширинку и принялся за свое дело. Лучше моей первой девушки, но намного хуже последней. Он пытался делать с заглотом, но у него не получалось. Как это жалко. Он был жалок, зачем это ему? Просто, у него не было ни разу в жизни секса с девушкой, а нежность свою надо было куда-то деть, вот, может быть, в чем дело? Или мода? Они не знают, чем выделиться и становятся голубыми? Чувствуют себя тонкими натурами, изъебложопыми эстетами? Я все смотрел в потолок, парень работал. Жалко его. Скучно. Я сам почувствовал себя жалко: к чему меня склонили! Я рукой надавил ему на голову, чтобы он перестал. Я был зол на него:
– Мне девушка две недели назад делала это гораздо лучше.
Вышел, разбитый, жалкий, пошел, вымыл руки. Выпил. Выпил еще. Я обратил внимание на Вахтеева с Ивановым. Они целовались. Бог ты мой. Егор уже был тоже здесь. Я подошел к Вахтееву и тоже поцеловал его. Или Иванова? Вроде Вахтеева. Ну, думаю, смотри, сука, Егорчик. Пусть, говнюк, думает, что я прожженый педрила, просто он не в моем вкусе. Пусть обидится на меня. Тут смотрю, Вахтеев с Ивановым уже целуются в полную силу, по настоящему. Черт, зачем? Зачем Егор нужен на белом свете? Зачем я хочу ему отомстить, за то, что он открыл черные дыры в душе, убеждать, что ли его, что я тоже гомик? Тьфу! Глупо! А ведь они тоже, вроде младше меня все! Пусть на год, но младше. Балагуры-затейники! Что за люди пошли. Я еще выпил и лег спать на диван, последнее, что мне помнится, я кричал Симановичу:
– Это засада! Они настоящие гомики! Забери меня, Симанович! – а потом уже бормотал. – Приведи мне красивых девственниц…. . . . . ..
….. … ….
Пока я это вспоминал все, уже вышел из общаги. Серега С Косичкой говорил с незнакомым мне парнем на крыльце. Серега увидел меня и спросил:
– Выспался?
– Да. Есть сигарета?
– Нет. Что вид у тебя такой потерянный?
– Болею. Да еще совесть.
– Чего это?
– Да, я вспомнил, что ночью в рот дал гомику.
– Ничего. С кем ни бывает.
М-м-м-м. С кем ни бывает, правда, чего я парюсь?
Я посмотрел на Серегу, в нем тоже, есть маленький петушок? В его друге? В прохожих? Во всех. Этот петушок, заставляет нас говорить басом, быть мужественными, спать на спине, чтобы не задом, а членом к миру. Он там, мы чувствуем его, и ненавидим ненавидимненавидим голубых, презираем их, воспринимая их, как насмешку, над количеством трахнутых нами женщин. Над нашими девушками и их оргазмами. Грязная насмешка…. Так и надо, ладно, ничего не поделаешь. Надо, чтобы ежедневно было, чему удивиться. Если нечему удивляться, все равно найдется удивительное, если приглядеться даже к обычным вещам. Хотя в мире, наверное, есть много интересного: женщины в мужских телах, наполовину кошки, наполовину собаки, люди, которые не мастурбируют… Мой эмоциональный мир – это песни пьяного Колумба. "Я познаю мир". "Папа, папа, если с жуткого бодуна пукнуть под куртку, даже из рукавов пахнет"! Типа того.

2005


Рецензии