Это тебе не подружек жены драть

ЭТО ТЕБЕ НЕ ПОДРУЖЕК ЖЕНЫ ДРАТЬ

– Я, – говорит Андрюха, – вчера трахнул последнюю подружку своей жены. Теперь их больше не осталось.
– А по мне, – отвечаю я, – это дело последнее: подруг жены.
– Это почему?
– Почему? Ну, это же твоя жена, все-таки человек близкий, а ты, таким образом, помещаешь ее в вонючий кисель, даже если тебя нет рядом – когда она общается со своими подругами.
– Да, херня это все, я же их не заставляю.
Странно, но у меня нет чувства, будто все, что он говорит – правда. Хотя не странно: не производит просто он впечатление человека, который может трахнуть всех подружек своей жены. Только если у жены одна подружка, да и та – ущербная.
– Ты держи сильнее, – резко говорит он, – что замечтался, поди, давно с мохнашкой не общался?
В эти моменты мне особо не нравилось быть подсобным рабочим. И тем более не нравилось быть помощником сварщика, а сварщиком и был этот Андрей. Жара, тридцать градусов. Обеденная Зубровка выступает потом на лбу, я держу металлический уголок, к которому он приваривает рабицу. Это мы халтурим – делаем забор для начальницы, которая мне поначалу совсем не нравилась. Мне еще не нравится, что он за эту халтуру получит денег раза в три-четыре больше. Так мало того – еще в довесок ко всему говну слышать слово «мохнашка». Избавьте.
– Кончай это, Андрюха, ты еще о чем-нибудь думаешь?
– Да, но обед уже закончился, – и добавляет хохотку.
Интересное у него тело: ноги такие, будто на нем не обычные штаны, а галифе, зад – малость широковат, плечи узковаты, пальцы длинноваты, рожа глуповата, сам высокий, метр, наверное, девяносто пять. Лет ему – двадцать восемь.
– Охренеть, Андрюха, и как ты живешь? Ты задумываешься о чем, помимо этих двух вещей, хоть раз в неделю?
– Раз-два – бывает. Это ты у нас мудилка-вундеркинд – весь в мыслях.
– Да, не в тапки срать.
– Да, уж лучше в тапки.
Хотя, в принципе, он не злой – это хорошо. Просто ему нравится выпендриваться. Мы доделываем очередную секцию забора, перекур решаем устроить на полчасика. Я сажусь с книжкой и сигареткой в теньке на какую-то деталь от автомобиля. Здесь, на этой гребаной станции дорожного обслуживания, полно всякого барахла.
– Что ты все время читаешь? – спрашивает Андрюха.
– Сейчас – Чехова. Рассказы.
– Да, ты умный парень, я всегда знал, что ты умный парень.
– Это тебе не подружек жены драть, – говорю.
Он кидает в меня рабочей перчаткой, смеется:
– Ты не можешь судить.
– Пошел ты, – кидаю обратно.
Я только закончил десятый класс и устроился сюда благодаря своему дядьке. Я уже работал до этого на двух работах, но эта отнимает слишком много времени. Домой приезжаю часов в семь. Часто приходится гулять и пьянствовать ночами, поэтому мне особо не легко.
В тот вечер я был на дне рождения, как раз, за неделю до своего собственного, все затянулось до утра, я, к сожалению, пришел домой рановато – в семь, отец еще не уехал на свою работу, он наорал на меня, пытаясь убедить ехать меня на свою. И довез до самых ворот. Я зашел на территорию, ни с кем не здороваясь, не заходя в раздевалку, залез в поломанный КАМАЗ, в кабину, чтобы там поспать. Периодически высовывал голову в окошко и блевал. Меня вернул в реальность противный голос:
– Что за дерьмо? Почему не работаешь? Уже десять часов. Тебе надо разгрести кучу деталей в мастерской и помочь Сереге. Ты с ним едешь работать через полчаса. Какого хрена ты спишь?
Это был начальник. Паша, или Пал Григорич. Я мечтал подойти как-нибудь к нему, сделать замечание по поводу того, что его семейные трусы видно через тонкие брюки, и что он похож на Пятачка, да пойти увольняться. Но я вылез из кабины, пошел к Сереге, водителю ЗИЛа. Он ждал меня возле раздевалки.
– Серега…
– Вижу, – говорит, – что тебе паршиво. На хрен так пил?
– День рожденья был у типа. Может, ты без меня?
– Ну ладно, я без тебя обойдусь, но с тебя завтра трехлитровая банка пива.
Он был лаконичен, когда ему чего-то хотелось.
– Запросто.
– Все, только теперь иди в раздевалку и никому из начальства не показывайся.
Я иду, иду и думаю, какой все-таки отличный мужик, этот Серега, ох, отличный, шустрый, находит, что сказать во время, ничего лишнего в нем нет.
Просыпаюсь, уже во время обеда, на диванчике в раздевалке. Это не то, чтоб раздевалка, а гараж под нее переделанный, один из ряда на территории этой самой станции. Тут же у нас и стол стоит. Сидят Андрюха и Леха, едят, значит. Я-то чувствую, что кроме супа, ничего съесть не смогу.
– О, – говорит Леха, – наш главный алкаш проснулся. Ты чего так погано выглядишь?
Леха – парень лет двадцати пяти, по-моему, даже с высшим образованием, ничего себе типчик, неглупый. Нравится мне больше других.
– У вас нет супа? – спрашиваю.
А у них стоит бутылка водки, не Зубровки – странно, на столе.
– Жахни лучше, – говорит Андрюха, – легче станет.
– Вырвет.
– Да ну, легче станет, говорю же.
Андрюха наливает больше половины граненого стакана.
– Ты что, – спрашиваю, – тронулся? Я же тебе не отряд бойцов.
– Кто у нас работает, должен быть отрядом бойцов.
Я морщусь сначала, но выпиваю, не отрываясь, в три глотка. Чувствую, что это не водка, а разбавленный спирт не самого хорошего качества.
– На, заешь лапшой, – Леха с материнской заботой подвигает мне тарелку китайской лапши, я накручиваю на вилку, закусываю. Все равно противно.
– Супа бы, – говорю ему.
– Ну, это – к Дмитричу, вроде у него суп сегодня, скоро придет, ты и сядь ему на хвост. Выслушаешь про его внуков-бандитов, он ведь любит с тобой говорить, да супцу похлебаешь.
– Ладно.
И тут я начал чувствовать, что становится легче.
Так я открыл для себя силу опохмелки как чудо-средства.
Дмитрич – старый, а бодрый еще, но не на вид. На вид – сморщенный, но еще есть порох. Плохо, что, если напьется – слезливый. А напивается частенько. Через полчаса мы уже ели с ним хорошо разогретый суп, он принес сегодня с собой целую кастрюлю, разогрел сейчас и налил мне славную порцию. Андрюха с Лехой ушли работать, оставив под столом плюс к пустой бутылке из-под спирта, бутылку из-под Зубровки. Еще одна бутылка ее же самой, только-только початая, стояла перед нами. Мы доели суп и занялись ею.
– Ты знаешь, сколько мне лет? – спрашивает задумчивый Дмитрич. Он выглядит жалким в своей задумчивости.
– Шестьдесят, наверное, – говорю я, чтобы поднять ему настроение.
– Шестьдесят девять, – отзывается он, и удовольствие проявляется на его лице.
– Но выглядишь лучше.
И тут он заговорил на неожиданную для меня тему:
– У меня вчера встал, – он грустно улыбнулся.
– Но это же хорошо.
– Но, – продолжает он, – когда я залез на жену, он опять – вниз, и ни в какую. А жена потом ругала, что зря раздразнил.
Он тяжело вздохнул, глаза его блестели пьяным блеском.
Вот дерьмо.
Но я уже чувствовал себя достаточно хорошо, то есть достаточно пьяным, чтобы его успокаивать и вообще общаться с ним. Пока мы допивали, разливая по очереди по половине того же стакана, я говорил, что все будет нормально. А потом он ушел, а я опять лег спать. В тот день, видно, Пал Григорич, был не в духе, и, заметив позже Дмитрича на улице смотрящим в никуда, предложил ему больше не ходить на работу.
Правда, на следующий день Дмитрич пришел трезвый и несчастный, и его увольнять не стали. А он несколько дней еще не пил, избавляя меня от слезных разговоров. Вечно мне с ними везет: в школе историк жалуется мне на жизнь. Матери двух приятелей тоже находят место своим слезам на моей жилетке. И так, всякие, бывает, в транспорте.
Самый тяжелый рабочий день случился скоро. С отцом я после двух или трех ночных пьянок был в ссоре, и, чтобы его не злить в ту ночь вылез из дома через форточку. Я живу на первом этаже в частном доме. Так вот, провел я несколько часов у одной дамы, почти взрослой и тяжеловатой, с утра еле залез обратно к себе, а через пятнадцать минут отец уже пришел меня будить. Это был как раз день перед моим шестнадцатилетием.
Я приехал, работничек, у меня болели ноги, и все время были ощущения, будто кто тянет за член, а она, та, для которой мы варили забор, завхоз, выловила меня с самого утра, перед раздевалкой и говорит:
– Женя. Женя, ты мне нужен, – она меня приобняла.
– Да, – улыбаюсь я ей. У нас установились своеобразные отношения, по крайней мере уже два раза за неделю было так: она попросит о какой-нибудь ерунде, потом отведет меня к себе в кабинетик, нальет чая, да будет бормотать своим голосочком обо всяком.
– Женя, – она не скрывала своей симпатии ко мне, часто повторяла мое имя, да, небось, представляла вечерами, за штопкой белья, как я лижу ей пуп, – пойдем со мной.
Она мне объяснила, что я должен сделать, и я понял: теперь щебетанье этой маленькой женщины будет рождать во мне желание накрыть голову медным тазом и убежать.
Она завела меня за большой гараж и сказала:
– Вот здесь, тебе просто нужно наполнить пять бочек. Вот ведро.
Там был резервуар, похожий на подводную лодку, тонны на три, он держался на металлических ножках, на высоте метра четыре, от него шла труба вниз, был кран, который бы полагалась крутить, чтобы добывать жидкость из резервуара. Но тогда, как мне объяснила Тамара Михайловна, рабочие бы сливали масло, а это – плохо. Мне же предлагалось по лестнице подняться, открыть ключом замок на крышке, да зачерпнуть. Потом спуститься, налить в отверстие в бочке масло через воронку. Всего-то. Да потом подняться и спуститься еще где-то около ста раз. А потом приедут люди на грузовике, и я помогу им составить бочки в кузов.
– Но ты поторопись, а то они могут приехать часов в десять.
– Ну их в жопу, – тихонько сказал я.
– Что ты сказал? – по ней стало видно, что она больше не позовет меня к себе в кабинетик и не нальет чая.
– Хорошо, – говорю.
– Ты это сказал?
– Да. Так и сказал.
– Ну, в чем дело? – она как будто говорила с непослушным ребенком.
– Все, я иду переодеваться, а потом все, на хер, сделаю. На два раза.
Она вылупилась, а я пошел.
– И я буду приходить, смотреть, чтобы ты тут не слил, чтобы нахалтурить.
Хотела, наверное, меня задеть этим.
– Да, чтоб я с этим ведром лишний раз лазил по лестнице. Хрен.
Она пошла к себе, а я в раздевалку. Ничего не поделаешь, подчиненный должен слушаться начальника.
Через полтора часа я сделал половину работы. Это было тяжело, ведро казалось жутко тяжелым, голова моя тяжелая еле держалась на шее. Я обливался маслом, и матерился, пытаясь понять, зачем в природе может существовать столько машинного масла. Еще, когда уровень в резервуаре снизился, мне пришлось привязать к ведру веревку, и спускать на ней через круглое отверстие ведро как в колодец. Тамара Михайловна раз подходила и сказала:
– Потом пролитое масло засыпь опилками, а когда впитается, все убери, – и ушла.
Я сидел и курил, когда подъехал тот самый грузовик, вылез тип, только один почему-то, зато кавказской национальности и с акцентом, говорит:
– Ты скоро зальешь, парень?
– Иди, – говорю, – погуляй полчасика.
Я встал и полез опять. Он снизу говорит:
– А ты давно здесь работаешь? Я тебя не видел.
– Около месяца.
– А как попал сюда?
– Дядька устроил, – мне было тяжело еще и разговаривать с ним, – может, уйдешь на полчасика?
– А как дядьку зовут?
– Олег.
– А фамилия?
Я назвал фамилию.
– О, а мы и с ним работали.
Я наливал в бочку масло.
– Может, тебе помочь, хочешь, я воронку буду держать?
– Нет, не надо.
– Ну, тогда я пойду. Скоро вернусь.
– Да, я об этом тебе и говорю.
– Ну ладно.
И он ушел. Немного позже, чем через час, но этот кошмар закончился. А я спал в раздевалке до обеда, затем проспал весь обед, и спал бы до вечера, но пришел Пал Григорич и сказал:
– Там у них одного не хватает. Поедешь на асфальт.
После чего меня ожидали часы нового ада. Жара, горячий асфальт, мужики. Уже казалось все, куча кончалась, но привозили еще. И опять черпаешь лопатой эту черную массу горячих камней, высыпаешь, ходишь туда-сюда. В прошлый раз мне было приятно – я был почти одним из этих сильных загорелых мужиков. Я чувствовал себя так, наслаждаясь своим голым по пояс телом. Теперь меня тошнило.
Приехали на станцию позже семи уже. Нам сказали, доплатят за лишние полтора часа.
Я уже переоделся и выходил из раздевалки, когда увидел здесь Андрюху (видать, опять халтурит! – ведь уже поздно), с ним рядом стояла тетка лет тридцати, но ничего, из наших верхов, но ее я не знал. Он увидел меня и попросил:
– Жень, сходи, принеси мой паспорт. Он у меня в шкафчике, на верхней полке. А то у меня руки грязные.
Я зашел, попутно подумав: «а ведь там только одна полка», взял его паспорт – валялся вместе с грязными рабочими перчатками и гуталином (зачем он ему в шкафчике?), полистал странички: интересно было, как зовут его дуру-жену. Но этой информации не было. Этот засранец был холост.
Потом Андрюха попросил подождать его, он помылся, переоделся, и мы вместе пошли на остановку.
– А что у тебя там за ерунда, о чем ты с этой теткой болтал? Зачем паспорт? – спрашиваю.
– Теперь будет еще одна вакансия для меня.
– Ты, небось, для нее что-то сделал?
– …
– Ладно… Бабок будет больше?
– Да, будет, раза в полтора.
– Что это ты для нее сделал? Я бы тоже не обломился…
Он плотоядно заулыбался. Да ну, думаю.
Но он вдруг сказал, может, неприятно стало чушь нести:
– Да, достали просто, давно еще меня обещали оформить нормально. Я же тут так пока… Уже три месяца. А Лена чего-то задержалась, сейчас меня увидела, да подошла. Пообещала разобраться на днях.
Мы пришли уже на остановку.
Я решил спросить:
– А у тебя с женой – гражданский брак?
– А с чего ты взял?
– Да так, пришло…
Зачем сочинять всякую чушь?
НЕТ У НЕГО НИКАКОЙ ЖЕНЫ! ЖЕНЫ НЕТ! НЕТ ЖЕНЫ!
Он подумал чуть-чуть, и по его лицу стало видно, что он понял, как роганулся только что. Мы молчали. Подъехал мой автобус.
– Дерьмо это все, – сказал я вместо прощания.
Дома я еле доплелся до ванны, а после сразу спать.
Утром отец подвозил меня и спросил, что я намереваюсь сегодня делать. Я, оказывается, забыл о своем дне рождения. Мы договорились, что я отпрошусь раньше, он тоже, я позвоню – он заедет. И поедем за продуктами.
Тамара Михайловна, по понятным причинам, но неожиданно, опять дала мне огромный объем работы, тем самым лишив моей помощи всех остальных. Она открыла один из больших гаражей. Там были металлические полки по периметру и в три этажа, на которых уютно располагалось много металлического хлама. Я должен был весь хлам сложить на пол, сделать, чтобы полки стояли ровно, да потом аккуратненько сложить все обратно. Если учесть, что в длину гараж больше десяти метров, а в ширину не меньше шести – это надолго.
– Однако, – заметил я, – какое идиотское занятие вы мне придумали.
Она на этот раз не стала вступать со мной в диалог. Я остался один и решил, что есть плюсы: здесь тень, не жарко, и никто не видит, как я бездельничаю.
Потом зашел Леха и говорит:
– Пойдем, там, говорят, зарплату дадут.
– О, – говорю, – а у меня день рождения.
– Ну, все, ставишь.
– Ладно.
И мы пошли в бухгалтерию, она была в отдельном здании, там тусовалось все начальство. Но нам сказали, что дадут после обеда. Мы вышли из здания обратно. Метрах в десяти от крыльца у машины Главного, в смысле, главного инженера, не знаю его имени, стояли две барышни – одна симпатичная. Мы с ней смотрели друг на друга, и я понял, что я должен хорошо смотреться в джинсах, запачканных в мазуте, в грязной майке без рукавов, загорелый.
– Это, – сказал Леха, – дочь Главного.
Я ей помахал рукой. И она мне.
А мы пошли дальше, и больше ничего не надо было. Леша ушел. По дороге к своему гаражу я увидел Дмитрича (он ремонтировал каток, или делал вид – вообще я не знал, в чем его обязанности – он обычно, вроде, просто бесцельно болтался по территории, как мне казалось) я подошел к нему:
– Здорово, дед, – говорю, – ну как, не встает?
Я был довольный из-за этой девушки, но Дмитрич что-то пробурчал и посмотрел на меня обиженно.
– Ты чего, – говорю, – дед?
Он садится на корточки и закуривает, я вижу, что он уже поддал.
– Дмитрич, – говорю, – ты не палился бы. Ты же опять уже того, да?
– Хреново все на самом деле.
– Печени твоей хреново. А мозгов мало.
Он строгим пьяным взглядом посмотрел на меня секунды три и опять скис:
– Я хотел сказать. Да, не вставал у меня. Уже два года.
Что такое с вами со всеми происходит?
– ****ь, дед, – только и сказал я. А что ему можно было сказать?
А сам подумал, что мне не хочется здесь быть, мне хочется быть не здесь. Если все так, то как я завтра опять могу сюда приехать и опять работать здесь? Зачем я завязываю шнурки, зачем ругаю младшего брата, когда он ссыт на стульчак? Есть в этом смысл? Непременно сегодня написаю на стульчак сам.
Я пошел разгребать эту металлическую дрянь, и идиотское занятие отвлекало.
В два часа я вышел из бухгалтерии и бормотал себе под нос:
– Олег, в жопу кол тебе на век, Вещий Олег, в жопу хер тебе на век, добрый дядюшка Олег, иди-ка ты с этой занюханной работой.
Зарплаты мне дали в три раза меньше, чем я ожидал, меня это сердило. И я зло поздравлял себя с днем рождения. Потом я зашел в гараж, где полки уже освободил, но еще не выпрямил, и, вместо того, чтобы выпрямлять, пинками пытался погнуть их еще, но не получалось. Тогда я взял какую-то чугунную треугольную штуку и начал раскачивать ее. Она весом была килограммов двадцать. Запустил ее и погнул трубку, на которой вдоль одной стены держались все три этажа полок. Верхняя полка соскочила на среднюю, а средняя тогда – на нижнюю. Грохот меня порадовал. Потом я пошел на проходную, взял у Славы телефон, позвонил отцу, попросил его заехать раньше. Теперь – в раздевалку. Шел обратно, Слава стоял у ворот и курил:
– Ты, что – уже все?
– Да.
– Везет.
– Ты не представляешь, насколько.
И больше я не видел ни одного из этих людей.

2004


Рецензии