Стихи, проза, стихи

СТИХИ, ПРОЗА, СТИХИ

Две недели назад проснулся в общаге. На меня смотрела одногруппница Надя с кружкой в руках. У нее голубые такие голубые, прям, глаза. Я думаю: сейчас не удержусь да и признаюсь ей в любви. Почему бы нет? Она ведь лучше многих. А она сидела на другой кровати, в пижаме и с чаем. Да, да, да, да. Но тут пятикурсник Янченко вылезает у нее из-под одеяла и целует ее в шею. Тогда я понял – это знак свыше, я должен бросить курить. Но без этого символического выбрасывания пачки сигарет, да и не было ее у меня – пачки. С тех пор и не курю.
Пока одна девушка читала свои скучные стихи, я думал об этом. Потом заканчивал на фразе: "с тех пор и не курю" и начинал думать это заново. Потом у меня сложился в голове уже цельный текст, я и записал его. Получился прошлый абзац. Теперь, если вы меня разбудите ночью и спросите, о чем я думал четырнадцатого января, находясь в поэтической мастерской, я, ни секунды не раздумывая, пошлю вас куда подальше.
Дамочка закончила свою нежную лирику, за что ей огромное.
– Ну, Евгений, – сказал мне главный, наш Александр Ибрагимов, – ты сегодня хотел прочитать рассказ?
Вот, лысый дед, сидит, вездесущий, ладно.
– Да, хотел, небольшой.
Я пошуршал своими бумажками с распечаткой этого драного рассказа. Неуютно я себя чувствую – но сейчас им покажу все равно. Рассказ такой славный получился, мой первый неплохой рассказ, они тут таких не делают. Особенно, этот мужик, не помню его фамилию, но когда ее услышал, мне показалось СОСИПАТРУБОК. Ох, и чушь у него. Да, тут есть круглый стол да несколько молодых и не очень пишущих людей всех существующих полов. И сам Ибрагимов, конечно. Я уже открыл рот и хотел начать, но тут зашла Таня Веселкина. И, пока она раздевалась, (мне хотелось, чтоб и она не пропустила ни одного слова моего чудо-детища), Ибрагимов, чтоб заполнить паузу спросил у меня:
– И давно ты, Евгений, прозу пишешь?
Нашел, что спросить. Ну и стесняюсь же я этих вопросов, стыдно мне делается сразу. Давно? Я ее писал, еще, когда не было мира, а был лишь ХАОС. Но я ответил без пафоса:
– Ну, я написал несколько говеных рассказов год назад, но они были слишком уж говеные. Андрей Иванов вон, – я махнул Андрею, нашему ГЛАВНОМУ ПРОЗАИКУ, – читал их.
Ибрагимов посмотрел на меня:
– Зачем ты говоришь эти слова?
– Моя же писанина, – я пожал плечами.
– Ну вот, еще так скажешь – можешь больше сюда не приходить.
Таня тем временем уже уселась. Но Ибрагимов не закончил:
– Не читай, – говорит, – свой рассказ.
– Хорошо.
Я встал, оделся и пошел. Каков Ибрагимов. Я сегодня даже не матерился, а он так. Не в духе, может? Ну, хотя мне даже лестно, видно он неравнодушен ко мне. А они-то все, СУКИ, уж могли бы и запротестовать, сказать: "Пусть Женечка прочтет свой кал, Алекса-а-андр Гумерович!". Так я шел и все думал, ну и славно, потеряет ваша драная мастерская меня, ну кому хуже-то будет? Да и зря я ходил туда. Ну что за ерунда: собираются калеки, садятся в круг, да и ждут возможности почитать свои стихи. Потребность такая, не подойдешь ведь к кому-нибудь на улице и не зачитаешь. Зачем это ему, прохожему? Вот душу и отводят. Йо, а обидно.
Ну, теперь все. Теперь я один-одинешенек в борьбе за, в борьбе за что? А черт знает. Но я не отступлю. Ггхххх. Р-р-р-р-р-р-р-ры.
А год назад я шел точно также.
Вот, поссорился тогда я со своим главным и единственным поэтическим другом да просто хорошим собутыльником, Игорем Кузнецовым. А произошло это так. В тот вечер подвыпили мы с парнем с моего факультета, Димой Чемодановым, а потом мне же нужно было поговорить с Игорем, и я заехал к нему. Мы, с ним, сволочью, должны были за день до этого словиться, а он меня кинул. Так вот, обиженный я приехал к нему. Дверь подъезда была закрыта, я обошел дом и начал громко кричать:
– И-и-ига-а-арь!!!
Он выглянул в форточку, махнул мне, да я опять пошел к подъезду. Игорь вышел, мы пожали руки, я наехал на него, он сказал:
– Пойдем, в подъезд зайдем, холодно, – Игорь вышел без куртки.
Мы зашли.
– Я, – говорит, – обдумал вчера кое-какие аспекты. Извини, Евген, но нам не надо общаться. Не надо никаких стихов, я не буду их больше писать. Я еду к отцу в Томск и там устраиваюсь на работу, – и потом он выливал мне в уши это Г. в течение минут пяти.
Мы сидели на корточках, и когда он закончил, я встал.
Он тоже.
Я хрустнул шеей.
Он кашлянул.
Тогда я ударил его по лицу. Он меньше меня ростом и весом – каюсь. Я опрокинул его, и схватил за горло. И начал говорить спокойнейшим тоном человека, у которого истерика:
– Я... я не хочу слышать от тебя это говно. Кто... кто говорил мне: "ты поэт"? Кто меня привел в эту жопу? Не неси мне эту ерунду. Я тебе не поверю. И не позволю...
Он предложил мне отпустить его, мы покурили. Поговорили, покурили, поговорили. Он поднялся и вынес мне мою книгу и шапку – мы менялись шапками, а книжку, не помню, какую, я давал ему почитать.
– Ну, ладно, – сказал он. И поспешил обратно, домой. Я же кричал ему вслед:
– Ладно, спускайся, я передумал, я ДАМ ТЕБЕ В МОРДУ ЕЩЕ И ЕЩЕ И ЕЩЕ. Спускайся ЖЕЛТЫЙ ОБОССАНЫЙ ЦЫПЛЕНОК, НУ СПУСТИСЬ ЖЕ, СПУСТИСЬ, МУДАК...
А потом орать стало бессмысленным – он закрыл дверь.
Я шел тогда в мороз, расстегнутый, пьяноватый, но походка моя была тверда. Я шел в свое будущее, типа поэт-декадент, мятежный дух и брошенная жена в одном флаконе.
Теперь, через год, все продолжается.
Я стою на остановке, опять мороз, я горд, одинок, и тут слышу непонятное рычание, мычание. Оно замолкает и возобновляется. Я захожу в магазин "КАРАВАЙ" погреться и вижу источник воплей. Бомж стоит посреди помещения и орет:
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!
– Ну, идиот, – говорит продавщица номер 1.
– Ты достал, заткнись уже, – говорит продавщица номер 2.
– Уходите отсюда, больной человек!!! – кричит продавщица номер 3.
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Бля!!! – он мотает башкой и топает. Выходит из магазина, орет там.
Я тоже выхожу. Бомж ходит кругами на остановке. Орет:
– Надоело! Убейте меня! УБЕЙТЕ КТО-НИБУДЬ! Не хочу больше!
Это опера длится минут, наверное, пятнадцать. Иногда мне кажется, что у него уже кончились силы, но он после короткой передышки продолжает:
– НУ, СКОЛЬКО МОЖНО?!!! Надоело ЖИ-И-ИТЬ!!!
На остановке еще человек шесть-семь ждут автобусов. Он ходит кругами, они отходят, если он приближается.
– НУ УБЕЙТЕ МЕНЯ, УБЕЙТЕ УБЕЙТЕ! БЛЯ!!!
Я подхожу к нему, злой не на него, но злой:
– Дед, а ты сам, – говорю, – хлоп под маршрутку, и готово.
Но он игнорирует, вроде, мои слова.
– БЛЯ! – кричит.
Отходит и:
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ыы-ы-ы-ы-ыыы!
А потом выбегает на дорогу, и его сбивает маршрутка, та самая, которую я ждал. Бомж отлетает метра на три. Водитель вылезает, матерится. Люди подходят, смотрят. Идиот – он это сделал, нет, скажите мне, что я не виноват! Я пытаюсь переварить ситуацию.
Но тут я опять слышу:
– Ы-ы-ы-ы-а-а! Надоело!
Люди расходятся, бомж встает. Ругается, уходит, одинокий, вдоль по улице, его никто не останавливает. А кому бы и зачем его останавливать?
Тогда я понял, что совсем неплохо было бы вообще ничего не писать. Угадайте, куда я засунул это открытие?

2004


Рецензии