Восточная война

                Русско-турецкая война 1853-56 годов общеизвестная в мировой истории как Восточная или Крымская, должна была быть победным завершением тридцатилетнего правления императора Николая I.
  Долгие годы своей жизни, не жалея сил и средств, он кропотливо трудился во благо России и своих подданных. Подавленный в зародыше мятеж декабристов предотвратил возможность возникновения страшной гражданской войны, а быстрый разгром восстания польской шляхты сохранило неизменность западных границ империи к великому огорчению «просвещенных» европейцев. Успешные войны с турками и персами, переместили пределы империи к водам Дуная и присоединили к владениям русской державе каспийское Закавказье.
  Искренно веря, что союзники по «Священному Союзу» будут помнить добром, оказанную им в трудный час помощь, Николай принял активное участие в подавлении венгерского мятеж в землях австрийской империи и не допустил падение прусского престола в лихие времена революционных событий в немецком королевстве.
  Взяв на себя покровительство к христианским народам находящихся под властью турецкого султана, Николай послал к берегам Пелопоннеса русский флот на помощь восставшим против  гнета османов грекам. Здесь, в знаменитом Наваринском бою, русские моряки совместно с моряками Англии и Франции уничтожили превосходивший их по численности флот султана.
  Главный герой сражения, открывшего Греции дорогу к независимости, капитан линейного корабля «Азов» Михаил Лазарев, был удостоен высоких орденов трех стран и звания контр-адмирала. В отличие от него командир британского флота адмирал Кордингтон, получил от своего монарха командорский крест Бани, вместе с пожеланием повеситься на орденской ленте. Столь рачительные оценки данного события заключались в нежелании Британии, сильного ослабления военного потенциала Турции и усиления России на Балканах.
  Уничтожение османского флота при Наварине впрочем, нисколько не помешало владыке Стамбула через несколько лет обратиться к русскому императору за военной помощью. Тогда к берегам Босфора стремительно приближались войска мятежного Мухаммеда Али, паши Египта, решившего отобрать у повелителя правоверных его азиатские владения. Положение было критическим. Войск для защиты столицы у султана не было, и положение спас Черноморский флот под командованием, вице-адмирала Лазарева. Могучие орудия его кораблей и штыки русского десанта генерала Муравьева высаженного под древними стенами Царьграда быстро охладили пыл мятежников и заставили их просить мира у султана. 
  За свое спасение, Махмуд II был вынужден подписать конвенцию, позволяющую России контролировать черноморские проливы совместно с Турцией. Отныне ни один корабль третьих стран не мог войти в воды Черного моря без согласия Петербурга. Одновременно с этим, дунайским княжествам Валахии и Молдавии была дарована полная автономия. С их земель полностью удалялась турецкая армия и администрация.
  По мнению императора, это был лучший вариант разрешения «Восточного вопроса», с полным соблюдением целостности границ, однако с этим был категорически не согласна Британия. Знаменитый русофоб лорд Пальмерстон, откликнулся злобной речью в парламенте, поздравив просвещенную Англию с переименованием Черного моря в Русское море. Лондон кипел злобой подобно вулкану Везувию, но ничего сделать не мог. Пока. 
  Как только на турецкий престол вступил сын умершего султана Махмуда Абдул-Меджид, ничем не обязанный Николаю, англичане развили бурную деятельность и добились успехов. С помощью взяток и лести о европеизации Турции, английский посол стал главным советчиком правителя Стамбула. И закономерным результатом этого, стал отзыв Турции своей подписи в конвенции по проливам. 
  Николай стойко перенес действия англичан, поскольку с подобным «британским хамством» сталкивался не впервые. Россия не стала угрожать вторжением на Босфор, хотя черноморский флот был готов произвести десантирование. Петербург оставил за собой право ответного хода, но не торопился им воспользоваться.
  Только обострение в религиозном споре о «святых местах» и отказ турок признавать за Николаем право покровителя всех турецких христиан, заставили императора прибегнуть к силе оружия.
  Введя свои армии на территорию Дунайских княжеств, и угрожая вторжением в Болгарию, Россия намеривалась принудить Стамбул возродить двухсторонний контроль над проливами. В случаи если Турция ответила бы отказом, то тогда Петербург объявил бы войну. Она должна была бы принести не только русский контроль над проливами, но и свободу народам Болгарии и Сербии, Греции и Армении, веками томящимся под оттоманским игом.
  Захват Стамбула и обретение контроля над проливами Босфор и Дарданеллы, открыло бы русскому флоту свободный выход в Средиземное море, с главной базой на острове Корфу. Случись всё это, как задумывал Николай Павлович, и вслед за своим пращуром Петром и бабкой Екатериной, он ещё бы при жизни удостоился звания «Великий».
  Тогда бы поэты и писатели сладкоголосой птицей Сирин восхваляли величие деяний императора, и российская интеллигенция в унисон общего хора провозгласила бы его правление эталоном, всех времен и народов. А миллионы благодарных христиан славили бы явление своего великого Освободителя, спасшего христианские народы из басурманской неволи и сохранившего жизнь их потомков.
  Что и говорить, замыслы и намерения царя были прекрасными но, к огромному разочарованию русского общества, ничего этого реализовать не удалось. Находясь в шаге от реализации своих сокровенных планов, русский император был коварно предан монархами Австрии и Пруссии, чьи престолы удержались благодаря русскому штыку.
  Вместо ожидаемой дипломатической поддержки своих действий на Балканах, Николай I получил подлый удар в спину, в виде угрозы незамедлительного начала боевых действий, в случаи вторжения русских войск на земли османской империи.
  Одновременно с этим, против России выступила военная коалиция Европы, в лице Англии и Франции, главных вершителей мировой политики того времени. По своей сути это был мощный антирусский союз Европы, своеобразный исторический предшественник Антанты, к которому присоединилась Турция и Сардинское королевство.
  У военного союза были свои серьезные и далеко идущие планы в отношении России. Провозглашая на словах защиту интересов Турции от происков русского монарха, на деле англичане и французы собирались провести ревизию итогов Отечественной войны 1812 года. Нанеся военное поражение Николаю, они намеривались оторвать от страны огромное земли на западе, востоке, юге и севере. Англичане и французы  хотели раз и навсегда заколотить прорубленные Петром и Екатериной окна в Европу, попутно уничтожив русские флоты на Балтике и Черном море.
  Имея временное преимущество в паровом флоте и стрелковом вооружении, они стремились как можно быстрее нанести поражение России, пока она не успела ликвидировать своё техническое отставание от Европы в военном деле. Разбогатев от беспощадной эксплуатации своих колоний, британский лев и французский тигр намеривались самостоятельно разделить наследство «смертельно больной империи», как называли европейские дипломаты Турцию.
  Древние мудрецы справедливо говорили, что у победы, бывает множество родителей и только поражение является горькой сирота. Крымская война в точности подтвердила это неписанное правило. Главным виновником военных неудач, был объявлен император Николай, хотя по сути дела он сам оказался жертвой коварного заговора просвещенной Европы.
  Делая ставку на благородство спасенных соседей, император произвел неверный политический вывод, разрушивший все его планы. Но, если в этой ошибке отчасти можно винить дипломатов во главе с австрофилом Нессельроде, то фатальную точку в этом деле поставили военные разведчики.
  К огромному сожалению, на момент принятия царем решения о начале войны, не было в живых недремлющего «ока государева», графа Бенкендорфа. Будучи шефом жандармского корпуса и начальником III отделения канцелярии он не только следил за внутренним положением страны, но и вел активную разведывательную деятельность в столицах возможных противников России.
  Пока Александр Христофорович держал руку на пульсе разведки, из-за кордона государю поступала вполне достоверная информация, но после смерти Бенкендорфа положение изменилось. Сменивший его Орлов не столь ревностно болел за порученное ему дело, что неизменно сказалось на качестве работы зарубежной резидентуры.
  Так в момент принятия окончательного решения о начале войны против Турции, Николай получал от военного атташе во Франции откровенную дезинформацию. Парижский резидент регулярно докладывал государю о неготовности французской армии и флота к вооруженному конфликту с Россией, а также об отсутствии предпосылок военного союза Парижа и Лондона.
  Согласно этим донесениям, Петербург мог спокойно вести воевать против Турции, не опасаясь контрдействий со стороны Парижа и Лондона минимум полгода. Столько времени согласно заверениям парижского резидента, было необходимо французскому императору для мобилизации своих войск и отправки их морем на Балканы. А без сильного континентального союзника, Англия никогда бы не решилась воевать с Россией в одиночку.
  Убаюканный этой ложью Николай уверенно планировал высадить десант под Стамбулом и блокировать черноморские проливы до появления на Босфоре эскадры противника. А в это время, по тайному приказу императора Наполеона III отборные дивизии французской армии уже выдвигались к Марселю, где их ждал готовый к выходу в море флот.
  Увы, таковы были жестокие реалии того предвоенного времени, которые по своим совокупностям и увенчали императорское чело вместо ожидаемого лаврового венка победителя терновым венком страдальца. Впереди его ждал презрение и несправедливый суд российского общества, которое подобно ветреной матроне, отшатнулось от своего императора, едва настали трудные времена испытаний.
  Мгновенно позабыв все прежние благие дела и свершения императора, оно с воодушевлением принялось обливать его всевозможной грязью. Каких только низких эпитетов и скверных пороков не получил Николай Павлович от своих неблагодарных подданных. Ещё вчера всеми любим и почитаем, сегодня он стал кровавым жандармом душителем свободы, тупым солдафоном, бездарным правителем приведшего страну к полному краху. Государь мужественно испил эту чашу позора, который и ускорил его уход из жизни. 
  Сменивший на престоле отца Александр, поспешил завершить непопулярную в верхах войну, хотя положение противника в Крыму было далеко не блестящим. Весь план войны коалиции был сорван мужеством и храбростью защитников Севастополя. В руках неприятеля была только южная часть крепости, и для расширения успеха нужно было штурмовать северную половину Севастополя. Этого французским император делать не собирался, в виду больших потерь своего войска. Назревал кризис и развал коалиции, от которого её спасли мирные переговоры. 
  Все это будет в самом скором времени, а пока светские либералы и записные вольнодумцы затаив дыхание, трепетно ждут скорейшего разрешения «Восточного вопроса». Пишут патриотические стихи и воззвания. Ждут скорого освобождения братьев славян из турецкой неволи и возвращения православного креста на купол Святой Софии.
  Итак, февраль 1853 года.               






                Часть первая.




                Глава I. Как все начиналось. Тайные планы.






                Февраль шестнадцатого года правления на английском престоле королевы Виктории Ганноверской, преподнес жителям Лондона губительный подарок от госпожи Зимы. Могучие северные ветра на долгое время принесли в столицу Британской империи холодное дыхание далекой Гренландии, ставшее фатальным для многих горожан. Тонкие ледяные пальцы невидимой снежной королевы, неудержимо проникали в дома лондонцев, принося вместе с собой промозглый холод и обжигающую стужу.         
  Единственным оружием, с помощью которого можно было успешно противостоять действию ужасного врага, были дрова и уголь. Порожденный ими огонь, надежно охранял людей от смертельных чар незваной гостье, но не все обитатели метрополии обладали этим чудесным средством в нужной мере. У большинства лондонцев запасы топлива были уже на исходе, и они безмерно страдали от холодных оков, наложенных  на британскую столицу, жестокой матушкой природой.
  Из всех сил они боролись с постоянным чувством холода, пытаясь всевозможным способом сохранить остатки жизненного тепла в своих вечно коченеющих телах, в не сгибавшихся пальцах рук и тяжелых неповоротливых стопах. Многим из горожан удалось выжить. Но было много и тех, кто проиграл схватку с ужасным монстром. Они тихо засыпали скованные ледяным сном, или умирали от воспаления легких, сгорая во всепожирающем пламени лихорадки.
  Весь Лондон изнывал от вторжения смертельного холода, но в покоях лорда Сноу топили лучше, чем во дворце самой английской королевы. Да и как можно было плохо топить в доме человека, гостями которого были богатеи лондонского Сити, что прочно держал в своих руках все финансовые нити британской империи.
  Эти важные люди очень часто посещали дворец снежного лорда, дабы встретиться в его стенах с тем или иным государственным деятелем британской империи. И сидя перед жарким камином,  в беседе с глазу на глаз, обсудить тот или иной вопрос, волновавший их вопрос.   
  Конечно, верховная власть в Британии находилась в руках высокородных лордов и королевы, в чей адрес простые англичане ежедневно возносили здравницу в утренней молитве. Но в неменьшей степени ею владел и тот круг людей, чьи сокровенные мешки и сундуки были наполнены золотом и серебром, в результате торговой и банковской деятельностью. Ведь недаром самая главная карта в карточной колоде король, неизменно бьется тузом, чьим изображением является денежный мешок.
  Именно с финансовыми тузами британской империи, в столь трескучие, ледяные морозы февраля, и был вынужден встречаться министр внутренних дел лорд Пальмерстон в доме лорда Сноу. Сам сэр Генри весьма недолюбливал хозяина дворца. Королевский министр за глаза называл лорда выскочкой, поскольку тот приобрел высокий титул при помощи денег и протекции. Никогда, скверно говорящий по-английски немецкий барон из захудалого  княжества Брауншвейг, не смог бы стать высоким лордом, не обладай он крепкими связями во дворце и деньгами, полученными за посредничество от торговцев и банкиров.
  Так рассуждал государственный деятель, отдавший много лет верой и правдой служивший интересам своей страны, однако если нужные ему люди пожелали назначить встречу в доме лорда Сноу, он не мог противоречить их желанию. Ибо для реализации высоких замыслов Пальмерстона нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги. Таковы были жестокие реалии жизни, о которые разбился не один корабль планов и надежд. 
  В том, что четверо господ восседавшие в высоких креслах перед жарким камином обладают звонкой монетой, было видно с первого мгновения, едва сэр Генри переступил порог обеденной залы в сопровождении лорда Сноу. Это было ясно не потому хозяйственному жесту, коим один из гостей выпроводил из залы хозяина дома, к тайной радости Пальмерстона. И не по дорогому платью, золотым часовым цепочкам или перстням с драгоценными камнями, наличие которых господин министр успел отметить краем глаза у сидевших перед камином людей.
  О высоком достатке неизвестных, говорили их осанка, голоса и глаза. Ибо осанка их была властной, голоса были голосами людей привыкших отдавать приказы другим, а взгляд их был взглядом равного сэру Генри человека. Если не по происхождению, то уж точно по положению.   
  Именно осанка и голос, позволили министру выделить главного, среди сидевших у огня людей. Им оказался невысокий коренастый человек, совсем неблагородной наружности с блеклыми серыми волосами. Трое других гостя, сидевшие в высоких дубовых креслах, произвели на Пальмерстона более благоприятное впечатление. Однако та уверенность, с которой он шагнул навстречу лорду и голос со звоном стального клинка,  прикрытого бархатными ножнами, моментально развеял заблуждения сэра Генри, кто есть кто.
 - Мы весьма рады, что господин министр нашел время для встречи со скромными подданными английской королевы, по их просьбе – любезно молвил коренастый и сидевшие в креслах незнакомцы, почтительно засвидетельствовали лорду Пальмерстону своё почтение.
 - Может быть, после холода улицы, милорд желает выпить грога или глинтвейна? Любезный хозяин снабдил нас этим добром с избытком – учтиво молвил курчавый крепыш с золотой серьгой в ухе, указав на ломберный столик, уставленный бокалами и ведерками для напитков.
 - Вы очень любезны мистер… – высокий лорд сделал выразительную паузу, и крепыш моментально поспешил ему на помощь.
 - Мистер Хикс, меня зовут Абрахам Хикс, милорд.
 - Благодарю вас мистер Хикс, но я хотел бы с вашего позволения выпить глоток грога чуть позже – произнес сэр Генри.    
 - Как вам будет угодно милорд – молвил Хикс, обменявшись быстрым взглядом с коренастым гостем, сидевшим по правую руку от него – тогда может быть, сразу перейдем к делу?
 - Именно это я и хотел бы вам предложить, джентльмены – многозначительно сказал Пальмерстон, и все направились к огромному обеденному столу, за которым могло уместиться ещё несколько подобных компаний.
 - Позвольте представиться, милорд. Меня зовут Самуэль Барклай, это мистер Питер Фарроу, это мистер Джойс Хэндерсон – представлял коренастый купец своих товарищей, степенно склонявших свои головы перед лордом. Сэр Генри так же отвечал им сдержанным кивком. Все было чинно и благородно, без лишней суеты, которую, как известно, большие деньги весьма и весьма не любят.
 - Все здесь присутствующие, являются представителями торговых кругов и банковских сфер, чья деятельность в той или иной мере связана с торговлей со странами Востока. В частности в наших руках находиться большая часть британской торговли с Турцией, Персией, Хивой, Бухарой и Кокандом. И мы очень насторожены последними действиями русского императора по  отношению к Османской империи. Ни для кого не секрет, что эта держава серьезно больна множеством внутренних недугов, не позволяющих турецкому султану эффективно управлять своими обширными землями. И рано или поздно, но наступит момент, когда «больному человеку Востока», волей или не волей, но все же придется отказаться от своих владений, как в Европе, так и в Азии. И первым, кто хочет завладеть османским наследством, является русский царь, что только спит и видит, как захватить Константинополь и проливы – произнес Барклай, демонстрируя господину министру свою высокую осведомленность в дипломатических делах Европы.
 - Мы мирные люди и хотим только одного, права на свободную торговлю по всему миру. И больше ничего! Но желание русского царя присоединить к России черноморские проливы, наносят смертельный удар по нашей персидской торговле. Сейчас, основной поток английских товаров идет в Персию через турецкий Трапезунд. Это самый безопасный и короткий путь в земли великого шаха, на котором у нас все отлажено до мелочей. Ни один турецкий и персидский чиновник, ни один солдат не смеют косо посмотреть на нашего представителя – от этих слов голос купца наполнился гордостью, в которой зазвенели стальные нотки.
 - Однако если русские приберут проливы к рукам, это будет означать конец всей нашей черноморской торговле. Случись подобное несчастье и нам придется направлять наши караваны через Сирию и Ливан и далее через земли месопотамских курдов. А это крайне разорительно для мирных купцов, ведь в этих районах власть османов всегда была скорее номинальной, чем действительной – с горечью молвил Барклай, и его лицо наполнилось вселенской скорбью от одного только упоминания о возможных убытках.
 - Мы, попросили вас о встрече, так как хорошо знаем вашу значимую роль в нынешнем правительстве, а так же вашу твердую позицию в отношении этих северных варваров. Скажите милорд, королева сможет, защитить интересы её верных подданных или нет? – спросил высокий гость и четыре пары глаз, тревожно уставились на Пальмерстона в ожидании ответа.
  Хорошо когда люди остро нуждаются в тебе, а когда ты выступаешь в роли их спасителя, это приятней во стократ. Именно таким спасителем и ощущал себя в этот момент сэр Генри.
 - Могу со всей ответственностью сказать вам джентльмены, что у английской королевы и нашего правительства, нет более важной задачи, чем защита интересов Британии, а с нею и интересы её подданных, – величественно молвил министр, и напряженные взоры его собеседников сразу смягчились. – Что касается намерений русского царя, то они нам давно известны, благодаря отличной работе наших дипломатов. Николай действительно собирается в этом году захватить Стамбул и проливы, но смею заверить вас своей честью, что из этой затеи у него ничего не получиться. Мы готовимся нанести ему упреждающий удар такой силы, что уничтожит все его царство.
 - Даже так!? – восхищенно воскликнул мистер Фарроу, не веря своим ушам.   
 - Да, господа, именно так и никак иначе. Вместо легкой прогулки за турецким наследством, русского царя ждет жестокий разгром, позорная капитуляция и заключение мира на наших условиях – торжественно изрек сэр Генри, изо всех сил стараясь придать своему лицу, невозмутимость римского претора вещающего диким варварам волю великого Цезаря. Однако это у него не совсем удачно получалось. Высокий пафос отчетливо присутствовал в голосе лорда, но заинтригованные его словами слушатели не обратили на это особого внимания.
  Услышав часть важной тайны, они очень хотели услышать бы её продолжение, однако правила этикета встречи, не позволял им озвучить свое желание, дабы не уронить свой статус в глазах гостя. Сам сэр Генри также не торопился раскрыть своего рта. Ведь он был королевским министром, а не какой-то там базарной кумушкой, торопливо спешащей пересказать своей знакомой все узнанные ею последние новости.
  В комнате воцарилась напряженная тишина. Все с нетерпением поглядывали друг на друга, в ожидании кто первым прервет затянувшуюся паузу, коим оказался господин королевский министр. По большому счету он мог не продолжать начатого разговора, ибо уже дал исчерпывающий ответ на заданный ему банкирами вопрос. Однако сэр Генри был весьма заинтересован в деньгах, сидящих перед ним людей. Ведь именно они и заставили высокого лорда покинуть свой дом в эту зимнюю стужу.
 - Если джентльмены хотят, то для вашего полного спокойствия и спокойствия ваших компаньонов я могу более подробно ввести вас в курс планов предстоящей войны – доверительным тоном произнес лорд и к его тайной радости, каждый из собеседников торопливо кивнул головой. Господа банкиры надежно проглотили аппетитную наживку, под названием «Большая тайна» и Пальмерстон приступил к действиям.
 - Обычно, от людей, посвященных в столь важную государственную тайну, требуют клятв молчания, однако я не буду делать этого. И не потому, что не верю вашему слову, господа. Совсем наоборот. Просто с этого момента, ваше молчание будет равноценно золоту самой высокой пробы. Отныне любое, вольно или невольно сказанное вами слово постороннему человеку, обернется разорительным убытком вашим компаниям и интересам – Говоря так, сэр Генри, умело закручивал пружину интриги, словно завзятый ярмарочный факир, выступавший перед почтеннейшей публикой, пришедшей в его балаган, желая увидеть настоящее чудо.
  Пальмерстон требовательным оком посмотрел на господ финансистов, как бы предоставляя им последний шанс хорошенько подумать, прежде чем пересечь Рубикон познания большой государственной тайны, но это оказалось излишним.
 - Значит, в скором времени будет большая война с русскими, сэр? – спросил Барклай, уверенно сжигая за всей своей компанией, мосты к отступлению.
 - Да, именно большая война мистер Барклай, что по своей силе и масштабностью превзойдет знаменитый поход императора Наполеона 1812 года – начал уверенно вещать пред зрителями господин министр.
 - Однако, как показал опыт этого похода, с русскими нужно быть чертовски осторожным. Начиная войну с ними, император Наполеон имел под своим началом свыше полумиллиона солдат. А к её концу командовал лишь десятью тысячами, большую часть которых составляла не участвовавшая в боях императорская гвардия – настороженно молвил Хэндерсон, но сэр Генри уже был готовый ответ.
 - Пусть вас не волнует судьба армии покойного властелина французов. Сегодня во главе похода на Россию стоит королева Виктория, коей благоволит божественное Проведение. И не надо скептически улыбаться мистер Фарроу. Я сказал о Проведении и это не просто так оброненные всуе слова! Сегодня самый благоприятный момент для нападения на Россию, поскольку её армия и флот по своей силе значительно уступают армии и флоту Её Величества! – властно бросил господин министр, бросив холодный взгляд в сторону банкира.
 - Благодаря божьим помыслам и гению английской мысли, наша страна на сегодняшний день по любому виду промышленности и в первую очередь по вооружению, далеко опередила любую страну Европы, а тем более Россию. На данный момент почти все корабли флота Её Величества либо пароходы, либо паровые корветы! Тогда как русский флот сплошные парусники, а число их пароходов, можно пересчитать по пальцам одной руки – для убедительности, высокий лорд потряс перед собеседниками растопыренными пальцами руки.
 - Вы скажите, что русские никогда не были сильны на море и будете правы, но и на сухопутном фронте мы далеко обошли их. Сегодня большинство английских солдат вооружены нарезными штуцерами, тогда как русские пехотинцы имеют исключительно гладкоствольные ружья. Благодаря этому факту, наши солдаты могут свободно поражать не только ряды вражеской пехоты, но даже его орудийную прислугу, находясь вне зоны ответного огня – говорил Пальмерстон, пытаясь потрясти воображение своих слушателей, но это было трудной задачей.
 - Приятно слышать, господин министр, что армия Её Величества превосходит своего главного врага вооружением. Однако не стоит забывать, что император Николай в своем распоряжении имеет самое большое войско в Европе, способное своей численностью просто растоптать все британские полки – внес в беседу свою лепту сомнения Хикс, но он не застал Пальмерстона врасплох.
 - Как человек не понаслышке знающий положение дел в нашей армии, я совершенно не согласен с прозвучавшим здесь сомнением. Пусть наши регулярные силы не столь многочисленны как дикие орды русского царя, однако война с Наполеоном наглядно доказала всему миру, что именно наши солдаты являются лучшими.
  Именно они, под командованием славного британского народа герцога Веллингтона, наголову разбили под Ватерлоо армию Наполеона, тогда как князь Кутузов лишь заставил его отступить из России. Перед британским фельдмаршалом разбитый монарх сложил свой скипетр, тогда как русским достался только его походный сервиз, – покровительственно сказал сэр Генри, тоном старого школьного учителя, просвещающего молодую поросль. – Впрочем, мне вполне понятны ваши опасения относительно численности русских армий, но спешу сообщить вам, что наши солдаты  не будут одиноки в этой войне. Главная тяжесть в предстоящей войне ляжет не на их плечи.
 - И кто же будет тогда главной ударной силой? Австрийцы? Пруссаки? Сардинцы? А может как при короле Георге, будем покупать ганноверцев для подавления американского бунта? Или может быть турки! Но учтите господин министр, русские очень хорошо наловчились их бить! – раздались со всех сторон колкие вопросы. Слышать их для Пальмерстон было унизительно, но он любезно предоставил денежным мешкам возможность поупражняться в остроумие, а затем изрек.
 - Нет, господа, вы как всегда не угадали. Главным ударной силой этой войны будут французы, чей император спит и видит, как смыть позор нанесенный русскими его дяде. Это у него идея фикс.
 - И как дорого, обойдется королевской казне французское пушечное мясо? – быстро спросил Хэндерсон, презрительно скривив рот. – Новый властитель Парижа наверняка попытается взвинтить цену на своих солдат, чье мастерство определенно уступает солдатам Бонапарта.
 - Вы несправедливы к моему французскому другу, господа. У его солдат есть хороший боевой опыт войны в Алжире, который вопреки мнению многих скептиков, все же стал французской колонией. Сегодня стяг императора французов, развивается рядом с нашим стягом, но если бы вы знали, каких трудов стоило мне уговорить Наполеона, забыть старые обиды и принять нашу сторону против русского царя.
 - Я слышал, что во многом этому помог сам Николай, когда отказался признавать в императоре французов своего венценосного брата – подпустил шпильку Барклай, но лорд ничуть не смутился.
 - Да, это правда. Но именно благодаря моим усилиям этот камешек раздора породил то, чего в истории Европы никогда не было! Военный союз двух самых сильных держав в мире. Отныне нет в мире такого государства, что смогло бы устоять против мощи нашей Антанты! – торжествующе произнес Пальмерстон и слегка зарделся от гордости за творение своих рук. Ранее, подобного союза в Европе действительно никогда не было, ибо Англия и Франция всегда находились по разную сторону баррикад. Это известие потрясло господ финансистов до глубины души, однако высокий лорд продолжил раскрывать государственные секреты, ибо главная задача ещё не была решена.
 - Как вы понимаете, господа, главным оружием нашего союза является флот. Именно им мы нанесем свои разящие удары, и первой кто испытает на себе их силу, будет русская Балтика. Сначала наши моряки изгонят русские гарнизоны с Аландских островов, которые тут же будут возвращены шведам. Этот хитрый ход подвигнет короля Оскара присоединиться к нашему союзу, в надежде вернуть себе Финляндию. Было бы очень хорошо, если шведы начнут войну за страну озер, но если только стянут свои войска к границе будет тоже неплохо. Так или иначе, но Николай будет вынужден направить часть своих сил для охраны своих северных рубежей – Пальмерстон на секунду замолчал, давая слушателям проследовать за ходом своей мысли, а затем продолжил.
 - Пока русский царь будет занят противостоянием королю шведов, наш флот нанесет свой главный удар по Кронштадту. За один день, могучие орудия наших кораблей разнесут бастионы этой крепости по кирпичику. Находящийся в нем русский флот будет уничтожен, подобно тому, как герцог Веллингтон уничтожил датский флот, а Петербург разделит печальную участь Копенгагена. Руины русской столицы мы также отдадим шведам, прорубленное царем Петром окно в Европу, будет навечно заколочено. Стоит ли говорить, что гибель главного флота страны и её столицы, вызовет волну недовольства в русском обществе и непременно породит заговоры против царя. Для русского дворянства это обычное дело, желающие поднять бунт среди них всегда найдутся. 
 - Однако русский царь опытный боец по части подавления бунтов, а на роль столицы он может выбрать Москву или Киев. Ведь эти города раньше уже были русскими столицами – блеснул своими познаниями русской истории и географии Фарроу.         
 - Все верно, но свой главный удар мы нанесем по России со стороны Черного моря. С турецким султаном уже достигнуто секретное соглашение о пропуске наших паровых кораблей через проливы, с одновременной передачей под руку союзного командования турецкого флот. Хотя он и парусный, но в борьбе с севастопольским флотом России лишним не будет.
  Захотят ли русские адмиралы помериться силой с нашей великой армадой в открытом бою или укроются в своей крепости, это не так важно. Все русские корабли отправятся на дно, где им самое место! – воскликнул Пальмерстон и яростно ткнул пальцем в пол, явно подразумевая преисподнюю. 
 - Как только русский флот будет уничтожен или блокирован в Севастополе, на берег будет высажен союзный десант, главным костяком которого будут французы и турки. Наши силы будут представлены двумя дивизиями и кавалерией. Одновременно с этим, будет поднято восстание местных татар, которое дезорганизует общее положение на полуострове. Не пройдет и месяца, как весь Крым будет в наших руках. Севастополь будет захвачен нашей армией ударом с суши, флот адмирала Лазарева уничтожен и окно в Европу открытое Екатериной, также будет уничтожено.
 - Браво, лорд Пальмерстон! Браво. От лица всех компаний я снимаю перед вами шляпу, но все же у нас остается маленькое сомнение. Неужели император Николай будет безропотно смотреть на все ваши действия и не попытается пресечь их. Вы меня простите, но он мало похож на мальчика для битья – продолжал сомневаться Фарроу, но Барклай перебил его.
 - Бросьте сомневаться Питер, разве вам не ясно, что у нашего дорогого лорда уже припасен очередной сюрприз для русских. Я не прав, сэр Генри?               
 - Полностью и бесповоротно, мистер Барклай. У русского царя большая армия, но её силу можно уменьшить, разбив на несколько частей. И при этом, не извлекая саблю из ножен, – важно произнес господин министр. – Эта важная задача будет возложена на плечи наших потенциальных союзников по Европе, венский и берлинский двор. Мы рассчитываем, что Австрия и Пруссия присоединятся к нашему союзу, ради получения своего куска от русского пирога. Через наших дипломатов мы пообещали пруссакам Курляндию с Лифляндией, а австрийцам валашские княжества и устье Дуная.
  Пока монархи центральных держав ещё колеблются, но для начала им будет достаточно объявления своего несогласия с русской политикой на Балканах и сосредоточить на границах свои армии. Если к этому прибавить восстание поляков, которое они собираются поднять в Варшаве, то Николай вряд ли сможет направить против нашего десанта в Крыму большие силы.
 - Но, у русских ещё есть армия, стоящая на Кавказе. По мнению уважаемых, мною людей, она одна из лучших армий русского императора – возразил Хэндерсон, но его вопрос вызвал только снисходительную улыбку у лорда.
 - Мы подумали и об этой проблеме, господа. Кавказская армия русских будет нейтрализована нашими азиатскими союзниками. Уже сейчас в Карсе, на границе с Россией, создается армия вторжения под командованием Амин-паши. Когда начнется война, она перейдет границу и устремиться на Кавказ, где в Черкессии, к этому моменту вспыхнет восстание имама Шамиля.
  Под началом этого непримиримого вождя горцев, уже много лет проливающего кровь русских солдат в обмен на наше оружие и деньги, состоит многотысячная армия воинов, готовых умереть по его приказу. Нет никакого сомнения что, оказавшись под двойным ударом с севера и юга, Кавказская армия русских если не погибнет, то будет полностью отрезана от главных сил империи.
 - И что же дальше?
 - Дальше? Когда бунты и восстания растащат по углам все силы русского императора, союзная армия покинет Крым и двинется по югу России в направлении Воронежа. К этому моменту мы надеемся получить поддержку украинских казаков, чьи предки во главе с гетманом Мазепой поддержали шведского короля Карла, в войне с Петром. С их помощью, наш поход на Воронеж будет легкой прогулкой.
 - А почему, сэр, точкой нашего наступления вглубь России выбран Воронеж, а не Киев? – спросил Хикс.
 - По мнению наших генералов из этой точки удобно угрожать одновременно и Киеву и Москве. Но скорей всего до похода на эти города дело не дойдет. Когда мы достигнем Воронежа, император Николай будет вынужден просить мира. И он получит его на наших условиях. Россия лишиться Финляндии, Прибалтики, Польши, Бессарабии, Крыма и Кавказа.       
 - Джентльмены! Предлагаю выпить за нашу победу! – воскликнул Фарроу и проворно подкатил ломберный столик. Купцы дружно подняли бокалы и выжидательно посмотрели на Пальмерстона. Высокий лорд взял бокал с грогом и громко произнес.
 - Я хочу выпить господа, за победу европейского разума над азиатской дикостью, культуры над варварством, сил свободы над силами деспотизма. За нашу королеву Викторию и за наш флот, что вместе с армией, преданно охраняют наши постоянные интересы!
  Гости лорда Сноу быстро осушили бокалы и налили снова. От услышанного и выпитого, кровь быстрее застучала в их сердцах и умах. Легкость, с которой Пальмерстон разобрался с русским императором, вскружила им голову, однако господа негоцианты ещё не утратили свою хватку.
 - Но сдается мне, что это ещё не все, милорд? – спросил Барклай, не сводя с господина министра проницательных глаз. 
 - Вы снова правы, мистер Барклай. Есть ещё кое-что, что может заинтересовать вас – ответил Пальмерстон, и его слова вызвали огромный интерес у купцов. - Мы считаем, что если уж бить русскую гидру, то надо, рубить её под самое основание. Для этого надо навеки запереть этих дикарей в дремучих пределах Тартарии, полностью отрезав от любого выхода к морю. Ведь, кроме Балтики и Черного моря и них есть ещё два незамерзающих порта, Архангельск и Петропавловск на Камчатке. Через эти северные и восточные окна, они могут торговать с Европой, Китаем и Америкой, продолжая угрожать британским интересам – молвил сэр Генри, величественно скрестив руки на груди. – Королева Виктория считает, что эти порты следует не просто разорить, их нужно отторгнуть в пользу Британии, вместе с прилегающими к ним землями. И передать их в пользу британских компаний, например, Норд-Азиатской и Ост-Азиатской компаний. 
  Говоря это, сэр Генри радостно отмечал, как ярким огнем наживы загорались глаза его собеседников.   
 - Скажите, милорд, а насколько реальны эти планы? – спросил Барклай, судорожно сжимая в руке опустевший бокал.
 - Более чем вам это может показаться, – величественно произнес лорд, – посудите сами. Крупных воинских соединений в Архангельске и Петропавловске никогда не было и согласно сведениям наших дипломатов, не будет. Только малочисленные гарнизоны крепостей, с которыми легко справиться наш флот с десантом на борту. Представьте себе господа, с одного удара под нашу руку отходят территории вдвое большие, наших Индий, вместе взятых. На севере мы занимаем все побережье Белого и Баренцева моря, а на востоке всю Камчатку, Чукотку и побережье Охотского моря.
 - А Аляска? – сварливо спросил Хэндерсон.
 - Очень хорошо, что вы упомянули о ней, сэр. Русская колония в Америке весьма малочисленна, и с ней можно легко справиться при помощи индейских племен колошей. У губернатора Британской Колумбии с ними хорошие связи и уговорить их напасть на Новоархангельск и остров Ситху не составит большого труда. Надо будет только хорошо заплатить.
 - И сколько? – настороженно поинтересовались негоцианты.
 - По нашим подсчетам, сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.
 - Такие огромные деньги!!- чуть ли не хором воскликнули торговцы, но лорд Пальмерстон холодно осадил их.
 - Для бакалейщика из Ист-Энда или клерка из Сити это действительно огромные деньги, но никак для совладетелей двух новых торговых кампаний, почетным пайщиком которых будет сама королева Виктория!
 - Помилуйте милорд, но на такие деньги можно оснастить целый флот! – не сдавался Фарроу.
 - Именно целый флот господа, что покорит русский север с Камчаткой и объявит их владениями английской короны.
 - Но все равно, сто пятьдесят тысяч фунтов это очень большие деньги, даже для нас – молвил Барклай и Пальмерстон с пониманием кивнул головой.
 - Королева Виктория хорошо понимает это, мистер Барклай и потому, ограничила первичный взнос сорока пятью тысячами фунтов.
  Это известие вызвало одобрительный гул среди денежных тузов Британии. Лишь один Фарроу сварливо произнес:
 - По-моему глубокому убеждению, нам не стоит раскошеливаться на ружья и порох для индейцев, господа. Ведь полностью отрезанные от метрополии, русский гарнизон в Новоархангельске будет вынужден капитулировать даже перед простым капером, которого мы туда пошлем. Не правда ли?
  Слова Фарроу были немедленно поддержаны остальными совладельцами новых торговых компаний, спешивших уберечь от грядущих трат свои деньги.
 - Как вам будет угодно, господа, – примирительно сказал сэр Генри, а про себя подумал, – «Видит Бог, совесть моя чиста. Деньги даны только на захват Архангельска и Камчатки. Значит, русская Америка отойдет Гудзоновской компании Канады, которая давно зарится на эти земли».
  В этот день господин министр ещё долго беседовал с гостями лорда Сноу, яростно отстаивая озвученную сумму начального капитала будущих азиатских компаний. Да и как было сэру Генри не ломать копья, если он имел с неё, свои кровные три процента.
  Был уже поздний вечер, когда торги закончились, прощальный бокал был выпит и лорд Пальмерстон отправился домой. Там он засел за составление доклада о своей встрече лорд-канцлеру, её тайному организатору и вдохновителю.
  Сидевший на мешке с английской шерстью чиновник, остался, весьма доволен результатами деятельности Пальмерстона.
 - Не думал сэр Генри, что они так быстро согласятся финансировать наши приготовления против русских. Отдаю должное вашему мастерству убеждения – молвил лорд-канцлер, по завершению своего ознакомления с докладом своего тайного эмиссара.
 - Если быть честным, то решающую роль сыграло не столько мое скромное искусство ритора, сколько скрытое желание этих людей быть вовлеченными в государственные дела. Если бы вы только видели, с какой жадностью поглощали они мои слова о наших тайных приготовлениях к войне. Вне всякого сомнения, это были одни из лучших минут в жизни господ финансистов. Кроме того, возможность обогатиться на наших будущих колониях в России, также сделала своё дело.
 - Надеюсь, что ваше откровение с господами банкирами носило сугубо ознакомительный характер? – настороженно спросил лорд-канцлер, но Пальмерстон поспешил его успокоить.
 - Ровно в тех границах, что вы обозначили на нашей последней встрече, милорд. Никаких дат и имен, исключительно общие черты – заверил собеседника сэр Генри с невозмутимым лицом, хотя в своей беседе с банкирами, он далеко перешагнул границы обозначенные лорд-канцлером. Исповедуя, что цель оправдывает средства, господин министр, всегда делал только то, что считал нужным без оглядки на чужое мнение или запрет.
 - Однако и этого хватило с лихвой, чтобы наши денежные мешки ощутили свою причастность к великим делам королевства и с радостью открыли перед нами свои сундуки. Первые платежи должны состояться уже на этой недели.
 - Отлично, сэр Генри. С помощью этого золота мы сможем полностью реализовать все наши планы против русских. Подобно амазонской анаконде мы сокрушим императора Николая, охватив стальным кольцом блокады все морское побережье России. Парализовав её торговлю, мы нанесем сокрушительный удар по российской землевладельческой элите. Не имея возможности сбывать на внешнем рынке продукцию своих хозяйств и закупать предметы роскоши, она будет требовать от царя скорейшего завершения войны.
 - Превосходный план, милорд. Он позволит сохранить жизни нашим солдатам и усилит наши мировые позиции перед Францией и Америкой.
 - Какие новости от сэра Джеймса? Он по-прежнему уверенно контролирует турецкого султана и его двор? Сможет ли он успешно противодействовать князю Меньшикову, который по приказу царя, должен отплыть в Константинополь, со дня на день. Королева Виктория очень обеспокоена этим известием.
 - Её королевское величество может быть спокойно. За последнее время влияние Британии на владыку Константинополя ничуть не уменьшилось, а даже увеличилось. Особенно благодаря письму королевы, а также отправленных ею подарков. Абдул-Меджид пришел в сильный восторг от вида парадной люстры, что прислала ему Её величество. В своем послании сэр Джеймс, сравнивает этого азиата с маленьким ребенком впервые увидавшего рождественскую елку.
- Значит, будем считать, что турки откажут русскому императору в вопросе о проливах и тогда в дело вступят пушки. Что сообщают наши доброжелатели из Петербурга, о готовности России начать войну?
- Весь высший свет России очень желает, чтобы император начал войну с султаном, занял Константинополь и освободил православные святыни от власти турок. Предприимчивые поэты уже пишут стихи и оды, по этому случаю – едко подчеркнул Пальмерстон.
 - Да, у русских религиозный вопрос играет очень большую роль в отличие от просвещенной Европы и это сильно вредит им, – снисходительно молвил лорд-канцлер. – Вопрос о святых местах Иерусалима уже помог нам окончательно рассорить русских и французов, теперь же он должен подтолкнуть царя Николая к началу войны. Думаю, будет нелишним, если сэр Патрик в беседе с русскими вельможами выразит наше понимание озабоченности их правительства в столь важном для страны вопросе.
 - Это будет совсем не лишним, милорд. Обманутый сладкой лестью, русский медведь окончательно угодит в нашу западню, из которой ему уже не выбраться – произнес Пальмерстон и на лице обоих собеседников довольные улыбки. Впрочем, ненадолго.
 - Единственное, что меня настораживает в этом вопросе сэр Генри, это то, что нам придется воевать с противником с приставленным к ноге оружием – озабоченно произнес лорд-канцлер – всегда приятнее иметь дело с неподготовленным к войне неприятелем.
 - Ваши, опасения милорд, полностью беспочвенны. Русская армия готова только к войне с турками и никак не к войне с войсками двух сильнейших страна мира. Вот если мы им дадим фору в пять-шесть лет, тогда это действительно будет другая армия. Тогда будет гораздо труднее сплотить просвещенную Европу для выступления против азиатского деспотизма, посмевшего диктовать ей свои условия по «восточному вопросу».
  Примерно в это же время и о том же, в далеком и заснеженном Петербурге, император Николай держал совет с канцлером Нессельроде, который пользовался у него особым расположением. Угодливой лестью, умением угадывать в какую сторону склонится воля императора по тому или иному вопросу, Карл Васильевич сумел не только втереться в полнейшее доверие к государю, но и устранить всех потенциальных соперников.
 - Австрийский и прусский двор полностью на нашей стороне в конфликте с французами по вопросу о «святых местах», государь. Об этом министры Австрии и Пруссии, как и было нам обещано, они официально заявили французским послам на прошлой неделе. Это обстоятельство лишний раз доказывает, что в вопросе о проливах они также поддержат все наши действия направленные против Турции – предано глядя в глаза Николаю, заверил его канцлер.
 - Очень, хорошо, - удовлетворенно кивнул головой монарх. - Следуя твоему совету, я имел беседу с британским послом сэром Сеймуром и подробно пояснил наши намерения в отношении наследия «больного человека». Наши намерения занять проливы и Константинополь не встретили с его стороны никаких возражений. Он также с пониманием отнесся к тому, что мы намерены добиться полной свободы для Дунайских княжеств, Болгарии, Греции, Сербии и Армении.
  Честно говоря, я ожидал от него бурных протестов, но ничего этого не было. Сеймур с радостью принял мои заверения, что мы считаем Египет, Крит, Кипр, а также Палестину и Сирию землями британского влияния. Вместе с этим, я намекнул о возможном, в дальнейшем присоединении к ним и Месопотамии, что вызвало у него радость. Он обещал мне незамедлительно известить о нашей беседе Лондон и дать ответ на мои предложения. Мне кажется, что наши с Англией планы следует оформить каким-нибудь соглашением по Турции. Слова словами, а бумага бумагой.
 - Вот видите, как все прекрасно обстоит, ваше величество, – радостно защебетал канцлер, - Император Наполеон никогда не посмеет выступить против воли четырех государств, которые нанесли сокрушительное поражение его великому дяде.   
 - Все это хорошо, но я хочу решить все это дело миром, без пролития крови моих солдат. Думаю, будет правильным, если мы объясним всю ситуацию турецкому султану, который будет вынужден подчиниться воле великих государств Европы – от этих слов императора у Нессельроде, не ожидавшего подобного поворота событий тревожно забегали глаза.
 - Для столь важной и ответственной миссии нужен умный и преданный человек, ваше величество. Возможно, эту миссию можно будет поручить графу Алексею Федоровичу Орлову или графу Павлу Дмитриевичу Киселеву – как опытный царедворец, канцлер предложил царю на выбор две кандидатуры, готовый в случаи необходимости вытащить из кармана ещё пяток, но этого не потребовалось. У государя был свой кандидат на роль посла в Константинополь.
 - Нет – решительным голосом произнес император, - к султану поедет светлейший князь Меншиков. 
 - Но Александр Сергеевич, не дипломат – попытался переубедить Нессельроде, но государь остался твердым в своем решении.
 - Меншиков поедет к султану – безапелляционным тоном произнес царь, и канцлер покорно увял. Многих опасных соперников он сумел отвадить от персоны государя, но светлейший князь был непотопляемой фигурой в окружении Николая.
  Сам светлейший князь был своеобразной фигурой, которая занимая высокие государственные посты, полностью им не только не соответствовала, но и не пыталась исправить положение. Так находясь двадцать лет на посту начальника морского ведомства, он поражал моряков своим полным незнанием дела, ровно как, занимая пост финляндского генерал-губернатора, он не интересовался Финляндией дальше своего кабинета.
  Такую профессиональную непригодность князя перевешивали двумя другими качествами, которые были очень важны в глазах императора. Во-первых, Меншиков был абсолютно предан своему государю, а во-вторых, занимая важные государственные посты, будучи богатым человеком от рождения, Александр Сергеевич никогда не воровал государственных денег. В этом плане он был белой вороной в императорском окружении, в рядах которого подобное чудачество князя вызывало улыбку и удивление. В ответ, Меншиков платил тем, что откровенно презирал и не ставил ни в грош все окружение царя, жестко и язвительно издевался над ними.
  Именно этому человеку, Николай поручил отвезти свое личное послание турецкому султану и тот с готовностью взялся за это.





                Глава II. Миссия в Стамбуле. Заговор послов.






                Будучи человеком простым и незамысловатым, перед тем как появиться в турецкой столице с царской миссией, светлейший князь решил придать своему визиту элемент силы.
 - Эти турки уважают только одну силу, силу штыка и пушки. Только этим можно окончательно сломить их упрямство в нежелании слушать государя, и заставит отвечать на его вопросы прямо и откровенно, без всякого лукавства – считал Меншиков и по большому счету был абсолютно прав. «Больной человек» имел парализованную волю и ради сохранения целостности своего государства был вынужден лавировать между Западом и Россией. И большим аргументом, способным склонить турецкого султана в ту или иную сторону – была армия.
  Перед своим прибытием в Стамбул, Александр Сергеевич завернул в Кишинев, где провел смотр четвертому и пятому армейскому корпусу Южной армии. Грозный вид войск вселил боевой дух в душу князя, но этого ему показалось мало. Из Бессарабии он отправился в Севастополь, где устроил смотр всем кораблям Черноморского флота и только потом, сев на военный пароход «Громоносец» отправился в Стамбул, где его ждал неприятный сюрприз.
  Все дело заключалось в том, что сразу после доверительной беседы английского посла с царем, Лондон заменил своего посла в Турции. По настоянию Пальмерстона им стал господин Рэдклиф, имевший личную обиду на Николая. В свое время государя отказался принимать его послом в Петербурге, и теперь время отмщения для британца настало.
  Ведя чисто английскую политику, новый посол на словах признавался в горячей любви к императору и клялся русскому послу, что совершенно не помнит зла на события пятнадцатилетней давности. И одновременно, энергично заверял французов, что Британия полностью на их стороне в споре за «святые места».
  Прибыв в Стамбул, Рэдклиф нанес визит султану Абдул-Меджину и великому визирю Мехмед-Али. Передав главным лицам подарки от королевы Виктории, Рэдклиф стал сладкоголосо нашептывать туркам, как коварен и опасен русский император. Сжигаемый личной обидой и страстным желанием отомстить российскому монарху, англичанин ловко создал устрашающую картину, умело вплетая тонкие нити правды в толстые жгуты лжи.
  Руководствуясь старой английской поговоркой, «что садясь ужинать с чертом, запасись длинной ложкой иначе останешься без еды», Рэдклиф постоянно твердил, что русскому государю и его посланнику нельзя ни в чем верить.
 - Спор русских с французами из-за «святых мест» - это отнюдь не спор о религии, а скрытая попытка царя Николая подчинить Оттоманскую империю своей власти. Ему нужны отнюдь не пещера в Вифлееме, а повод для войны со Стамбулом и ставки в ней будут очень высоки. Николай намерен не только обратить в русские провинции Молдавию, Валахию, Сербию и Черногорию, но и отобрать у блистательной Порты все армянские земли, что находятся в её владении от Черного до Средиземного морей. Однако и это ещё не все. Царь хочет исполнить мечту своей бабки Екатерины и взять под свой контроль Проливы и Стамбул – с убедительной достоверностью пугал Рэдклиф султана и это ему хорошо удавалось.
 - Единственное, что сможет русского медведя и спасти Турцию – это союз блистательной Порты с просвещенной Европой в лице Англии и Франции. Наш могучий паровой флот сможет урезонить аппетиты русского царя и сохранит целостность ваших границ, как на западе, так и на востоке.    
 - И что попросит император Наполеон и королева Виктория взамен этой военной поддержки? – резонно поинтересовался султан, хорошо помня, что европейцы просто так ничего не делают.
 - Ровным счетом ни-че-го – важно отчеканил посол. - Наши государи готовы оказать Стамбулу эту поддержку руководствуясь не корыстной выгодой, а лишь стремлением остановить Россию в её намерениях произвести раздел Порты. Мы прекрасно понимаем, что подобные действия приведут к возникновению сначала множества мелких конфликтов, а затем и большой войны по всей Европе. О масштабах этого кровопролития можно только догадываться и наша святая задача не допустить подобного!
 - Да благословит вас Аллах, за вашу мудрость и проницательность господин Рэдклиф, но если так случиться, что Николай не испугается вашей угрозы и пойдет напролом. Что тогда? – правомерно спросил султан. – Турецкая армия не сможет в одиночку победить русскую армию.            
 - Его величество может не беспокоиться по этому поводу. Государи Франции и Великобритании готовы послать свои войска на помощь султану и вместе разбить Южную армию русских.
 - А что с Кавказской армией русских? Пока мы будем воевать с ними на западе, русские могут проникнуть в Армению, захватить азиатские владения империи и подойти к Стамбулу с востока?! – живо напомнил Рэдклифу положение дел повелитель правоверных.
 - Ваше величество, я не военный человек и не могут ответить вам на все ваши вопросы, связанные с военным делом. Подобные тонкости дела не мой удел. Королева Виктория и лорд Пальмерстон доверили мне миссию известить вас о надвигающуюся на вас угрозу с севера и предложить объединить наши усилия в борьбе с ней. И прошу поверить, что за моей спиной стоят реальные силы. Реальный флот и армии готовые выступить против Николая и защитить вашу страну, если на это будет ваше согласие.
  Слова английского посла уверенно проникали в уши султана, но тот, следуя заветам своих предков, не спешил полностью и во всем доверять и полагаться на европейских союзников.
 - Русский гяур такой же опасный враг Порте, как и европейские «франки». Все они только и хотят, что разрушить нашу империю и поработить турецкий народ. Ни одному из них нельзя доверять, но нужно использовать их соперничество в своих целях – говорили наследнику престола его учителя и Абдул-Меджид, хорошо запомнил их слова.
  Не говоря ни да, ни нет, он соглашался с Рэдклифом, негодовал по поводу планов коварного русского императора и стал терпеливо ждать прибытия в Стамбул Меншикова. Перед принятием окончательного решения, монарх желал выслушать обе стороны.   
  Если в беседе с султаном британцу удалось посеять зерна сомнения в его душу и сердце, то с великим визирем, успехов у посла было куда меньше. Вместе с Рашид-пашой, Мехмед-Али стоял за разрешение возникших в государстве проблем исключительно дипломатическим способом. Визирь с восточной учтивостью слушал посла, восхищался его подарками, благодарил английскую королеву, внимательно слушал доводы англичанина, послушно кивал головой в след его речам и ничего не делал. Визирь также как и султан ждал приезда Меншикова. 
  Ждали приезда царского посланца и послы Европы, в первую очередь Франции и Англии. Первый по поручению императора Наполеона затеял спор о главенстве церквей над «святыми местами» и получил в этом вопросе поддержку со стороны султана. Все это было с целью публичного унижения русского царя, для которого вопрос религии был очень значен.
  Второму нужен был повод для втягивания России в войну. В ней, по британским замыслам, Петербургу должна была противостоять вся Европа, чья мощь в разы превосходила ту силу, что обрушилась на неё в 1812 году.
 - Судя по тому, что царь отправил на переговоры с султаном князя Меншикова, чей дипломатический политес сравним с проворством слона в посудной лавке, можно сделать вывод, что Николай ищет повода для объявления войны туркам – начал свою беседу с послом Рэдклиф, но тот имел по этому поводу свое мнение.
 - Я бы не стал бы так прямолинейно судить о намерениях русского императора, - не согласился француз. - Скорее всего, Николаю просто надоели уговоры и увертки, и он решил снять перчатку и ударить кулаком по столу.
 - Поражаюсь вашему спокойствию, сэр, - притворно удивился англичанин. – А вы не предполагаете, что испугавшись русского стука, султан отменит свое решение по «святым местам» и ключи от Вифлеемской пещеры отдадут русским? Что вы тогда будите докладывать императору?
 Рэдклиф полагал, что бьет в слабое место француза, но там находилась твердая защита, так как недавно прибывший в Стамбул англичанин был плохо посвящен в последние новости турецкого двора и его окрестностей.
 - Хочу успокоить вас мой друг, по этому вопросу, – лучезарно улыбнулся француз. - Серебряная Вифлеемская звезда с гербом императора уже прибыла в Палестину и в самое ближайшее время её установят на куполе пещеры. Я, конечно, не исключаю возможности того, султан вдруг отменит свое решение и первенство за «святыми местами» отдадут русским, но тогда Порта лишиться наших офицеров инструкторов, которые уже прибыли в Турцию по просьбе Абдул-Меджида и согласия императора.
 - Но, по-моему, есть куда более важные вопросы, в которых турки могут уступить под давлением Меншикова – это уступка русским права контроля прохода иностранными судами через Проливы – вновь ударил Рэдклиф и теперь его удар был куда чувствителен.         
 - У вас есть конкретные сведения, о том, что Меншиков будет требовать от султана права контроля над проливами?
  - А разве это не так. Со времен падения Константинополя русские только и делают, что пытаются вернуть себе византийское наследство. У императрицы Екатерины не получилось это сделать силой, так теперь её внук хочет сделать это дипломатическим путем, так сказать в два этапа.
  Француз прекрасно понимал всю спорность слов Рэдклифа, но не стал с ним спорить. Он ведь не нанимался в адвокаты к русскому императору.
  - С одной стороны, хотелось бы иметь более точные и достоверные данные о миссии князя Меншикова. Согласитесь, что одних предположений и логичных рассуждений в нашем деле крайне не достаточно. Однако, моя страна не против поддержать султана в трудных переговорах с русскими, вселить  него уверенность и твердость.
  Француз замолк и многозначительно посмотрел на собеседника, как бы желая знать от него, чем королева Виктория готова помочь туркам в этом важном для Европы вопросе.
 - Самый лучший способ вселения уверенности в себе при споре турок с русскими – это военная поддержка их – англичанин ловко вернул пас собеседнику, но тот лишь сокрушенно улыбнулся.
 - К сожалению, подготовка экспедиционного корпуса ещё не началась, а наш флот стоит в Марселе и для того, чтобы сдвинуть его с места, нужен приказ императора – это было сказано с таким подтекстом, что знающий человек сразу должен был понять – дело не столько в императоре французов, сколько неготовность флота к боевому походу. Открытая послом информация не совсем соответствовала действительности, но француз не спешил открыть Рэдклифу все свои карты.
 - Зато наш флот уже покинул Мальту и в скором времени должен достигнуть Дарданелл, если только этому не помешает погода – важно произнес британец, довольный тем, что утер носу зазнавшемуся французу. Обида была явной, но тот не показал вида.
 - Очень хорошо. Думаю, что султан не будет возражать, если в качестве демонстрации силы он войдет в Мраморное море и встанет на якорь у Принцевых островов. Надеюсь, в нем есть паровые корветы? – легко уколол француз Рэдклифа. - Согласитесь, чтобы пусть даже заочно, противостоять линейным кораблям русского флота, нужны паровые суда.
 - В нашем флоте, в подавляющем числе корабли исключительно паровые – с достоинством короля, как само собой разумеющееся отчеканил британец.
 - Искренне рад за ваше адмиралтейство и королеву. У нас флот пока, имеет только половину на половину, – учтиво улыбнулся. - Очень надеюсь, что вид ваших паровых кораблей вольет силы в султана и его окружение.
 - Я в этом нисколько не сомневаюсь, но будет лучше, если эта акция будет представлена султану, как совместное действия наших стран.
 - Я полностью разделяю подобную точку зрения, но должен согласовать свои действия с Парижем.
 - Думаю, что ваш министр иностранных дел господин Валевский будет в восторге от вашего доклада – в реакции занимавшего этот пост этнического поляка по матери, Рэдклиф нисколько не сомневался.
 - Господин министр, безусловно. Но последнее слово во внешней политике всегда за императором – одернул собеседника француз и Рэдклиф не стал с ним спорить. Главное для него на данный момент возбудить в турках упрямство, чем взбесить Меншикова и получить желанный повод к войне.
  Светлейший князь не разочаровал надежд и ожиданий британца. Едва приехав в Стамбул, он стал действовать агрессивно, идя напролом во всех вопросах.
  Первым его шагом был отказ наносить визит министру иностранных дел Фуаду-эфенди, противнику России и стороннику сближения с Францией. Напуганный министр выразил готовность встретиться с Меншиковым во время его визита к великому визирю, но этого не случилось.
  Перед тем как нанести визит к Мехмед-Али, Александр Сергеевич потребовал, чтобы тот встречал его у дверей своего дворца, что было откровенным нарушением дворцового этикета. Когда же, князю доложили, что его требования невыполнимы, но решил, что на прием к визирю, вместо парадного мундира, он оденет, гражданское платье.          
  Дальше - больше. Поговорив с великим визирем, Меншиков вышел в коридор и, не посмотрев на ждущего там при полном параде министра иностранных дел, вышел вон и покинул дворец.  Напуганный столь дерзким поведением, а также известием о развертывании в Бессарабии двух армейских корпусов на следующий день, султан отправил в отставку Фуада-эфенди и на его место назначил Рифат-пашу.
  Ободренный этими действиями султана, Меншиков продолжил нажим. При его встрече с Абдул-Меджидом, он передал властителю Порты письмо царя, в котором тот упрекал султана в передаче ключей от Вифлеемского храма французам и позволение установления звезды изготовленной во Франции на его куполе. Все эти действия Николай приписывал дурным советчикам, окружавшим султана, и призывал его проявить благоразумие.
  Информация о требованиях Николая потекла к Рэдклифу рекой, но британский посол не спешил вмешиваться. Он считал, что на данном этапе событий, страх турецкого правителя был очень полезен британской короне, так как напуганный грозным рыканьем Меншикова, султан проявил бы большую сговорчивость в разговоре с английским послом.
  Примерно такую же позицию занимал и посланник Наполеона III, увидев, что светлейший князь своим поведением льет воду на мельницу европейских держав, он не торопился приободрить Абдул-Меджида.
  Решающим стала вторая встреча Меншикова с султаном, когда посланник Николая передал новое требование русского царя, по своей сути являющееся продолжение предыдущего послания. В нем, Николай требовал от султана признать право императора вмешиваться в турецкие дела для защиты его православных подданных: греков, болгар, сербов, молдаван и валахов. Все это, царь хотел закрепить в форме договора между двумя странами, что являлось большим ущемлением для турецких интересов.
  Тон письма и манера поведения князя вселили ещё больший страх и раздражение у турецкого султана. Роковой в этом разговоре стала фраза произнесенная Меншиковым, что русскому царю достаточно отдать приказ и русский флот в течение сорока восьми часов окажется у Босфора с десантом на борту.
  Эти слова окончательно подорвали силы султана, и он отправил своего министра на тайную встречу с французским и британским послом. Оба европейца действовали в отношении Рифат-паши согласно заранее достигнутым договоренностям. Они вежливо приняли посланца султана, посочувствовали ему в плане поведения Меншикова но, ни один из них не предложил турку помощь и защиту от северного соседа, как это было раньше.
  Напротив, оба посла выразили озабоченность положением турецких дел и в один голос заговорили о возросшей силе русского медведя. На все просьбы турецкого министра повлиять на Николая, европейцы говорили уклончиво и неопределенно. Они не говоря Рифат-паше ни да, ни нет, не закрывая дверь перед носом турка, но при этом не подавали ему никакой ясной и твердой надежды.               
  Выражаясь простым языком, послы доводили турок до кондиции, после наступления которой, от правителя Порты можно было требовать все что угодно в обмен на помощь и поддержку от действий русского царя.
  Держа единый фронт против Николая, послы двух великих держав не забывали играть ту партию, что была выгодна именно его государству. Так француз, сразу после визита Рифат-паши дал секретную телеграмму в Париж, и не прошло 24 часов, как французский флот покинул Марсель, держа курс на Архипелаг. Франция не собиралась отдавать в грядущих событиях пальму первенства англичанам, ведь по количеству паровых кораблей флот его императорского величества совсем немного уступал флоту английской королевы.
  Развязка событий наступила после того, как следуя инструкции царя, Меншиков отдал султану третье послание императора Николая, в котором он предлагал Абдул-Меджиду заключить военный союз против третьей стороны, под которой подразумевалась Франция. В противном случае, император намеривался заключить военный союз с Австрией при поддержке Пруссии.
  Подобный расклад сил, покоился на докладе канцлера Нессельроде о состоянии дел с двумя германскими государствами, коих он числил в верных союзниках Российской империи.
  Третье послание, по мнению царя и его канцлера должно было полностью сломать турецкого султана и подчинить его воле императора. Измученный страхами правитель Порты был готов пойти на это, но тут в дело вмешались сидевшие в засаде господа послы. Быстро и качественно утерев сопли повелителю правоверных, они уверили султана, что его страна не останется один на один с северным соседом. Две великие европейские державы были готовы поддержать Абдул-Меджид не только словами, но и силой оружия в случае, если он решиться отказать императору Николаю в удовлетворении его требований.
  Более того, они заверили султана, что венский двор совсем не собирается плечом к плечу выступать вместе с русскими против Порты. У императора Франца-Иосифа свои взгляды на происходящие вокруг Оттоманской державы события и они совершенно не совпадают с взглядами Петербурга.   
  В качестве доказательства министру иностранных дел Порты была организованная тайная встреча с австрийским послом, которые если не в полной мере подтвердил слова Рэдклифа, то не опроверг их.
  Вернувшийся к жизни и повеселевший султан воспарил духом. Страхи ушли прочь, и повелитель сераля собрался дать достойный ответ Меншикову, но Рэдклиф категорически запретил ему это делать. С этого момента британец прочно взял в свои руки процесс переговоров Стамбула с Петербургом и султану только повиновался его воле.
  Для начала, был приготовлен фирман, по которому Абдул-Меджид признавал право православных священников на ключи от храма в Вифлееме, первоочередность в проведении в нем религиозных обрядов и самостоятельность в действиях по его содержанию. Одним словом это было то, чего требовал царь от турок в своем первом письме.
  Подобные действия султана вызвали сильное негодование со стороны французского посла, но Рэдклиф заверил его, что данный фирман не будет иметь никаких реальных последствий в вопросе о «святых местах». Британец был в это абсолютно уверен, так как текст фирмана был подготовлен лично им и имел один подводный камень, миновать который светлейший князь никак не мог.   
  На другой день Меншиков действительно заявил туркам решительный протест, так как в фирмане не было никаких гарантий со стороны султана на то, что дарованный султаном приоритет для православных священников не будет изменен по прошествию времени.
  В тот день турки дали ответ на второе послание Николая. В нем султан признавал за русским императором статус покровителя православных народов находящихся в подданстве Порты, но при этом в фирмане не было, ни слова о праве царя вмешиваться в дела исповедовавших православие. Также ничего не было сказано о готовности султана, подписать с императором договор по этому поводу.
  Как и следовало ожидать, Меншиков подал протест и на это документ, сопроводив его подачу грозными упреками и предупреждениями. Главная суть их заключалась в том, что царский посланник дал туркам ровно десять дней, для внесения в документ требуемых им поправок.
  Эти слова князя вновь возродили в душе султана, погасшее было пламя страха, погасить которое удалось лишь сообщением о том, что корабли британского и французского флота находятся в водах Эгейского моря и только и ждут сигнала прибыть к Принцевым островам.
  Узнав об этом, Абдул-Меджид успокоился и так хорошо, что несмотря на недавние страхи, проявил характер. Хорошо помня заветы предков о том, что белых гяуров следует держать на расстоянии, султан не дал согласие на ввод европейских кораблей в Мраморное море. Подобные действия могли привести к потере лица султаном и Рэдклиф, не стал настаивать. На данный момент его устраивало, что владыка двух святынь беспрекословно выполнял все его рекомендации в переговорах с русскими.       
  В них возникло затишье, обусловленное данным князем туркам времени на размышление и британец решил открыто обозначить свое присутствие в этом деле. На следующий день он отправился на прием в русское посольство для встречи со светлейшим князем.
  Помня личную неприязнь императора к несостоявшемуся послу Англии в России, Меншиков не стал принимать Рэдклифа, сославшись на нездоровье. Весь разговор с британским послом вел помощник князя, но по большому счету для посла было в некотором случае лучше.
  Послу не стоило больших трудов разыграть перед нм ловкий спектакль. Рэдклиф с большим волнением вещал Озерову о той озабоченности, которую породили у англичан последние действия России. Признавая за царем безусловное право, иметь свои интересы в балканских делах, посол говорил о том, что военные силы, скопившиеся на границе с Турцией в Бессарабии, вызывают опасения и пугают Лондон.
  Кроме этого, посол попросил через Озерова встречу с князем, чтобы заверить того, что Англия не будет вмешиваться в войну русских с турками и не окажут материальную и военную помощь султану.
  Это была излюбленная тактика англичан, когда ошибочно надеясь на помощь Альбиона или на его мнимый «нейтралитет» европейские страны совершали трагические ошибки, порождавшие кровавые войны. Так Франция в 1870 году вступила в войну с Пруссией, германский кайзер начал Первую мировую войну, а своим упрямством и несговорчивостью поляки позволили Гитлеру напасть на них в 1939.
  Породив ложную надежду в умах русских дипломатов, Рэдклиф стал ждать их реакцию и очень быстро дождался. Поверив, что англичане останутся «нейтральными» в споре России с Турцией, князь с удвоенной силой стал нажимать на турок, на что и надеялся хитрый англичанин.
  Не дожидаясь истечения срока ультиматума, князь отправился к султану и потребовал от него изменений в турецком правительстве. В частности, Меншиков хотел видеть нового великого визиря и нового министра иностранных дел. Первый, по мнению князь, проявлял симпатии к венскому двору, что открыто, заявил о своей неготовности вступать в военный союз с Николаем против турок. Второй в глазах светлейшего был недостаточно боек в составлении фирманов отвечавших желанию государя императора. 
  Никогда прежде русский посланник не диктовал свою волю турецкому падишаху так, как диктовал её Абдул-Меджиду Меншиков и тот с согласия Рэдклифа покорно исполнил её. Вместо Мехмета-Али визирем стал Мустафа-паша, а место Рифат-паши занял Решид-паша. Этим самым турки демонстрировали свое стремление к мирному диалогу с Россией, при агрессивных действиях царского посланника.
  Французский посол Лакур в своих донесениях к императору Наполеону сравнивал князя с провинциальным дикарем, по ошибке попавшим в высокое общество дипломатов. Хотя будь он сам на его месте, все аналогичные действия французского посла были бы признаны вполне приемлемыми, под девизом «белый человек выше азиатов».    
   Итоги всех этих перестановок Меншиков ожидал увидеть в полном удовлетворении всех требований русского царя, но к его огромному разочарованию этого не произошло. Вначале Решид-паша попросил у князя ещё шесть дней для полной подготовки документов, а по истечению срока известил, что заключение договора между султаном и царем означает для Турции потери суверенитета и эти требования не приемлемы.
  Разгневанный Меншиков объявил о разрыве дипломатических отношений между Стамбулом и Петербургом.
 - Слова моего государя оказались для вас малоубедительными?! Хорошо, тогда надеюсь, вступление наших армий в Дунайские княжества окажутся более убедительным аргументом для вас! – воскликнул князь в лицо турецкому министру и приказал перевезти его вещи на «Громоносец». 
  Столь стремительные действия князя вновь ввергли султана в панику и только заверения Рэдклифа и Лакура в том, что Англия и Франция не оставят Порту без военной поддержки смогли привести Абдул-Меджида в чувство.
  Для большего успокоения, во дворец к султану был вызван австрийский посол, который вновь подтвердил ранее сказанные слова о нежелании Австрии выступать единым фронтом с Россией против Стамбула, чем окончательно успокоил властителя сераля.
  Все это время, венский дипломат отчаянно лавировал между Сциллой и Харибдой. Испытывая сильное давление со стороны Лакура, угрожавшего поддержкой Францией претензий Сардинского королевства на Ломбардию и Венецию являвшимися австрийскими владениями, дипломат слал Меншикову письма с пониманием и одобрением политики русского царя.
  Перед самым отплытием «Громоносца» из Стамбула, на борт корабля прибыл Решид-паша.               
Министр передал ему слова султана, готового издать новый фирман, дающий гарантии насчет "святых мест", гарантирующего греческому патриарху все, что желает царь для православной церкви, и даже специальный договор с Россией, уступающий России место для построения русской церкви и странноприимного заведения в Иерусалиме.
  Это был новый шаг Рэдклифа являвшего всей Европе стремящихся к миру турок и охваченного упрямством и яростью Меншикова. Как и ожидал британский дипломат, князь отверг эти предложения султана, потребовав исполнения воли русского императора в полном объеме. В ответ министр вновь заговорил о потери Турции суверенитета, после чего турка попросили с корабля. 21 мая князь покинул Стамбул, так и не исполнив возложенной на него миссии государем. 





                Глава III. Бей барабан! Бей!





                Вторжение в Дунайские княжества, в июне 1853 года, осуществили два армейских корпуса под командование генерал-адъютанта князя Михаила Горчакова. Общая их численность не превышала 85 тысяч человек, тогда под ружьем у противостоящего ему турецкого генерала Омер-паши было 145 тысяча солдат, в придачу с иррегулярной кавалерией башибузуков. 
  Кроме них, в состав турецкого войска входил отряд поляка Чайковского, что по принятию ислама стал называться Садык-пашой. Ненавидя Россию с младых ногтей, он с согласия командующего занимался активной вербовкой среди живших вдоль Дуная раскольников некрасовцев – бежавших из России в разное время по религиозным причинам.   
  Все это войско находилось по ту сторону Дуная и представляло собой серьезную силу. За время правления отца Абдул-Меджида, турецкая армия обзавелась не только приличной артиллерией, но и имела нарезное оружие.
  Вступление русских войск в Дунайские княжества находившихся под протекторатом России не было началом войны, а являлось лишь нарушением одной из статей прежнего мирного договора между двумя государствами. Естественно Австрия как непосредственный сосед этих территорий объявила протест Николаю по поводу этих действий, но каких-либо последствий этот протест не имел. Заняв Бухарест, Горчаков, следуя инструкции царя, не предпринимал никаких попыток переправиться через Дунай и вступить в схватку с турками.
  Появление русских войск на Дунае, по мнению царя должно было подтолкнуть христианские племена сербов, черногорцев, болгар и греков к массовым восстаниям против своих угнетателей. Помня как греческое восстание в Мореи, помогло русскому войску в разгроме турок, император очень надеялся на помощь христианских народов, но этого не произошло.
  К средине девятнадцатого века, одной только религиозной агитации было мало, чтобы позабыв обо всем, славяне Балкан бросали все свои дела, брали в руки оружие и начинали воевать против своих поработителей. Да, сербы, черногорцы и болгары ненавидели турок. Много старых счетов и много кровавых странниц было в истории их отношений, но этого оказалось недостаточно, чтобы летом 1853 года за спиной у стоящих на Дунае турок, вспыхнуло мощное восстание. Братья славяне были готовы поддержать освободительный поход русских войск на Стамбул, но не хотели проливать свою кровь первыми. 
  Сидящему в Петербурге императору все казалось, что вот-вот в Болгарии и Сербии вспыхнут огни восстания и тогда можно будет с чистой душой начинать освободительный поход, но этого не произошло.
  Целых три месяца, Николай никак не мог избавиться от сладких иллюзий панславянского братства и потерял драгоценное время для того, чтобы пройти кратчайшим путем от берегов Дуная до стен Царьграда. Вместо того чтобы стремительно наступать, захватив врага врасплох, русская армия топталась на Дунае, надеясь напугать турецкого султана фактом своего присутствия. Однако их пребывание не оказало должного воздействия.
  Едва только стало известно, что русская армия пересекла Прут, Пальмерстон и Наполеон, отдали приказ о переброске своих кораблей к берегам Дарданелл. Этим они вселяли уверенность в Абдул-Меджида дополнительную уверенность в том, что он не останется один на один с русским царем.
  Стояние на Дунае самым благоприятным образом сказались на армии турок. Омер-паша их полностью отмобилизовал, привел в боевую готовность и к концу июля уже был полностью готов к началу боевых действий с гяурами.
  Все свои войска, турецкий главнокомандующий разделил на четыре части. Одну из них он был вынужден держать в устье Дуная напротив Измаила, другая была сосредоточена в районе Силистрии. Третье находилась вблизи Рущука, а что касается четвертой части турецкого войска, то она прикрывала самый западный фланг Дунайских княжеств. В её задачу входила недопущение прорыва русской армии на сербскую территорию. Появление Дунайской армии под Нишем или Белградом, привело бы к мощному восстанию славянских племен на Балканах, но этого не случилось. Государь с Нессельроде ждал, генерал Горчаков не смел, напомнить ему, о плане Паскевича, который старый фельдмаршал разработал на случай войны с турками.
  Будь на месте Михаила Горчакова, что большую часть своей жизни провел в штабе за работой над бумагами и привык хорошо выполнять чужую волю, чем блистать идеями, другой, более энергичный и честолюбивый генерал, все было бы по-иному. Императору бы удалось доказать пагубность стояния на Дунае с мечом в руке ожидая восстания славян в турецком тылу. Что количество дней благоприятствующих наступлению на Стамбул стремительно сокращаются, а в своем нынешнем состоянии, армия воевать зимой не готова.
  Именно этот фактор и сыграл решающую роль, когда в октябре месяце война между Турцией и Россией была официально объявлена, но поход за Дунай так и не состоялся.
  Единственным человеком, кто мог бы спасти положение и смог бы переломить бы сладкие речи канцлера был фельдмаршал Паскевич. Государь всегда ставил его на первое место среди своих советчиков и никогда не шел против его мнения, однако, князь Варшавский полностью отстранился от ведения войны на Балканах.
  Сидя в столице Царства Польского он хмуро наблюдал за событиями на Дунае и к подобному поведению были свои причины. Он никак не мог простить государю отданный ему приказ на подавление Венгерского восстания 1848 года. Даже когда посланник австрийского императора прилюдно падал перед ним на колени и целовал руки взывая спасти гибнущую империю, Паскевич был резко против помощи австрийцам.
  По его мнению, вмешательство России в австрийские дела могло было быть только при соблюдении Веной ряда условий. Все они были тщательно изложены фельдмаршалом на бумаге и император, был с ним как всегда согласен. Согласна с ними была и австрийская сторона, но вот только согласие это было только на словах.
  Ссылаясь на угрозу распространения «революционной заразы» на польские земли, канцлер Нессельроде сумел уговорить Николая дать приказ о вводе войск, не дожидаясь письменных договоренностей. Император поверил своему венценосному кузену на слово, в чем была его трагическая ошибка.               
  После подавления восстания, все обещания были благополучно забыты или точнее сказать «затерты» благодаря усилиям канцлера.
 - Не стоит наступать на мозоль молодому австрийскому монарху. Сейчас у него не самый благоприятный момент для выполнения данных им ранее обещаний, - настойчиво жужжал в августейшее ухо Нессельроде. - Венский двор всегда будет помнить, кому именно он обязан своим существованием.   
  Это же, неоднократно говорил императору австрийский посол в России, имперский канцлер Меттерних и сам молодой император Франц-Иосиф и царь дал себя уговорить, не будучи от природы вредным и злопамятным человеком.
  Жест по прощению долгов был чисто русским жестом. В отличие от русского монарха европейские властители все свои дела тщательно записывали и скрупулезно требовали денег за свое благодетельство. А если не получали, то не стеснялись об этом напоминать, а если не помогало, то громко стучали по столу кулаком. Дружба дружбой, а табачок – врозь, Европа.
  В отличие от канцлера, Паскевич с самого начала знал, что за пылкими обещаниями и горячими слезами австрийцев скрывалось зло, которое никогда не простит русскому императору своего публичного унижения и позора.
  Поэтому когда только появились первые предвестники новой войны с турками, фельдмаршал высказал опасение, что в этом конфликте придется не столько воевать с турками, сколько ждать удара в спину со стороны австрийцев. Сказано это было открыто и внятно, и всем было ясно, в чей огород был этот камень.
  Говоря эти слова, фельдмаршал не столько ставил упрек канцлеру погрязшего в австрофилии, сколько проверял готовность государя к изменению внешней политики империи. Николай смолчал и это, было воспринято Паскевичем как слабость, неготовность проводить новую линию в отношении Вены. По этой причине он демонстративно отказался от поста командующего Дунайской армии, ограничившись только разработкой плана грядущей войны.
  Сказанные фельдмаршалом слова об австрийской угрозе имели для Дунайской армии плачевные последствия. Михаил Горчаков воспринял их не как предостережение, а как непреложную истину, которая непременно должна произойти. С момента начала войны он не предпринял никаких боевых действий, которые должны были если не прорвать турецкую оборону вдоль Дуная, то держали бы врагов в постоянном напряжении, заставляя думать их об обороне, а не о наступлении.
  Ничего этого генерал Горчаков не сделал и получил закономерный и вполне ожидаемый удар от неприятеля. Видя откровенную пассивность со стороны русских, Омер-паша сам перешел к активным действиям и ударом через Дунай прощупал крепость позиций противника.
  Воспользовавшись тем, что Горчаков разместил все свои силы ровным слоем вдоль всего фронта, паша нанес удар по наиболее слабому, западному флангу русских. И тут во всей красе предстала профессиональная непригодность генералов Дунайской армии.
  Лучшим проявлением этого стала откровенная трусость генерала Данненберга, который своими невразумительными приказами о невмешательстве, позволили туркам сначала захватить важный остров на Дунае, а затем переправиться на русский берег в районе Ольтеницы. Когда же турки стали угрожать положению Валашскому отряду, генерал отдал приказ о штурме вражеских позиций и лично прибыл к месту сражения.
  Лучше бы он этого не делал. Следуя плану атаки, штурмовые колоны пошли на вражеские укрепления по открытой местности вдоль дунайского берега, вместо того, чтобы пробираться к ним через заросли.
  Едва только пехотинцы бросились в атаку, как подверглись двойному огневому удару. По ним палили пушки с ранее занятого турками острова и вели огонь орудия установленные врагом на валу их ольтицинских укреплений. Ядра и шрапнель наносили урон русским солдатам, но, несмотря на это, они не только не отступили, но даже ворвались в укрепления противника.
  В завязавшейся рукопашной схватке турки дрогнули и, бросив орудия стали отступать к лодкам на берегу Дуная. Победа была уже в руках, но в этот момент генерал Данненберг отдал приказ об отступлении. 
  Возмущенные отступлением от Ольтеницы офицеры стали обвинять своего командира в предательстве и требовали суда над ним, но генерала взял под свою защиту Горчаков. В письмах к Паскевичу и Николаю, он заявил, что Данненберг действовал абсолютно правильно, так как стремился сохранить количество потерь, которые были весьма значительными.
  Стоит ли удивляться, что подобное поведение командующего Дунайской армии ослабило боевой дух русских солдат и придало дерзости противнику. Ободренный «победой» под Ольтеницей, в конце декабря Омер-паша решил ударить в районе Калафата, ранее занятого турками благодаря «невмешательству» генерала Данненберга.
  На этот раз, целью турок был отряд тобольцев под командованием полковника Баумгартена. Превосходя силы отряда в несколько раз, турки попытались выбить русских из селения Четати, а затем окружить и уничтожить.
  Оказавшись в трудном положении, солдаты Тобольского полка храбро сражались с противником, отражая одну его атаку за другой. Во время одной из них, преследуя отступающего противника, они уткнулись в глубокий ров, за которым находилась артиллерийская батарея противника. Не желая терять время для поиска обходных путей, и боясь упустить возможность уничтожить врага, солдат Никифор Дворников залез в ров и приказал своим товарищам идти прямо через него.
 - Так быстрее будет, ребята! – крикнул отважный солдат, и его товарищи бросились вперед. Более пятидесяти человек перебрались через ров, когда Дворников потребовал вытащить его изо рва, чтобы вместе с другими атаковать противника.          
  В результате смелой атаки, турецкая батарея была захвачена, пушки заклепаны, а лафеты изрублены. Столь смелые действия смогли уменьшить натиск противника на русские позиции и помогли тобольцам продержаться до подхода помощи.
  Едва две роты Одесского полка ударили туркам в тыл, как они прекратили атаки и стали отступать по направлению к Калафату. В силу своих возможностей, поредевшие ряды тобольцев и одесситов пытались преследовать уходящего противника и наносили ему урон.
  Он мог быть в разы больше или вообще бы обернулся для турок полным разгромом, если бы не бездействие кавалерии графа Анрепа. Прибыв слишком поздно к месту сражения, кавалеристы только наблюдали за отступлением врага, не предпринимая никаких действий в отношении его. 
  И вновь офицеры стали обвинять своего командира в измене, и вновь виновный не понес заслуженного наказания из-за упущенной победы. Дух уныния все сильнее и прочнее окутывал сердца и души солдат и офицеров Дунайской армии, вызывая откровенную зависть к успехам Кавказской армии.
  Там, среди седых вершин Кавказа шла упорная борьба, в которой войско турецкого Командира Али-паши, имело перевес над войском генерала Андроникова. Подобная пропорция объяснялась тем, что в войнах с турками, Кавказ всегда имел второстепенное направление в отличие от Дуная, где как правило, происходили главные сражения.   
  Новая война не стала исключением. Генерал-лейтенант Андроников имел под своим началом всего семь тысяч человек против двадцати тысяч врага, но это не мешало ему одерживать победы над противником.
  Первое сражение произошло сразу с момента объявления войны. Тогда армия Али-паши вторглась на территорию российской империи, захватив подступы к Ахалцых.
  Укрепив свои позиции при помощи завалов, турецкие войска стали дожидаться подкреплений, которые уже спешили им на помощь из Карса, Ардагана и Аджара. Промедление было смерти подобно и генерал Андроников, решил штурмовать позиции врага.
  Сначала, в течение четырех часов стороны обменивались орудийными залпами, но они е смогли дать ощутимого преимущества, ни одной из сторон. Видя это, генерал отдал приказ о вводе в бой пехотные батальоны, чьи смелые и решительные действия смогли переломить ход сражения в пользу русских.
  Не обращая внимания на выстрелы картечи и ружейные залпы, русские солдаты быстро переправились через прикрывавшую вражеские позиции реку и завязали рукопашную схватку.
Штыковой удар русских батальонов был столь мощным, что турки не выдержали натиска и стали отступать.
  Не помогло даже появление в тылу батальонов сильного кавалерийского отряда противника, попытавшегося таким образом сорвать атаку на свои позиции. Шесть казачьих сотен, что прикрывали пехотинцев, разом развернулись и обрушились на врага, не дожидаясь генеральского приказа, несмотря на численное превосходство со стороны турок. 
  Столь отчаянная смелость и отвага проявленная русскими солдатами и кавалеристами в этом бою, полностью перевесила чашу в пользу войск генерала Андроникова. До наступления темноты враг был полностью разбит и русским достались богатые трофеи в виде пушек, военного снаряжения и знамен.
  Между тем другой турецкий корпус, под предводительством анатолийского сераскира Ахмет-паши вторгся по направлению к Тифлису и нанес поражение отряду князя Орбельяни. Обрадованный этой победой, паша отправил радостное сообщение в Карс, но едва только узнал, что к нему движется отряд генерала Бебутова, как поспешил отступить прочь с русской территории.   
  Вначале, турки имели намерение отступить к самому Карсу, но получив подкрепление, остановились и стали ждать приближение Бебутова.
  Умело распорядившись временем, Ахмет-паша создал крепкие позиции, опираясь на которые намеривался наголову разбить русское войско, благодаря численному превосходству. Кроме преимущества в людях, сераскир имел определенный перевес и в артиллерии что, по мнению британского офицера Вудро Слейтона, находившегося при Ахмет-паше в качестве советника, обеспечивало победу турок над Бебутовым.   
 - У вас все шансы не только разбить отряд генерала Бебутова, но и сокрушить все могущество русских на Кавказе. Сейчас у них мало сил для обороны Закавказья и вряд ли русский царь сможет отправить дополнительный военный контингент в этом году. Как сообщают наши агенты из Петербурга, он ведет активные переговоры с персидским шахом, усиленно подбивая его напасть на земли Западной Армении и тем самым отвлечь на себя часть ваших сил. Пока между ними идет торг, вам надо успеть разбить Бебутова, ударить по Тифлису и, захватив его положить конец присутствию русских на Кавказе.      
 - Наверняка русские хорошо укрепили Тифлис и его можно успешно оборонять небольшими силами. К тому же, на его защиту встанет грузинская милиция и добровольцы – высказал опасение Ахмет-паша, но Слейтон быстро развеял его опасения.
 - Не беспокойтесь, – снисходительно усмехнулся британец. – По моим сведениям, на Тифлис уже двинул свои многотысячные войска дагестанский горец Шамиль. Со дня на день он должен приблизиться к городку Закаталы и захватить его, после чего пойдет на Тифлис. Ударом с двух сторон грузинскую столицу будет легко захватить, в этом не стоит сомневаться.
  Британские планы действительно имели в себе реальное зерно и имели все шансы на реализацию, но они вдребезги разбились об отвагу и смелость русских солдата генерала Бебутова. В сражении с Ахмет-пашой, они наголову разгромили своего противника и сорвали все его коварные планы.   
  И вновь, как в сражении под Ахалцых, все дело решила не многочасовая артиллерийская дуэль пушечных батарей, а стремительный штыковой удар русской пехоты. Не добившись успехов при обстреле позиций врага, Бебутов приказал атаковать правый фланг противника и добился серьезных успехом.
  Попав под удар, турецкие солдаты заколебались и стали отступать. Окончательный разгром врага произошел после того как по турецкому флангу ударил драгунский дивизион, что привело к паническому бегству противника.
  Пытаясь выровнять и спасти положение, Ахмет-паша бросил на правый фланг русских курдскую кавалерию, ставя ей задачу разгром солдат князя Чавчавадзе. В массе своей, эти всадники значительно превосходили русских, но это не дало им большого преимущества.
  Построившись в каре, русские солдаты не только при помощи ружей и картечи, отразили все атаки противника, но и обратили в бегство все их войско. Победителям достался весь лагерь противника, вместе со всем снаряжением, припасами, пушками и амуницией.   
  Напуганные турки отступили и заперлись в Карсе, больше не помышляя о набегах на земли империи. Победы были полными, громкими и звучными, но они, ни в какой мере не могли сравниться с той, что Черноморский флот одержал над турецкими кораблями под Синопом. 
  С самого начала боевых действий, черноморцы под командованием Нахимова отличились тем, что смогли быстро и без потерь перебросить два полка из Крыма на кавказское побережье Черного моря для усиления Кавказской армии. Действия моряков были очень своевременны и прибывшие полки одним своим присутствием если не сорвали наступательные планы врага, то внесли в них существенные изменения.
  Обеспокоенный тем, что высаженный турками десант с берегов Анатолии полностью уничтожил русский береговой пост, князь Меншиков отдал приказ о выходе кораблей Черноморского флота в море, для недопущения переброски турками нового десанта в район Поти и Сухуми.
  Услышав повеление светлейшего князя, вице-адмирал Нахимов очень обрадовался. Возможность выхода в море флота он решил использовать не столько для срыва перевозок войск противника сколько для уничтожения вражеского флота. В этом была принципиальная разница между настоящим моряком и флотоводцем и человеком, который только числился начальником морского ведомства, но дальше своего кабинета флотской работы нисколько не знал, и знать не хотел.
  Выведя в море все корабли Черноморского флота, Нахимов двинулся на поиски кораблей противника и в самом конце ноября нашел турецкий флот под командованием Осман-паши в бухте Синопа.
  Общая численность кораблей противника составляла внушительную силу. Она равнялась семи фрегатам, трем корветам и двум пароходам, которые вызывали у Павла Степановича особую тревогу. Имея под своим командованием шесть линейных кораблей и два фрегата, Нахимов превосходил по огневой мощи не только вражеские корабли, но и береговые батареи Синопа. Однако маневренность пароходов, вооруженных двумя десятками пушек, открывала им большие перспективы в борьбе с крупными, малоповоротными линейными кораблями. 
  Командуй этими кораблями командир по духу и смелости подобный самому Нахимову или кому-нибудь из его капитанам, исход Синопского сражения мог бы быть иным, как по результату, так и по потерям. Однако самым главным пароходом турок командовал англичанин Слейтон, для которого интересы турецкого адмирала и его собственные были совершенно разными.   
  Увидев местоположение вражеского флота, Нахимов целый день провел в маневрах возле Синопа, ожидая подхода отряда контр-адмирала Новосильского. Когда же соединение флота состоялось, Нахимов отдал приказ об атаке кораблей противника.
  Согласно диспозиции флотоводца, основной удар наносил его отряд в составе линейных кораблей «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав», чьи орудия были направлены на главные силы врага с флагманом турок «Аунни-Аллах» под флагом Осман-паши.
  Вторая колонна кораблей под командованием Новосильского «Париж», «Великий князь Константин», «Три святителя» должны были вести борьбу с береговыми батареями противника. Фрегаты «Кагул» и «Кулевчи» получили от Нахимова специальное задание, заключающееся в борьбе исключительно с пароходами противника.
  Следуя излюбленной тактике адмирала, ведения огня с близкой дистанции, русские корабли построились двумя колоннами и устремились прямо под дула пушек турецких кораблей и батарей, не производя ни единого выстрела.
  Подобное поведение вызвало откровенное удивление, и даже суеверный ужас у турецких моряков.
 - Аллах повредил разум у неверных, отдавая их полностью в наши руки! – радостно воскликнул турецкий адмирал и отдал приказ об открытии огня. Град ядер и бомб обрушились на русские корабли, упрямо шествовавшие к тому месту в Синопской бухте, что определил им в своей диспозиции адмирал Нахимов. 
  Главной целью вражеских канониров стал флагман «Императрица Мария» идущий во главе первой колонны и на чьих шканцах стоял адмирал Нахимов. Стоял спокойно и величаво, демонстрируя всем офицером и матросам корабля бесстрашие и полную уверенность в грядущей победе. 
 - А стрелки у них скверные, – с легким осуждением говорил адмирал, констатируя результаты стрельбы турок. - Наши орлы канониры давно бы либо мачту сбили, либо пожар вызвали, а так только один такелаж и рангоут треплют.
 - Побойтесь бога, Павел Степанович! – взмолились стоявшие рядом с адмиралом офицеры. Не ровен час прилетит ядро и ранит вас!
 - От шальной пули и ядра никто не застрахован, а стрелять надо лучше – не согласился Нахимов и его слова быстро обрели свое подтверждение. Выйдя на свою излюбленную дистанцию боя, «Императрица Мария» открыла огонь по «Аунни-Аллах». По русскому флагману в этот момент вели огонь не только орудия турецкого фрегата и береговых батарей, но и стоявшего рядом фрегата «Фазли-Аллах».
  Все они изрыгали на «Императрицу Марию» поток ядер, но ничто не могло помешать русскому линейному кораблю, одержать победу. Уже после его второго залпа на турецком флагмане начался пожар, а после четвертого была сбита грот-мачта. С громким грохотом обрушилась она на мостик фрегата, накрыв своими парусами находившегося там Осман-пашу и сопровождавших его офицеров. 
  Крик ужаса прокатился по кораблям турецкой эскадры. Никто не знал, жив турецкий адмирал или нет, но сам факт падения в морские волны его знамя, стал предвестником надвигающейся катастрофы. С этого момента каждый корабль вел самостоятельную борьбу с русским флотом. С этого момента каждый капитан был предоставлен самому себе и принимал решение исходя из собственной оценки обстановки. 
  Турецкий флот был потрясен несчастьем с «Аунни-Аллах», чьи борта все сильнее и сильнее охватывали языки пламени разгорающегося пожара. Однако ни о какой панике в этот момент говорить не приходилось. Подобно хищнику, что был загнан в угол и прижат к стене, турецкие корабли оказывали яростное сопротивление, стремясь подороже продать врагу свои жизни.
  Именно в этот момент одно из вражеских ядер угодило в деревянное ограждение на шканцах и пронеслось в нескольких сантиметрах от Нахимова, обдав русского адмирала градом щепок.
 Угроза жизни адмирала была страшной, но он ничуть не изменился, заглянув в глаза смерти. Продолжая наблюдать за боем, он только недовольно стряхнул впившуюся в рукав щепку и произнес: - Однако! – вкладывая в это слово массу всевозможных оттенков.
 - Молодцы на «Константине!», как трепят «Навек-Бахри», любо дорого смотреть! – адмирал в восторге ткнул трубой в сторону вражеского фрегата, который в этот момент взорвался, получив прямое попадание в пороховой погреб.
 - Виват Истомин! А что наши канониры!? – Павел Степанович с азартом посмотрел на турецкий флагман, но тот продолжал упрямо цепляться за жизнь. Лишившись мачты, объятый пожаром, он покинул свое место в бою и выбросился на берег.
  Едва только борт корабль врезался в песок, как его команда дружно обратилась в бегство. Вместе с матросами, флагман в спешке покинули и офицеры, бросив на произвол судьбы раненого Осман-пашу.
  Словно пытаясь реабилитироваться перед любимым адмиралам, канониры «Марии» обрушились на «Фазли-Аллах», на котором уже после первого залпа были сбиты многие паруса и возник пожар.
 - Да это наш бывший «Рафаил»! – воскликнул Нахимов, указывая на «Фазли-Аллах». – Бейте его ребята изменника! Такие корабли в плен не брать! Нам трусы не нужны!
  И выполняя наказ командира, пушкари флагмана за считанные минуты вычеркнули фрегат «Фазли-Аллах» из состава турецкого флота. Объятый пламенем он погрузился на мелководье и к концу дня сгорел дотла.      
  Такая же участь постигла и другие корабли османского правителя. «Великий князь Константин» и «Париж» метким огнем уничтожили несколько фрегатов и корветов противника. Все они или погибли от взрывов пороховых погребов, или выбросились на берег, спасая свои драгоценные жизни.
  Оставшиеся линейные корабли «Чесма», «Ростислав» и «Три святителя» вели борьбу с береговыми батареями противника. Имея значительный орудийный перевес над противником, русские корабли медленно, но верно привели их к полному молчанию.
  Когда к Синопской битве подошел отряд пароходофрегатов под командованием вице-адмирала Корнилова, сражение уже была выиграно. На их долю досталась лишь борьба с двумя береговыми батареями, которые они быстро уничтожили огнем своих орудий.
  Не остались без дела и два фрегата «Кагул» и «Кулевчи», что на протяжении всего боя готовились отразить нападение турецких пароходов на корабли черноморцев. Несмотря на преимущество неприятеля в скорости, они были готовы закрыть собой путь врагу, но этого не понадобилось. Британских капитан «Таифа» предпочел бежать с поля боя, чем попытаться нанести урон русским кораблям благодаря быстрому ходу своего судна.
  Второй турецкий пароход «Эркиле» попытался прорваться вслед за «храбрым» Слейтоном, но был потоплен огнем русских фрегатов.    
  От многочисленных взрывов и пожаров, что возникли на борту турецких кораблей, вся Синопская бухта была объята пламенем и дымом. Языки огня были такими сильными и мощными, что дувший с моря ветер перекинул искры на берег и вскоре весь город запылал. 
  Для спасения Синопа от огня, Нахимов приказал отправить на берег матросов с кораблей и победители, пришли на помощь побежденным. Вместе с горожанами они весь день и всю ночь тушили пожары и оказывали помощь раненым и пострадавшим от обстрела.
  В числе их оказался и турецкий адмирал, которого с горящего корабля сняли русские матросы. Превознемогая боль в раненой ноге, Осман-паша отдал Нахимову свою саблю и признал себя побежденным.
  Синопская битва потрясла Европу, но англичане не были бы самими собой, если бы, не сумели извлечь выгоду из чужого горя. Уже на другой день после известия от русской победы, Лондон и Париж лицемерно заявили, что русский медведь не сегодня-завтра захватит беззащитный Стамбул, и громогласно объявили, что готовы защищать Турцию всеми своими силами.
  После гибели флота турецкий султан был готов от страха целовать руки своим европейским «спасителям», которые пользуясь моментом, ввели свои корабли сначала в Мраморное, а затем и в Черное море.          
  Появление военного флота третьей державы в Черном море противоречило всем договорам по проливам. Это вызвало бурный протест Петербурга, который ведущие страны Европы нагло проигнорировали. Англичане и французы по причине открытой «русской угрозы»  Босфору и Дарданеллам, а австрийцы, по причине введения русских войск в Дунайские княжества.
  Приближался момент истины, который должен был назвать друзей и врагов Российской империи на континенте. 






                Глава IV. Сговор императоров.





                Для канцлера Нессельроде, новый 1854 год, был самым черным годом в его длинном списке беспорочного служения государю императору. И дело было совсем не в том, что какой-то ловкий царедворец стал подкапываться под Карла Васильевича. За долгое время своей карьеры он извел всех потенциальных конкурентов за право шептать в ухо императору. Просто Нессельроде пожинал обильные плоды «черной» неблагодарности, на ниве, которая была самой любимой русским канцлером, на которой он трудился не покладая рук, не зная усталость. И называлась эта нива – дипломатией, а если быть точным, дипломатические отношения с венским двором.      
  Не было в истории русских дипломатических отношений с Австрийской империей человека, который столько сделал для правителей Вены, чем Карл Васильевич Нессельроде. Денно и нощно, подобно рабу на галерах трудился канцлер по сближению Российской империи с Австрией и Пруссией. Этой навязчивой идеи было посвящено само существование Карла Васильевича, видевшего в союзе трех императоров залог и процветание русского государства.
  Страсть по реализации этого проекта была столь поглощающая, что ради его осуществления Нессельроде был готов пожертвовать многим, в том числе и интересами государства, которое он представлял.
  Когда в конце сороковых годов вспыхнули революционные события в Австрии и Пруссии, здравый смысл подсказывал, что Россия не должна вмешиваться в события в соседних государствах. Память о Венском конгрессе, на котором победительница Наполеона оказалась в полной изоляции вчерашних союзников, просто взывала к этому.
  Господь Бог воздал по заслугам изменчивым австрийцам и пруссакам и русский император должен был приказать поставить кресло в ложе, из которой было бы удобно наблюдать за развалом соседей. И в нужный момент, когда все рухнет, объявить свои исконные права на Галицию, если повезет, то и на Восточную Пруссию и ввести на эту территорию свои войска.
  Это был самый простой и эффективный ход, который не только раз и навсегда решал вопрос о воссоединении русских земель, но позволял более самостоятельно решить «восточный» вопрос. Тем квази-государствам, что возникли бы на месте Австрийской империи и Прусского королевства, лет пять-десять было бы не до судьбы Оттоманской империи и находившихся под её властью славян.
  Божьим промыслом императору Николаю открывалась дорога к освобождению Балкан от турецкого ига и решению проблем с Проливами, но все это пошло благодаря трудам Нессельроде. Подобно пчеле он жужжал и жужжал над ухом государя, убеждая его о необходимости спасения августейшего брата, жарко уверяя его в том, что венский двор не останется в долгу.             
  Чего только не было сказано и обещано в те критические дни, когда вся Венгрия пылала объятая революционным огнем, а Берлин вышел на баррикады. Подобно человеку, сорвавшемуся с высоты, Вена громко взывала к божьей милости и милости русского императора, который отдал приказ князю Паскевичу оказать военную помощь против повстанцев.
  С этих ужасных событий прошло всего пять лет, но этого времени оказалось вполне достаточным, чтобы у венского императора наступила полная амнезия. Мягко упав после страшного падения, усилено почесывая ушибленное место, Франц-Иосиф, а точнее сказать министр Буоль двинул свой дипломатический корабль прежним курсом канцлера Меттерниха.
  В начале, это проявлялось несогласием с вводом русских войск в Дунайские княжества, а потом, по мере нарастания обострений между Россией и Франции и Англии, Вена потребовала от Николая немедленного выведения армии Горчакова.
  Если бы все это было исключительно на уровне господ дипломатов – это было ещё пол беды. Однако для придания веса своим словам, «верный Фриц» вдруг неожиданно загремел и забряцал оружием, что вызвало сильнейший шок у канцлера Нессельроде. Проведя неспокойную ночь и напившись валерьянки, он отправился на доклад к государю.
  Для престарелого канцлера – этот доклад был сравним с библейскими «казнями египетскими». Как он только не юлил и не изворачивался, разъясняя Николаю столь странный пассаж австрийского императора. Чем он только не объяснял неблагодарную позицию Вены, посмевшую укусить «руку дающего». Чего он только не придумывал вплоть до неточного перевода и гроза миновала. Опростоволосившийся канцлер остался на своем посту к огромному разочарованию многочисленных завистников, но с неожиданным пассажем Вены нужно было что-то делать.
  После того, как англо-французская эскадра ввела свои корабли в воды Черного моря, следующий шаг в отношении великих держав был прост и понятен. Либо разрыв дипломатических отношений между Петербургом и Парижем с Лондоном, либо объявление войны. В этом положении необходимо было до конца выяснить позицию Австрии. На чьей стороне окажется венский двор в грядущем противостоянии «медведя и крокодила».
  С этой целью, в Австрию был отправлен граф Алексей Орлов, который пользовался чуть меньшим доверием у государя, чем светлейший князь Меншиков. Кроме этого фактора – Алексей Орлов являлся полной противоположностью Александра Сергеевича в плане ведения переговоров. Если светлейший князь в переговорах с турецким султаном делал ставку на запугивание и стуканья кулаком по столу, Орлов предпочитал тактику посулов и уговоров.
  Прибыв в Вену, он сразу встретился с рядом военных и чиновников из так называемой «русской партии», считавших, что только союз с Россией спасет Австрийскую империю от новых потрясений как революционных, так и демократических. Под последними  подразумевались сторонники конституционной монархии, которые пять лет, назад предлагали свои методы спасения престола Габсбургов. 
  Все они дружно заверили графа в неизменности своих позиций но, к огромному сожалению, к их мнению не прислушивался, ни император Франц-Иосиф, ни министр-президент Буоль. Равно как и находившийся в отставке Меттерних, к советам которого они внимательно прислушивалась. Все трое считали, что государственным интересам австрийской империи исходила большая опасность со стороны соседей, как с востока, так и с запада.
  Со стороны действий России на Дунае Вена видела угрозу своему влиянию на Балканах, где Австрия претендовала на боснийские земли турецкой империи, а со стороны Парижа нависла опасность вторжения французской армии в итальянские владения империи – Ломбардию и Венецию, с целью их отторжения.
  Зная это – граф Орлов намеривался предложить австрийскому императору твердые гарантии помощи на случай нападения французов на Австрию в обмен на нейтралитет войск Вены в войне с Турцией. Предложение было разумным, так как действовать на два фронта сразу у французского императора не было сил и возможностей, при всех его неуемных амбициях. Орлов очень надеялся на разумность австрийского императора, но этого не произошло.
  На первой встрече с посланником русского царя Франц-Иосиф был сама любезность. Он учтиво говорил с графом обо всем, но едва разговор начинал касаться политики, император неизменно уходил от него в сторону.
  Полностью карты были раскрыты на второй, главной встрече, на которой кроме императора   присутствовал и Буоль. Оба австрийца внешне сдержанные светились скрытой враждой и неприязнью к русскому императору, что Алексею Орлову было совсем нетрудно заметить.
  Чем больше он говорил с императором, который в основном сам вел переговоры, тем ему понятнее становилось, что толку от его визита в Вену будет никакого. Австрийского императора интересовали не столько гарантии Николая на случай нападения французов на Ломбардию, сколько страх не получить свой кусок пирога в случаи развала Османской империи.
  Слова Орлова о том, что император согласен на присоединение Боснии к австрийской империи только ещё больше разозлил Франца-Иосифа. Как выяснилось, он хотел видеть под своим скипетром не только Боснию с Герцеговиной, но и Сербию, Черногорию, Валахию, Болгарию и Грецию. Все слова о том, что это православные народы и русский император является их духовным покровителем, австрийской стороной не принимались во внимание. Вена хотела установить полный контроль над всеми Балканами и не желала ничего слышать о панславизме. Франц-Иосиф видел в этом движении серьезную опасность для своих славянских поданных, чехов, словаков и галичан.
  Кроме этого чуткое ухо Орлова уловила личную неприязнь молодого австрийского императора к русскому царю. За все время переговоров тема венгерского восстания ни разу не была поднята или задета. Отправляя графа в Вену, Николай строго запретил ему говорить об этом, полагая, что напоминание о благодеянии только ожесточит сердце австрийского монарха.
  Алексей Федорович в точности исполнил предписание своего государя. В разговоре с австрийским императором Венгрия ни разу не была упомянута, но дух неоплаченного долга незримо присутствовал во время всех его бесед в Вене. И неизвестно, что больше ожесточало сердце венского правителя упрек в забывчивой неблагодарности или его отсутствие.
  «Верный Франц» как некогда подписывал свои письма молодой император своему августейшему брату, считал, что в сложившейся ситуации, Австрии выгоднее принять сторону Парижа и Лондона, чем поддержать русских. В этом его поддерживал Буоль, в этом его поддерживал Меттерних, к этому его толкало ущемленное эго, так до конца не оправившееся от страха и ужаса от венгерских событий.
  Все было ясно и понятно, но следуя привычной иезуитской логики европейской политики, Франц-Иосиф решил виновном в своем отказе сделать русского царя. Именно он своими необдуманными и варварскими поступками развалить Турецкую империю и породить хаос в Европе заставил молодого правителя ответить черной неблагодарностью за былую добродетель.
  Переворачивать все с головы на ноги ради собственной выгоды – этому австрийских монархов учили с младых ногтей, и представить русского царя просвещенной Европе алчущим чужой земли монстром, для Франца-Иосифа не составило большого труда.
 - Надеюсь, что вы не станете отрицать граф, что переход русскими войсками реки Прут без объявления войны – это открытый вызов всей устоявшейся после Венского конгресса европейской системе. Каждая из империй подписавших главный акт конгресса гарантировала учитывать интересы других держав и этот, долгое время не допускало возникновения большой войны между ними. Теперь Россия открыто нарушила эти священные принципы политического баланса, и её действия не могут остаться без последствий – гневно вопрошал Орлова австрийский император, стремясь подоить в царском посланнике чувство вины.
 - Эти действия были вызваны не желанием оккупировать или аннексировать земли княжеств, а были предприняты с целью оказать давление на турецкого султана. Мой государь неоднократно говорил вам об этом как через нашего посла в Вене господина Мейендорфа, так и в личных посланиях. Все-то время, что наши войска находятся на территориях княжеств, они не предпринимали попыток переправиться через Дунай и продвинуться вглубь турецких владений. Наши войска только отражают атаки турок и это – на мой взгляд, лучшее подтверждение искренности слов государя императора о незыблемости основ европейской безопасности.
  Логика в словах Орлова была железная, но она было совершенно не нужна австрийскому императору.
 - Вы говорите, что император Николай не собирается воевать с Турцией и требует от неё только уважение прав и свобод православных поданных султана. Я охотно верю словам своего августейшего брата, но интересы государства вынуждают меня просить у него гарантий по ряду вопросов – Франц - Иосиф протянул руку в направлении все это время молчавшего Буоля. Назначая Орлову встречу, австрийский император взял его с собой не столько в качестве советника и собеседника, сколько духовной поддержки. Как не храбрился и не пыжился повелитель двуединой империи, страх перед русским царем у него присутствовал.
  В руках у Буоля была кожаная папка, которую он передал своему императору, по первому взмаху его руки.
 - Мы хотим услышать от вашего императора следующие подтверждения - важно произнес Франц-Иосиф и стал зачитывать лежавший в папке листок бумаги. Из-за сильного напряжения  в беседе с царским посланником, он боялся забыть что-либо, из того что намеревался произнести.
 - Во-первых, подтверждение сохранения целостности и неделимости Турции и уважение её государственной независимости. Во-вторых, обещание, что русская армия не при каких обстоятельствах не перейдет Дунай, и не будет пытаться поднять восстание среди православных подданных султана. В-третьих, оккупация Дунайских княжеств русской армии не будет превышать годового срока, по истечению которого они покинут их территорию. В-четвертых, император не будет стараться изменить нынешние отношения между турецким султаном и его христианскими подданными – закончив читать, Франц захлопнул папку и вперил пристальный взор в Орлова. В этот момент он напоминал молодого учителя, спрашивавшего урок со своих  учеников первоклассников. Ему очень хотелось заметить на лице Алексея Федоровича хотя бы тень, намек, если не страха, то неловкости, но ничего этого не было.
  Единственное, что присутствовало на лице графа Орлова – это сдержанность и досада. Подобно той, что бывает, когда мэтр, пытается растолковать молодому ученику доказательства несложной теоремы.
 - Все действия русских войск в Молдавии и Валахии являются наглядным ответом на большинство ваших вопросов. Государь не намерен нарушать целостность турецкого государства, если только оно само не распадется в результате внутреннего конфликта. Дунай был и остается границей продвижения армии генерала Горчаков, и отдавать приказ о его пересечении государь отдавать, не намерен. Что касается времени пребывания русских солдат в Дунайских княжествах, то здесь все в большей мере зависит от турок, чем от нас. Как только они согласятся учитывать интересы сербов, черногорцев и болгар, наши войска будут немедленно выведены – с нажимом подчеркнул Орлов.
  - Государь прекрасно понимает озабоченность вашего величества в отношении княжеств и в знак доброй воли готов после вывода войск поделиться правом протектората над ними. Он согласен на то, чтобы Валахия отошла к Австрии, а Молдавия к России.
  Граф учтиво посмотрел на собеседника, в надежде, что тот по достоинству оценит щедрый жест русского царя, однако этого не произошло. Франц - Иосиф не проронил не слово, затягивая до неприличия возникшую паузу. Граф Орлов не страдал комплексами излишней щепетильности и не получив паса от собеседника, как ни в чем не бывало, продолжил разговор.
 - По поводу вашего последнего вопроса, то всего, что хочет император  от султана – это письменного подтверждения, религиозных свобод православных жителей империи, гарантом которых на протяжении столетий являлся русский царь. Как только будет издан такой закон, между нашими странами не будет никаких причин для вражды – голос Алексея Федоровича источал сплошное миролюбие, но австрийский император не хотел слышать его.   
 - Ничего не имею против этого, но где гарантия, что проявляя заботу о христианских подданных султана, император Николай в один момент не решиться прибегнуть к военной силе ради их защиты? Если восстанет греческая райя, ограничится ваш государь одними протестами или ударит кулаком по столу, как это он сделал сейчас?– теперь в его голосе был слышен не учитель, а следователь пытающийся добиться правды от подследственного.
 - Тридцать лет назад во время восстания греков, царь Александр ограничился только одними дипломатическими протестами, но это не спасло греков от турецкой резни. Вспомните, сколько тысяч мирных человек было вырезано, только за то, что они носили на груди крестик?
 - Исторические аналогии весьма интересны, но сейчас они меня мало волнуют, ибо отказываясь дать положительный ответ по четвертому вопросу, вы тем самым ставите под сомнение искренность ответов на все остальные! – радостно воскликнул Франц-Иосиф, находя двуличие в ответах Орлова.
 - Если бы я был посланцем какого-либо европейского государства, то со всей искренностью заверил бы вас, что мой государь ограничится в отношении турецких христиан только дипломатическим заступничеством. Что русское войско будет стоять с ружьем у ноги, в тот момент, когда турки будут убивать и притеснять наших единоверцев. Однако я подданный русского императора, для которого жизнь любого православного христианина важнее каких-либо выгод и благ. Который видит смысл своего земного существования в защите всех тех, кого угнетают и притесняют в землях Оттоманской Порты. Поэтому я не могу дать твердых заверений, что ради спасения христианских душ, мой государь согласиться на роль простого наблюдателя и не окажет страждущим людям в благодеянии.
  От этих слов графа, на лице австрийца разлилась восковая бледность. Скулы закостенели, губы сжались в тонкую ниточку, а взор заблестел гневным огнем. Напоминание о благодеянии попало точно в глаз и императору стоило больших трудов внешне оставаться спокойным.
 - Браво, браво, прекрасная речь, - с плохо скрываемой издевкой произнес австриец, нарочито вальяжно похлопав в ладоши. - Ваш император наверняка может гордиться, таким пылким патриотом как вы господин граф, однако я так и не получил точных и ясных ответов на заданные вопросы.
  Франц-Иосиф внимательно посмотрел на Орлова, как бы давая ему последний шанс на исправление допущенных ошибок, но слов покаяния не последовало.   
 - Боюсь, что без согласия государя я не смогу добавить больше, чем я уже сказал.
 - Вот это честно и правдиво – австриец скрестил руки и завел вверх глаза, как бы собираясь с мыслями, но Орлов хорошо понимал, что это только театральная поза, призванная создать нужный образ.         
  - Вы были откровенным со мной господин граф, и я хочу ответить вам той же монетой. Ни вам, ни мне войны между нашими странами не нужны, однако тот факт, что я не смог получить ответы на интересующие меня вопросы, вынуждает меня защищать интересы моего государства всеми доступными мне средствами.   
  Фраза, произнесенная австрийским императором, оставляла пространство для маневра путем уступок, но Орлов не стал цепляться за соломинку. Для него конец союза трех императоров был очевиден ещё в Петербурге и в Вену он поехал без всякой надежды на успех, ради того, чтобы иметь чистую совесть перед императором. 
  Поэтому, Алексей Федорович не стал больше утруждать Франца-Иосифа присутствием своей персоны в его апартаментах и поспешил откланяться. Следуя «доброй» дипломатической традиции, на прощание граф пожелал крепкого здоровья австрийскому императору и долгих лет процветания его империи.
  Орлов ещё только покидал Вену, а граф Буоль уже вел доверительную беседу с французским послом в Австрии касательно переговоров императора с Орловым. Испытывая сильнейший страх перед угрозой нападения Франции на итальянские владения Австрии, Буоль спешил заверить посла императора Наполеона, что посланец русского царя получил решительный отпор при венском дворе.
 - Прошу довести до сведения вашего императора, что император Франц-Иосиф посчитал, недопустимы любые попытки царя Николая нарушить целостность Турции как государства. Всякая попытка расколоть европейские владения турецкого султана как военной угрозой извне, так и подстрекательством к внутреннему восстанию, неизменно приведет к большой европейской войне, что, по мнению императора совершенно недопустимо! – восклицал Буоль, картинно закатывая глаза, стремясь произвести должное впечатление на француза.
  Будучи от рождения трусливым и тщедушным человеком, австрийский министр-президент имел гнусную привычку пресмыкаться перед силой и топтать ногами упавшего. Так как император Франц отказался становиться на сторону русских и вопрос, о невозможности продолжения союза двух императоров был решен, Буоль не жалел черной краски пролитой на голову Орлова.
 - Ради нарушения баланса в Европе, этот Орлов посмел предложить его величеству, в качестве платы за поддержку агрессивных планов своего царя Боснию и Герцеговину. Неслыханная наглость! Его императорское величество, конечно с гневом отказался от столь непристойного предложения и потребовал скорейшего вывода русских войск из Дунайских княжеств. А в случае если русские перейдут Дунай и пересекут Балканы, он готов вести с царем Николаем всеми доступными ему средствами.
 - Вплоть до войны? – моментально оживился француз, так как этот вопрос был очень важен для императора Наполеона. Согласно соглашениям с Британией, главная ударная сила в борьбе с русскими должна была быть французская армия, но Наполеон был совсем не против, разделить эту весьма сомнительную честь с австрийцами. От возможности принести императору хорошую весть, французский посол от нетерпения даже несколько подался вперед, однако Буоль был вынужден его разочаровать.
 - Император считает, войну с русскими самой крайней мерой из всех возможных и обратиться к ней в исключительном случае – выдавил, из себя граф Буоль, ничтожно суетясь. 
 - Если Австрия объявит войну России – этого будет вполне достаточно, чтобы полностью обуздать агрессивное поведение русского медведя. Против армий трех таких великих держав как Австрия, Франция и Британия, царь Николай никогда не дерзнет выступить. Для приведения русского царя в чувство, австрийскому императору будет достаточно потрясти мечом, не обнажая его при этом – стал лить лесть француз, но Буоль крепко стоял на своем. Отправляя его к французскому послу, Франц-Иосиф приказал графу добиться гарантий ненападения Франции на Австрию в обмен на помощь в борьбе с русскими на Дунае, но без начала военных действий.
 - Император считает, что одного того, что Австрия пошла на разрыв Священного союза трех императоров будет достаточно, чтобы напугать Николая. Именно французский консерватизм в решении политических проблем, всегда был больше по душе нашему императору, чем азиатская агрессия русских – вывернулся Буоль и француз больше не стал продолжать беседу.
  В качестве того, что слова австрийского императора не расходятся с делом, сразу после отъезда Орлова из Вены, был отдан приказ о переброске австрийских войск в Трансильванию, на границу с Валахией.   
  Эта весть была доставлена в Петербург одновременно с графом Орловом и наглядно говорила, что кроме турок, англичан и французов у России появилась новая опасность – австрийцы.
  Одновременно с приездом Алексея Федоровича из Берлина от Будберга поступило сообщение о том, что в столице королевства ведутся какие-то секретные переговоры прусского правительства с Англией.
  Что обсуждалось на этих переговорах и к чему стороны пришли, посол достоверно не было известно, но и те сведения, что стали его достоянием рисовали откровенно неприглядную картину для России. Посланцы туманного Альбиона активно давили на прусский кабинет министров, требуя от королевства беспрекословного соблюдения Пруссией всех параграфов и положений устава общегерманского союзного договора.
  Такая щепетильность объяснялась тем, что согласно уставу любое германское государство должно было прийти на помощь другому германскому государству в случае нападения на него третьей страны. Пока русские полки не пересекли границу с Австрией - Пруссия будет честно соблюдать нейтралитет. Но едва начнется война, рано или поздно прусская армия вторгнется в Варшавское княжество или Курляндию.
  Узнав об этих происках англичан в близком ему Берлине, государь полагал, что все их хлопоты окончатся пшиком, но он жестоко ошибался. Несмотря на то, что наследник русского престола приходился прусскому королю внуком, Фридрих Вильгельм не поддержал своего венценосного зятя в его споре с австрийским императором.
  Прусский король остался верен интересам германского союза и отдал приказ выдвижение германских войск к русской границе. Одновременно с этим в Берлине, Познани и Кенигсберге было объявлено о частичном призыве на военную службу солдат запаса.
  От подобного предательства со стороны тестя, царь буквально почернел от горя. Он с трудом перенес удар со стороны того, кого по праву считал членом своей семьи. Дабы не дать полякам ни малейшего шанса к новому антирусскому восстанию, государь приказал отправить дополнительные войска в Царство Польское.
  После этих событий, казавшаяся невозможная большая европейская война стала приобретать реальные очертания. Как закономерный результат всех событий в центральных империях стал сначала разрыв дипломатических отношений России с Францией и Англией, а затем объявление войны.
  К подобному шагу, русского императора подтолкнуло убеждение, что его европейские противники ещё не готовы к началу боевых действий. По мнению Николая, у русской армии был запас времени, чтобы перейти Дунай, разгромить врага и занять Стамбул, после чего можно было возобновлять разговор с французами и британцами. Намечалась грандиозная схватка между сухопутным медведем и морским крокодилом, в которой первый удар наносил крокодил.


               
         
      
                Глава V. Испытание на прочность. Начало.
   




                Аландские острова, ставшие главной целью похода англо-французского флота в июле 1854 года, представляли собой группу мелких островов, вокруг главного острова архипелага, давшего ему название. На острове Аланде находилась крепость Бомарзунд, чьи орудия держали под своим прицелом вход и выход из Ботнического залива.
  По своей сути присутствие русского гарнизона на острове могло оказывать влияние только на интересы Стокгольма и никакого иного государства. После завершения войны 1809 года, шведская корона взяла курс на нейтралитет в европейской политике и балтийская угроза для России сошла на нет.
  Наглядный пример этого было то, что к началу 1854 года, из всех крепостных укреплений были готовы лишь три крепостных башни. Остальные находились в стадии долгостроя.
  Командовал аландским гарнизоном полковник Бодиско, в подчинении которого находилось около полутора тысячи человек, часть из которых являлись добровольцы финны. По указу императора Александра финское население освобождалось от воинской повинности, но было много желающих поступить на русскую воинскую службу. Из них и был создан финский батальон, входивший в состав гарнизона крепости Бомарзунд.    
  Артиллерия крепости была под стать самой крепости. Единой системы обороны крепости артиллерийским огнем не было, а из тех пушек, что имелись на острове, добрая половина не имела станков. В виду отдаленность крепости и второстепенности её направления, Главное артиллерийское управление не торопилось с их поставкой. В государстве были более важные горячие точки, чем Бомарзунд.
  Все это британские дипломаты, всегда сочетавшие дипломатию с разведкой, любезно сообщили адмиралу Непиру перед его отправлением в поход на Балтику. Адмиралтейство щедрой рукой выделило ему восемь линейных кораблей, четыре фрегата и пять паровых судов разных размеров. Когда британская эскадра покидала родные берега, провожать её на яхте вышла сама королева Виктория, радостно махавшая платком уходящему флоту.
  Настроение лондонцев и всех гостей столицы в эти дни было торжественно радостным. Перед уходом флота, английские журналисты подняли победную шумиху по этому поводу. Каждая из столичных газет старалась перещеголять друг друга, рассказывая своим читателям о технической отсталости крепостного режима в России. Балтийский флот русских назывался кучей плавающих дров, раскатать по бревнышку которых для самых лучших моряков в мире – плевое дело.
  Не было ни одного издания, которое не написало о словах адмирала, которые он произнес, отвечая журналистам на вопрос о его видении предстоящего похода. Согласно им, адмирал пообещал уже через три недели достичь Петербурга и с божьей помощи взять его.
  Потом адмирал яростно отказывался от этих слов, но в начале марта 1854 года, эти высказывания не сходили с уст англичан. Все ждали скорейшей победы над врагом, за исключением самого адмирала. Ведь это ему, а не газетчикам предстояло сражаться с русскими дикарями, к которым Непир относился очень настороженно. Он очень боялся, что русские корабли закроют ему проход в Балтийское море и, пользуясь тесниной датских проливов, не позволят ему воспользоваться преимуществом парового флота над парусными кораблями.
  К его огромной радости, русские не только позволили ему войти в Балтийское море, но даже не препятствовали проникновению в Финский залив. Полный недобрых предчувствий, английский адмирал приблизился к Кронштадту и стал проводить рекогносцировку.
  Благодаря господам дипломатам, он имел приблизительные сведения о силе береговых батарей главной русской крепости на Балтике и намеривался подавить их при помощи дальнобойной артиллерии. Примерный план взятия Кронштадта и уничтожения русского Балтийского флота у Непира уже имелся, но результаты предварительной разведки полностью его перечеркнули.
  Посланные на разведки четыре парохода фрегата дружно наскочили на подводные мины, поставленные на северных подступах к Кронштадту. Благодаря тому, что мины Нобиля, на которых подорвались англичане, имели слабый пороховой заряд, пароходы ее величества отделались небольшими пробоинами. Будь на их месте гальванические мины Якоби, все они пошли бы на дно, и балтийский поход закончился не успев начаться.
  Однако и то, что произошло, заставило Непира отказаться от мысли штурмовать Кронштадт.
 - Я прекрасно понял замысел русских. Они хотят остановить нас при помощи своих мин и огнем крепостных и плавучих батарей Кронштадта, нанеси нашему флоту существенный урон. После чего русские намерены, атаковать нас фронтальным ударом кораблей находящихся в Кронштадте и ударом в тыл, кораблями, стоящими в Свеаборге. В сложившейся ситуации, я не вижу иного выхода, как отступить, в связи с неравенством сил. Только прибытие на Балтику французских кораблей, позволит мне вернуться к обсуждению вопроса о штурме Кронштадта – торжественно изрек британский адмирал своим офицерам и те радостно с ним согласились. Подрыв сразу четырех пароходов произвел на них сильное впечатление и при всей своей горячей любви к королеве и Британии, на встречу со Старым Ником они не сильно спешили. 
  После совещания у адмирала английская эскадра покинула Финский залив и до июня месяца бороздила просторы Балтийского моря, срывая торговые перевозки противника и переброску его войск по морю. Когда на Балтике появился французский флот адмирала Парсеваля в составе 19 вымпелов, общая численность британских кораблей возросло до 28 судов. С такими силами господам союзникам было не страшно сражаться с парусным флотом русских, и адмиралы смело двинулись к Кронштадту. 
  Приблизившись к главной крепости русских, Непир любезно предложил Парсевалю первому идти на штурм Кронштадта, но тот категорически отказался от такой чести. Рассказы об «адских машинах» притаившихся в морских глубинах, а также вид крепостных укреплений и узость проходов вокруг неё, заставили француза вежливо отказать Непиру.
  Нисколько не прибавили радости адмиралам и данные разведки, согласно которым, русский флот ждал противника в полной боевой готовности. Все их корабли были выстроены в три колонны, примерно по тридцать судов каждая.
  Учитывая присутствие на борту французских кораблей солдат десанта, можно было попытаться высадить десант на берег. Откуда ударом с тыла уничтожить часть береговых батарей держащих под огнем своих орудий южных проход, вокруг Кронштадта, но Парсеваль отказался от этого предложения.
 - Мы хорошо знаем, как упорно сражаются русские на своей земле. К тому же, они всегда смогут выставить против нас большее число войск, чем-то которым мы располагаем на данный момент.       
  После этих слов штурм Кронштадта канул в Лето, и союзные флоты принялись курсировать вблизи крепости пытаясь выманить корабли Балтийского флота для сражения на чистой воде.
  Этот план едва не сработал. Находящийся в этот момент в Кронштадте император Николай был готов отдать морякам приказ к сражению, однако, усилиями адмирала Литке и великого князя Константина Николаевича, царя удалось отговорить от этой затеи.
  Видя, что его действия не находя отклика со стороны кораблей неприятеля, стоявший на шканцах адмирал Непир разразился проклятиями в адрес русских, спрятавшихся за стенами Кронштадта. Вновь состоялась встреча двух командующих, для выработки дальнейшего плана действий.
 - Мой император не простит мне того, что весь поход нашего флота сведется к уничтожению рыбацких шхун местных чухонцев и безрезультатному обстрелу вражеского берега. Если нельзя взять Кронштадт, то нам следует нанести неприятелю урон в другом месте. Например, ударить по Свеаборгу – предложил француз, но Непир не согласился с ним.
 - В Свеаборге стоят корабли русских, и ударь мы по нему сейчас, то можем оказаться между двух огней. На месте русских я обязательно бы ударил в спину нашим флотам всеми силами Кронштадта. 
 - Ну а что вы скажите относительно Ревеля и Риги? Там нет русских кораблей.
 - Зато хорошие крепостные укрепления.
 - Вы боитесь, что ваше адмиралтейство спросит с вас чрезмерный расход пороха? – с плохо скрываемым ехидством спросил француз. – Лично у меня приказа экономить порох и ядра, нет.
 - У меня тоже, но есть инструкция, согласно которой я могу атаковать указанные вами порты, только в одном случаи. Когда Пруссия открыто, выступит на нашей стороне и её войска вторгнуться в Курляндию и Лифляндию.   
 - Проклятая политика! Она вечно диктует нам, что делать, при этом оставаясь в стороне от поля сражения. Что же нам придется доложить нашим монархам по итогам балтийского похода? Чем оправдать потраченные нами средства? – Парсеваль задал вопрос не в бровь, а в глаз, но у Непира имелся запасной вариант.
 - Есть одно место, взятие которого не только полностью оправдает наш поход, но и поможет большой политике.
 - Интересно знать, где оно находится? Надеюсь, что это не Копенгаген? – встрепенулся француз, вспомнив тот ужасный фейерверк, что устроил британский флот, спаливший всю датскую столицу во время уничтожения датского флота.
 - Нет, это – крепость Бомарзунд, на Аландских островах. Справиться с её гарнизоном нам не составит большого труда.
 - Но, чем эта крепость может повлиять на большую политику? – недоуменно спросил Парсеваль.
 Тем, что ранее она была владением шведской короны. Выбив русских с островов, мы вернем их в юрисдикцию Стокгольму и тем самым заставим короля Оскара присоединиться к нашей коалиции. Этим самым мы оттянем на Балтику значительные силы русских, которых им может не хватить на Дунае или Кавказе. У шведского короля сильный флот, вот пусть он штурмуем Свеаборг, а если захочет то и Кронштадт.
 - Да, политика – тонкая штучка, - с пониманием произнес француз, - но все равно я предпочитаю открытый поединок. 
 - Каждому – свое – философские изрек Непир, и корабли легли на обратный курс.
  Первыми к островам пришли паровые корабли под командованием капитана Хала. 3 июля они подошли к батарее капитана Теше и орудиями трех пароходов принялись её громить. Весь бой длился около девяти часов и закончился в два часа ночи. Англичане не жалели снаряды, но так и не смогли полностью уничтожить русские укрепления.
  Ответным огнем с берега были повреждены все три английских корабля. Особенно на них пострадала орудийная прислуга, чьи ряды были основательно выбиты огнем залегших за батареей гренадерами. Укрывшись за камнями, они вели прицельный огонь по амбразурам вражеских кораблей. 
  Разозленный Халл отвел свои пароходы в открытое море и стал дожидаться главных сил союзников. Тем временем, полковник Бодиско отправил царю, рапорт о появлении вражеского флота и просил оказания помощи. В ответ император послал гарнизону свое благословление, произвел Бодиско в генерал-майоры и пожаловал каждому солдату по два рубля серебром.
  Ободренный вниманием государя, гарнизон Бомарзунда приободрился и был готов биться до последней капли крови. Сражение началось 13 августа, когда французский десант под командованием генерала Барагэ д’Илье начал высаживаться на берег.   
  Его прикрывали своим огнем все союзные корабли, общее число которых достигало 40 вымпелов. Все они находились вне зоны ответного огня крепостных орудий, но и в этой схватке, русские артиллеристы смогли нанести урон врагу. Увидев, что один из пароходофрегатов сел на камни у берега, крепостные канониры пошли на опасный шаг. Рискуя разрывом стволов, они увеличили пороховой заряд вдвое допустимого и смогли повредить застрявший на камнях корабль противника.
  В панике, чтобы облегчить пароход и поскорее сняться с камней, экипаж выбросил за борт все орудия и ядра, но это ему не помогло. Девять ядер угодило в борт корабля, надолго выведя его из боевого состава британского флота.    
  Другим неприятным проявлением русской смекалки стал тот факт, что вместо отсутствующих станков, крепостные канониры установили стволы орудий на деревянные колоды и огнем своих пушек повредили ещё один английский пароход.
  В отличие от предыдущего парохода, его спасло то, что он имел ход. Попав под обстрел и получив несколько пробоин, он смог выйти из зоны обстрела, но вскоре был вынужден остановиться. Вода активно проникала через пробоины в трюм, и весь экипаж усиленно работал на помпах. 
  Не сладко пришлось и французским солдатам, высадившимся на берег. От огня гренадеров сильно пострадал их передовой отряд, в котором оружейным огнем были выбиты почти все офицеры. Только установив на берегу осадные батареи, французы приступили к штурму укреплений форта, но не тут-то было.
  Метким орудийным огнем, русские артиллеристы уничтожили все осадные орудия и если бы не поддержка со стороны флота, французские солдаты не могли бы наступать. Сначала союзники подавили северный фланг русской обороны – башню Нотвик. В результате непрерывной бомбардировки они пробили брешь в крепостной стене, через которую ворвались французские солдаты и пленили гарнизон башни.
  Затем наступил черед главной башни форта Бреннклинт, обороной которой руководил капитан Теше. В течение всего дня и наступившей «белой ночи» гарнизон храбро оборонял башню, отбивая атаку противника за атакой. От непрерывного обстрела, в башне возник пожар, который и стал причиной её гибели. Во время очередной атаки, когда французам удалось ворваться в укрепление через стенные проломы, объятая огнем кровля рухнула, огонь попал в пороховой погреб и башня взорвалась.    
  Бои за Бомарзунд продлились до 16 августа, когда все крепостные орудия были приведены к молчанию и комендант Бодиско приказал спустить крепостной флаг. Часть солдат гарнизона, не согласилась с приказом генерала и, взяв знамя, чтобы оно не досталось врагам, пойдя в штыковую атаку, пробились через ряды осаждавших крепость французов.
  Горстка людей не желавшая сдаваться, отбила у неприятеля шлюпки и переправилась через залив в Финляндию. Остальные, следуя приказу коменданта Бодиско, сложили оружие и были уведены в английский плен.
  Всего по итогам боев у русских погибло 15 человек, и 71 человек было ранено, тогда, как потери одних только французского десанта исчислялось полутора тысячью человек.
  Желая «приумножить» свою воинскую славу, вслед за Аландами, Непир предложил атаковать финский порт Або, но получил вежливый отказ у французов. Генерал Барагэ д’Илье заявил, что не намерен рисковать своими десантниками в такое время года и на этой балтийской кампании была поставлена жирная точка. Следуя приказу своего императора, Парсеваль увел французскую эскадру в Шербур, предоставив Непиру в одиночку вести обстрел и блокаду финской территории.      
  Для французских моряков балтийский поход закончился благополучно. Их «героизм» при штурме Бомарзунда был щедро вознагражден императором, для которого любая «победа» в военном бюллетене была на вес золота. Только так можно было поддержать тот шовинистический угар, который охватил простых французов с началом войны против России. Публике нужны были победы и герои и император, умелой рукой ей и являл.
  За свои подвиги, генерал Барагэ получил чин маршала и звание сенатора, адмирал Парсеваль орден, а вот адмирал Непир подвергся обструкции. В отличие от французского императора, британцам уничтожение Бомарзунда было расценено как откровенная неудача. Выдав адмиралу аванс доверия, публика жаждала услышать вести об уничтожение Кронштадта, сожжение Зимнего дворца и увидеть в качестве боевого трофея части Медного всадника.
  Не получил он поддержки и со стороны лорда Пальмерстона. Шведский король отказался менять свой нейтралитет на Аланды, и вождь вигов отвернулся от Непира. Как не оправдывался адмирал перед морским министром, как не взывал к разуму политиков, все было напрасно. Его флот был распущен, а сам он был списан на берег, где подвергся травле со стороны газетчиков. Свою долю в это дело внесла и королева Виктория, зря махавшая платком уходящей в поход эскадре. 
  Ничуть не лучшим был поход британских кораблей к берегам Белого моря. В связи с тем, что главные силы британского флота были задействованы на Черном и Балтийском море, адмиралтейство было вынуждено отправить на Русский Север всего три корабля, два из которых являлись паровыми. Командовавший эскадрой капитан Эрасмус Омманей, должен был захватить Архангельск и уничтожить приморский городок Онегу.
  Прекрасно зная, что на Белом море нет военного флота, Омманей клятвенно заверил, первого лорда адмиралтейства Джеймса Грейама, что британский флаг будет развиваться над Архангельском, после чего отправился в путь.   
  До Белого моря корабли её величества королевы Виктории добрались без особых трудностей, но вот потом начались проблемы. И заключались они не в том, что дорогу к Архангельску им вдруг преградили русские корабли. Неожиданно выяснилось, что бардак имел место и в самом лучшем флоте мира.
  Составители лоции Белого моря черно по белому написали, что осадка кораблей идущих к Архангельску не должна превышать 13 футов, тогда как осадка судов находящихся под командованием Омманея превышала 15 футов.   
  Стоя на мостике, несчастный капитан рвал на себе волосы и ревел подобно белуге, но ничего сделать не мог. Порта Архангельска с его богатыми припасами и товарами, равно как городка Онеги ему было не суждено покорить. Пушки его пароходов не могли достать до берега, а высадка десанта из состава команды была равноценна самоубийству.
  После неудачи с захватом складов Архангельска, остро встал вопрос с углем. Два из трех кораблей у Омманея были паровыми и запас топлива у них, уменьшался на глазах. На случай непредвиденных обстоятельств, адмиралтейство заказала для эскадры Омманея два парохода груженых углем, которые должны были прибыть в Тронхейм. Однако появление их на севере ожидалось не ранее начала октября.
  Единственным выходом из создавшейся ситуации, для капитана Омманея представлялся в захвате Соловецкого монастыря, в качестве базы для будущей кампании. Положение монастыря было очень выгодным, а захват его не представлял большой трудности, по мнению британских моряков. 
  Появление в Белом море врага не осталось без внимания со стороны русских властей. Пока англичане занимались промерами, вся Архангельская губерния была приведена в боевую готовность. Все гарнизоны на Двине и побережье стали усиленно вооружаться, не остался в стороне и Соловецкий монастырь. Туда по распоряжению губернатора были отправлены две пушки и запасом пороха и ядер, вместе с орудиями малой мощности, способными отразить атаку противника.
  Именно эти орудия и сыграли главную роль в отражении нападения англичан на монастырь в средине июля 1854 года. Когда два паровых корабля подошли к островам и без всяких переговоров начали обстреливать монастырь, огонь замаскированной батареи быстро сбил  спесь с англичан. Особенно помог в этом деле удачный выстрел, после которого у винтового корвета «Миранда» появилась пробоина, и он быстро ретировался с поля боя.
  На другой день англичане прислали парламентеров с предложением сдаться, на что архимандрит ответил отказом. Мощные стены монастыря надежно защищали монахов от вражеских ядер, а имеющаяся артиллерия позволяла отбить вражеский десант.
  В отместку, озлобленный Омманей отдал приказ о начале бомбардировке монастыря, которая продолжалась ровно девять часов. Наблюдая в подзорную трубу за тем как снаряды падали на стены и крыши монастырских строений, британский капитан испытывал наслаждения. Обстрел велся с противоположного места, где находилась русская батарея, и ничто не могло помешать англичанам, творить свое возмездие.
  Единственным защитником монастыря стали птицы с прибрежных островов. Испуганные выстрелами они стаями взмыл в небо и скорее палуба английских кораблей покрылись густым слоем помета. Крик чаек и град помета заставил капитана ретироваться со шканцев в каюту. Оттуда, через иллюминатор он продолжил наблюдение за непокорной крепостью. Час проходил за часом, от непрерывной канонады, обитатели монастыря должны были сойти с ума от страха и выбросить белый флаг, но этого не происходило.
  Старший помощник несколько раз подходил к Омманею, спрашивая капитана, не пора ли прекратить обстрел, но тот был неумолим. Не отрываясь от иллюминатора, он подобно Александру, Цезарю и герцогу Веллингтону на ногах попил чай, а затем и пообедал, не желая пропустить долгожданного мига торжества. Омманею все казалось, что ещё немного и проклятая русская твердыня падет, но это так и не случилось.
  К исходу девятого часа, старший помощник доложил, что корвет истратил две трети запаса пороха и ядер, и капитан должен был признать свое поражение. Обрушивая проклятье на головы русских монахов, которые по твердому уверению Омманея были наверняка глухими, командующий эскадры дал приказ отступать.
  Вся тяжесть его праведного гнева обрушилась на жителей городка Кола, отказавшихся признавать над собой власть британской короны.
 - Если туземцы вас не понимают, говорите громче и как можно тверже – гласило главное правило общения британских колонизаторов с жителями Африки, Азии, Австралии и Новой Зеландии.          
  Русские согласно расистским взглядам островитян не были ничуть лучше южных туземцев, а их природное упрямство ставило их вне всяких рангов для аборигенов. По этой причине, капитан Омманей с легким сердцем отдал приказ об уничтожении Колы.
  Свыше четырех часов англичане обстреливали город бомбами, гранатами, раскаленными ядрами и пулями с зажигательным составом, от которых город полностью сгорел. Когда же англичане решили высадиться и пограбить развалины города, то наткнулись на ожесточенное сопротивление со стороны инвалидной команды под руководством лейтенанта Бруннера.
  Получив третью звонкую оплеуху, Омманей приказал бомбардировать Колу в течение четырнадцати часов, после чего скрылся. Город прекратил свое существование, но этот факт не принес большой радости британскому капитану. Подобно адмиралу Непиру, он не получил за свое «геройство» награду и был временно списан на берег, как не оправдавший возложенных на него надежд. 
  Насмешница судьба зло обошлась с двумя английскими флотоводцами, но куда более несправедлива она оказалась к адмиралу Прайсу, который вместе с французом Фебврье-Депуантом привел союзную эскадру к берегам Камчатки. 
  После завершения Опиумной войны с Китаем, британские власти с вожделением поглядывали на русское побережье Тихого океана и в особенности на Камчатку. Огромная территория имела чисто номинальную армию численностью чуть более двух сотен человек. Захватить её, для британского флота было простым делом, и едва война была официально объявлена, к берегам Камчатки объединенную эскадру.
  В её состав входило четыре фрегата, один бриг и один пароход с десантом на борту. Обычно прижимистые на своих людей, англичане послали на покорение Камчатки целый Гибралтарский полк. Лондон не собирался давать Парижу укрепиться в этой части тихоокеанского побережья.
  Находясь в полной уверенности, что Петропавловск на Камчатке у них почти в кармане, британские моряки не слишком торопились к его берегам. Плыли они не шатко ни валко что, в конечном счете, и причиной их поражения в этой кампании. Предупрежденный гавайским королем о намерениях англичан напасть на Камчатку, губернатор Петропавловска затребовал помощь и получил её перед самым прибытием вражеского флота.
  Героическими усилиями гарнизона и жителей Петропавловска, были созданы оборонительные укрепления и береговые батареи, на которых разместили, часть пушек снятых с фрегата «Аврора» и транспорта «Диана».         
  Объединенный флот противника появился у берегов Камчатки в самом конце августа, а 1 сентября англичане и французы предприняли штурм Петропавловска. Суть его заключалась в том, чтобы огнем с кораблей уничтожить береговые батареи закрывавшие вход в Авачинскую бухту и высадить на берег десант.
  После ожесточенной перестрелки противник смог привести к молчанию две батареи и сразу после этого высадил десант. Французские солдаты смогли захватить Кладбищенскую батарею, но едва только они подняли над ней флаг, как фрегат «Аврора» обрушил на них град ядер, нанеся им существенный ущерб.
  Вместе с русскими ядрами, на голову французов обрушились и английские бомбы, которые британские комендоры выпустили по ним по ошибке. Все это вызвало такую сильную панику среди солдат противника, что когда брошенные губернатором Завойко в контратаку рота солдат и казаков приблизилась к батарее, французы в панике ретировались.
   Повторно, Петропавловск подвергся атаке через четыре дня, после того как от американских матросов узнали о тропинке, по которой можно было обойти Никольскую сопку и захватить город ударом с тыла.
  На расчистку дороги для десанта, англичане и французы бросили все свои силы и, несмотря на мужество и героизм защитников батареи Смертельной смогли заставить её замолчать. В общей сложности, на берег было отправлено около девятисот британских пехотинцев.
  С развернутым знаменем, под барабанный бой они сошли на берег, поднялись на сопку и предприняли попытку захвата Петропавловска. Едва наблюдатели доложили генералу Завойко и том, что англичане взбираются по Никольской сопке, он снял с батарей, всех кого только можно было, добавил все имеющиеся у него резервы и триста пятьдесят человек устремились в контратаку.
  Завязалась рукопашная схватка, в которой, несмотря на численный перевес, англичане были жестоко разбиты. Спасаясь от русских штыков, многие из гибралтарцев прыгали в обрывы высотой около тридцати метров и разбивались насмерть.
  Действия пехотинцев были поддержаны огнем Озерной батареи, чьи залпы картечью сломили гордый дух сынов коварного Альбиона и обратили их в повальное бегство. Свыше четырехсот человек погибли у англичан в этот день, тогда как потери русских равнялись тридцати шести солдатам.
  Вечером того же дня, видя крушение всех своих надежд по захвату Камчатки, объятый гнетущим предчувствием грядущего гнева адмиралтейства и бичевания со стороны британских журналистов, несчастный адмирал Прайс застрелился в своей каюте. Конечно, благородные британские моряки поспешили заявить своим французским союзникам и трагической случайности, но в неё никто не верил, так как это было неправдой. 
  Ещё раз позорную неудачу у берегов камчатки объединенные силы союзников потерпели летом следующего года, когда явились с большим количеством вымпелов для сатисфакции за прежнюю неудачу. К огромному разочарованию, на месте города они обнаружили пепелище, не позволяющее думать о возможности высадки в Авачинской губе.
  По состоянию пепла, англичане определили, что русские совсем недавно покинули Петропавловск и бросились за ними в погоню. Русскую эскадру со всеми жителями и защитниками Петропавловска они настигли в заливе Де-Кастри. Пока разведчики ждали прибытия главных сил, под покровом темноты русские моряки выскользнули из бухты и отправились к Татарскому проливу на севере Сахалина.   
  Согласно тем картам, что имели британские и французские адмиралы, Сахалин не являлся островом, и объединенный флот союзников долгое время поджидал русские корабли у выхода из залива Де-Кастри. Только из газет, британское адмиралтейство узнало, что Сахалин – остров и русские корабли благополучно достигли устья Амура, где создали новый город-порт Николаевск.
  Разразился грандиозный скандал. О нем британские журналисты еще долгое время напоминали лучшему флоту в мире, не в силах забыть и простить столь ужасный географический конфуз.
  Не улыбалось счастье объединенным европейским силам и по другую сторону Тихого океана, в Аляске. Так и не сговорившись в цене с представителями лондонского Сити, первый лорд британского адмиралтейства не стал посылать английские корабли в набег на русские владения в Америке. Королевская казна посчитала невозможно организовывать столь дорогостоящую экспедицию ради обогащения несговорчивых купцов и банкиров.
  Захват столицы Аляски города порта Ново-Архангельска, было поручено французам, которые подобно шакалам подбирали все, что плохо лежало. С этой целью, из объединенной эскадры, идущей на Камчатку, был выделен 26-пушечный французский корвет «Тритон» с десантом на борту. Покинув перуанский порт Кальяо, он двинулся вдоль побережья на север, благополучно достиг берегов Мексики в районе Акапулько и после короткой передышки направился в залив Нутка острова Ванкувер.   
  Разрешение на заход в британские территориальные воды французского военного корабля было заранее отправлено генерал-губернатору Канады и «Тритона» ждали с распростертыми объятьями. Противостоять боевому кораблю и двум батальонам пехоты, жители Ново-Архангельска, чья воинская сила не достигала сотни человек вряд ли могли.
  Уничтожить все компанейские суда и разрушить до основания столицу Аляски, для французского корвета было делом одного двух дней. Ничто не могло спасти жемчужину Русскую Америку от вражеского порабощения, но Господь не допустил этого. Когда до Форта Виктория оставалось всего два дня пути, разразился страшный шторм погубивший «Тритона» со всей командой и десантом на борту.
  Лишь два человека, чудом достигли американского берега и поведали миру о печальной судьбе императорского корвета.   
  Гибель «Тритона» нанесла непоправимый урон планам объединенной Европы. Падение Ново-Архангельска должно было вызвать восстание индейского племени тлинкитов длительное время воевавшего с русскими поселенцами, но каждый раз терпевшего поражение. Наученные прежним горьким опытом, индейские вожди не были вновь попытать воинское счастье в одиночку.   
  Единственный из вождей кто польстился на щедрые посулы агентов Гудзонской компании, был вождь Сломанное Перо, у которого были свои старые счеты с русскими. В обмен на порох и ружья он был готов напасть на редут Якутат находившийся к северу от столицы Русской Америки. Сил его племени вполне хватало для того, чтобы правиться с тридцатью пятью русскими и алеутами, составлявшими на этот момент гарнизон редута.
  Чарли Захария очень надеялся, что захват Якутата славившегося своими бобровыми запасами подтолкнет к активным действиям других индейских вождей, но этим мечтам не суждено было сбыться. Среди индейцев нашлись «доброжелатели», которые сообщили русским о тайных визитах к ним британского агента и губернатор Аляски Розенберг незамедлительно предпринял нужные контрмеры.
  Он пригласил на празднование Ивана Купалы всех индейских вождей, в том числе и Сломанное Перо, пообещав им хорошие подарки. Подобная практика была широко известна вождям тлинкитов и ни у кого из них не вызвала подозрение. Почему не получить подарок ради сохранения мира между русскими и колошами.
  Вожди действительно получили подарки за исключением Сломанного Пера. Он был арестован и посажен в крепостную тюрьму за драку, в которую его втянули несколько алеутов. Два десятка индейцев попытались под покровом темноты пробраться в крепость и освободить своего вождя, но часовые были начеку и вовремя подняли тревогу.
  Нападение индейцев было отбито с большим для них уроном. Шесть человек было убито, трое ранено, а остальные разбежались. Сразу после нападения на крепость, Розенберг отправил в становище плененного вождя военную партию под командованием промысловика Новожилова. Хорошо знавший дорогу, Новожилов сумел скрытно подойти к становищу индейцев, захватить в нем Чарльза Захарию и при этом не пролив ни капли крови.
  Схваченный шпион был доставлен в крепость и после недолгих разбирательств, по решению военно-полевого суда приговорен к смертной казни. Столь решительные меры, а также страх потерять торговые преференции удержали остальных вождей колошей от активных действий. Сам вождь Сломанное Перо, после долгих разбирательств был освобожден из-под стражи к концу осени, под честное слово не иметь никаких дел с британскими агентами.
  Так бесславно закончился мощный удар крокодила, но и удар медведя не был сопровожден особыми успехами.            





                Глава VI. Мы долго, молча, отступали. 






                Известие о начале боевых действий между Российской империей и Англии с Францией, должны были придать дополнительный импульс русским войскам, изрядно застоявшимся на Дунае под командованием Горчакова. Казалось, что дипломатические «оковы» пали и теперь уже ничто не может остановить боевую поступь правнуков князя Олега идущих к стенам Царьграда, но ничего этого не произошло. Даже гневные упреки государя, написавшего Горчакову, что своими действиями губит боевой дух подчиненных ему войск, генерал ни на йоту не изменил свою тактику ведения войны.
  Правда, получил сильный «импульс» от царя командующий Дунайской армии решил все-таки предпринять некоторые действия для собственной реабилитации в глазах Николая, однако все закончилось ожидаемым конфузом.
  Посчитав, что самый верный путь – это изгнание турок из Калафата генерал вознамерился лично возглавить этот поход. Уже был отдан приказ в войска, расписана тщательная диспозиция войск, но тут Горчакова поразили сильнейшие сомнения. Он, то отказывался от удара по противнику, то вновь признавал его целесообразность, то предлагал офицерам своего штаба высказать свое мнение и провести голосование.
  Наличие в штабе главнокомандующего подобной атмосферы не могло привести к победе над врагом. Едва только русские полки ударили по врагу, как турки моментально обратились в повальное бегство. Момент для нанесения нового удара, который должен был привести к полному разгрому и уничтожению войск противника был благоприятнейший, но этого не произошло. Сначала прибывшие к месту сражения батальоны молча, не получая приказа к атаке смотрели на то, что творилось в рядах неприятеля, а когда турки пришли в себя, последовала команда на отступление.
  Именно в этот день, среди русских солдат и офицеров окончательно умерла вера в победу над врагом, под командованием генерала Горчакова. Все как один, они говорили, что Горчаков по происхождению чистокровный русак, а ведет себя как истинный пруссак. 
  Правдивость этих слов полностью подтвердили дальнейшие действия командующего Дунайской армии. Все время до момента своей отставки он только и делал, что сдерживал боевые порывы генерала Хрулева и подполковника Тотлебена пытавшихся выбить турок с острова вблизи Силистрии и громивших огнем батарей позиции врага под Никополем.
  Несмотря на то, что в обоих случаях русскому оружию сопутствовал успех и до полной победы оставался только один шаг, генерал не делал его, неизменно выговаривая им.
  После очередного порции царского гнева, Горчаков, наконец, перестал топтаться на месте и отдал приказ о форсировании Дуная. Однако и тут, генерал не изменил себе. Местом вторжения на вражеский берег был выбран район дельты великой славянской реки, по той причине, что захват Добруджии не вызовет гнев австрийского императора. 
  Даже после того как русская армия под командованием генерала Лидерса успешно перешла через Дунай в районе Галада, Браилаа и Измаила. Удар русских войск был такой силы, что турки бежали, не смея оказывать им сопротивление в открытом бою.
  Преследуя противника, русские солдаты заняли крепости Мачина, Тульчи, Исакчи. Возникал благоприятный момент для нанесения удара по Силистрии, чьи фортификационные укрепления ещё не были полностью возведены. Захвати русские эту крепость и путь на Балканы был бы открыт, но Горчаков упорно не желал одерживать побед. Ровно три недели, с ружьем у ноги, простояли русские полки, безучастно наблюдая за тем, как турки возводят свои оборонительные укрепления.
  Горечь от откровенной трусости главнокомандующего, вылилась в солдатском фольклоре. Теперь, к почетному званию истинного пруссака, генерал Горчаков добавил почетное звание настоящего турка.
  Говоря так, солдаты не знали все правды жизни. Михаила Дмитриевича сломали не турки, а французы и англичане. Стоило их кораблям появиться у Кюстнеджи, как генерала обуял панический страх перед возможностью возникновения большой войны с ведущими армиями Европы. Страх настолько парализовал душу Горчакова, что даже гнев государя не смог подвинуть его на действие.   
  Когда раздосадованный бездумным топтанием на Дунае, император снял Горчакова с поста главнокомандующего армии и назначил на его место фельдмаршала Паскевича, луч надежды вновь забрезжил в сердцах воинов Дунайской армии, но как оказалось ненадолго.
  Светлейший князь, победитель турок и персов, усмиритель горцев и поляков, единственный полный кавалер орденов святого Георгия и Владимира, был серьезно болен. И болезнь эта заключалась не в теле семидесятилетнего полководца, а в его голове. Усыпанный званиями, деньгами, землями и поместьями, Иван Федорович из боевого, не страшащегося самого черта и смерти генерала, от упоминания имени которого бросало в дрожь турецкого главнокомандующего Омер-пашу, превратился в нерешительного царедворца.
  Вместо того чтобы, как и прежде с блеском выполнять поставленные перед ним государем задачи, Паскевич стал выстраивать план боевых действий, который не должен был привести к дипломатическим осложнениям с соседями. При этом необходимо отметить, что сам государь его об этом не просил, справедливо полагая, что смелость и отвага убеленного сединами фельдмаршала помогут в реализации его честолюбивых замыслов.
  Николай не стремился связать руки своему любимцу, которому при встрече, по приказу императора войска оказывали такие же почести как самому царю. Государь был искренне убежден, что старый воин совершит новое чудо на Балканах, как ранее его совершил фельдмаршал Дибич, но коварная болезнь прочно сковала руки Паскевичу.
  Прибыв на Дунай, фельдмаршал резко изменил план ведения войны, ранее составленный им самим и отправленный на ознакомление царю. Паскевич отказался от наступления на Белград, мотивируя это тем, что появление русских солдат на Дунае в этом месте вызовет гнев австрийского императора и даст повод к началу войны между двумя империями.
  Как не убеждал Хрулев фельдмаршала, в ошибочности принимаемого им решения, предсказывая незамедлительное выступление сербов, Паскевич был неумолим.
 - Наши военные действия в Сербии могут вызвать нежелательные последствия в отношении между нами и Австрией. Глядя на сербов, могут восстать славянские подданные императора Франца-Иосифа, а после венгерских событий, Вена боится любого мятежа нетитулованных народов как огня – отрезал фельдмаршал.
 - Чтобы не дать ни малейшего повода Германии для разрыва с нами дипломатических отношений, необходимо полностью очистить территорию Малой Валахии и сосредоточить все наши силы в районе Силистрии. Наш переход Дуная в этом месте ни в коем случае не вызовет негативной реакции у Вены, так как болгар среди подданных австрийского императора нет.
  Судьба сыграла злую шутку с прославленным воителем. Решив играть на чужом для него поле дипломатии, Паскевич мыслил устаревшими категориями большого европейского мира, который единым фронтом выступил против России.
  Как не пытался фельдмаршал удержать германские государства в состоянии нейтралитета, все было напрасно. Едва Англия и Франция предложили Вене и Берлину поддержать требование по очищению Дунайских княжеств, как немецкие монархи дружно изменили Николаю. Каждый из них имел свой камень за пазухой, расстаться с которым ни один из императоров не был готов, несмотря на родственные связи и долги чести.
  Без малейшего угрызения совести правителя Австрии и Пруссии отвергли предложение Николая о сохранении нейтралитета в возникшем конфликте и поспешили заключить между собой союзный трактат. По нему, обе страны обязывались защищать целостность владений друг друга, а также права и выгоды всей Германии. Исходя из него, требования Австрии об очищении Дунайских княжеств от русских войск, автоматически становилось и требованием Пруссии.
  Не будь Петербург в состоянии войны с Турции, он бы легко показал бы господам тевтонам, где раки зимуют. Для этого было достаточно сосредоточения на границе с немецкими государствами двух армий, и задор забияк быстро пошел бы на убыль, но у Николая не было такой возможности. Пользуясь тем, что все внимание России было сосредоточено на Дунае и Черном море, две германские шавки бесстрашно атаковали тыл русского медведя.
  Большую уверенность им добавлял тот факт, что французы и англичане в короткий срок сумели перебросить по морю свои войска из Европы. Воспользовавшись благами технического прогресса, европейцы удачно поставили шах русскому царю в самом начале новой большой войны Европы против России.
  Пребывая в полной уверенности в том, что армия французского императора находится на стадии формирования, Николай проявлял благодушную слабость в отношении своих полководцев. Вместо того чтобы гневным голосом требовать исполнения своих приказов, он по-отечески журил их, надеясь добрым словом подвигнуть их к исполнению своего долга перед Отечеством.
  Прозрение в ошибочности, выбранной императором тактики, стало появление французских и британских солдат на турецкой земле. Погрузившись на корабли в Марселе, «восточная армия» императора Наполеона под командованием маршала Сент-Арно, за короткий срок была перевезена вдоль юга Европы и высажена у входа Дарданелл, на полуостров Галлиполи. Вслед за ним приплыли английские корабли с солдатами маршала Реглана.
  В средине апреля турецкий султан с распростертыми объятиями встретил своих европейских спасителей, пообещавших защищать его до последней капли турецкой крови.
  Узнав о том, что русские перешли через Дунай, союзники решили преподать императору Николаю урок, на деле показав силу объединенного флота. В качестве цели, адмирал Гамелен выбрал франко-порт Одессу. Против не имевшего серьезных береговых укреплений города было брошено 19 кораблей и 9 пароходов-фрегатов.
  Именно они, у 10 апреля обрушились на Одессу мощью всех своих 350 орудий намериваясь превратить её в груду пылающих руин. Им противостояло всего шесть батарей, укрытых земляными валами и имевших по четыре-шесть орудий каждая.
  Главный удар вражеских кораблей пришелся на шестую батарею, под командованием прапорщика Щеголева. В течение шести часов шел этот неравный бой. Имея многократный перевес в артиллерии, корабли противника должны были смести батарею Щеголева с его четырьмя орудиями подобно пушинки, но шло время, а она продолжала вести огонь по противнику. 
  Один из выпущенных ею снарядов попал во французский фрегат «Вобан» и вызвал на нем сильный пожар. Напуганный этим, адмирал Гамелен отдал приказ срочно вести поврежденный корабль на ремонт в Варну, под радостные крики одесситов.
  Только ко второму часу дня союзникам удалось сохранить честь мундира и заставить замолчать батарею Щеголева. От огня вражеских кораблей два из четырех орудия были подбиты, а также выведена из строя ядрокаленая печь, выбита прислуга. Только после этого прапорщик отдал приказ заклепать орудия и под барабанный бой, с гордо поднятой головой отважные артиллеристы покинули батарею.
  Обрадованные успехом, англичане попытались высадить десант в районе Пересыпи. Их действия прикрывался ракетным огнем, но он оказался малоэффективен против залпов картечи из полевых орудий. Достаточно было трех залпов, чтобы вразумленные десантники поняли свои заблуждения и спешно повернули назад.
  Озлобленный столь яростным упорством защитников Одессы, адмирал Гамелен обрушил на беззащитный город и порт всю мощь объединенного флота. До самого вечера ядра градом сыпались на мирный город. В хвастливом донесении императору, Гамелен писал, что город понес огромный урон от огня союзников, но это было бальным желанием выдать желаемое за действительное.
  От огня вражеских кораблей было уничтожено и сожжено 14 небольших домов, повреждено 52 частных каменных дома. После визита противника гарнизон недосчитался четыре человек убитыми, сорок пять ранеными и двенадцати контуженными, при трех убитых и восьми раненых мирных жителей. Как оказалось, господа интервенты были скверными стрелками, чьи четыре фрегата были вынуждены встать на ремонт в болгарский порт Варна после набега на Одессу.
  Туда же начали постепенно перебазироваться и главные силы «восточной армии» императора Наполеона, внемля слезным просьбам Омер-паши не оставлять его армию один на один с армией Паскевича. В противном случае, он не давал никакой гарантии, что сможет закрыть русским войскам дорогу на Стамбул.
  Появление авангарда союзников на болгарской земле возымело определенное действие на ход войны. Узнав, что за спинами турок появились французские батальоны и английская кавалерия, Паскевич окончательно отказался от своей прежней тактики. Вместо столь привычных для него стремительных и решительных бросков, он перешел к осторожным, пошаговым прагматичным действиям. Следуя выбранной тактике, фельдмаршал проявил максимальную осторожность, отдав приказ о начале осады Силистрии.   
  Пока главные силы армии шли к осажденной крепости от устья Дуная, стоявшие на противоположном берегу силы не сидели без дела сложив руки. Благодаря энергичным и умелым действиям саперов под руководством генерала Шильдера и смелости солдат Хрулева, засевшие на островах посредине Дуная турецкие солдаты были выбиты, а разместившиеся на них батареи ударили по Силистрии. Грамотное их расположение позволяло не только наносить удар по турецкому гарнизону, но ещё нарушить сообщение крепости с Рущуком и Туртукаем. 
  На совещании у Паскевича, пылкие Шильдер и Хрулев настаивали на том, чтобы штурм крепости начался как можно скорее, но главнокомандующий вновь отмел их предложения. Вместо быстрого натиска, фельдмаршал взял сторону планомерной осады Силистрии.
  Основной причиной побудившей его к выбору подобной тактики был не страх перед стоящим против него противником. Болгарские перебежчики исправно снабжали русских достоверной информацией и Паскевич, прекрасно понимал, что французы и англичане на данный момент своим присутствием в Варне в основном только поднимают боевой дух туркам. К активным наступательным действиям против русских из-за своей малочисленности они не были готовы.
   Куда большую головную боль фельдмаршалу доставляли австрийские полки и дивизии, что подобно коршуну нависли над тылом русских войск в Валахии. Именно от них, Паскевич  ожидал в скором времени начала боевых действий. Об этом он извещал в своих письмах императора, требовавшего от фельдмаршала скорейшего взятия Силистрии.
  «Со всей откровенностью должен сообщить тебе государь, что мысли мои полны уверенности в победе над турками, если судьба сведет нас с ними в большом сражении. Не пугает меня и присутствие в Варне французских полков генерала Канробера. Бог даст, справимся и с ними, но в большей степени меня беспокоят австрийцы, открыто объявившие о призыве под свои знамена 95 тысяч человек, что откровенно говорит о скором начале войны с нами. Не будет ли роковой ошибкой то, что пойдя за Дунай и растратив все силы в борьбе с османами и их союзниками, мы окажемся в ловушке, если австрийская армия перейдет границу с Валахией» - открыто выражал свои сомнения Паскевич, но у императора были свои взгляды на ведение войны.
 «Твои опасения имеют право на существование, но они не являются истинной последней инстанции. Быстрота и решительность, вот, что поможет нам не только уравнять силы в противостоянии с объединенной Европой, но и заставят считать с нами и опасаться наших действий. Только в этом я вижу залог успеха в этой непростой войны с врагами» - отвечал Николай фельдмаршалу, но тот не хотел признавать его правоты, скованный угрозой получения удара в спину.
  - Раз ты поставил меня на это дело, государь, позволь мне вести его – кратко отписал императору Паскевич, внимательно наблюдая за тем, как саперы Шильдера подводят осадные траншеи к Арабскому форту, к самому сильному из передовых укреплений турок в Силистрии.
  Согласно требованиям саперного искусства все осадные работы велись в ночное время. Ночной мрак хорошо скрывал русских саперов, медленно, но верно приближавшихся к форту. Стремясь помешать действиям молодцов Шильдера, турки предприняли ночную вылазку, но русские солдаты были начеку. Нападение врага было отбито с большим для него уроном, что подвигло генерал Сельвана, чьи солдаты находились в осадных траншеях к ответным действиям. 
  Получив сведения от перебежчиков, что силы врага оборонявшего Араб-Табиа на исходе, Сельван обратился к Шильдеру с просьбой разрешить провести ночной штурм и получил согласие. Ночью 29 мая, штурмовые колонны русских войск пошли на штурм вражеского укрепления и имели успех. Быстрым шагом они пересекли открытое пространство и, не смотря на огонь врага, смогли подняться на вал и обратили защитников форта в бегство.
  Оставалось только ударить по охваченному паникой противнику и занять укрепление, но в этот момент Судьба отвернулась от генерала Сельвана. Находясь в передних рядах, ворвавшихся в форт пехотинцев, он был сражен вражеской пулей, когда увлекал своих солдат в последнюю атаку. Видя смерть своего генерала, пехотинцы были готовы в клочья разнести весь турецкий гарнизон, но в этот момент случилось непредвиденное.
  Едва помощник Сельвана генерал Веселитский увидел его гибель, как, что-то случилось с его сознанием. Ранее смелый и храбрый человек, он вдруг затрясся как осенний лист и стал громко отдавать приказы об отступлении. 
 - Назад! Отступаем! Быстро назад! – кричал Веселитский, безвозвратно губя дело, ради которого Сельван отдал свою жизнь.
  Повинуясь приказу, загудели трубы, затрещали барабаны, призывая к отступлению, что породило неразбериху в рядах наступающих солдат. Возникшая в штурме пауза позволила туркам прийти в себя и открыть огонь по отступающему противнику.
  Неудачная вылазка обошлась русским солдатам около 900 человек убитыми и ранеными. Этот урон и ощущение потерянной бывшей в руках победы, усугублял тот факт, что во время отступления было потеряно тело генерала Сельвана. Только на третью ночь, пробравшиеся в окружавший форт ров пластуны смогли вынести его с поля боя. Без головы, с разрубленной грудью, оно наводило ужас на солдат и офицеров своим видом.
  Неудачный штурм форта породил черную полосу невезения в Дунайской армии. Под деревней Каракул был разбит отряд русских войск под командованием полковника Карамзина, который также как и Сельван был убит турками.
  Следующей жертвой рока стал сам фельдмаршал Паскевич. 9 июня совершая инспекцию осадных укреплений, он был контужен вражеским ядром и был вынужден сдать командование Горчакову.
  Убытие фельдмаршала в Яссы, как не странно давало русским войскам шанс взять Силистрию. Руководивший осадными работами генерал Шильдер, на кресте поклялся Горчакову, что его осадные батареи заставят врага оставить крепость и его слова не расходились с истиной.
  Положение турецкого гарнизона в Силистрии было крайне тяжелым. Огонь осадных орудий наносил солдатам султана большой урон. Омер-паша слезно молил маршала Сент-Арно спасти сидящих в крепости турок, но француз ничем не мог ему помочь. Новые соединения союзной армии, хотя и прибывали в Варну, по мнению маршала, их было не достаточно для сражения с русскими.
  Кроме потерь от обстрелов осадных батарей Шильдера, турецкий гарнизон нес серьезные потери от голода, и неизвестно, что больше наносило ему урон. Из-за осады, связь Силистрии с Рущуком и Шумной была сильно затруднена и костлявая рука голода все крепче и крепче стискивала горло солдат султана.
  Пытаясь не допустить капитуляции крепости, Омер-паша отправил в Силистрию транспорт с зерном и сухарями под охраной двухтысячного отряда башибузуков. Этим самым, турецкий главнокомандующий пытался выиграть время, отодвинуть опасный кризис, надеясь, что сумеет уговорить французского маршала оказать действенную помощь осажденной крепости.
  На беду турок, в день выхода каравана с продовольствием из ставки Омер-паши в Шумне, генерал Хрулев с согласия Горчакова решил полностью перекрыть все подступы к осажденной крепости. После удаления Паскевича, Михаил Дмитриевич в тайне, очень хотел взять Силистрию и тем самым, хоть немного, но превзойти фельдмаршала.
  Убежденный доводами и действиями Шильдера, он намеривался сломить сопротивление врага не ядрами, но голодом. По этому, Горчаков приказал Хрулеву занять пространство между Силистрией и деревней Калипетрией силами трех полков, тем самым полностью замкнуть кольцо осады.
  Сил имевшихся в распоряжении Хрулева, оказалось вполне достаточно, чтобы в сражении 9 июня под Калипетрией не только не допустить прорыва транспорта с продовольствием в осажденную крепость, но и наголову разбить кавалерию башибузуков. В результате боя, русские потеряли убитыми чуть больше десяти солдат, тогда как потери турок были далеко за триста человек. Победителям также достался весь транспорт с продовольствием, что делало капитуляцию Силистрии делом времени.
  Когда Омер-паше доложили о разгроме транспорта, он зарыдал в голос и со всех ног бросился к Сент-Арно с просьбой о помощи Силистрии. Однако командующий «восточной армии» был, не умолим.
 - Мы защитим Константинополь, если русские пойдут на него, но мы не станем делать это в отношении Силистрии. Таких крепостей у турецкого султана, а хороших солдат, способных разбить русских, у меня мало. Мне они будут нужны для сражений в России, а здесь справляйтесь своими силами – цинично изрек француз и продолжил свой обед, прерванный внезапным приходом Омер-паши.
  Почернев от праведного гнева, турецкий главнокомандующий, когда вернулся к себе, обратился к небесам покарать злобных гяуров, мешавших ему бороться с врагами, и его мольбы были услышаны. Через несколько дней вражеским ядром во время осмотра позиций, был смертельно ранен генерал Шильдер, главный вдохновитель осады Силистрии, а во французском лагере под Варной вспыхнула эпидемия холеры. 
  Если бы не трагическая гибель Шильдера, Силистрия бы пала. Сидевший в ней гарнизон только и ждал момента штурма крепости русскими войсками, чтобы почетно капитулировать. Об этом Горчакову в один голос говорили многочисленные перебежчики, и генерал назначил взятие Силистрии в ночь с 19 на 20 июня.
  Все было готово, но в самый решающий момент Горчаков отменил свой приказ. В дело вмешалась пресловутая боязнь австрийского удара в спину. Перед началом штурма генерал получил сведения об усилении числа австрийских войск в Трансильвании и это поставило окончательную точку в наступательных действиях Дунайской армии.
  Самовольно истолковав слова императора в полученном от него письме, Горчаков отдал приказ об оставлении правого берега Дуная и снятии осады Силистрии.
  Получив приказ об отступлении, многие военные отказывались этому верить.
 - Как так отступать!? Через два часа Силистрия будет нашей! – возмущался генерал Хрулев, потребовавший подтверждения от начальника штаба Коцебу о подлинности полученного им приказа.
  Снятие осады Силистрии моментально нашло отголосок в высокой дипломатии. Увидев, что Горчаков откровенно боится австрийских дивизий, Франц-Иосиф подписал с турецким султаном две конвенции. Согласно первой, Австрия получала право временно занять Албанию, Черногорию и Боснию, по условиям второй, австрийским войскам разрешалось занять Дунайские княжества. Буоль немедленно известил об этом Нессельроде, пригрозив началом боевых действий в случаи отказа очистить Валахию и Молдавию.
  Вслед за ультиматумом Вены, в русскую столицу поступил ультиматум из Берлина, в котором тесть императора Николая извещал его о том, что не поддерживает действия австрийского императора. Прусский король очень испугался, что заняв Дунайские княжества, Австрия настолько усилится, что перестанет считаться с позицией Пруссии во Франкфуртском союзе. 
  Подобные действия Берлина были слишком запоздалыми, ибо с этого момента, события понеслись вниз подобно сказочному камню Сизифа и остановить их никто не мог.
  Узнав о решении Горчакова отвести войска за реку Прут, Николай был вынужден молча наблюдать за его действиями. Первая часть Восточной войны была проиграна окончательно, исключительно из-за предательской позиции венского дома, который в июле месяце занял Дунайские княжества.
  Казалось, что Европа добилась умиротворения России, и конфликт был исчерпан, но Париж и Лондон ничего не хотели слышать о мире. Наполеон и Виктория в один голос твердили, что русским нужно преподать крепкий урок на будущее и намеривались перенести боевые действия на русскую территорию.         
   При помощи своего флота союзники намеривались произвести десантирование на северное побережье Черного моря. Высаживаться в Одессе или устье Днестра, где находилась бывшая Дунайская армия французы и англичане отказались. Господа европейцы не были самоубийцами.
  Десантироваться на кавказском побережье, несмотря на энергичные просьбы турок, они также не стали. Слишком длинен и опасен был путь в исконно русские земли, а имам Шамиль так и не смог поднять мощное восстание по ту сторону Кавказского хребта. Получив деньги и оружие, грозный горец потерпел поражение на подступах к Тифлису и был вынужден уйти в горы, зализывать раны.
  Оставался только Крым, с главной базой русского флота на Черном море и объединенное командование остановило свой выбор на этом направлении. Крокодил изготовился нанести медведю новый удар, который должен был быть решающим в их схватке.
  Весь июль, русский император получал одно неприятное известие за другим. Видя как хмуриться чело своего венценосного супруга, императрица Александра Федоровна пыталась всеми силами помочь и приободрить его.
  В один из горестных дней, во время завтрака, она обратилась к мужу с необычной просьбой.
 - Мне кажется, что после ранения Паскевича и неудачи Горчакова, тебе как никогда нужен верный и смелый человек, разбирающийся в военном деле. Я взяла смелость на себя и пригласила в Петербург Мишеля Ардатова. Он будет со дня на день, и я очень прошу тебя найти время принять его.
  Столь неожиданное известие удивило и вместе с тем обрадовало императора. Талант ушедшего в отставку Ардатова был бы ему в помощь и Николай не стал пенять супруге, влезшей в его дела.
 - Хорошо, дорогая. Скажи мне, когда он приедет, и я обязательно приму его – улыбнулся император и в знак признательности супруге, нежно сжал своей ладонью её маленькую руку.
        На дворе стояло жаркое лето 1854 года, которое должно было решить, оставаться России могучей империей или превратиться в региональную державу.            
   





                Часть вторая.





                Глава I.  Приватная беседа двух высоких персон.






        Когда дежурный адъютант императора Николая I распахнул резные двери царского кабинета перед графом Михаилом Павловичем Ардатовым, званного во дворец по именному повелению, первое, что увидел перешагнувший порог гость, это как сильно сдал его старый друг. Их последняя встреча состоялась в 1848 году, когда соседнюю Австрийскую империю сотрясали раскаты венгерского мятежа. Тогда Николай точно так же, неожиданно вызвал своего старого боевого товарища к себе во дворец, что бы поговорить о сложном положении соседней монархии. Император очень ценил мнение Михаила Павловича. За все время своей службы, граф зарекомендовал себя, не только прекрасным и добросовестным исполнителем порученного ему дела, но и как человек, способный подать дельный совет в трудную минуту.
  Последнее свидание двух старых соратников, правда, не принесло радости ни одной из сторон. Оценивая венгерские события, Ардатов был категорически настроен против оказания помощи венскому двору, резонно указывая императору, что Австрия всегда была тайным недоброжелателем России.
  Поэтому Ардатов настойчиво рекомендовал государю воздержаться от посылки русских войск на помощь австрийскому императору Францу-Иосифу. Он советовал царю дождаться распада австрийской империи, что бы потом можно было свободно присоединить к землям империи Галицию и Молдавию. К сожалению, тогда государь всецело внимал речам и советам канцлера Нессельроде, который, тайно сочувствуя венскому двору, умело, играя на нелюбви императора к любым революциям, сумел уговорить его помочь своему августейшему соседу.   
  История со временем всё расставила на свои места, наглядно показав русскому царю, кто из его советников был прав. Получив имперскую корону из рук русского царя, Франц-Иосиф затаил огромную обиду, которую смог реализовать через четыре года, нанеся коварный удар в спину своему спасителю.
  Когда русская Дунайская армия под командованием фельдмаршала Паскевича  вторглась в Валахию и подошла к Дунаю в районе Рущука, венский двор выразил резкое несогласие с действиями Петербурга и пригрозил немедленной  войной, если русский царь не пересмотрит своё решение. Одновременно с этим, аналогичное заявление прозвучало из уст прусского короля, на поддержку которого император Николай очень рассчитывал, надеясь на старые династические связи. Увы, расчеты русского царя на понимание и поддержку Вены и Берлина рухнули в одночасье подобно карточному домику. Никто из августейших соседей не собирался поддерживать укрепление России, видя в ней опаснейшего конкурента своим политическим планам. 
  Беда не приходит одна. И эту житейскую мудрость императору Николаю пришлось испытать на своём примере. Вслед за предательством соседей - должников выяснилось, что военная разведка в Париже работает из рук вон плохо. Полностью веря  донесениям разведки,- что новый французский император Наполеон III не сможет в короткий срок создать боеспособную армию для противостояния действиям русских на востоке, и что военный союз между Англией и Францией невозможен,- царь с легким сердцем  объявил войну Турции.
  Каково же было его удивление, когда он узнал, что в Марселе готов к отправке в помощь Турции 40-тысячный корпус во главе маршалом Сен-Сиром, под знамена которого, англичане так же предоставили 20 тысяч своих солдат и весь свой флот. Союзнические войска  вот-вот должны отправиться в плавание, конечной целью которых был Стамбул.
  Это известие полностью хоронило все военные планы императора Николая. Воевать сразу против пятерых противников Россия не могла. Проведя за время своего царствования несколько успешных  военных компаний, присоединив к империи новые земли на Дунае и Кавказе, наведя порядок внутри страны и за её пределами, Николай представлял новую войну с турками венцом своего долгого правления. 
  Придерживаясь теории о покровительстве русского царя над православными подданными турецкого султана, он искренне надеялся принести им свободу и сделать то, что не смогли сделать ни его венценосная бабка Екатерина II подарившая русским Крым, ни его брат Александр -победитель императора Наполеона. Объявляя туркам войну, Николай собирался занять Стамбул  и получить контроль над Босфором и Дарданеллами, давнюю мечту России. Таковы были его честолюбивые планы, и они бы, несомненно, осуществились, если бы не предательство союзников.
  Столкнувшись лицом с многочисленными врагами, Николай сделал единственно правильный шаг в этой ситуации. Он приказал Дунайской армии очистить земли Валахии и Молдовы и отойти за Прут и Дунай. Старый фельдмаршал Паскевич, получивший контузию от вражеского ядра и  сдавший на время болезни пост командующего генералу Горчакову, полностью поддержал решение государя. Находясь на излечение в Гомеле, он настойчиво рекомендовал царю воздержаться от активных действий, предоставив право первого хода противнику с проведением активных контрмер.       
  Вот эти стратегические неудачи в начале войны, которые лишь немного скрасила победа Черноморского флота под Синопом, подобно ядовитой змее терзали сердце русского монарха и тем самым, неотвратимо укорачивали его земное пребывание. Сейчас Николай напоминал гордую и хищную птицу с перебитым крылом, которая еще способна защищать себя от врагов, но никогда уже не сможет подняться в синее небо.
 - Нет у человека врага, страшнее, чем он сам. Ибо судит он себя куда более строго и беспощаднее, чем его недруги – подумал Ардатов, созерцая лик своего государя, троекратно лобзаясь.
 - А что Михаил сильно я сдал? – спросил Николай, словно читая тайные мысли своего товарища -  что скажешь?
 - Скажу, что выглядишь ты хорошо для своих лет, но государственная ноша тяготит твои плечи и душу, государь  – ответил граф присаживаясь на простой походный стул, который наглядно подчеркивал спартанскую обстановку кабинета русского правителя. 
 - Я не Александра Федоровна и в твоих комплиментах не нуждаюсь – сварливо произнес монарх, усаживаясь напротив Ардатова, сверля тревожным взглядом лицо своего собеседника – Ты уже просмотрел те бумаги, что я велел тебе приготовить сразу по приезду?
 - Да, государь.
 - И каков твой вердикт. Насколько плохи наши дела? Говори смело, не робей, ведь за все совершенные ошибки только я в ответе перед людьми и перед Богом  – произнес Николай, пытливо глядя на собеседника, стремясь уловить на его лице чувство радости, за запоздалое признание его правоты. Однако лицо Ардатова ничуть не изменилось после услышанных им слов покаяния.   
 - Ты не виноват государь, ибо не может один человек полностью охватить всех дел такой державы как Россия. В опасном нынешнем положении я вижу вину твоих советчиков, что плохо исполнили свои обязанности перед тобой и Отчизной.
 - Всё никак не можешь забыть Венгрию!? – гневно спросил Николай, и его лицо покрылось мелкими красными пятнами.
  - Бог с тобой государь. Венгрия - дела давно минувших дней. И не стоит посыпать голову пеплом от упущенных возможностей. Я говорю о Дарданеллах и Босфоре. Послушайся ты тогда моряков и разреши высадку десанта на Босфор, положение было бы совсем иным. Константинополь был бы сейчас в наших руках, и корабли союзной эскадры не бороздили бы просторы Черного моря.
 -  Уж не хочешь ли сказать ты, что Нессельроде - враг нам, и все эти года я пригрел на своей груди ядовитую змею!?
 -  Полно, государь. У меня и в мыслях не было обвинять господина канцлера в измене в пользу иностранных государств. Он полностью предан тебе и душой и телом, но вот советы его,  - Ардатов сделал паузу и, видя, что Николай не взрывается в негодовании, а внимательно слушает  его, продолжил говорить.
 - Вся беда Карла Васильевича состоит в том, что он свято верит в идею любви и мирного сосуществования между Россией и Европой.  На доказательство этой идеи он тратит все свои силы,  к чему упорно склоняет и тебя, государь. Однако вся история наших отношений с Европой свидетельствует, что она видит в нас лишь опаснейшего соседа, которого, для своей же пользы, нужно как можно сильнее ослабить путем очередного кровопускания. И для этого вполне сойдут и поляки, и турки, и шведы. Европа всегда видела в нас только одну угрозу. Вспомни, как отблагодарила она твоего брата, спасшего её от французского императора. Сразу, едва только Наполеон был сослан на Эльбу, «союзнички наши» заключили секретный договор против нас с недавно разбитым врагом. Если бы Буанопарте не вернулся и не переслал бы эти бумаги Александру Павловичу, неизвестно, что было бы дальше.    
 - Значить Нессельроде дурной советчик? – в голосе императора не было гнева, но звучала явная обида за своего канцлера.   
- Нессельроде уперся носом в идею умиротворения Европы и не желает или не может видеть иного варианта сосуществования с нею, хотя вся история общения России с ней упрямо доказывает ошибочность взглядов господина канцлера. Сколько мы им добра сделали: Наполеона разбили, Венгрию привели к порядку, а они плюнули на нас и сейчас стоят против России единым фронтом, как пуговицы на парадном мундире, в два ряда.
  От чего французы и англичане выставили против нас всего 60 тысяч человек, тогда как сам Буанопарт пригнал против нас 600 тысяч, и этого оказалось мало. Выходит, заранее знали, сволочи, что большую часть наших войск оттянут на себя австрийцы с пруссаками. Ох, знали, государь. Вот тебе и взаимопонимание среди монархов. С Европой конечно надо жить мирно, но при этом блюсти с ней свой интерес, всегда ставить свои нужды выше нужд чужих, а мы это делаем так редко, что по пальцам можно пересчитать.
  Николай ничего не возразил Ардатову, поскольку веских аргументов в пользу позиции любимого им Нессельроде не было. Поерзав на жестком стуле, он вздохнул и, глядя в глаза собеседнику, спросил:
- Как я понял из твоих речей, ради исправления положения, ты  будешь настаивать на отставке Нессельроде?
- Желательно да, но если он тебе так дорог, государь, пусть остается канцлером, но без права  вмешательства в военные и иностранные дела на время войны. Иного решения, Ваше величество, я не вижу. Да и его не может быть. Если ты согласен с моими словами, то я готов изложить тебе свой план, если нет, то позволь откланяться. Слово за тобой.   
 - Ты ставишь меня перед не легким выбором, Мишель. Где гарантии того, что твои советы окажутся лучшими, чем советы Нессельроде?
 - Никаких гарантий государь, кроме моего слова и моей решимости биться с врагом до победного конца.
 - А будет ли она победа, посмотри, какая силища против нас собралась?
 - Будет государь, если постараться, конечно, да с умом. 
 - Не боишься врага, Мишель?
 - Не бояться только дураки, государь. А в нашем деле нужен расчет и быстрое исполнение, ибо нет таких армий, которых нельзя было бы разбить.
 - Суворов так говорил?
 - Нет, Александр Македонский – пошутил граф. Но император не понял его шутки.
 - Вон куда тебя занесло. Ну, будь, по-твоему. Господин канцлер не будет принимать участие в решении ни  военных, ни  дипломатических вопросов касающихся этой войны. Ну,  излагай, слушаю – сказал царь, приняв нелегкое для себя решение.   
 - Прежде всего, государь нужно ослабить сплоченность вражеских рядов, чтобы до начала прямых столкновений с противником не было спокойствия в их тылу.
 - На австрийцев намекаешь, так не ты ли мне писал, что ныне венский двор наш самый непримиримый тихий недруг в Европе?
 - Нет, государь, не венцев я имел в виду, а пруссаков. У них с австрийцами давняя вражда из-за главной роли в Германском союзе. Вена сильно боится усиления Пруссии за счет малых членов союза. Она всячески блокирует любую прусскую инициативу по изменению создавшегося положения. Согласно последним известиям из Берлина, государь, душевное здоровье твоего венценосного брата Фридриха сильно пошатнулось.  Регентом вот-вот должны объявить его брата Вильгельма -  большого сторонника изменений в Германском союзе.
  Есть в его свите один молодой и энергичный дипломат Бисмарк. Он прилагает массу усилий на создание Северогерманского союза, видя в нём все германские земли за исключением Баварии, Вюртемберга и Бадена. Этот дипломат давно отказался от мысли мирной трансформации Германского союза и готов сплотить немецкие земли вокруг Пруссии кровью и железом.   
 - И немцы согласятся поменять своё отношение к нам? С трудом вериться в это после тех депеш, что получил Нессельроде,  – усомнился Николай.
 - Так он в Берлине  известен как ярый сторонник венцев и противник военного союза с Пруссией. Следует, как можно скорее, направить к ним специального посланника, который посулит им поддержку против Вены. На это немцы купятся, ведь австрийцы им всегда были поперек горла.
 - Ну а если не соблазнятся на наши посулы, что тогда? – не сдавался император. 
 - Тогда надо будет увеличить посулы. Поманить их возможностью передачи Пруссии части висленского края с Лодзью. Посулить государь, только посулить, а там как дело выйдет - поспешил успокоить царя Ардатов, заметив, как сразу потемнело у него лицо от гнева – дипломатия это такая хитрая игра, в которой можно ради дела обещать золотые горы и потом, под благовидным предлогом можно отказаться от этих слов.
 - Уж очень опасное дело ты предлагаешь, Михаил. А вдруг, в самый нужный момент, пруссаки опять переметнутся? Тогда как быть? – с сомнением произнес царь.
 - Любишь ты вопросы задавать, царь - батюшка, на которых нет ответа. Пробовать надо, тогда и видно будет. Как говорил Христос: «Стучите, и вам откроют», – жестко ответил Ардатов и   император не обиделся на него, признав правоту сказанных слов. 
 - Кого же хочешь послать в Берлин, уже есть кандидатуры?
 - Есть, как не быть. Князь Горчаков Александр Михайлович. Он хорошо знает Бисмарка и легко сможет найти с ним общий язык. Если дело сладится, и Пруссия начнёт бузу в парламенте, начнёт перемещать свои войска к австрийской границе, то у Вены не будет возможности столь активно влиять на Дунайские княжества, как это делает она сейчас. Тогда наша Дунайская армия может быть спокойна за свой правый фланг.    
 - Да, то будет великое дело – согласился Николай.
 - Значит, решено. Думаю, для усиления удара по австрийской дипломатии, Горчакова следует назначить заместителем министра иностранных дел с прямым подчинением тебе, минуя Нессельроде. Это повысит его статус в глазах прусаков и вызовет легкую панику в Вене.   
 - Хорошо, Михаил, согласен – произнес царь после некоторого колебания – что еще ты предлагаешь?
 - Думаю для верности, дабы помочь Горчакову и Бисмарку, надо потревожить австрийцев и с другого фланга, с юга и начать переговоры с сардинским королём. Он, так же как и Вильгельм, страстно хочет объединить итальянские земли под своей короной.  Ему, как и пруссакам сильно мешает Вена, владеющая Ломбардией и Венецией.   
 - Сардинцы плохие вояки, как и их король - Виктор-Эммануил ,– резонно возразил император – стоит ли связываться с ними?
 -  Стоит, государь, стоит. Солдаты конечно у них слабоватые, но армия худо-бедно всё же есть. Да и не нужно чтобы они воевали, будет достаточно бряцания штыков, да громких разговоров о воинском союзе между Сардинией и Россией. Как только Вена узнает об этом, непременно перебросит в Италию корпус другой. И кроме этого лишим французов ещё одного союзничка по экспедиционному корпусу. Мелочь конечно, да нашим солдатикам полегче будет.
 - Все же считаешь, что Наполеон ударит по России? – с тревогой спросил царь Ардатова. 
 - Я буду только счастлив, если противник ограничится одной демонстрацией силы на Босфоре и удовлетворится нашим отходом за Дунай. Но французскому императору нужна маленькая победоносная война, да и англичане не упустят случая загрести жар чужими руками. Это у них в крови.
 - И куда, думаешь, они ударят?
 - Трудно сказать, ваше величество. Скорее всего, постараются высадить десант, где-нибудь на нашем черноморском побережье. Не зря ведь англичане привели к Стамбулу такое большое число винтовых кораблей – ответил Ардатов.
 - Ну а куда ты сам бы высадил десант, Мишель, будь ты на месте маршала Сен-Сира? – с неким азартом  сказал Николай.
 - Самый слабый участок нашего черноморского побережья это, несомненно, кавказский – ответил Михаил Павлович – высаживай хоть целую армию. Противостоять ей нам не чем, но и смысла особого высаживать здесь десант, нет. Конечно, создать большие неприятности нашей Кавказской армии, подключив сюда турков и Шамиля с его абреками, можно, что и говорить. Однако, как только союзники перейдут Кавказский хребет и вступят в кубанские степи, тут они полностью лишаются многих преимуществ. Во-первых, флот с его пушками им уже не подмога, во-вторых, горы создадут затруднение в плане снабжения ушедших вперед войск. Ну и, в-третьих, кубанские, терские и донские казаки хорошо дерутся в родных степях, к чему французы и англичане совершенно не привычны. Нет, будь я на  месте Сен-Сира, я бы предоставил  возможность воевать на Кавказе туркам и чеченцам, а сам бы ударил в другом месте.   
 - Под беззащитной Одессой, которую союзники недавно раскатали как бог черепаху  или Очаковом и Кинбурном? Конечно,  защищены они слабо, и взять их не составит большого труда при поддержке флота, но, что дальше? Рядом Дунайская армия, из-под Киева можно в короткий срок перебросить Южную армию и тогда наше превосходство над врагом будет огромным, – увлекшись беседой, принялся рассуждать сам Николай.
 - Ну а если они ударят по Крыму? – подыграл ему Ардатов – флот наш им не помеха, да и татары не слишком хорошие верноподданные?
 - Нет, что ты Мишель? Там Севастополь, Корнилов с Нахимовым не отдадут свой родной город. К тому же князь Меньшиков мне клятвенно обещал сбросить врага в море, если они высадятся в Крыму. 
  Лицо Ардатова покрыла тень, и царь моментально заметил эту перемену.
 - Ты не согласен с моими словами Мишель? – ревностно спросил он, готовясь защищать свою любимую армию – что ты молчишь, говори, я требую!
 - Видишь ли, государь – осторожно начал Ардатов – как сказал один умный человек, все генералы и маршалы всегда готовятся к войне, которая была раньше, но никогда ни готовы к войне сегодняшней.
 - И кто этот гений? Надеюсь не Александр Македонский? – гневно бросил царь.
 - Нет, прусский генерал Клаузевиц, которого твой брат Александр удостоил орденом святого Георгия  4 степени. Его труды сейчас очень популярны в Европе и их популярность вполне оправдана. Говорят, что перед битвой при Йене, он предлагал своим фельдмаршалам совершенно иное построение войск, которое было отвергнуто Шарнхорстом. Войска были построены так, как приказал  это сделать фельдмаршал. И прусские войска были разбиты.
  Когда после разгрома, доска, в качестве трофея, попала в руки Наполеона, тот, с присущей ему тогда простотой, прокомментировал план Клаузевица словами «Да, при таком построении войск я был бы разбит» и возблагодарил проведение за помощь ему.
  Царь угрюмо хмыкал, слушая увлекательный рассказ Ардатова, но против гения Наполеона ничего не говорил. 
 - Я ни сколько не сомневаюсь, что наши генералы готовы яростно драться с дерзким супостатом. Но все свои боевые университеты они прошли в войне с Наполеоном, турками и персами, вперемешку с разгромом поляков, венгров и горцев.   
 - А теперь, что война другая!?
 - Да. Другая, государь! Теперь многое другое и в первую очередь : винтовые корабли и нарезные ружья. Вот главный козырь противника, который может сыграть решающую роль, когда дело дойдёт до большой войны.
  Если появилось новое оружие, значить должна быть новая тактика и стратегия, государь. А в умах наших генералов - стратегия войны с Наполеоном. Да, турок, персов и шведов, если придётся воевать, мы побьем. В этом я не сомневаюсь. А вот французов, англичан или, не приведи господь, австрийцев - с их нарезными штуцерами - это большой вопрос. Боюсь, государь, что многим нашим генералам такая задача не по плечу.
 - Даже Паскевичу? – холодно сказал Николай.
 - Паскевич - исключение из правил, государь – ответил граф, явно желая сделать приятное императору – жаль, конечно, что Иван Федорович временно выбыл из строя. Несмотря на возраст, он много  пользы смог бы принести нашей армии.
 - Что же, другие генералы совсем плохи? – продолжал упорствовать император.
 - Извини, государь, но позволь мне сказать тебе без обиняка, угас огонь у наших генералов. Не хотят они воевать, а в глубине души желают мирной жизни со всеми её многочисленными прелестями. Ведь на войне и сражение проиграть можно и в опалу впасть, в один час растерять всё, к чему шел долгие годы службы.
 - Что же ты предлагаешь? – голос царя был по-прежнему холоден. Слова Ардатова были обидно правдивы.  Николаю было трудно согласиться с тем, что, так долго подготавливаемая им, война на поверку оказалась скверной авантюрой. – Разогнать генералитет или набрать новых генералов?
 - Нет, конечно, такое не под силу ни тебе, ни кому-либо. Да и нет в этом необходимости. Сейчас надо делать ставку на молодых поручиков и капитанов, страстно желающих стать полковниками и на энергичных полковников, мечтающих стать генералами и фельдмаршалами. «Влить молодую кровь в старые меха», одним словом. Но только делать это надо не по донесениям и рапортам, а желательно прямо на поле боя, отмечая радивых и толковых, поощряя их действия чинами и наградами.   
 - Кого же ты предлагаешь сделать оком государевым на поле боя – спросил Николай, быстро оценив идею Ардатова. - Себя? Как повар, хочешь сам испробовать блюдо, к созданию которого приложил столь много усилий?
 - Да государь, если на то будет твоё соизволение.
 - Браво Мишель! Годы явно не властны над тобой, по-прежнему всё смело берешь на свои плечи. Хорошо. Я согласен с твоим предложением, но вот только твой чин генерал-майора. Для многих персон будет зазорным подчиняться человеку в таком звании. Я думаю, тебя следует повысить в звании.
 - Полно, государь, не ради чинов и званий откликнулся я на твоё приглашение. Лучше всяких чинов для меня будет звание личного представителя императора с особыми полномочиями и правом личного доклада государю. 
 - Да, Мишель, против такого чина и сам Нессельроде спасует – усмехнулся монарх. – Значит Горчакова в Берлин, а тебя в действующую армию. Куда собираешься поехать, на юг?
 - На юг, государь, в Севастополь. Там мне видится главное поле боя этой войны. Англичане, непременно, захотят уничтожить наш флот, что бы никто кроме них, не смел, господствовать на море. Так они делали с французским флотом в Тулоне в 1793 году, так они поступили с датчанами в 1801, теперь наша очередь.
 - Ну, а если они нагрянут со стороны Балтики, и не дай Бог, высадят десант в Курляндии или Эстляндии? – пытливо спросил царь – Что тогда?
 - Нагадить на Балтике англичане могут, спору нет. Могут атаковать Свеаборг или Кронштадт. Не исключаю, правда, с большой натяжкой, что даже смогут обстрелять Петербург, но вот высадить десант, это вряд ли. Все их силы сосредоточены в так называемой «восточной» армии, которая сейчас стоит на Босфоре. Чтобы создать вторую такую же армию потребуется много сил и времени, а у противника его нет.
  Услышав эти слова, император сразу повеселел и впервые за долгие месяцы, груз бремени и тревог стал медленно сползать с его усталых плеч. 
 - Ты ещё, что-нибудь хочешь предложить?
 - Да, государь. У англичан самое уязвимое место это Индия и возможность нашего вторжения в неё с севера, страшно пугает их. Надо придать этому кошмарному фантому видимость реальности, начав демонстративные приготовления к индийскому походу, как это в своё время твой отец, император Павел. Прикажи Василию Алексеевичу Перовскому совместно с оренбургскими казачками начать собирать войско, чтобы черев Коканд и Бухару выйти к границам Индии. После взятия Ак-Мечети, это вполне логичный ход. Но только всё этот должно выглядеть правдиво.
 - Сегодня же отпишу Перовскому о его новых задачах и укажу предположительные сроки выступления - азартно пообещал царь – что ещё!?
  Ардатов замялся с ответом, и Николай поспешил подбодрить его:
 - Говори, я тебя внимательно слушаю.
 - Есть несколько предложений, но они связаны с денежными расходами, государь.
 - Ради победы над такими врагами не грех казну растрясти.
 Услышав слова императора, граф улыбнулся и стал излагать свои соображения по неотложным мероприятиям.   
 - Прикажи нашим тайным людям скупить несколько парижских и лондонских газет, которые должны будут вести пропаганду среди европейцев в нашу пользу. Во всех европейских странах нас изображают дикими варварами, на которых надо надеть смирительную рубашку. Пусть господа журналисты за наше золото, расскажут своим читателям о зверстве благородных союзников, расстрелявших мирный русский порт Одессу.
  И пусть не скупятся изобразить это событие в красочных картинах, да с подробностями. Европейцы очень любят ужасные истории, так пускай узнают о зверстве их соотечественников над безоружными людьми. Свобода прессы, пусть даже продажной, это у них превыше всего. 
 - Не совсем понятно, но сделаю, как ты просишь Мишель, хотя Нессельроде это будет явно не по вкусу. Недавно он сделал выговор «Петербургскому вестнику» за статью, обличающую английскую бомбардировку Одессы.
 - Впервые слышу об этом государь, но если дело обстоит именно так, то сразу возникает вопрос о том, что подразумевает господин канцлер под словом патриотизм. Но да Бог с ним. Слышал, что генерал Евдокимов делает славное дело, перекупает за золото наибов Шамиля и не стоит за ценой. Многие горе патриоты рвут на себе волосы от подобных действий, ну а я горячо одобряю деяния Николай Ивановича. Шамиль - фанатик, он слепо идёт на поводе у англичан, бросившись по их приказу громить и разорять наши тылы. Чем больше воинов сможет оторвать от него Евдокимов, тем больше людских жизней он сохранит тебе государь, а своих солдат я ценю дороже звонкого металла. Поэтому прошу тебя, дай Евдокимову столько денег, сколько он попросит. Что же касается подозрений некоторых доброхотов, что Николай Иванович способен положить часть их себе в карман, то смею заверить тебя, он честный человек и в казнокрадстве, за всё время несения службы на Кавказе замечен не был.    
 - Да у меня и в мыслях того не было, Мишель, а твоему слову я полностью верю и охотно выполню эту просьбу. 
 - Ещё одно пожелание государь, но оно не так легко разрешимо как все остальные, даже для тебя.
 - Даже для меня? Интересно будет услышать – усмехнулся Николай.
 - Увы, государь, даже для тебя. Это одна из наших главных бед, как говорит писатель Гоголь. Перед встречей с тобой я кое-что просмотрел и с ужасом для себя выяснил, что Севастополь и Крым полностью лишены хороших дорог. Случись высадка десанта под нашей главной базой на Черном море и переброска дополнительных войск и средств растянется на долгие месяцы. 
  Самый лучший выход из этого скверного положения, это постройка железной дороги на Севастополь. Но этот вариант, в лучшем случае может быть реализован только через несколько лет, но боюсь, враг нам такой возможности не предоставит. 
 - Что же ты предлагаешь делать? Мои губернаторы не слишком скоры на руку, даже в условиях войны – молвил царь.
 - Вот как раз война, в определенном смысле, и сыграет нам на руку. Прикажи объявить содержание дорог от Москвы до Севастополя в надлежащем состоянии государственной задачей. За выполнение ты будешь спрашивать с господ губернаторов по условиям военного времени. Дров, конечно, они как всегда наломают изрядно, да и наворуют хорошо, но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Глядишь, и станут наши южные дороги более проходимые. А если враг вторгнется на наши земли, то любой день будет на вес золота, государь. 
 Слушая Ардатова, Николай быстро писал что-то в своем блокноте мелким бисерным почерком, видимо делая наброски для своих будущих указов. Было видно, что разговор с графом благотворно сказался на императоре. Впервые за всё время от начала войны перед ним забрезжила уверенность в благополучном исходе противостояния с сильным и опасным противником.
 - Ты очень добрый человек, Михаил. Ты явился ко мне по первому моему зову, позабыв все наши былые разногласия. Хотя мог бы отказаться, как некоторые другие персоны, сославшись на плохое здоровье – сказал Николай, закончив писать – и, как всегда, явился не с пустыми руками и утешениями, а с конкретным планом действий. Это, брат, дорогого стоит.
  Голос императора предательски дрогнул, но в это время Ардатов чуть заметно усмехнулся
 - Ты улыбаешься, Михаил? – удивленно спросил царь.
 - Прошу тебя, государь, никогда не говори о том, что я добр, моим внукам. Они не поверят тебе, поскольку для них я - есть олицетворение жуткой домашней тирании и муштры.   
 -  Хорошо, обещаю тебе это – заверил Николай, так же усмехнувшись, вспомнив своего внука Александра.
 - Скажи, Мишель, как ты видишь весь план нашей компании против Наполеона? Предполагаешь ли ты активные действия наших войск против союзной коалиции?
 - Честно говоря, государь, я совершенно не вижу никакого смысла в проведении вообще какого-либо наступления, в настоящий момент. Наша главная задача сейчас - отбить нападение врага на наши земли, и при этом хорошенько дать ему по зубам. Чем сильнее мы его стукнем, тем быстрее развалится вся союзная коалиция, а она обязательно развалится – заверил царя Ардатов.
 - Ты так сильно уверен в этом?
 - Конечно. Посуди сам, государь. Сейчас англичане умело используют желание Наполеона отомстить тебе за телеграмму, посланную тобой в Париж после его прихода к власти. Кроме этого, французскому императору нужна быстрая победоносная война для поднятия своего престижа внутри страны. Больше их ничего не связывает, и связывать не может, уж слишком много старых счетов и обид накопилось между этими державами.
  Главная наша задача сейчас - выстоять год, максимум два, стойко отбивая все натиски врага на нашу землю. При этом надо обязательно обратиться за помощью к простому народу. Объяви запись добровольцев, желающих помочь Родине в трудную минуту. У армии, конечно, хватит сил и без них, но сегодня у нас должен быть твердый тыл, без которого победа над врагом невозможна. 
 - Благодарю тебя Мишель, теперь я уверен, что мы одержим победу и над Наполеоном и над Викторией. – Николай порывисто встал и обнял своего старого товарища, – иди, дорогой, отдыхай. А к шести часам мы с Александрой Федоровной ждём тебя. Она уже мне все уши прожужжала, когда приедет Мишель, когда он появится.
 - Передай моей покровительнице, государь, низкий поклон. Я обязательно буду в назначенное тобой время.
  Ардатов склонил голову в знак уважения и неторопливой походкой покинул царский кабинет. Только в коридоре, миновав несколько анфилад, порядком удалившись от царских покоев, граф ощутил, как взмокла его спина.
  При всей своей внешней невозмутимости и спокойствии, Михаил Павлович сильно волновался во время аудиенции у императора. Ты можешь иметь блестящий ум и обладать большой прозорливостью, но при этом находиться в почетной отставке в своем имении, под негласным надзором местного урядника. И все это благодаря умению господина канцлера ловко играть на простых слабостях государя императора.
  Как бы ни был Ардатов, высоко ценим Николаем и любим императрицей, но юркий и льстивый Нессельроде сумел так основательно отодвинуть его от государственных дел, что только бедственное положение страны позволило графу вновь вынырнуть из политического небытия.   
  Крепко, ох крепко законопатил на прозябание в подмосковном имении своего дальновидного оппонента уважаемый Карл Васильевич. И сидеть бы Ардатову в нем до скончания веков, если бы не стечение ряда обстоятельств, главным из которых была императрица Александра Федоровна. Её с Ардатовым связывало не просто дружеские отношения. Между этими двумя людьми было  некое чувство, которому сложно было найти название.
  Была ли это любовь или какое-то другое душевное свойство было трудно сказать. Просто императрица твердо знала, что кроме мужа, она могла полностью рассчитывать ещё на одного мужчину, который был готов исполнить любое её желание, не раздумывая ни секунды. И сделал бы это не ради почестей и наград, а только ради того, что бы только услужить ей, горячо любимой женщине. Осознание этой власти над таким неординарным человеком как Ардатов, очень льстило императрице, и она всегда составляла графу протеже, приберегая его как самое крайнее, но очень действенное средство. 
  Причина, прочно связавшая молодую императрицу и малоизвестного русского дворянина, в столь непростые отношения, возникла почти тридцать лет назад, во время бунта декабристов. Тогда, казалось, что сама судьба была против того, что бы Николай занял русский престол, опустевший после смерти его брата Александра. Имея на руках официально подписанную бумагу с объявлением его императором в обход Константина, Николай встретил резкое противостояние части высшего света империи во главе с генералом Милорадовичем, за спиной которого стояла его собственная мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна.   
  Упустив власть из рук после трагической кончины императора Павла, она хотела стать полноправной императрицей, подобно своей великой свекрови, императрицы Екатерины II. Найдя  поддержку  у коменданта столичного гарнизона героя Отечественной войны 1812 года, генерала Милорадовича, она затеяла тайную интригу, с помощью которой надеялась получить царский скипетр.
  Когда завещание покойного Александра было вскрыто и оглашено перед высшими сановниками страны, Милорадович хищно улыбаясь, заявил при всех, что без официального отречения от престола великого князя Константина эта бумага не имеет законной силы.
 - Мои четырнадцать тысяч штыков, признают только эту бумагу, Ваше Императорское Сиятельство – весело произнес Милорадович Николаю, отчетливо намекая, что столичные войска будут подчиняться только его приказу. Этой был открытый бунт против молодого наследника. И в создавшейся ситуации Николай был вынужден отступить перед наглостью генерала. Почувствовав колебания наследника, сенаторы не стали одергивать зарвавшегося наглеца и предоставили молодому человеку самому отстаивать свои права на престол.
  На молодую принцессу, уже видевшую себя новой императрицей, отказ придворных выполнять священную волю монарха, произвел сильное потрясение. Воспитанная в прусской семье, Александра Федоровна на всю жизнь впитала в себя понятие, что воля императора должна быть исполнена сразу и беспрекословно. Получив столь суровый жизненный урок, молодая женщина по-новому взглянула на окружающую себя свиту, и, к своему ужасу, обнаружила, что среди них нет ни одного верного ей человека, за исключением старой прислуги. Теперь ей повсюду виделись скрытые враги и тайные недоброжелатели, что впрочем, было не сильно далеко от истины.    
  Вынужденный играть по навязанным ему правилам, Николай немедленно отправил фельдъегеря в Варшаву с просьбой к брату, либо принять престол, либо дать отречение. Наступило мутное время, очень благоприятное для хитрых царедворцев, желавших половить в ней жирную рыбку. Ощутив свою силу, Милорадович уже почти открыто говорил сенаторам, что Николай по молодости лет слаб и стране нужна более опытная рука в лице вдовствующей императрицы. 
  Николай мужественно терпел выходки генерала, надеясь, что ответ брата внесет полную и окончательную ясность в вопросе о престолонаследии, однако его ждало жестокое разочарование. Письмо Константина имело туманное содержание, которое можно было трактовать двояко.
  Узнав об ответе цесаревича, Милорадович торжествовал. Все шло, как и было задумано старой императрицей. Теперь для полной победы, был нужен дворянский заговор, подавив который можно было без зазрения совести отодвинуть молодого Николая в сторону, и возвести на престол Марию Федоровну.
  Как показали материалы следственной комиссии, по делу декабристов, глава Северного общества Рылеев имел контакты с доверенными лицами из окружения вдовствующей императрицы, которые и подтолкнули его к активным действиям. Находясь всё время в перманентном состоянии и занимаясь в основном  говорильней, дворяне - заговорщики вдруг проснулись ото сна и принялись яростно готовить переворот. Позже, узнав об этом и опасаясь за честь императорской семьи, Николай полностью засекретил эти ужасные показания, храня их в своей особой папке.
  По замыслу творцов этой бузы, Рылеев и сотоварищи должны были только обозначить угрозу престолу и не боле того. Но как часто бывает в подобных случаях, джин, выпущенный из бутылки, не пожелал повиноваться своим освободителям. Молодые люди восприняли всё слишком серьезно  и, уподобившись мятежному Вашингтону, решили преобразить русскую империю в республику.
  Несколько дней подряд, на квартире Рылеева непрерывно собирались различные люди, из которых хозяин дома, пламенный революционер и хороший агитатор, усиленно делал новых Дантонов и Робеспьеров, не забывая при этом их щедро кормить и поить на деньги, взятые из кассы Русско-Американского банка.   
  Назначив в диктаторы князя Трубецкого, как имевшего полковничий чин и относительные понятия о военном искусстве, Рылеев всё же решил подстраховаться, видя его колебания, относительно успеха дела. Для полного и окончательного успеха восстания молодой поэт намеривался физически уничтожить всю императорскую семью, чем окончательно отрезал своим товарищам все пути к возможному отступлению. Для этой целью Рылеев уговорил поручика Розена силами подчиненного ему батальона, во время восстания ворваться в Зимний дворец и расстрелять всю императорскую фамилию, включая малых детей Николая. 
 - Не бойся, Андрей, история нас оправдает – вещал Рылеев, усиленно подливая поручику хмельной мадеры, до которой молодой заговорщик был очень охотлив. Однако и этого показалось мятежному поэту мало. В его разгоряченном событиями мозгу, родился простой и очень эффективный план решения всех проблем, а именно убийство самого наследника престола. В исполнители своего ужасного замысла наследник Робеспьера определил Петра Каховского, мелкого дворянина, вот уже полтора месяца, полностью жившего за счет Рылеева.         
 - Петруша, пришла пора платить долги. Мне и Отечеству – величаво произнес поэт вечером 13 декабря, ненавязчиво подталкивая Каховскому дуэльный пистолет. Тот не долго отнекивался от поднятия руки на помазанника Божьего. Полностью погрязший в денежных долгах Рылееву, он давно цинично смотрел на жизнь, стараясь видеть во всем только положительные стороны своего существования.   
  Николай был хорошо информирован о дворянском заговоре, но ничего не мог предпринять против него, полностью лишенный власти благодаря стараниям Милорадовича. Единственное, что он мог предпринять, так это повторно послать к Константину курьера, для получения акта отречения. Эту важную миссию он возложил на своего младшего брата Михаила, душой и телом преданного ему. Одновременно с этим, цесаревич велел подготовить манифест, в котором объявлял себя императором, ссылаясь на волю усопшего брата и отказ от престола Константина, который Михаил должен был вот-вот привезти.
  Младший брат не подвел Николая, доставив в Петербург долгожданное отречение, вечером 13 декабря, с честью выполнив тайную миссию, о которой мало кто знал и, в первую очередь, вдовствующая императрица. Когда, поздно вечером, Милорадович прочитал привезенные  из Варшавы бумаги, он не смел, более протестовать и первым принес присягу верности новому правителю России. 
  Казалось, что худшее уже позади, но утро 14 декабря явило молодому императору нового врага в лице восставших полков вышедших на Сенатскую площадь, к памятнику Петру I. 
  «Константина, Конституцию» - ретиво кричали стоявшие в каре солдаты, которым заговорщики торжественно объявили, что подлинный император Константин Павлович прислал манифест о сокращения срока службы до пяти лет и приказ о выплате двойного жалования, по случаю своего вступления на престол. Прекрасно зная сокровенные нужды рекрутов, они били точно в десятку, говоря солдатам то, что они хотели услышать. На вопросы городских прохожих кто это такая Конституция, солдатики браво отвечали, что это польская жена нового государя императора Константина Павловича. 
  Стремясь загладить свой прежний проступок, Милорадович уговорил царя не применять силу против восставших солдат, пообещав ему вернуть полки в казарму, чем вызвал у Николая огромную радость. Как истинно верующему православному христианину, ему глубоко претило пролитие крови своих подданных, тем более в начале своего правления. 
  Известие о бунте солдат столичного гарнизона ввергло Александру Федоровну в сильнейший шок. Тревожная атмосфера последних недель сильно расшатала нервы молодой женщины, и весть о выступлении полков стало её последней каплей. Со слезами на глазах она провожала своего любимого мужа на переговоры с восставшими, прекрасно осознавая, что, возможно, видит его последний раз в жизни, ровно, как и то, что сама вместе с детьми, может не дожить до завтрашнего дня.
  Стремясь полностью изолировать восставших, Николай стянул к площади все полки, признавшие его власть и не купившихся, на коварные посулы заговорщиков. Однако гораздо больше было тех, кто выказал царю свою покорность на словах, но на штыки их Николай не мог полностью положиться в трудную минуту.
  О том, что дело приняло самый худший оборот, императору стало ясно, когда его пригласили к умирающему Милорадовичу, получившему пулю в спину уговаривая солдат признать власть Николая и вернуться в казармы. Не решившись подойти к окруженному свитой царю и выстрелить в него, господин Каховский решил выплатить свой долг Рылееву, сразив боевого генерала в самый важный момент восстания. Слушая речи прославленного героя, солдатские ряды заколебались и были готовы вернуться в казармы. 
  В этот момент, заговорщики выбирали себе нового диктатора, вместо не пришедшего на площадь Трубецкого. Им оказался Евгений Оболенский, друг и сослуживец поручика Розена, который в это время вел свою роту прямо к дверям Зимнего дворца. На его защиту Николай оставил около двух взводов саперов, шефом полка которых он являлся. Командовать над временным гарнизоном Зимнего дворца, было поручено поручику Штольцу - остзейскому немцу, в котором новая императрица видела некоторую опору в столь опасное для себя время.
  Но как часто бывает в трудный момент, люди, на которых ты очень надеешься, часто подводят по своей скрытой слабости или непрофессионализму. Так и случилось со Штольцем. Когда мятежники только приблизились к дворцу, он с белым, перекошенным от страха лицом, вбежал к Александре Федоровне с отчаянным криком.
 - Ваше величество, мятежники окружают дворец! Их много и мы не сможем остановить их! –  прокричал поручик, совершенно позабыв, что он военный и его прямой долг защищать насмерть напуганную женщину.
 - Бегите, бегите, государыня! – испуганно блеял Штольц, лихорадочно приплясывая на одном месте. Едва только молодая женщина взглянула в его полные страха глаза, как сразу поняла, что у неё нет никакой защиты, и смерть с минуту на минуту может ворваться в комнату, грохоча коваными солдатскими сапогами.
  Крик ужаса вырвался из её груди, ноги подкосились, и она рухнула на пол, на том самом месте, где её застало роковое известие. С большим трудом, опираясь на пол одной рукой, императрица подняла вторую, наивно пытаясь защититься от приближающейся смерти. Из её сведенного спазмом горла вылетали гортанные звуки, а её прелестная русая головка стала непроизвольно подергиваться из стороны в сторону.
  Видя ужасное положение женщины, Штольц как заводной истукан продолжал бестолково топтаться вокруг неё. Он только бубнил призывы к спасению, но ничего ни делал, что бы помочь своей императрице. Неизвестно, что было бы дальше с несчастной Александрой Федоровной, мокрое платье или апоплексический удар, но именно в этот момент в её жизни появился Михаил Ардатов. Этого молодого подпоручика, она ранее несколько раз видела стоявшим на внутреннем карауле и, проходя мимо застывшего на часах Ардатова, ловила на себе его восхищенные взгляды. Они ей были приятны, в отличие от других откровенно раздевающих мужских взглядов.
  Сильным ударом в ухо, Ардатов сбил Штольца с ног, и тот кубарем отлетел прочь от беззащитно лежавшей на полу императрицы.
 - Убрать к чертовой матери! – громко приказал Ардатов и, повинуясь полученному указанию, стоявшие возле двери солдаты ловко подхватили Штольца под руки и подобно кулю поволокли его по полу в направлении дворцовой гауптвахты.
  Сам Ардатов подошел к Александре Федоровне и протянул ей руку желая помочь подняться, но в этот момент силы оставили молодую женщину и она стала падать на спину. Михаил успел вовремя подхватить лишившуюся чувств императрицу и, быстро забросив её себе на плечо, направился к стоявшему у окна креслу.
  Что тихим голосом говорил ей Ардатов стоя возле кресла на одном колене, так и осталось тайной для всех придворных, боязливо жавшихся вдоль зальных стен. Но только все явственно видели, как фарфорово-бледная белизна лица Александры, быстро уступила розовому цвету жизни, энергично заливая её щеки, лоб и шею. Голова императрицы перестала трястись, её глаза покинул ужас, уступив место надежде и вере в благополучный исход. Не вставая с колена Ардатов, поцеловал кончики пальцев руки Александры Федоровны, получив в ответ крестное знамение. 
 - Гричанов, Копылов! – зычным голосом подозвал к себе солдат поручик – стоять здесь возле государыни императрицы и никого не подпускать к ней кроме меня и государя. Принесите сюда наследника и девочек! – приказал он челяди, которая со всех ног бросилась исполнять повеление человека, в голосе которого звенела уверенность в своих действиях.
 - Не извольте беспокоиться Ваше благородие! Не подведём – рыкнули солдаты, занимая свой новый пост по бокам от кресла императрицы, дружно ставя к ноге ружья.
 - Не волнуйся государыня, отобьемся! – произнес Ардатов и тут же выбежал вон, чтобы принять общее командование над саперами.
  И действительно, не вероятно, но факт, в этот день они отбились от превосходивших их по численности мятежных финляндцев. Увидев, как выстроенные в двойную линию саперы, по команде офицера взяли их на прицел, мятежники сразу сникли и стушевались. Распаленные словами Розена, они ожидали увидеть напуганных обитателей дворца, но вместо них встретили горстку людей готовых умереть на своём посту, но не отступить.
  От той решимости, которая читались в лицах и фигурах саперов, у мятежников сразу пропала всякая охота драться. Не смотря на гневные понукания своего поручика, финляндцы пробежали в сторону Сенатской площади на значительном расстоянии от застывшего строя саперов, только выкрикивая ругательства и угрозы. В ответ из рядов солдат Ардатова неслись смешки и выкрики над горе - вояками, не решившихся рискнуть своей жизнью ради выполнения приказа.   
  Так по воле судьбы возник необычный тандем прусской принцессы и русского дворянина, в котором Шарлота, играла главенствующую роль. Только она решала вопрос, где и кем будет служить её протеже. Михаил всегда безропотно покорялся монаршей воли и никогда не жалел об этом. Так, настоянию царицы, Ардатов командовал личным конвоем государя, когда Николай принимал участие в войне с турками и вместе с русскими войсками форсировал Дунай.
  Кроме службы, императрица приняла самое действенное участие в личной жизни Ардатова, выбрав ему в невесты, внебрачную дочь князя Гагарина. Этот брак с ней принес Михаилу достаток, графский титул и богатое подмосковное имение, как свадебный подарок от государя. Женившись, Ардатов никогда не жалел о выборе императрицы и всячески благодарил её за монаршие участи в своей жизни.       
  При подобном благоволии со стороны Александры и Николая, Ардатов не был придворным шаркуном и регулярно участвовал в различных компаниях и войнах. Так, кроме турецкой войны, он участвовал в подавлении польского восстания и два раза ездил на Кавказ, сражаясь против немирных черкесов. Не поддержав мнение царя об оказания помощи Вене, Ардатов не принял участие в венгерском походе, отправившись в вынужденную отставку.
  Изнывая от безделья, он как частное лицо посетил оренбургского губернатора Перовского, с войсками которого принял самое действенное участие в походе на кокандскую крепость Ак-Мечеть полностью контролировавшая низовье Сырдарьи. Этот поход через безводные степи и пустыни юга, завершился полным успехом в отличие от прежнего похода.
  Всё время своей опалы, Ардатов постоянно поддерживал связь со своим царственным ангелом хранителем. Он свято верил в свою счастливую звезду, которая  его не обманула. Медленно, но верно «дрожащая императрица», как за глаза называл её двор, внушала Николаю мысль о необходимости возвращения ко двору «милого Мишеля». Вода камень точит, говорят в народе и воздействию Шарлотты не смог противостоять даже всесильный Нессельроде, которого она сильно недолюбливала.
 - Ах, Мишель, ты мой самый преданный друг и помощник. Не знаю как, но ты совершил настоящее чудо. Ты, вернул Николая к жизни! – радостно щебетала императрица Ардатову, когда в назначенное царем время он вошел в столовую Зимнего дворца, где его уже с нетерпением ждала императрица.
  Согласно давнему ритуалу между этими двумя людьми, он нежно поцеловал протянутую ему царственную руку, тогда как императрица ласково погладила его седеющую голову.
 - Я рад, что смог угодить вам, Ваше императорское величество – скромно ответил Михаил, проникновенно глядя в эти знакомые ореховые глаза. 
 - Нет, нет, это ты снова несказанно помог мне, ты вернул мне моего мужа – пылко заверила  императрица Ардатова – наши военные неудачи так сильно расстроили его, что я в серьез опасалась за его здоровье. Сегодня же за обедом я совершенно не узнала Николая, так сильно изменилось его настроение после беседы с тобой. Государь полон решимости, довести войну до победного конца и это все благодаря тебе.
  Их воркование прервало появление Николая, который действительно рачительно изменился. Теперь перед Ардатовым был постаревший, но всё ещё очень активный государственный муж, на лице которого не было и следа хандры и той серой безысходности и подавленности, что ещё с утра царила на венценосном челе.   
 - Твое назначение моим личным посланником с особыми полномочиями уже подписано мною, как и приказ о произведении тебя в генерал-лейтенанты – торжественно произнес царь, едва только все расселись за столом. Ардатов попытался открыть рот, но царь решительным жестом осадил его.
 - Не спорь, Мишель. Твое повышение в звании, это запоздалая награда за твоё участие в Аральском походе генерала Перовского. Приказ о его выступлении в Индию я так же подписал, и сегодня с фельдъегерем он будет отправлен в Оренбург – продолжил Николай, заговорщицки подмигивая Ардатову, который сидел по его правую руку. 
 - И куда ты отправляешься Мишель? – тревожно спросила царица.
 - Он едет в Крым, дорогая Шарлотта. Наш милый Мишель почему-то считает, что французы и англичане высадятся именно там и нигде иначе. Я пытался его переубедить в этом, но он упрямо держится за свою идею.
 - Ну, а где им нападать государь, кроме как не на юге. Стояние под Варной для них смерти подобно - ответил Михаил.               
 - Насчет смерти - то тут ты абсолютно прав. Сегодня по полудни гонец привез донесение из штаба Горчакова. В лагере противника свирепствует мор и по самым скромным подсчетам, они уже потеряли около двух тысяч человек больными и умершими.   
 - Будь осторожен, Мишель, я так за тебя боюсь – попросила Александра Федоровна – с годами каждая потеря близкого тебе человека - это настоящая трагедия.
 - Ну, что ты, матушка государыня, сейчас в Крыму тепло, много фруктов и свежий морской воздух. Скорее всего, именно этим приятным временем провождения  и ограничится моё пребывание в землях Тавриды – успокоил её Ардатов – да и рано мне умирать. Внуков надо поставить на крыло, дать им наставление, благословить на женитьбу. Никак нельзя.
  - Да, расскажи мне о них, давно хотел узнать о твоих сорванцах от тебя лично, а не в пересказах Шарлотты  - попросил Николай. И беседа за столом плавно перешла на мирную житейскую тему, в которой совершенно не было месту для войны, и о которой в этой комнате напоминал лишь военный мундир, одетый на императоре. Со дня начала боевых действий, по давно заведенному Николаем распорядку, он каждый день одевал его, демонстрируя свою мобилизацию на нужды государства.   
  Ардатов покинул Зимний дворец около восьми часов вечера, сославшись на необходимость, как следует подготовиться к дальней дороге. К новому месту службы он собирался выехать немедленно, чем вызвал горячее одобрение монарха. Правда, расставаясь с августейшей четой, Ардатов несколько лукавил. Простившись с государем императором, он направился не к себе на квартиру, а прямиком в Большой театр. Господин граф как раз успевал к окончанию балетного представления. Подобно царю, Ардатов так же был не равнодушен к прелестям молоденьких актрис, в среде которых он уже успел отметиться по приезду в столицу.   
  С большим букетом цветов Михаил Павлович чинно вошел под своды храма искусства, и сразу направил свои стопы за кулисы, где его уже хорошо знали. За время своего короткого пребывания в столице, кроме изучения бумаг и прочей работы, граф успел несколько раз побывать в этом милом его сердцу заведении. Жизнь была так коротка, и брать своё, нужно было смело и решительно, ничего не откладывая на завтра. Ведь завтра его уже ждал Крым, Севастополь, война, с её кровью, страданиями, смертью, и где совершенно не было места и времени для высоких и романтических чувств.       
       







                Глава II. Севастопольская страда на море.







          Тревожна и напряженна была жаркая крымская ночь с тридцатого на тридцать первое августа для личного посланника государя императора в Севастополе. Расположившись на открытой  мансарде небольшого флигелька на берегу моря, генерал-лейтенант Ардатов спал, что называется в пол-уха и полглаза. Сильно измученный дневной канителью, Михаил Павлович не мог позволить себе полноценно сна, так как этой ночью должны были поступить важные известия от патрульных судов. Вот уже третьи сутки они бороздили морскую гладь в ожидании появления англо-французской армады. По расчетам Ардатова, вражеские корабли должны были появиться у русских берегов со дня на день, но с этим было категорически несогласно все высшее командование Севастополя и Крыма.
  Это дружное противостояние со стороны Меньшикова и адмиралов, личный посланник государя императора отметил уже с первого дня своего прибытия в Севастополь. Будучи умным и дальновидным человеком, Михаил Павлович не стал заниматься таким глупым делом как перетягивание каната для выяснения кто самый главный среди местных командиров. Не желая ненужных конфликтов, он принципиально не стал вмешиваться в дела крымской армии и черноморского флота, полностью отдав их на откуп князю Меньшикову и вице-адмиралу Корнилову.
  Всё чем занимался Ардатов, это была подготовка главной базы русского флота к отражению возможной высадки вражеского десанта. Известия, непрерывным потоком поступающие из Варны о жестокой эпидемии среди экспедиционных сил союзников, ничуть не успокаивали графа. Хорошо зная сущность своего противника, вопреки общему мнению генералов и адмиралов, он был уверен, что вражеский флот, не покинет Черное море, не попытавшись нанести России тяжелый удар.
  Поэтому всё свое время, он проводил инспекцию бастионов и батарей крепости, оценивал их боевую готовность, а так же рекогносцировку окрестностей Севастополя. Все его замечания и предложения по улучшению обороны города, тяжелым бременем легли на плечи военного инженера, транш-майора Тотлебена, присланного в Севастополь из Дунайской армии Горчаковым. Впрочем, Эдуард Иванович был только рад этому, так как в лице Ардатова он получил не только могучего союзника, но и горячего единомышленника. 
  Князь Меньшиков только скептически поморщился, когда Ардатов, потребовал начала немедленного строительства защитных укреплений не только вокруг северной, но также и вокруг южной части Севастополя. Не будь граф личным посланником императора с особыми полномочиями, все оборонные планы так и остались бы на бумаге, в ожидании высадки вражеского десанта на крымскую землю.
  Узнав, что государь придает особое значение обороне города, князь не посмел перечить начинаниям Ардатова. Это впрочем, не помешало Меньшикову, чуть ли не вдвое сократить требуемую помощь и в тот же день отписать царю бумагу, в которой выражал озабоченность действиями посланника. По твердому заверению Александра Сергеевича, враг не посмеет высадиться в Крыму, а Ардатов разводил ненужное строительство, только желая пустить пыль в глаза за счет казенных средств.
  Другим пунктом преткновения Ардатова со светлейшим князем, было требование графа о немедленном выселении с побережья на время военных действий крымских татар как потенциальных сторонников противника, способных нанести удар в спину русским войскам.
Это требование царского посланника вызвало у Меньшикова самый яростный протест. С пеной у рта он стал доказывать Михаил Павловичу, что подобные действия только нанесут огромный вред мирному сосуществованию в Крыму русских и татар.
 - Вы, господин граф, плохо представляете себе к чему, приведет это выселение! Татары озлобятся на эти неправомерные действия и ответят всеобщим восстанием и жуткой резней в нашем тылу! – пафосно вещал князь.
  Давно привыкший к тому, что его мнение является истиной последней инстанции, Меньшиков решительно отметал все доводы и возражения, приводимые его собеседником. Видя, что светлейший князь непреклонен и готов стоять до конца, Ардатов прибег к последнему аргументу, все это время лежавшему в его походном сундучке. Это был царский указ о принудительном выселении татар, коим царский посланник дальновидно запасся в Петербурге перед своим отъездом.
  Повелению государя императора, Меньшиков, конечно, не посмел перечить, но в отместку, князь спихнул исполнение указа на самого Ардатова, который и без того был очень занят различными делами.
  Главнокомандующий крымской армии очень надеялся, что петербургская выскочка сломает себе шею, угодив в им же вырытую яму, но Ардатов к его тайному разочарованию блестяще справился с этой задачей. Перед самым началом акции, граф встретился со старейшинами и знатными представителями крымской диаспоры и довел до их сведения указ императора.
  Всем жителям побережья предписывалось в трехдневный срок покинуть свои жилища и переселиться к Бахчисараю и Перекопу. Ардатов специально подчеркнул, что отселение татар с побережья носит временный характер, и все они могут спокойно вернуться к себе домой, как только военные действия закончатся.   
 - Всякий кто откажется выполнить волю государя, будет объявлен врагом и понесет наказание согласно законам военного времени – твердым голосом произнес Ардатов стоя перед сидящими на корточках татарами - Не в ваших и не наших интересах доводить дело до крайностей и проливать кровь, тогда когда можно всё решить миром.
  Собравшиеся в губернаторском доме посланники крымских поселений хмуро слушали статного московита, объявившего им волю белого царя. С какой радостью многие из них если бы не перерезали ему горло, то с радостью бы растоптали его ногами, как это делали их деды и прадеды в предыдущие века. Однако сегодня сила, как и правда, была не на их стороне. Глядя в решительное и твердое лицо царского посланника, они видели человека не привыкшего бросать слова на ветер и готового в любой момент доказать свои слова делом.   
  Будь сейчас у берегов Крыма англо-французская эскадра  или был бы высажен на берег их десант, возможно бы татары повели себя совершенно иначе. Однако лорд Раглан со своей эскадрой был в далекой Варне, и старейшинам пришлось подчиниться силе русских штыков.
  Переселение произошло без особых эксцессов к огромному разочарованию Меньшикова. Медленными вереницами уходили татары со своим скарбом в сторону Бахчисарая, гоня впереди себя отары овец и лошадей, очищая прибрежную зону.
  Отселение татар происходило по всему южному побережью Крыма, на котором Ардатов видел два удобных места для высадки вражеского десанта. Это были районы Евпатории и Феодосии, и граф не желал давать противнику ни одного лишнего шанса.
  «Мера, предпринятая мною, государь, носит сугубо вынужденный характер. Очень даже может быть, что её положительные последствия проявятся не столь скоро и не в столь значимой степени, как того хотелось бы светлейшему князю Меньшикову. Однако, государь, все мои помыслы и усилия направлены не только на сохранение жизни русских солдат, а так же твоих мирных подданных, вне зависимости от веры исповедания. Ещё в Петербурге, настаивая на отселении татар, я полностью руководился утверждением великого римского императора Аврелиана, говорившего, что самые ужасные беды это те, что с нами не случаются».
  Так писал Ардатов в своем докладе к Николаю, который ушел в столицу вслед за гневным посланием светлейшего князя об опасных действиях царского посланца по переселению татар. Письмо Меньшикова содержало множество весомых и убедительных аргументов, и было подписано как военными, так и гражданскими лицами, но император не изменил своего решения.
  Он полностью поддержал действия посланника, написав в ответ своему любимцу всего три слова: «Я так желаю». Опытный паркетный лис моментально оценил всю крепость позиций Ардатова и на некоторое время оставил его в покое. Он даже смолчал, когда Михаил Павлович приказал вывезти из Евпатории в Севастополь хранящиеся там хлебные запасы. Князь только записал это распоряжение Ардатова в свой личный кондуит. В нем светлейший князь скрупулезно собирал все промахи и глупости, свершенные, по его мнению, Михаилом Павловичем для предъявления их государю в нужный момент. 
  К своему большому огорчению Ардатов, вслед за Меньшиковым, не нашел полного понимания со стороны моряков. Вице-адмирал Корнилов занимал сугубо оборонительную позицию, заранее отдавая всю стратегическую инициативу в руки врага. Признавая полное превосходство винтового флота неприятеля над русскими парусниками, Корнилов не видел иного выхода, как забиться на внутреннем рейде и ждать исхода врага с Черного моря.
 - Вступление нашего флота в открытое единоборство с паровым флотом англичан и французов, приведет ко второму Трафальгару и только. Гораздо больше пользы, мы принесем, находясь под защитой береговых батарей, вместе с которыми мы сможем отразить нападение врага на Севастополь – говорил Корнилов Ардатову на совещании штаба флота
 - Я полностью согласен с вашими выводами относительно второго Трафальгара, Владимир Алексеевич, но совершенно не согласен с вами относительно пассивной роли флота. Вы совершенно забываете о восемнадцати колесных пароходах, плавающих по Черному морю. Почему вы не хотите использовать их против неприятеля.   
 - Простите, господин генерал-лейтенант, но в качестве кого? – холодно спросил уязвленный Корнилов, намеренно подчеркнув принадлежность Ардатова к сухопутным войскам.
 - В качестве брандеров, Владимир Алексеевич, в качестве брандеров. Вы сами же в своей докладной записке писали о большой роли брандеров в предстоящей войне на море и почему-то  не хотите применить свою блестящую идею на практике. Возможно, вы имели в виду использование брандеров против парусных судов, но почему нельзя использовать их против паровых кораблей? Ведь колесные пароходы по своей скорости мало, чем уступают винтовому кораблю. Даже пускай часть их погибнет от огня вражеского флота во время сближения, но зато остальные могут нанести ему огромный вред, если сумеют уничтожить линейные корабли с пехотой, приготовленной для десантирования на нашу землю.
  Корнилов был сильно поражен, что сухопутный генерал читал его докладную записку и относительно неплохо ориентируется в морском деле. Однако адмирал не пожелал отступать от уже занятой позиции, несмотря на логичные аргументы оппонента.
 - Боюсь, Михаил Павлович, что ваше предложение трудно осуществимо на практике, достаточно одного попадания бомбы в пароход, и он полностью выйдет их строя. По этой причине число брандеров, которые смогут достичь кораблей противника будет ничтожно мало, если не сказать худшего. Ведь даже приблизившись к линейным кораблям вплотную, команда брандера обязательно попадет под ружейный огонь десанта, что сделает невозможным выполнение поставленной задачи  – уже чуть более миролюбивее сказал Корнилов Ардатову.
 - Я уже думал над этим вопросом и, по моему мнению, наши брандеры имеют неплохие шансы на успех – не сдавался Ардатов.
 - Каким же образом? - вмешался в разговор адмирал Нахимов. Морская субординация не позволяла ему открыто поддержать идею Ардатова, но он был готов внимательно выслушать его аргументы.
 - Во-первых, как мне известно, все крупнокалиберные орудия линейных кораблей изначально создавались для ведения огня по малоподвижным кораблям противника, а колесные пароходы к этому типу никак нельзя отнести. Во-вторых, для нанесения повторного залпа нужно никак не менее пяти минут, а за это время, наши колесные брандеры могут оказаться в «мертвой зоне» и вся корабельная артиллерия будет бесполезна против них. 
 - Но вы забываете о десантной пехоте на судах противника – упрямо не сдавался Корнилов -  даже если всё будет, так как вы говорите, и брандеры смогут порваться, шквальный ружейный огонь с бортов сведет к нулю все ваши усилия. 
 - Так что же нам мешает защитить экипаж пароходов мешками с песком, прочных деревянных щитов и даже установления картечных пушек для ответного обстрела противника. Почему нам не оснастить колесные пароходы выдвижными шестовыми минами, мгновенно взрывающиеся при соприкосновении с корпусом вражеского корабля, что гораздо быстрее выводит корабль противника, чем обычный огонь брандера. Подобное вооружение, как мне известно, имеется в распоряжении русского флота или я ошибаюсь? В конце концов, можно просто применить пароход как таран для нанесения урона судам неприятеля.
  Тихий вздох пронесся по рядам адмиралов и капитанов, приглашенных Корниловым на встречу с Ардатовым. Им очень хотелось осадить не в меру ретивого сухопутного прожектера, но в его словах было хорошее зерно рационализма, отрицать которого морские волки не посмели. Единственным минусом всего предложенного графом было то, что этим прежде никто из присутствующих моряков не занимался и не горел большим желанием к осуществлению предложенных идей. Колесные брандеры, вооруженные пушками и шестовыми минами, все это было так неожиданно и необычно на фоне уже привычных парусных корветов, фрегатов и линейных кораблей, пусть даже измененных паровыми машинами и гребными винтами.
 - Простите граф, но откуда у вас такие углубленные познания в морском деле? – осторожно поинтересовался адмирал Истомин – скажите честно, кто вас консультировал перед отъездом в Севастополь? Ведь к морскому делу вы имеете совсем малое отношение.
 - Вы господа, вы были моими консультантами – просто ответил Ардатов –  почти целый месяц, я  внимательно читал все ваши записки направленные в адмиралтейство и выбрал из них то, что, на мой взгляд, было интересным.
- Однако никто из нас не писал о мешках с песком! – буркнул недовольный Корнилов, которого хлестко били его же оружием.
 - Если говорить честно, то идею с песком мне подсказали простые матросы, когда я разговаривал с ними в порту. Нижние чины отнюдь не так глупы господа, смею вас заверить.
 - Да-с, господин граф. Смекалки и сообразительности у наших матросов не занимать –  довольно подтвердил Нахимов.   
 - Так, что же господа адмиралы возьмемся за это дело. Я вам обещаю полную поддержку не только со своей стороны, но и самого государя императора – спросил Ардатов убежденный в положительном  ответе, но неожиданно для себя получил лишь холодное молчание. Обиженный и раздраженный столь бурным вторжением в морском деле постороннего флоту человека Корнилов, главный из адмиралов, не подал голоса в поддержку прожектов Ардатова. Его примеру последовали все остальные моряки, не смея изменить своей кастовой сущности, даже при явной выгоде предлагаемых изменений. 
  Михаил Павлович с достоинством перенес своё поражение там, где он надеялся найти горячую поддержку. Он не стал взывать к разуму собравшихся моряков, логике и прочим аргументам. Не изменившись в лице ни на йоту, он подчеркнуто официально обратился к Корнилову, который хмуро смотрел в сторону.
 - Господин вице-адмирал, потрудитесь, пожалуйста, не позднее третьего числа предоставить мне  команду охотников на восемнадцать брандеров. Мне нужны исключительно добровольцы. Если среди моряков не найдется  желающих, я буду набирать охотников среди пехоты и гражданских лиц. Всего доброго господа, рад был общению с вами.
  Адмирал Корнилов молча снёс сказанную графом гадость и только холодно кивнул головой, давая понять, что отданное распоряжение личным посланником императора будет выполнено.   
  Узнав о крупном разногласии Ардатова с моряками, светлейший князь очень обрадовался и решил не мешать дражайшему Михаил Павловичу уж на этот раз окончательно свернуть себе шею. По глубокому убеждению Александра Сергеевича, ни один из армейских генералов изначально не был способен ничего понимать в морских делах. Желание Ардатова влезть во флотские дела, по мнению  князя, было чистейшей воды авантюрой и сулило столичному зазнайке оглушительный провал. Кондуит князя пополнился новым материалом, а в Петербург отправилась очередная депеша, извещающая государя о новом чудачестве царского посланника. 
  Сам Михаил Павлович был очень сильно обескуражен своей неудачей с моряками, но, философски рассудив, что адмиралы мало, чем по своей сущности отличаются от сухопутных генералов, он успокоился. Стоически перенеся жизненный сюрприз, граф решил в делах о брандерах сделать ставку на молодых, как он сам ранее советовал царю.
  С особой тщательностью и придирчивостью он отбирал из присланных Корниловым моряков экипажи будущих брандеров. Всего в распоряжении Черноморского флота было восемнадцать колесных пароходов, но Ардатов потребовал конфисковать и передать на нужды флота и двадцать один частый пароход, курсирующие между Одессой и Керчью. 
  Беседуя с людьми, Ардатов, прежде всего, хотел узнать, что двигало человека изъявившего желание записаться в охотники - приказ сверху или личная инициатива? Когда отбор был закончен, граф выступил перед смельчаками с небольшой речью.
 - Дело, которым вы решили заняться, братцы мои, очень трудное и опасное. Многие из вас могут не вернуться назад, сложив свои буйные головы под английскими пулями и французскими ядрами, что, впрочем, часто бывает на войне. Поэтому предлагаю вам еще раз как следует подумать о своем участии в предстоящей операции.
  Среди охотников на мгновение воцарило молчание, а затем сидящий в первых рядах мичман Бутузов произнес сочным басом:
 - А что тут думать, Ваше превосходительство. Вы пока каждого из нас опрашивали, мы уже сто раз имели возможность подумать.
 - Верно – поддержал его старший матрос с «Уриила» Николай Матюшенко – вы уж из нас всю душу своими расспросами вытрясли, Ваше превосходительство. Те, кто сомневался уже давно ушли.
 - Ну, что ж, тогда продолжим. Не буду лукавить, хотя по всем моим расчетам, вы сможете приблизиться к противнику и уничтожить его корабли, но у судьбы всегда найдется в рукаве какая-нибудь козырная гадость. Возможно, кто-то погибнет, не дойдя до цели, но я твердо убежден, что все остальные с честью выполнят свою боевую задачу.   
 - Непременно сделаем! -  заверил графа лейтенант Корф и его, дружно поддержали все остальные охотники – не извольте сомневаться Михаил Павлович!
  Начав создавать охотничью команду, граф сразу попросил, чтобы моряки именовали его по имени отчеству, что с большой радостью было воспринято младшими чинами, вначале сильно тушевавшимися от общения с генералом.
 - Всякое геройство и храбрость, должны быть вознаграждены братцы. Это мое личное мнение и потому, пользуясь правом данным мне государем императором, извещаю вас, что ваш подвиг не будет забыт. Каждому из тех, кто выйдет в море будет выплачено триста рублей и ещё тысяча рублей за каждый уничтоженный вражеский корабль. Все кто вернётся обратно, будет представлен к награде, Владимирским крестом с мечами. Повторяю, все вернувшиеся охотники, не взирая на чины и звания. Кроме этого, офицеры будут произведены через чин, а нижние чины получат личное дворянство.
  Те из вас, кто понесут увечья, будут взяты на полный государственный пенсион, а семьи погибших получат именные пенсии от государя. Деньги, причитающиеся охотникам за проведенную атаку и уничтожение судов противника, в случаи их гибели будут выплачены семьям в полном объеме и без всяких проволочек. В этом, братцы, я даю вам слово.
  С замиранием сердца и тихим восторгом слушали моряки слова своего сухопутного командира, и ни у одного из них в душе не шевельнулся червь сомнения. Все верили, что граф Ардатов сдержит все свои обещания, в этом они уже успели убедиться. По его распоряжению, охотникам было выделенное отдельное помещение, где они с большим удовольствием столовались, а часть из них и проживала в ожидании появления врага.
  К концу августа брандеры уже были полностью оснащены всем необходимым и были готовы по первому сигналу выйти в море, для атаки врага. Сведения, поступающие из Варны, рисовали плачевное состояние союзных войск. Ещё не было боевых столкновений с противником, а англо-французские войска понесли потери от холеры в размере двух тысяч человек.
  Английский лорд Раглан в категорической форме потребовал от маршала Сент-Арно произвести высадку в районе Севастополя, ещё до того как союзная армия перемрет от поноса. Конечно, британский фельдмаршал сильно преувеличивал бедственное положение своих войск, однако ужасная эпидемия и вынужденное бездействие начинали разлагать армию изнутри. Поэтому нужно было действовать и действовать немедленно.
  Наконец, после энергичного обмена посланиями между французским императором Наполеоном и британским премьером лордом Пальмерстоном, вопрос о высадке в Крыму был окончательно решен. В Варну стали спешно прибывать транспортные средства под прикрытием фрегатов и линейных кораблей союзников. Эти приготовления не укрылись от глаз русской разведки, которая имела хорошо отлаженный канал связи в лице греческих контрабандистов, курсирующих между Варной и Одессой. Известие о прибытии транспортов немедленно ушло в Россию и теперь оставалось только ждать появление врага. 
  Как уже отмечалось для высадки десанта, в Крыму было только два удобных места: Евпатория и Феодосия. Наиболее удобным, по мнению Ардатова, был первый вариант. Конечно, Михаил Павлович совершенно не исключал возможности того, что союзники могут предпринять отвлекающий маневр и с этой целью направить к Феодосии какую-то часть флота. Однако зачем высаживать десант на столь большом расстоянии от своей главной цели Севастополя, уничтожением которого союзники полностью удаляли Россию с берегов Черного моря.
  Именно это, Ардатов безуспешно пытался доказать светлейшему князю, но тот и слушать не желал о необходимости проведения защитных мер против десанта противника.
 - Ну что вы право так волнуетесь, граф? Ну, высадятся французишки с британцами на нашу землю, так наши чудо-богатыри тут же их и разобьют. Да разобьют так, что супостат и ног унести не успеет, вот увидите. Почище двенадцатого года будет! – уверял Меньшиков Ардатова в приватной беседе. Михаил Павлович, не желая вносить раздор и сумятицу в ряды крымского генералитета, высказывал все свои соображения князю исключительно при личной встрече, ограничиваясь на общих совещаниях лишь некоторыми вопросами.
  Отсутствие противника на русской территории ставило Ардатова в двойственное положение. Он не мог свободно требовать от Меньшикова того или иного действия по защите Крыма, не опасаясь оказаться в роли банального перестраховщика. Прекрасно зная, как могут многочисленные наветы испортить дружеские отношения с монархом, Ардатов был вынужден ограничиться созданием отряда охотников и терпеливо ждать развития дальнейших событий. Все добровольцы были переведены в готовность номер один и, находясь в своей казарме, были готовы выступить по приказу Ардатова  в любое время дня или ночи.
  Для сохранения в секрете истинной цели сбора колесных пароходов в бухте Севастополя, было объявлено, что они собраны для буксировки парусных кораблей, фрегатов и корветов к месту боя в случае появления кораблей противника. Такая дезинформация была вполне правдоподобной, поскольку буксировка малыми пароходами больших парусных судов, уже практиковалась в Европе, в это время. 
  Эта вынужденная позиция не приносила душевного облегчения Михаилу, и поздними вечерами   он горько и тяжело вздыхал от осознания того, как преступно мало сделано для обороны Крыма.  Вдвое больнее ему было осознавать тот факт, что препятствовали этому свои же боевые товарищи, упрямо державшиеся за престарелые догмы ведения войны и русское авось да, небось.
  Сидя в мансарде и вперив усталый взгляд в темные воды моря, он молил бога дать ему силы противодействовать всей этой мышиной возне вокруг себя и Севастополя. За короткий срок пребывания в городе граф успел полюбить его всей душой и искренне желал защитить его от врага уже изготовившегося к смертельному броску.
  Именно с этими ожиданиями, вот уже четвертую ночь, и засыпал в полглаза и пол-уха граф Ардатов, готовый в любую минуту встрепенуться и начать действовать, едва только появиться тревожная весть. С этой целью, несколько маленьких шхун и баркасов несли непрерывное патрулирование перед Евпаторией, сменяя друг друга через каждые девять часов.
  Один томительный день тянулся вслед за  другим, но объединенная армия французов и англичан словно вымерла, бесследно растворившись на широких просторах Черного моря. Долгожданное известие пришло только рано утром и не со стороны моря. Его принес донской казак из отряда капитана Зоргича несшего патрульную службу на берегу вблизи Евпатории.
  Рано утром обходя морской берег, патрульные услышали со стороны Евпатории несколько глухих взрывов, вслед за которыми были явственно слышны громкие крики и ружейная пальба. Поскольку наших кораблей в этом районе не должно было быть, казаки сразу поскакали с донесением к Ардатову, оставив несколько человек продолжать вести разведку.
  Вскоре сообщения в Севастополь стали поступать стремительным потоком, позволяя составить предварительную картину о действиях противника. Те глухие взрывы, что всполошили патрульных, произошли вследствие подрыва подводных минных заграждений, установленных нашими моряками на подходе к Евпатории после настойчивых призывов Ардатова к действиям по защите порта. С большим трудом Ардатов заставил Корнилова произвести постановку мин ранее присланных из Петербурга для апробации этого вида оружия. Из-за скрытого противодействия со стороны флотской верхушки, вблизи Евпатории было выставлено всего только два минных букета вместо десяти требуемых графом.
  По иронии судьбы, на них подорвались два больших французских транспорта перевозившие исключительно лошадей и малое количество пехоты. Французы, идущие под прикрытием утренних сумерек и легкого тумана, не разглядели сигнальные вешки, которыми русские моряки обозначили расположение подводных заграждений, и свыше пятисот лошадей погибли в результате подрывов кораблей противника.
 Первыми из союзной армады к берегу подошли два дозорных винтовых корвета. Убедившись в отсутствии на берегу большого количества русских войск, они подали сигнал остальным кораблям эскадры, и встали на якорь, наведя на берег стволы корабельных орудий. Сразу вслед за этим к берегу подошли два больших французских корабля, с которых началась высадка десанта. Желая свести к минимуму возможный риск при высадке своей пехоты, французы направили корабли не в саму Евпаторию, а произвели высадку у деревни Кюнтоуган, где морская волна была не столь высокой как в акватории порта. 
  В начале на берег было высажено около тысячи пехотинцев, которые сразу направились к Евпатории и, после короткой стычки, выбили из порта слабосильную команду егерей - тарутинцев. Егеря, не смотря на приказ Ардатова наблюдать за побережьем, попросту проспали десант и обнаружили неприятеля только, когда французская пехота показалась на окраине городка.
  Это, впрочем, не помешало тарутинцам исполнить другой приказ графа и запалить шнуры фугасов, заранее расположенных в казенных каменных строениях города. Руководствуясь царским указом, полученного от государя перед своим отъездом в Севастополь, об обязательном уничтожении всего, что могло бы пойти на пользу врагу, Ардатов настоял на минировании части зданий в Евпатории, несмотря на неприкрытый скепсис князя Меньшикова. 
  Однако прежде чем в Евпатории загрохотал прощальный салют, другой салют состоялся на море. Убедившись, что в районе порта нет крупных сил противника, французские корабли устремились в саму Евпаторию и в числе первых шли транспорты с кавалерией. 
  Выставленные к приходу непрошенных гостей минные букеты, в одно мгновение разнесли крепкие борта и днища транспортников врага и через полученные пробоины, в трюмы с ревом устремилась морская вода. Её напор был столь быстр и стремителен, что корабли были обречены уже с первых минут после взрыва. Никакие помпы, никакие самоотверженные действия экипажа не могли противостоять силе рвущейся внутрь судов воды. Уж слишком огромны и значительны  были разрушения корабельных корпусов.
  Едва только стало ясно, что транспорты обречены, как команда стала поспешно покидать его, предоставив лошадям спасаться самостоятельно. Картина, которую наблюдали французские солдаты с других кораблей, была воистину достойна названия морского апокалипсиса.
  Почувствовав смертельную угрозу, бедные животные стали хаотично метаться от одного борта тонущего судна к другому, оглашая морские просторы оглушительным ржанием. Некоторые, из них не дожидаясь, когда судно погрузиться в воду, стали стремительно прыгать за борт и зачастую гибли от удара о воду. 
  Опасаясь новых взрывов подводных мин, ни одно из судов не рискнуло прийти на помощь терпящим бедствие товарищам, а стали дружно отходить от них, ценя превыше всего собственную безопасность.
  Вскоре, один из поврежденных транспортов стал грузно заваливаться на бок, и брошенные на произвол лошади посыпались в море с накренившейся палубы, подобно гороху. Неубранные паруса на мачтах, многочисленные ванты, и канаты тонущего корабля, безжалостно хватали тех немногих лошадей, что сумели выплыть на поверхность и подобно огромному осьминогу тащили их вслед за собой на дно.
  Другой транспорт, погружался на нос не столь быстро как его товарищ по несчастью, но это мало чем помогло обреченным на гибель животным. Теряя ровную опору под ногами, они неотвратимо съезжали по наклонной палубе в воду, навстречу своей неминуемой смерти.
  Прошло некоторое время и, встав на попа корабль, стал быстро тонуть. И снова подобно огромному сачку, он накрыл развернутыми парусами барахтавшихся в воде лошадей и топил, топил, топил тех, кто не успел отплыть от него подальше.
  Те же, кто сумели избежать коварной парусиновой ловушки, и отплыли в сторону, только отсрочили свою гибель. Поднявшаяся волна не позволила ни одному животному достигнуть спасительного берега. Все они утонули в морских пучинах.
  После этого, почти целую неделю тела погибших лошадей плавали у берегов Евпатории, напоминая союзникам о разыгравшейся трагедии. Впрочем, к тому времени маршала Сент-Арно и лорда Раглана потеря части кавалерии не так уж сильно занимала. 
  Вслед за взрывами на море, по прошествию некоторого времени, раздались взрывы и на суше. С ужасом смотрели со своих кораблей французы, как один за другим рушились каменные здания маленького городка, как стремительно запылали пакгаузы и прочие портовые сооружения Евпатории. Яркий рыжий огонь неудержимой рекой разбегался по городским строениям, наполняя морской воздух густыми клубами черного едкого дыма. Утренний бриз быстро доносил эту гарь до вражеской эскадры, щедро осаждая её на белые паруса чужестранных кораблей. Так неприветливо встречала врага русская земля. 
  Узнав о высадке противника, Меньшиков не предпринял ни одной попытки атаковать французов, приказав своим войскам занять позиции на реке Альме, где по замыслам светлейшего князя должно было состояться генеральное сражение.
  В течение всего дня французские и турецкие солдаты беспрепятственно высаживались на берег. Никто не атаковал их ни с суши, ни с моря и это сильно усыпило их бдительность. Посчитав, что подводные минные заграждения - это единственный ответ русского войска на их появление под Евпаторией, французы успокоились. Все прибывшие из Варны суда и не успевшие разгрузиться до наступления темноты, встали на якорь, под прикрытием всего двух английских винтовых корвета. 
  Известие о появлении противника под Евпаторией для Ардатова и его команды охотников, в отличие от всего остального гарнизона Севастополя вызвало радость и облегчение от осознания своей правоты. В то время как генералы и адмиралы Севастополя взволнованно совещались, как быть и что делать, охотники графа Ардатова были строги и спокойны, от осознания наступления их звездного часа.    
  Перед общим сбором в казарме охотников граф публично выказал своё неудовольствие дозорным экипажам, который, с опозданием на два с половиной часа после казаков Зоргича, доложил Ардатову о появлении кораблей врага   
 - Благодарю вас господа, но вы опоздали. Французы уже высадились в Евпатории. Меня об этом уже известили дозорные казаки. Вы свободны – холодно произнес он патрульным морякам, на которых он возлагал большие надежды. Кроме порицания, граф также не выплатил обещанного денежного приза.
  Атаку брандеров на вражеские суда было решено провести этой же ночью, с таким расчетом, чтобы выйти на цель к пяти часам утра. В это время, после долгой и напряженной ночной вахты, любые дозорные спят чаще всего, и потому шансы на успех у охотников были очень высоки. 
Кроме того, благодаря наступающему рассвету моряки уже могли хорошо ориентироваться среди вражеских кораблей, при выборе целей своего нападения.
  Конечно, главными призами атаки брандеров были линейные корабли французов. На них, согласно данным разведки, противник намеривался перевезти из Варны свою пехоту и артиллерию под прикрытием винтовых кораблей. Однако из-за нерасторопности русских дозорных самый выгодный момент для атаки брандеров был упущен. Маршал Сент-Арно любезно воспользовался выпавшей ему удачей и до наступления темноты успел высадить на берег большую часть своей армии. Те же линейные корабли, что не успели опустошить свои трюмы от живого груза, стояли на якоре среди множества других кораблей, и добраться до них русским брандерам было очень трудной задачей.
  Михаил Павлович все это прекрасно понимал и потому решил рекомендовать своим подопечным вести свободную охоту.
 - Число наших брандеров очень мало и значит, мы должны попытаться нанести максимальный урон врагу. Несмотря на то, что он успел высадить часть своих сил на берег, задача для нашего отряда вполне выполнима. Сейчас для нас ценен и важен любой вражеский корабль независимо от его тоннажа  и наличия солдат на его борту. Каждый из кораблей привез с собой что-то ценное, что-то очень необходимое для вражеского войска и поэтому уничтожение его будет ценным вкладом в общую победу. Враг пришел захватить Севастополь и нам надо ещё до битвы основательно потрясти его, ошеломить, заставить бояться, чтобы к решающему сражению у него уже не было ни душевной стойкости, ни твердой уверенности в своих собственных силах. Если мы это сумеем сделать сейчас, то, считайте, что половина дела уже сделана. Конечно, очень хотелось бы перетопить всего неприятеля в море, но это нереально. Поэтому прошу вас, не геройствовать, а постараться нанести урон господам союзникам – говорил Ардатов, напутствуя своих молодых товарищей пожелавших рискнуть своей жизнью во славу Отечества.         
  Из всего количества пароходов, только восемь были брандерами в своем прямом смысле. Основательно загруженные горючими материалами и ощетинившись абордажными крючьями, они были готовы намертво сцепиться с кораблями противника и поджечь его. Шесть пароходов были вооружены шестовыми минами, а оставшиеся четыре Ардатов предполагал использовать как таран из-за ограниченности времени и горючих материалов. 
  Напутствовать команду охотников в ночь перед атакой из морского начальства явился только Нахимов, все остальные адмиралы были «заняты». Ардатов прекрасно понимал истинную причину занятости Корнилова и Истомина, но не подавал вида. Из всех троих севастопольских адмиралов, Павел Степанович больше всех ему импонировал своей простотой и открытостью. Нахимов пожал руку каждому из членов экипажей брандера, после чего благословлял их на подвиг, говоря, что будет ждать их всех живым и невредимым. 
  Самого Ардатова в глубине души подмывало отправиться вместе с охотниками в этот смертельно опасный рейд, но трезвый рассудок сумел унять этот сердечный порыв. Подобно каменной статуи Командора, Михаил Павлович молча стоял на пирсе, провожая на подвиг созданную им команду сорвиголов. Не поехал он и к казакам Зоргича, которые должны были встречать на берегу моря шлюпки с брандеров. Эту миссию он возложил на поручика Хвостова, молодого юношу, которого он сам лично выбрал в порученцы. И отказался он от этой поездки не из-за трусости или телесной слабости. Просто сейчас его место было в именно Севастополе, где должен он был томительно ждать результатов чужих действий.
  Отряд брандеров благополучно миновал отрезок пути между Севастополем и Евпаторией. Единственным досадным происшествием была поломка машины на одном из пароходов, от чего их число уменьшилось до семнадцати вымпелов. Шли они без огней, обозначив своё присутствие в море лишь топовыми фонарями. Также не было на мачтах кораблей флагов, хотя остряк Бутузов настойчиво просил Ардатова разрешить поднять черные знамена с черепом и скрещенными костями.
  Несшие дозор на кораблях армады матросы, либо проспали появление русских брандеров, либо приняли их за английские пароходы идущие из Варны с провиантом для экспедиционных сил. В основном на рейде перед Евпаторией располагались французские и турецкие суда, тогда как англичане ещё только собирались перевести свои корабли в Крым.
  Полностью уверенные в том, что русские моряки не рискнут покинуть Севастополь, британцы отправили свои винтовые корветы и линейные корабли для охраны транспортов лишь на время их плавания к берегам Крыма. Как только высадка десанта состоялась, флот Её Величества вернулись в Варну, оставив для охраны парусных кораблей только два винтовых корвета.  Это был весьма рискованный шаг со стороны англичан, так как стоявший в это время у берегов Крыма штиль, моментально превратил парусные корабли армады в беззащитную мишень перед русскими брандерами.
  Успевшие высадиться на берег французские и турецкие пехотинцы ночь провели возле деревни Кюнтоуган, поскольку дымящиеся кварталы Евпатории не вызывали сильного желания становиться там на постой. Обладая минимальным количеством палаток и продовольствия, французские солдаты недовольно ворчали на недосмотр своего начальства, из-за которого они были вынуждены проводить ночь под открытым небом Евпатории. 
  Союзная эскадра только-только забылась тяжелым сном, когда со стороны моря к ней незаметно приблизились охотники Ардатова. Силуэты вражеских кораблей хорошо просматривались на фоне занимающейся рассветной зари и, качнув на прощание, друг другу бортами, капитаны повели свои пароходы в первую и последнюю атаку.
  Идущий головным мичман Бутузов получил под свое командование таранный брандер и потому с большой придирчивостью, рассматривал корабли противника, тщательно выбирая цель своей атаки. Молодому офицеру очень хотелось непременно уничтожить либо парусный линейный корабль или либо винтовой корвет, однако, не имея на своем борту мин и горючих материалов, он прекрасно осознавал иллюзорность собственных желаний. Лучшее, что он мог сделать в этой ситуации, это атаковать парусный фрегат неприятеля, на котором находились ещё не успевшие съехать на берег солдаты. Определить это на глаз было почти невозможно и потому, на время, притушив в груди азарт охотника, мичман осторожно приближаться к стоящим на якоре кораблям противника. 
  Если Бутузов был существенно ограничен в выборе цели своей, то у идущего вслед за ним лейтенанта Корфа, руки были полностью развязаны. Его брандер был вооружен гальваническими минами, которые позволяли атаковать любой корабль противника. Подобную преференцию лейтенанту, Ардатов сделал с учетом его опыта и мастерства, и Корф всячески старался оправдать выбор своего командира. Ещё только приблизившись к вражеской армаде, его хищный взгляд сразу выхватил из стоящих на рейде кораблей британский винтовой корвет, несший боевое охранение эскадры. Без всякого колебания, Корф повернул свой пароход в его сторону, держа курс на столкновение.
  Заметив маневр Корфа, британцы принялись отчаянно сигнализировать неизвестному пароходу, об опасности производимых им действий, однако это не дало никаких результатов. Задорно дымя трубой, брандер приближался к корвету все ближе и ближе, упорно не желая менять свой курс. Расстояние между судами неудержимо сокращалось. Враждебные намерения незнакомца стали очевидны и только тогда, с корвета, по нему нестройно ударили пушки.
  Расчет Ардатова на то, что попасть в быстро движущий пароход из корабельных пушек будет очень трудно, полностью оправдался. К тому же спешка и торопливость комендоров, лихорадочно наводивших жерла своих пушек на неизвестно откуда взявшегося врага, свели результативность их стрельбы к нулю. Выпущенные с корвета ядра упали далеко в стороне от брандера, не причинив ему абсолютно никакого вреда.            
  Одновременно с открытием огня, на мачте «Санспарела», так называлось корвет, взвился сигнал тревоги, оповещая все остальные суда армады о появлении врага. Времени на перезарядку орудий у команды корвета уже не оставалось, и потому, капитан корвета принял единственно правильное в этой ситуации решение. Развернуть свой корабль носом к противнику и свести к минимуму урон от лобового столкновения с ним. Кроме этого, он приказал команде открыть по русскому брандеру оружейный огонь, в надежде перебить вражескую команду и тем самым избавить корвет от столкновения с ним.
  Капитан корвета командор Гастингс, был не только опытным офицером, за плечами которого было не одно сражение на море, но и хорошим воспитателем нижних чинов. Не было дня, чтобы он не размочил в кровь корабельный канат, именуемый в британском флоте «кошкой», о спины своих матросов. Телесному наказанию матросы подвергались за малейшую провинность, и от того дисциплина на корвете была железной. Не прошло и пяти минут, как град штуцерных пуль обрушился на пароход, безжалостно кроша в щепки его капитанскую рубку и прочие деревянные надстройки.
  Не будь на палубе брандера многочисленных мешков с песком, возможно англичанам и удалось бы отвратить от себя надвигающуюся на них угрозу но, укрывшись за надежной баррикадой, Павел Корф, уверенно вел свой корабль.
 - Держитесь братцы! Сейчас вставим англичанам фитиль под самый хвост! Так зачешутся, любо дорого смотреть! – азартно подбадривал лейтенант свою маленькую команду, несшую вахту у распахнутого чрева пароходного котла.
 - Так вашбродь жахнем, что они точно, до самой королевы долетят с нашим горячим приветом! – кричали ему в ответ матросы, энергично забрасывая в огненное жерло очередную порцию угля. Когда до британского корвета оставалось чуть более десяти метров, Корф приказал: «Все за борт!» и матросы послушно бросились на корму, где была привязана шлюпка.   
  Сам же капитан, не спешил присоединиться к ним. Полностью веря в силу своих расположенных на носу парохода мин, Корф посчитал своим долгом остаться у штурвала корабля до последней минуты и полностью оплатить заявленный им вексель.
  Малый размер русского парохода, отсутствие на его палубе абордажной команды и языков пламени, столь характерных для атакующего брандера, ввело в заблуждение командора Гастингса. Не ведая о тайном вооружении противника, англичанин решил, что Корф намерен таранить корвет, и был очень рад этому. Из-за особенности конструкции, нос британского корабля был окантован металлическими листьями, что превращало его в мощный таран, подобно тарану древних триер. Гордая улыбка гуляла по лицу капитан Гастингса, от предвкушения сюрприза который получит русский наглец, посмевший бросить вызов могучему корвет Её Величества, однако его ждало горькое разочарование.
  Развернувшись друг к другу, противники быстро сближались и вскоре, бушприт британца гулко ударил по русскому пароходу, уверенно сминая его нос. Крики радости прокатились по корвету, но тут же были прерваны двумя глухими взрывами под бушпритом. Корпус корабля подбросило из воды с такой силой, что стоявшие на палубе моряки, дружно рухнули на палубу корвета.
  Вместе со всеми с ног был сбит и командор Гастингс, несмотря на то, что крепко держался за корабельные поручни. Прижатый к доскам палубы упавшими на него матросами, он сразу отметил носовой крен корвета, и это открытие сильно напугало капитана.
 - Трюмы, проверьте трюмы, черт возьми! – кричал Гастингс, отчаянно пытаясь растолкать барахтавшихся на нем людей, но сделать это ему удалось не сразу. Прошло несколько томительных минут, прежде чем при помощи кулаков и ног он выполз из-под груды тел.
 - В трюм Монс, в трюм! – приказал Гастингс боцману, стоя на четвереньках, не имея сил встать на ноги. Он все еще надеялся, что повреждения корвета не будут серьезными, но громкие крики о помощи, доносившиеся из недр корабля, подтвердили его самые мрачные опасения. «Санспарела» получил большую пробоину и в его трюм, неудержимым потоком проникала вода.   
  Главный виновник бедствий английского корвета лейтенант Корф, также не удержался на ногах при столкновении судов и, падая на палубу, сильно ударился спиной. От боли лейтенант потерял сознание и пришел в себя только в шлюпке, куда его перенес матрос Гаревой. Не выполнив приказ командира, он до конца остался на корабле и после взрывов проник в рубку, где и нашел Корфа в бессознательном состоянии.
  Благодаря тому, что второй корвет англичан «Трибюн» был занят оказанием помощи своему товарищу, а на борту брандера возник пожар, смельчаки смогли незаметно скрыться с поля боя и пристать к берегу. Там их уже поджидали казаки Зоргича, без промедления, отправившие героев в Севастополь.   
  Густой дым от пожара на брандере Корфа, низко стелившийся над волнами и сильно закрывавший общий обзор, позволил третьему русскому брандеру незаметно приблизиться к «Трибюн» капитана Стаба. Британцы слишком поздно обнаружили приближающуюся к ним на всех парах опасность, но не потеряли голову от страха и приготовились к отпору. Видя, каким безрезультатным был бортовой залп командора Гастингса, Стаб решил остановить врага, дав залп с минимального расстояния. Канониры корвета лихорадочно наводили свои орудия на юркий пароходик, отважно идущий в наступление на врага. 
  Глазомер не подвел британских канониров. Стоявшие на палубе моряки отчетливо видели, как на борту вражеского брандера взвился черный гриб разрыва, и на морскую поверхность густым градом полетели обломки обшивки корабля. Вместе с ними в море упали два человеческих тела, а на борту корабля появились языки огня, быстро охватившие весь корабль. Это вызвало бурю восторженных криков среди команды корвета, однако вскоре, они сменились криками удивления и настороженности.
  Не смотря на сильный огонь, что все сильнее и сильнее охватывал его, русский брандер продолжал упрямо идти на сближение с корветом. До основания заполненный горючими материалами и подожженный противником раньше времени, он превратился в огромный факел.
  Сотни глаз с «Трибюн» наблюдали, как ярко горит капитанская рубка парохода, охваченная огненными языками пламени. Всем было отлично видно, что там находился живой человек, продолжающий управлять горящим кораблем, несмотря на смертельную угрозу нависшую над ним. С замиранием в сердце британцы ждали того момента когда, не выдержав страшного испытания огнем и дымом, русский моряк оставит горящее судно и броситься за борт, спасая свою жизнь. Однако секунды шли за секундами, но ничего не происходило. Стоявший за штурвалом парохода человек, был готов обменять свою жизнь на возможность нанести урон врагу. 
  Охваченный огнем брандер с грохотом ударился в борт «Трибюн», проломил его и прочно застрял в корпусе корвета. Огненный сноп горящих обломков и искр обрушился на палубу корабля капитана Стаба, угрожая в считанные минуты уничтожить все паруса и такелаж корвета.
  Не прошло и пары минут с момента удара, как команда бросились на борьбу с огнем, и наверняка смогла бы отстоять корвет от огня, но от столкновения с брандером была повреждена одна из стенок крюйт-камеры. Вскоре, языки пламени и огромные снопы искры подобно сказочному дракону проникли внутрь крюйт-камеры, вынося королевскому корвету смертельный приговор. Английские матросы отчаянно пытались справиться с ужасным врагом с помощью воды, но корабль был обречен.
  Могучий взрыв с легкостью расколол красавец «Трибюн» пополам, безжалостно разметав в разные стороны останки того, что ещё недавно был одним из лучших винтовых корветом флота Её Величества. Из экипажа корвета уцелели лишь те, кто находился в шлюпках, пытаясь оказать помощь терпящей бедствие команде командора Гастингса. В одно мгновение они превратились из спасителей в спасаемых.
  Из числа охотников этого русского брандера не спасся никто. Все они нашли свою смерть в этом  смертельном поединке, с честью выполнив взятый на себя долг перед Отечеством. Так сражались в этот день с врагом черноморские моряки, защитники Севастополя.
  К счастью для французской эскадры, пути русским брандерам к самым ценным призам атаки линейным кораблям с пехотой на борту, были прочно перекрыты пароходами, парусными фрегатами и прочими судами. Некоторые из них были пустыми и когда русские охотники таранили их или поджигали их, с борта поврежденных кораблей в море прыгала лишь одна команда. Конечно, морякам было до смерти обидно, что им не удавалось нанести врагу того урона, на который они рассчитывали, но даже гибель вражеского транспорта с его грузом, парохода или военного корабля шло в общую копилку будущей победы. 
  Умело лавируя среди стоявших на якоре кораблей противника, брандеру Бутузова удалось пробираться внутрь вражеского строя. Мичман храбро вел свой пароходик вперед, не обращая никакого внимания на пушечную и ружейную пальбу с бортов вражеских кораблей. Убедившись в правоте теории Ардатова о том, что в маленький, юркий пароходик большим кораблям попасть очень трудно, мичман чувствовал себя непобедимым воителем. Да и как могло быть иначе, если вражеским огнем был серьезно поврежден лишь один русских брандеров, да и тот попал под накрытие совершенно случайно. 
  Не убоявшись грохочущей смерти, Бутузов приблизился к большим парусным кораблям вражеской эскадры, не удостоив своего внимания транспорты и пароходы, располагавшиеся снаружи строя. Крепко сжимая штурвал корабля, мичман вел маленький пароход к черным громадам вражеских кораблей, беззащитно застывших перед юрким брандером.
  Бутузова очень подмывало направить свой пароход на французский линейный корабль, любезно предоставивший мичману свой бок для удара, но его таран для противника был подобен укусу маленькой блохи - больно, но не смертельно. С болью в сердце он прошел мимо столь заманчивого приза и судьба, тут же вознаградила его, послав навстречу трехмачтовый фрегат под турецким флагом. В подзорную трубу было хорошо видно большое число красных фесок солдат, высыпавших по тревоге на палубу фрегата. С каждой минутой их становилось все больше и больше, и мичман решительно повернул свой брандер на врага.
  «Файзиле-Аллах», так назывался выбранный Бутузовым корабль, сразу отреагировал на маневр мичмана, окутавшись огромным пороховым облаком от бортового залпа. Первыми загрохотали пушки верхней палубы, затем их ужасный рокот подхватили батареи нижнего ряда, дружно обрушивая на противника свой смертоносный груз. Казалось, что от русского брандера должно было остаться мокрое место, но когда дым рассеялся, изумленные турки увидели, что противник цел и невредим и уверенно движется к «Файзиле».
  С громкими криками проклятья обрушились офицеры на своих канониров, приказывая им  немедленно потопить врага. Несчастные пушкари, нещадно подгоняемые плетьми и ударами кулаков своих беков, торопливо дали новый залп, затем ещё и ещё, но результат оставался прежним. Русский брандер, как ни в чем не бывало, плыл к фрегату, быстро приближаясь к «мертвой зоне» для его орудий.
 - Шайтан его заговорил! – мгновенно разнеслось среди турецкой команды, сея панику и страх среди матросов, против которого были бессильны кулаки и плетки офицеров, обрушившиеся на спины нижних чинов.
 - Открыть оружейный огонь! Перебить неверных! – прозвучала команда с капитанского мостика в надежде, что ещё не успевшие сойти на берег девятьсот турецких солдат смогут остановить маленький пароход. Мысль была блестящей, но вот дисциплина и выучка среди турецких аскеров, находившихся на борту фрегата, была совершенно иной, чем у англичан или французов. Прошло очень много драгоценного времени, пока с борта корабля по брандеру ударил нестройный ружейный залп, затем другой, третий.
  Высыпавшие на шканцы матросы со страхом и надеждой смотрели  на корабль гяуров, но он явно был заговорен. Мало того, что он не желал тонуть от огня пушек «Файзиле» или  отворачивать от непрерывных залпов султанских аскеров. С борта брандера ударила пушка, и град картечи ударил в плотную толпу солдат стоявших на палубе.
  Выстрел был очень удачен. С десяток человек сраженных русским свинцом рухнули замертво и не меньшее число солдат, заметалось по палубе, щедро разбрызгивая её кровью и оглашая воздух отчаянными криками. Все это окончательно укрепило  в сердцах турецких матросов веру, что против них действует творение злокозненного шайтана. 
  Видя, как неумолимо быстро сокращается расстояние между фрегатом и русским пароходом, матросы, не сговариваясь, ринулись к противоположному борту, решив как можно скорее, оставить обреченный на гибель корабль. 
 - Назад собаки! Назад трусы и порождения лживой гиены! – громко обрушивал на головы матросов свои проклятья капитан фрегата Али-Аббас, но всё было напрасно. Турецкие моряки  боялись русского шайтана гораздо больше, чем своего капитана.
  Вслед за матросами к борту ринулись солдаты, которые поголовно не умели плавать, и в считанные минуты у борта образовалась давка. Естественно, при таком положении дел на борту корабля, фрегат был уже обречен еще до столкновения с русским брандером.
  Когда таран Бутузова с хрустом врезался в массивный борт фрегата, часть его экипажа уже была в воде и плыла в сторону берега, пытаясь спасти свои драгоценные жизни. Ничуть не лучшим было положение на борту корабля, где шла отчаянная борьба за шлюпки. Некоторые из них от удара брандера перевернулись и сидевшие в них люди дружной гурьбой полетели в темные волны Черного моря. 
  В результате столкновения с брандером в трюме фрегата открылась течь, однако она была не столь опасна как при взрыве шестовой мины. Её наверняка можно было заделать и спасти фрегат, но никто этого не собирался делать. Весь экипаж и находившийся на борту десант стремились как можно скорее покинуть «Файзиле», уже окончательно его похоронив. Фрегат продержался на воде еще около часа, прежде чем медленно завалился на правый бок и затонул.
  Возникшая среди неприятеля паника, позволила мичману Бутузову и его команде благополучно покинуть пароход и добраться до берега, где их встретил казачий патруль. Среди его охотников также были потери: матрос Матюшенко был ранен турецкой пулей в грудь навылет. Сам Бутузов и другой матрос сильно ушиблись при столкновении кораблей и с большим трудом могли держать весла в руках. Это впрочем, не помешало им пройти почти через половину вражеского строя и остаться невредимыми.
  Вся союзная эскадра напоминала огромное осиное гнездо, хорошо развороченное палкой неизвестного охотника. Повсюду стоял треск и грохот горящих и взрывающихся кораблей. В направлении берега медленно ползли перегруженные донельзя шлюпки, сидящие в которых кулаками, прикладами и ножами отбивали руки тех, кто пытался уцепиться за их борта. Русские брандеры поработали на славу, однако главным героем этого дня был лейтенант Ивлев, совершивший главный подвиг в этом сражении.   
  Он, как и Бутузов, не польстился на первую попавшуюся цель, а целенаправленно продвигался к огромному линейному кораблю под французским флагом, стоявший посредине внутреннего строя эскадры. У брандера Ивлева было не две, а три шестовых мины. Отважный моряк уговорил Ардатова увеличить количество мин на его пароход и теперь желал оправдать заявленное требование. 
  Линейный корабль с гордым названием «Генрих IV» стоял на якоре под углом к курсу движения брандера, из-за чего французы не могли открыть даже орудийный огонь по маленькому пароходику смело бросившегося в атаку подобно библейскому Давиду на Голиафа. Впрочем, невозможность вести пушечный огонь, отнюдь не делали его беззащитной игрушкой перед врагами. Находившиеся на борту тысяча восемьсот французских солдат открыли по брандеру шквальный огонь из штуцеров, едва только он оказался в зоне досягаемости их ружей.
  Выстроившись на верхней палубе «Генриха IV» они обрушивали на врага один залп за другим, которые подобно морским волнам накатывали на маленький пароходик. Подобно огромным осам они обрушились на брандер, безжалостно разрушая его борта, палубу и деревянные оснастку.
  Чем ближе подходил к противнику корабль Ивлева, тем больше становилось тугих желтых струек, стремительно сбегавших на палубу из пробитых пулями мешков баррикады. Эти нехитрые приспособления надежно укрывали храбрый экипаж от летевшей к ним со всех сторон свинцовой смерти.
 - Прав, ох прав был Михаил Павлович, когда предложил установить защитные мешки на корабле. Не будь их, французы давно бы нас уже всех перещелкали как куропаток – отрывисто бросил Ивлев матросу Карповичу, находившемуся рядом с ним и готового в любой момент заменить командира у руля. Тот хотел что-то сказать командиру в ответ, но шальная пуля, влетевшая рикошетом внутрь импровизированной командирской рубки, ткнула матроса точно в шею. Громко вскрикнув, он стал быстро оседать на пол, отчаянно зажимая рану рукой.
 - Мельников, помоги! – крикнул Ивлев матросу, дежурившему у внутреннего трапа.  Тот, проворно подхватил слабеющее тело товарища и понес его на корму.   
  Чем ближе брандер подбирался к «Генриху», тем чаще в опасной близости от его капитана стали пролетать свинцовые вражеские гостинцы, но Ивлев не обращал на них никакого внимания. Он уверенно вел свой брандер на врага, намериваясь уничтожить его, во что бы то ни стало.
  Наблюдая за громадой вражеского корабля из-за мешков заметно просевшей баррикады, лейтенант решил таранить корму «Генриха», самую близкую к брандеру его часть.   
 - Хорошо, что мины прикрыты железными листами, а то бы давно взорвались бы к чертовой матери! – подумал лейтенант. Ему, конечно, было страшно, но не столько за себя, сколько за дело, на которое он вызвался добровольцем. Желание совершить героический поступок подобно своему деду участнику войны 1812 года привело его на брандер, и не было в целом мире силы, которая заставила бы моряка свернуть с выбранного пути.   
  Самыми трудными и тяжелыми для брандера были последние сто метров. Выстроившись густыми рядами вдоль самого борта, французы вели непрерывный огонь с твердым намерением отвести от себя смертельную угрозу, и они были близки к этому. Достаточно было одной пули попасть в закрепленные на носу корабля мины, и линейный корабль был бы спасен. Однако госпожа Фортуна отвернула свой лукавый лик от воинов Луи-Наполеона. Приняв пароход за обычный брандер, они сосредоточили свой огонь на капитанской рубке и палубе, надеясь если не перебить корабельную команду, то не дать им возможность воткнуть в «Генриха» абордажные крючья и запалить свои горючие материалы.    
  Выглянув в последний раз на врага из-за баррикады, и счастливо разминувшись с очередной пулей просвистевшей рядом со щекой, Ивлев намертво закрепил руль в нужном положении.  Огромная корма корабля обильно украшенная замысловатой резьбою быстро наползала на маленький русский пароход. Можно было с чистой совестью идти на корму к привязанной там шлюпке, но лейтенант Ивлев собирался остаться на брандере.
  Французские солдаты продолжали стрелять по врагу до самой последней минуты, перед тем как он ударился носом по громаде «Генриха» и три сильных взрыва потрясли его могучий корпус. И в тот же миг оглушительные крики ужаса и отчаяния пронеслись по рейду Евпатории. Кричали люди находившиеся на борту корабля, кричали моряки с соседних с «Генрихом» судов следившие за этим смертельным поединком. Облепив фальшборты своих кораблей, они с трепетом и страхом смотрели как получивший смертельный удар в корму, французский Голиаф оседал в морскую пучину.
  Находившимся на борту корабля солдатам, понадобилось некоторое время, прежде чем они осознали серьезность своего положения. Благополучно пережив взрыв русских мин, они успокоились, полагая, что положение «Генриха» не столь серьезное и все обойдется. Однако довольно заметное оседание корабля на поврежденную корму в дребезги разбило эти хрупкие иллюзии. Моментально возникла жесткая давка за места в спускаемых шлюпках, которую с большим трудом сдерживали офицеры, ударами шпаг и угрозами предания смерти за непослушание.
  Порядок ещё не был восстановлен, как из трюмов с громкими криками: «Вода, вода!» на палубу хлынули канониры с нижних орудийных палуб, и словно подтверждая правоту их слов, корпус «Генриха IV» сильно накренился на правый борт. Всего этого было достаточно, чтобы притушенная паника вспыхнула с утроенной силой, которую уже ничто не могло остановить. Обезумевшие от страха люди стали пытаться как можно скорее покинуть обреченный корабль и бросились к левому борту, который выходил в сторону Евпатории. 
  Проникшая внутрь вода сместила остойчивость корабля, и он стал заваливаться на правый бок, отрезая столпившимся на противоположном борту путь к спасению. Напрасно некоторые солдаты пытались спрыгнуть в воду с поднимающегося в высь крутого борта корабля. Оседание «Генриха» было быстрым и неотвратимым, и огромная масса людей гибла в месте с ним, так и не успев покинуть один из лучших кораблей французского императора.
  Из членов команды брандера потопившего «Генриха» сумел спастись только один Мельников. Будучи хорошим пловцом, он все-таки сумел доплыть к спасительному берегу, где и был подобран казачьим патрулем, наблюдавшим за действиями брандеров.
  Увы, совсем иная судьба была у старшего лейтенанта Ивлева. Вследствие контузии, он был захвачен в плен французскими моряками в бессознательном состоянии и доставлен на сушу, где разъяренные европейцы устроили над ним жестокий самосуд.
  Едва только носители высокой культуры и идеалов демократии узрели мундир русского моряка, как дикая злоба и жгучая ненависть охватила их «благородные» сердца. В едином порыве гнева, не дожидаясь появления старших офицеров, они с торжествующим криком принялись избивать молодого человека всем, что только попало им под руку.
  Когда же высокое начальство все же соизволило прибыть к своим дико кричавшим солдатам, их глазам предстала отвратительная картина. Тело лейтенанта Ивлева, в окровавленном мундире, было безжалостно распято на одном из прибрежных деревьев. Раскинутые руки моряка были прибиты к стволу дерева снятыми с ружей штыками, а вместо головы находилось одно кровавое месиво сотворенное коваными ружейными прикладами и солдатскими сапогами. 
  С большим трудом офицеры смогли навести в рядах своих подчиненных относительный порядок и спокойствие, но заставить солдат снять тело русского моряка они не смогли. Только к вечеру следующего дня, останки лейтенанта Ивлева были опущены в наспех вырытую могилу, которую оккупанты поспешили сравнять с землей. Так сильна была их злоба к одному из славных героев, чьи доблестные подвиги сократили экспедиционный корпус сразу на двух с половиной тысяч человек.
  Правда, на долю французов и англичан, из общего числа погибших в этот день приходилось около восьмисот человек. Все остальные были их союзники, турки, албанцы и прочие подданные великого султана. По сравнению с пятнадцатью жизнями охотников, не вернувшихся из похода, это были огромные потери, однако ещё большими были страх и неуверенность, которые русские моряки породили в сердца и души своих врагов.
  Кроме людских потерь, экспедиционный корпус понесли большой урон в провизии и боевых запасах, что погибли вместе с транспортными парусниками. Также сильно пострадала его кавалерия. Из трех тысяч лошадей покинувших Варну к строевой службе были готовы менее тысячи, все остальные либо погибли, либо были больны.
  Слабым утешением для маршала Сент-Арно и лорда Раглана был то, что в результате атаки русских брандеров в малой степени пострадал артиллерийский парк союзников. На морское дно вместе с кораблями пошло семь полевых батарей французов и англичан, тогда как орудия главных калибров армии не пострадали.   
  В тот же день, между английским и французским командованием возникла яростная склока. Французы обвиняли англичан в преступной халатности по отношению к своему парусному флоту, для защиты которого было выделено слишком малое число кораблей прикрытия. Британцы в свою очередь доказывали, что они прикрывали свои транспорты от возможного нападения русских кораблей идущих из Варны. Что же касается французов то, по мнению английского адмирала, у них было довольно сил для отражения нападения небольшого отряда брандеров, уничтожившего почти 7 процентов союзного флота.
  С каждой минутой страсти на борту британского «Альбиона», где проходило совещание, накалялись до предела, грозя перейти из перебранки, в открытое оскорбление противоположной стороны. Только  благодаря дипломатическому искусству лорда Раглана эта перепалка с взаимными обвинениями не вылилась в нечто большее, что могло бы развалить союзную коалицию в самом начале её боевого пути.
  Ударь Меньшиков по Евпатории на следующий день и на планах коалиции, можно было бы ставить жирную точку. Даже если бы русская пехота не смогла бы сбросить вражеский десант в море, то от наступательных действий, потрепанный и напуганный неприятель отказался бы на долгое время. Однако Меньшиков не стал этого делать. Вместо наступления на врага, он любезно позволил ему спокойно съехать на русскую землю.
  Напрасно Ардатов настойчиво призывал светлейший князь бросить все силы Крымской армии на Евпаторию, обещая ему скорую победу. Меньшиков с непроницаемым лицом выслушал графа, а холодно молвил в ответ: «Здесь, по воле государя императора командую я. Надеюсь, больше мы к этому вопросу возвращаться не будем».
  Столь категорический отказ атаковать врага в Евпатории, князь объяснял опасностью попадания русских войск под огонь вражеских кораблей, что привело бы к большим потерям.
 - Число врага огромно, а наши силы в Крыму ограничены, и их надо использовать с умом. По моему глубокому убеждению, самый лучший вариант противодействия врагу, это река Альма. На этой неприступной позиции встретим мы врага и основательно обескровим его силы – изрек свой вердикт Меньшиков на общем собрании и к большому огорчению Ардатова, севастопольские адмиралы вновь поддержали светлейшего.   
  За пять дней форы подаренной дорогим Александром Сергеевичем врагу, с неприятельских кораблей было высажено 25 тысяч французской и 21 тысячу английской пехоты, вместе с 93 полевыми орудиями. Кроме того, в лагере коалиции находилось две тысячи турок, которые рассматривались союзниками исключительно как вспомогательные войска. Блистательная  кавалерия европейцев находилась в плачевном состоянии, превратившись за один день из грозной ударной силы в почетно-парадное соединение.
  Однако не только жалкое состояние кавалерии терзало сердца и души маршала Сент-Арно и лорда Раглана. Внезапно выяснилось, что у высадившихся на берег войск не было в достаточном количестве ни палаток, ни транспортных повозок, ни запаса провианта. Захваченная союзниками Евпатория лежала в руинах и совершенно не подходила на роль надежного оплота с зимними квартирами. Кроме того, корабельная стоянка у Евпатории была хорошим местом для высадки десанта, но совершенно не подходила для длительной стоянки кораблей союзной эскадры. Любой серьезный шторм мог нанести гораздо больший ущерб кораблям союзной армады, чем атака русских брандеров. Срочно требовалось найти выход из создавшегося положения, и Сент-Арно нашел его.
 - Севастополь и его бухты, вот наше спасение, господа! Оставаться в Евпатории нам смерти подобно! – заявил маршал на военном совете коалиции, и его слова были горячо поддержаны всеми остальными генералами и командирами. Не желая делиться с турками своими скудными съестными припасами, европейцы оставили их охранять развалины Евпатории, а сами, утром десятого сентября двинулись к берегам Альмы, где уже стоял Меньшиков. 
  Ардатов не последовал вслед за светлейшим князем, несмотря на любезное приглашение Александра Сергеевича присоединиться к его штабу почетным гостем. Оставшись в Севастополе, Михаил Павлович с головой ушел в дела, стараясь позабыть полученную обиду от Меньшикова.
  Едва только стало подробнее известно о результатах нападения брандеров, как граф решил приступить к награждению всех участников рейда. Имея императорский указ, позволявший ему награждать отличившихся в боевых действиях людей по собственному усмотрению, Ардатов действовал без оглядки на князя и адмиралов.
  Без всякого угрызения совести, Михаил Павлович влез в кассу Черноморского флота и произвел денежные выплаты, которые обещал морякам за их подвиги, как живых, так и павших. При этом граф посчитал нужным лично посетить родных и близких погибших, и выразить им свою скорбь по поводу потери близкого человека. Вместе с этим, Ардатов произвел производство офицеров в следующий чин, а простым матросам оформил представление на получение личного дворянства.
  Обо всех этих действиях, Михаил Павлович подробно написал в своем письме государю, которое он отправил с фельдъегерем, вместе с победной реляцией о подвигах моряков черноморцев. Славя севастопольцев, Ардатов не преминул отметить, что урон противника был бы куда более сильным, если бы вместе с брандерами в атаке участвовали семь пароходов-фрегатов находившихся в подчинении вице-адмирала Корнилова.      
  Во время награждения возникла небольшая загвоздка с лейтенантом Ивлевым. Главный герой евпаторийской баталии оказался единственным сыном у своей матери, находившейся в довольно стесненном материальном положении. Желая по достоинству оценить совершенный подвиг молодым офицером, Ардатов пошел на служебный проступок.
  За отличную службу и подготовку отряда охотников, граф задним числом произвел лейтенанта Ивлева в капитан-лейтенанты и наградил его Владимирским крестом III степени. Когда местные чиновники стали упрекать графа в столь явном подлоге, Михаил Павлович холодно произнес: «Пусть тот, кто смел и не имеет греха, заберет у несчастной матери пенсию, за которую своей кровью заплатил её отважный сын». 
   Желающих связываться с личным посланником государя императора среди севастопольских чинуш не нашлось и Ивлев, стал капитан-лейтенантом к огромной радости своих боевых товарищей.   






                Глава III. Севастопольская страда на суше.      






                Диспозиция светлейшего князя, которую он довел до сознания своих штаб-офицеров, собравшихся на совещании в своей палатке по случаю предстоящего боя с противником, была такова. «Мы стоим, а неприятель нас атакует».
  По своему замыслу и простоте она не могла претендовать на близость с замыслами Суворова и Кутузова, Наполеона и принца Евгения Савойского. Но ради правды, следовало признать, что предложенная Меньшиковым диспозиция имела свое зерно здравого смысла. Занимая выгодную позицию на Альме, Крымская армия могла нанести неприятелю чувствительные потери. По общепринятым расчетам они должны были составлять пропорцию 3:1 в пользу русских. Это позволяло не только серьезно обескровить врага в затяжных оборонительных боях, но при определенных обстоятельствах и нанести ему поражение.
  Местные условия весьма благоприятствовали реализации замыслов Александра Сергеевича. На левом фланге его армии находились горные высоты, чью крутизну было весьма трудно преодолеть в мирное время, а в бою и подавно. Используя это обстоятельство, русские могли перебросить большую часть своих сил на правый фланг и навязать бой противнику у моста через реку, имея численное превосходство над ним. Сия задумка имела право на существование, однако с претворением её в жизнь у Меньшикова возникли серьезные проблемы.
  Неизвестно по какой причине, командование левым флангом русских войск было поручено генералу Кирьякову, постоянно находившемуся в состоянии легкого подпития. Когда Меньшиков объявил ему свое решение, тот, слегка пошатываясь, встал во весь фрунт и произнес фразу ставшую потом исторической: - Не извольте беспокоиться Ваша Светлость. Шапками французов закидаем!      
  Прекрасно зная генеральскую слабость и видя её проявление на военном совете, Меньшиков остался верен своему плану и не произвел замену генерала на столь важном участке обороны. Сам же Кирьяков, после завершения совещания у князя не удосужился произвести диспозицию своих частей, занявшись более важным для себя делам.
  В итоге, на позиции левого фланга не было предпринято ничего, чтобы затруднить противнику продвижение в этом направлении, посчитав горный склон изначально неприступным укреплением. Не была разрушена  или завалена даже узкая  горная тропа, ведущая от подножья к вершине. Генерал веселился, а офицеры не посмели проявить инициативу, отлично помня, что она всегда наказуема.    
  Было уже около двенадцати часов, когда французские солдаты под командованием генерала Боске устремились в атаку. По общей диспозиции, французы наступали правым флангом, тогда как англичане атаковали левым флангом. Первым предстояло взойти на горную кручу, вторым перейти на противоположный берег Альмы.
  Едва только противоборствующие стороны стали сближаться, как сразу выявилось превосходство ружей неприятельских солдат, над стрелковым вооружением русских пехотинцев. Вооруженный штуцерами противник стал поражать противостоящие ему плотные линейные ряды русской пехоты с пятисот - шестисот метров, тогда как она могли наносить ответный урон только с расстояния ста – ста пятидесяти шагов.
  Больше всего от вражеского огня доставалось русским пушкарям. Французские зуавы безнаказанно выбивали орудийную прислугу батарей, тогда как ядра и шрапнель наносили им урон только на дистанции в сто десять, сто двадцать метров. С бессильным отчаянием смотрели артиллеристы генерала Кирьякова на густые ряды вражеской пехоты, которые быстро приближались к русским позициям без особых потерь. От ярости они скрежетали зубами и громко бранились, видя как раз за разом залпы их орудий, не приносили противнику никакого вреда. 
  Позабыв обо всём на свете, не обращая внимания на роем летящие пули, русские пушкари не оставили своих позиций, выказывая полное пренебрежение к смерти. С лихим азартом обреченных бросались они после каждого выстрела к орудию, чтобы успеть прибранить его, и торопливо забить в ещё горячий ствол пушки новый заряд, прежде чем штуцерная пуля выбьет кого-нибудь из их рядов.
  Вскоре настал черед и французов демонстрировать чудеса своей храбрости и настойчивости против русских ядер и картечи. Устилая крымскую землю своими синими мундирами, они упорно продвигались вперед и, несмотря ни на что, старательно держали ровность своих рядов.
- Вив ле император! – громко кричали седоусые сержанты, потрясая над своими головами шпагами, призывая солдат к исполнению священной воли Наполеона.
 - Вива ля Франс! – отвечали им французские зуавы, дружно отбивая ногами строевой шаг, готовясь броситься в рукопашную схватку с противником.   
  По мере приближения противника к русским позициям, пушки артиллерийских батарей, словно по мановению волшебной палочки стали замолкать. И это не было результатом удачной стрельбы зуавов по орудийной прислуге. Молчание русских пушек заключалось в самой банальной причине, которая, тем не менее, сыграла роковую роль в этой битве. Охваченные азартом боя, многие орудийные расчеты,  просто истратили впустую весь свой боезапас, а когда бросились за зарядными ящиками, то оказалось, что они находятся далеко в тылу.   
  Поэтому, когда синие мундиры вышли на рубеж последнего броска перед рукопашной схваткой, русским пехотинцам приходилось рассчитывать только на себя. Одиночные залпы картечи, хотя и наносившие урон врагу, никак не могли изменить общую картину боя. Но даже в таких условиях русские солдаты показали себя с самой лучшей стороны.
  Стоя под убийственным огнем французов, они не дрогнули и не побежали, как на то рассчитывал противник, а, отвечая дружными ответными залпами, стояли ровными рядами, твердо выставив вперед свои трехгранные штыки.
  Как не горячо любили французы своего императора Наполеона и Францию, как не подзадоривали своих солдат сержанты, но французская сила встретила достойного противника, за плечами которого также стояло славное боевое прошлое и любовь к родине. В этой кровавой схватке потери обоих сторон росли, словно снежный ком. Люди ежеминутно гибли, сраженные выстрелом в упор, пронзенные штыками, или падали с разбитой головой от удара приклада, но перед этим они стремились любым способом нанести хоть малейший урон противнику, чтобы склонить чашу весов победы в свою пользу.   
  Обе стороны были достойны победы, однако у подданных французского императора не было той твердой решимости умереть на поле боя, которая присутствовала у русских, и они начали отступать. Когда уже наметился основной перелом в рукопашном сражении, то по иронии судьбы ожили русские батареи, к которым подвезли долгожданный боезапас. Уцелевшие орудия щедро палили картечью по отступающему врагу, стремясь внести и свой скромный вклад в этот боевой успех.
  Примерно такая же картина была и на правом фланге русских войск, которыми командовал генерал Петр Горчаков, но с той лишь разницей, что если штуцера французская пехота имела больше половины, то англичане были вооружены ими поголовно. Засев в зарослях виноградника по склону берега, которые не были уничтожены русскими заранее, британцы методично расстреливали шеренги Брестского полка, прикрывавшего подступы к мосту через Альму.
  Не лучшим образом обстояли дела у Владимирского и Бородинского полка, стоявших чуть далее своих товарищей. Их линейные ряды так же страдали от штуцерного огня неприятеля, которые выжимали из своего преимущества максимум выгоды, выкашивая русских солдат, при этом, не неся потерь.   
  Как и в случае с французами, русская артиллерия ничем не могла помочь своей героической пехоте, обозначив своё присутствие оглушительной пальбой, от которой было минимум толка. Единственным отличием общей картины боя, было то, что пушкари правого фланга быстро поняли всю бесперспективность своего занятия и, убедившись, что их выстрелы не причиняют противнику урон, сами прекратили огонь.
  Спасение для русских солдат пришло со стороны английской гвардии, которая, выполняя приказ генерала Кинглэка, раньше времени двинулась в атаку на мост. Видимо решив, что противник уже основательно обескровлен или желая первым получить бремя славы, гвардейцы ринулись в бой и тем самым, заставив своих стрелков прекратить убийственный огонь.   
  Бой разгорелся не на жизнь, а на смерть. Рыжеусые Томми и Бобби яростно дрались с русским дикарям во славу всеми любимой королевы Виктории и дорогого лорда Пальмерстона. При помощи штуцеров и стальных штыков, они собирались обратить в бегство этих сиволапых медведей, посмевших считать себя главным победителем Наполеона.
  Однако русские пехотинцы почему-то упорно не желал показать спину при виде алых мундиров гвардии, её медвежьих шапок и британского флага. У них было своё мнение. Трижды Владимирский полк ходил в штыковую атаку против английских гвардейцев и, потеряв больше половины своего состава, отбросил неприятеля на исходные позиции.
  Не менее славно и действовал Бородинский полк. Подобно своим боевым товарищам, он трижды ходил в штыковую атаку и сумел не только отразить наступление англичан, но даже отбросить их за реку, вплотную подойдя к холмам, на которых располагался штаб лорда Раглана. Знай об этом бородинцы заранее, они бы непременно атаковали их невзирая ни на какие потери и могли бы изменить весь ход битвы. Однако, попав под густой штуцерный огонь, русские солдаты прекратили преследование бегущего врага, и вернулись на исходные позиции.   
  Казалось бы, успех был на стороне солдат Меньшикова, но зуавы генерала Боске смогли внести перелом в битве тогда, когда этого никто не ожидал. Небольшими отрядами они двинулись на штурм горных круч генерала Кирьякова и, к своему удивлению, обнаружили, что горный склон никто не защищает. Генерал Кирьяков посчитал, что  сама природа делает этот фланг его позиции неприступным и поэтому, ограничился выставлением наблюдательного поста из двадцати казаков.
  Когда зуавы без потерь поднялись по крутой горной тропинке наверх, они легко смогли справиться с растерявшимися казаками. После этого в атаку устремилась линейная пехота, а за ними потянули свои орудия французские артиллеристы. За короткое время они смогли поднять на горные высоты свои пушки и развернули их на тылы русских полков, только-только отразивших фронтальный натиск неприятеля.
  Не теряя ни одной минуты, французы обрушили шквальный огонь шрапнели на стоявшие поблизости батальоны Белостокского полка, с каждым залпом опустошая их и так редкие ряды. Не имея приказа от генерала Кирьякова о каких-либо действиях, белостокцы мужественно стояли на месте, глупо погибая из-за нерасторопности своего командира.
  Едва только Кирьякову донесли о появлении французов на его левом фланге, как генерал сначала впал в ярость, не поверив гонцу, а когда заговорили французские пушки, впал в прострацию, повторяя только одно слово: «Не может быть». Так прошло несколько минут, пока полковник Циммерман не обратился к генералу с предложением отдать приказ об атаке врага, чем поверг Кирьякова в ужас.
 - Атаковать!? Да вы сума сошли! Оставаться здесь смерти подобно! – вскричал тот и, вскочив на коня, не сказав ни слова, бросился в тыл, предоставив офицерам своего штаба самостоятельно принимать решение, что делать дальше.
  Едва только командир постыдно бежал, как вслед за ним ринулся штаб, бросив солдат и офицеров Белостокского полка на произвол судьбы. Один только полковник Циммерман решился послать своего ординарца корнета Симочкина в обреченные на смерть войска левого фланга с приказом об отступлении.
  Было уже ближе к вечеру, когда, презирая пули и разрывы вражеских ядер, гонец достиг расположения белостокцев.
 - Генерал приказал отходить на Качу – успел проговорить храбрец, прежде чем штуцерная пуля французов угодила ему в грудь, и хватая ртом воздух он рухнул на землю. 
 - Отходим, отходим! – горестно разнеслось в рядах белостокцев, готовых идти в штыковую атаку на врага, не взирая, на его пули и шрапнель. Ещё можно было все исправить и если не одержать победу, то оставить за собой поле боя, однако бегство Кирьякова ставило жирный крест на все эти возможности.
  Заметив движение в стане русских, французы немедленно предприняли новую атаку, желая  полностью сломить левый фланг русской армии, обратив их в повальное бегство.
  - Вив ле император! – вновь громко раздались призывные крики сержантов и офицеров, указывающие солдатам остриями своих шпаг, направление новой атаки. 
 - Вива, Вива! – отвечали им солдаты, перестраивая на ходу свои поредевшие ряды, перед решительным броском в штыковую атаку.   
  Видя, что противник намеривается фронтальной атакой уничтожить отступающие батальоны, офицеры передней линии обороны приняли героическое решение, которое как нельзя лучше продемонстрировало врагу силу русского характера. Все они остались на своих позициях, чтобы ценой собственной жизни, спасти отступающих товарищей.   
  С полным спокойствием и деловитостью, русские пушкари неторопливо забивали заряды в жерла своих орудий, намериваясь дать свой последний бой. Громкие угрозы в адрес врага вперемешку с матом неслись из рядов поредевшей пехоты, угрюмо сжимавшие в своих окровавленных руках ружья. И бой, который случился на берегах Альмы этим вечером, был маленьким чудом.
  Наступающие французы буквально устлали своими телами подступы к русским пушкам, палившие не переставая до того момента, когда разъяренная пехота все-таки ворвалась на батареи. Но и тогда бросив бесполезные орудия, артиллеристы капитана Храпова, с банниками на перерез бросились на врага, поддержанные своей пехотой.
  Столь яростное сопротивление русской пехоты не только позволило батальонам отбросить врага на исходную позицию, но даже в порядке отойти в направлении Качи, оставив на поле боя врагу всего три подбитых орудия.
  Вслед за ними, были вынуждены оставить свои позиции и полки генерала Гончарова. Стойкость и мужественность русских войск так поразила британского фельдмаршала Раглана что, он не только не попытался организовать преследование отступающего врага, но, даже опасаясь возможной ночной атаки, до самого утра продержал своих солдат в полной боевой готовности.
  Аналогично ему действовал и французский маршал Сент-Арно. Несмотря на захват высот и разгром полков генерала Кирьякова, он не предпринял никаких попыток преследования отступившего противника.
  Если бы наши генералы во главе с Меньшиковым знали, как сильно их опасаются союзники, они бы возможно не были бы столь поспешны в своем отступлении, которое с получением известия от Кирьякова, превратилось в паническое бегство. Светлейший князь был ничуть не лучше своего любимца.
  Страх от поражения на Альме, так сильно ударил в голову светлейшему князю что, боясь быть отрезанным противником от своих главных сил, он направился прямиком в Бахчисарай. Однако 
присутствие в Севастополе личного посланника царя, заставило Меньшикова, остановиться в двух верст от города и вызвать к себе Корнилова с Нахимовым и графа Ардатова. Князь собирался известить их о своем поражении и передать Корнилову верховное командование над крепостью.
 - Господа, мы потерпели ужасное поражение – отрывисто говорил князь, нервно теребя в руках  свою треуголку. – Их проклятые штуцера, выбили половину моего войска! Видели бы вы только эту адскую картину! Просто уму непостижимо, что они делали с нами! А потом эта шрапнель с высот. Она выкашивала мои батальоны за рядом ряд, за рядом ряд и мы ничего не могли поделать. Нам пришлось отступить, чтобы сохранить хоть что-нибудь! Иначе мы все бы там полегли!
  Было хорошо видно, как трудно Меньшикову было говорить. Светлейшего князя постоянно била внутренняя дрожь и ему стоило больших усилий держать себя в руках перед собеседниками. Постепенно Меньшиков справился с собой и принялся раздавать указания.
 - В столь сложной и чрезвычайной опасной ситуации, интересы дела требуют моего незамедлительного присутствия в Бахчисарае. Там, собрав все наши силы в один кулак, я попытаюсь остановить продвижение врага в глубь полуострова. Хотя если говорить честно, я не исключаю возможность, что из-за численного превосходства врага нам придется оставить Крым.
  Стоявшие перед Меньшиковым адмиралы и Ардатов с удивление взглянули на светлейшего князя, который, испугавшись, что его, перебьют и начнут спорить, торопливо продолжил свою речь.
 - И так господа, вместе с армией я покидаю Севастополь и возлагаю обязанности командира гарнизона на вице-адмирала Корнилова – объявил свое решение Меньшиков, стараясь при этом не смотреть в удивленное лицо моряка.
 - Слушаюсь Ваше Высокопревосходительство! – Корнилов вытянулся в струнку перед князем. 
 - Надеюсь, Михаил Павлович, не против моего назначения? – с опаской в голосе поинтересовался князь у Ардатова.
 - Нет, Ваша Светлость. Вполне одобряю ваш выбор – коротко молвил тот в ответ.
 - Вот и славно! – обрадовался Меньшиков, боявшийся, что Ардатов будет всячески противиться его выбору, настаивая на кандидатуре Нахимова.
 - Приказываю вам, Владимир Алексеевич, защищать город до последнего солдата и матроса, как это завещал генералиссимус Суворов. Приказ и все необходимые инструкции я пришлю с нарочным, немедленно, как только прибуду в ставку, – поспешно произнес светлейший, радуясь тому, что так удачно решил вопрос с Севастополем с молчаливого согласия Ардатова, которого в настоящий момент он больше всего опасался.
 - Ты поедешь со мной прямо сейчас, Михаил Павлович или, собрав вещи, догонишь по дороге? Если будешь собираться, то я оставлю тебе эскадрон для охраны, но только прошу тебя, поспешай. Не ровен час, противник нагрянет.
 - Я Ваша светлость остаюсь в Севастополе, так как не получил приказ Государя Императора, об  оставлении крепости.
  Запыленное и усталое лицо Меньшикова моментально превратилось в маску хищной птицы, готовой броситься на своего обидчика. Несколько секунд светлейший князь буравил Ардатова тяжелым взглядом, а затем с трудом выдавил из себя прощальные слова – Как тебе будет угодно, Михаил Павлович – и, вскочив в походную карету, помчался по направлению в Бахчисарай.
  Ардатов поднял свою правую руку и трижды перекрестил карету князя, чем вызвал слабое подобие улыбки на губах Нахимова. Он расценил этот прощальный жест посланника по-своему и был недалек от истины. 
 - Какова численность гарнизона Владимир Алексеевич? И каково положение с обороной крепости? – спросил Ардатов адмирала, едва только карета князя скрылась из глаз.
 - Восемь резервных батальонов господин Ардатов. Однако это не самое худшее. На сегодняшний момент оборонительных укреплений в районе Северной стороны практически нет. Если враг в ближайшие два дня ударит по Севастополю с севера, он падёт – ответил бледный от отчаяния Корнилов.
 - Но ведь весь город вместе с солдатами уже целых два дня работает на них, не покладая рук? Я сам видел орудийные башни с готовыми орудиями! – искренне удивился Ардатов.
 - Увы, Михаил Павлович – вступился в разговор Нахимов – то, что вы видели, это лишь некоторые участки обороны. Самой же полноценной обороны пока не существует. Согласно оценке майора Тотлебена, а я полностью доверяю его мнению, для создания укреплений способных выдержать хотя бы один полноценный штурм, нам потребуется две недели минимум.
 - Так что, ваше превосходительство, возможно, вы зря, не вняли совету князя и не покинули Севастополь, пока этому есть возможность - осторожно спросил Корнилов, но тут же осекся от гневного взгляда Ардатова.
 - Я уже сказал князю Меньшикову, повторю и вам, господин адмирал. Я не получал приказ об оставлении Севастополя, куда прибыл по именному распоряжению императора. И оставлять его на милость врагу не собираюсь, подобно некоторым партикулярным лицам, приславшим мне сегодня письмо с просьбой обратиться к маршалу Сент-Арно о мирной сдаче города. Не желаете ли ознакомиться, Владимир Алексеевич? – спросил Ардатов. - Вижу, что не желаете. И правильно делаете, хотя сказать по чести занимательное письмишко.
 - Полноте, Михаил Павлович, – вступился за покрасневшего Корнилова Нахимов - Владимир Алексеевич просто выразил опасение за вашу жизнь и более ничего. 
 - Благодарствую, Павел Степанович, за заботу о моей персоне, но я уже стар, прыгать зайцем от приближающейся опасности – с достоинством произнес Ардатов. Между собеседниками возникла напряженное молчание, которое первым прервал царский посланник.
 - У вас, господа, сейчас очень много забот по обороне города. Надо много взвесить и решить, и потому я не смею вам мешать. Для меня, Владимир Алексеевич, сейчас очень важно знать: где находиться враг, и что он замышляет. С вашего разрешения я займусь разведкой. Слава богу, светлейший князь оставил в моем распоряжении сотню казаков. Разрешите идти? – деловым тоном спросил граф Корнилова.
 - Да, конечно, – торопливо ответил новоиспеченный командующий гарнизона, продолжая краснеть.
 - Честь имею – сказал Ардатов и махнул рукой адъютанту, чтобы подавал лошадь. 
 - Будьте осторожны, Михаил Павлович. Вы нам нужны – сказал ему на прощание Нахимов и граф кивнул головой, покинул адмиралов. Чувствуя обиду Корнилова за брандерную атаку, проведенную вопреки воле адмирала, Ардатов решил, дабы не порождать ненужные внутренние склоки, предоставить ему полную свободу действий.
  Первые сообщения о местопребывании противника стали известны только к середине следующего дня. Их привезли разведчики казаки, которых Ардатов послал в дозор, едва стало известно о поражении на Альме. Переждав день, союзники стали осторожно выдвигаться к реке Бельбек, постоянно ожидая появление перед собой Меньшикова со свежими войсками. Однако к их огромной радости это не произошло. Светлейший князь прочно обосновался на реке Кача, южнее Бахчисарая и не собирался атаковать врага.
  Осмелев и узнав от татар, что Меньшикова с Крымской армией в Севастополе нет, союзники моментально воспряли духом и решили ударом с суши захватить оставленную на произвол судьбы твердыню русского флота на Черном море.
  В том, что русские без боя не уступят Севастополь, среди союзников не сомневался никто. Весь вопрос состоял в том, с какой стороны им следовало атаковать город, с северной или южной? По этому поводу в палатке командующего объединенными силами маршала Сент-Арно вспыхнуло яростное обсуждение. Генерал Канробер стоял за северный вариант наступления, предлагая одним ударом покончить с осиным гнездом противника, ещё не пришедшего в себя от поражения на Альме. В противовес ему, лорд Раглан стоял за южный вариант штурма крепости.
 - Как трезвомыслящий человек, я не исключаю возможности, что мы не сможем одним ударом захватить Севастополь, и тогда наше положение будет довольно сложным, если не назвать его незавидным. Сейчас у нас нет должного количества боеприпасов, палаток, повозок и так необходимого всем провианта. Не пройдет и пяти дней, как желудки наших солдат возропщут, а это немаловажный фактор на любой войне. Поэтому нам в первую необходимо занять балаклавскую бухту. Там мы сможем получить все нужное для нашего войска и тогда без всякой опаски, мы можем смело штурмовать русскую крепость – аргументировал свою точку зрения англичанин.
  При упоминании о провианте, которого у союзников было крайне мало, многие из офицеров тут же согласились с доводами Раглана, но только не генерала Канробера.
 - Согласно сведениям, полученным от татарских перебежчиков, Севастополь крайне плохо укреплен с северной стороны. В ваших словах, господин фельдмаршал, есть свой резон, но зачем нам садится в длительную осаду, когда все можно решить сразу одним ударом? 
 - Я полностью согласился бы с вами, генерал, если бы наши войска в бою на Альме не понесли от русских серьезные потери. В нашем нынешнем состоянии это очень большой риск – парировал выпад француза Раглан.
 - Кто не рискует, тот не бывает победителем – не соглашался Канробер. – Подумайте господин фельдмаршал, один удар и мы уже в этом году захватим Севастополь, чтобы затем очистить от русских Крым и Кавказ! Разве не ради этого мы сюда прибыли!?
  Оптимизм француза и его страстная вера в удачу сильно поколебали доводы Раглана, и тот поспешил ответить.
 - Вы совершенно правы. Крым, Кавказ и юг Малороссии, так звучат главные пункты нашего большого стратегического плана войны, и я только за его выполнение. Но вот что случится, если вдруг окажется, что укрепления у русских все же есть, и вместо незащищенных пригородов нас встретят траншеи, полные солдат и готовые к бою батареи с пушками. Лишенные огневой поддержки своих кораблей, мы вряд ли сможем взять Севастополь, а если и возьмем, то уже ни о каком дальнейшем ведении боевых действий не может быть и речи.
  Оба спорщика выжидательно посмотрели на маршала, лежавшего на походной кровати. Ещё до высадки в Крым, Сент-Арно, как и многие другие военные экспедиционного корпуса, болел дизентерией, основательно подкосившей его силы. Сильно страдая от расстройства стула, маршал был вынужден проводить совещание, лежа на кровати, возле которой стоял ночной горшок.  Измученный непрерывным урчанием в кишках и сильными спазмами, больше всего на свете он хотел заснуть, но железная воля старого солдата не позволяла ему расслабиться в ответственную минуту.
 - Ваши споры совершенно напрасны господа – угрюмо произнес больной, с трудом оторвавшись  от горы подушек, заботливо подложенных за его спину адъютантом – но решить, кто из вас прав можно только узнав, готовы оборонительные укрепления русских или нет. Поэтому приказываю отправить конную разведку к Севастополю или добыть эти сведения иным путем. Как хотите.
 - Но так мы потеряем массу времени и упустим свой шанс! – попытался возразить Канробер, но маршал был непреклонен. 
 - В словах лорда Раглана есть много здравого смысла и логики. Привезите мне сведения, что моих солдат не встретят фугасы и шрапнель, и я тут же отдам приказ о штурме Севастополя. Тут же, но не минутой раньше! – выкрикнул маршал и в изнеможении откинулся на подушки. 
  Выслушав волю своего командующего, присутствующие на совещание офицеры уже собрались расходиться, как полог палатки откинулся и внутрь торопливо проник адъютант Раглана майор Даунинг.    
 - Прощу прощение господа, но только, что в наш лагерь прибыли татарские беженцы из-под Севастополя. Они говорят интересные вещи – произнес запыхавшийся майор. Он взял небольшую паузу, чтобы вдохнуть воздуха и это вызвало сильный гнев у Канробера.
 - Ну и что дальше!? Докладывайте, черт вас подери!!! 
 - Перебежчики говорят, что русские ждут нас на своих северных позициях, господин генерал!
 - Ерунда! Два дня назад те же перебежчики говорили мне, что северных укреплений Севастополя не существует. Не могли же они, возвести батареи, оснастить их орудиями и отрыть траншеи за столь короткий срок! 
 - Успокойтесь генерал! – осадил своего оппонента лорд – что ещё говорят перебежчики?
 - Для усиления своих северных батарей, русские полностью разоружили три корабля. Туда же направлены все флотские экипажи, а сами корабли с целью недопущения прорыва нашего флота в  Севастополь, затоплены на входе в гавань.
  Гул удивления и недоверия вихрем пронесся по палатке маршала, но он немедленно был пресечен лордом Раглана.
 - Это действительно так, господа – подтвердил слова майора британский фельдмаршал – я  получил сведения о затоплении русскими кораблей час назад и не решился довести их до вашего сведения, посчитав их малоубедительными и нуждающиеся в проверке.
 - Но может быть перебежчик специально подослан русскими!? – не сдавался Канробер – его слова надо хорошо проверить и допросить с пристрастием.
 - Это уже сделано господин генерал – с достоинством произнес Даунинг – мы обратились за помощью к нашим турецким друзьям и они удостоверили личность перебежчика. Это Абу-Хасан, один из лидеров непримиримых крымских татар. Он давно сотрудничает с турецкой стороной, и говорить о его сговоре с русскими просто смешно. 
  Француз ещё пытался найти весомые контраргументы против сведений, принесенных перебежчиком, но измученный поносом маршал вновь приподнялся на кровати и голосом нетерпящим возражений произнес: - Приказываю идти на Балаклаву, господа. И да поможет нам Бог. 
  Как оказалось в последствие, союзники совершили серьезную ошибку, отказавшись от немедленного штурма Севастополя, как того требовал генерал Канробер. Перебежки ошибочно приняли бурную деятельность Тотлебена по возведению укреплений за их полную готовность к отражению штурма и тем самым серьезно изменили почти весь ход войны.
  Ударь союзники по Севастополю сразу, и трудно было бы предполагать, выстоял бы город под ударом врага, а если бы выстоял, то какой ценой и как долго бы длилась его героическая оборона. Так это или иначе, но в лице лорда Раглана судьба преподнесла защитникам Севастополя царский подарок.
  Конные разведчики непрерывно докладывали Ардатову о передвижении главных сил врага,  наблюдали за ним издалека. Когда стало ясно, что неприятель отказался от штурма крепости с севера и двинулся на юг к Балаклаве, Ардатов предложил Корнилову атаковать противника на узких горных дорогах. Это был прекрасный шанс, если не разгромить врага, то сильно ухудшить его положение, но к удивлению графа, адмирал вежливо выслушал его предложение и … отказал.
 - Вы вправе обижаться на меня ваше превосходительство, но дать вам солдат для проведения боевой операции с сомнительным результатом никак не могу.
 - Но ведь таким образом мы сможем не только выиграть время, но и нанести ему серьезный урон, тогда как у него каждый солдат на счету – не сдавался граф.
 - Ничем не могу помочь. У меня они тоже все на счету и других в наличие нет – решительно отрезал Корнилов.
 - Жаль. Очень жаль, Владимир Алексеевич, что мы так и не нашли общего языка – разочарованно произнес Ардатов.
 - Мне тоже очень, Михаил Павлович, но никак не могу – произнес Корнилов, ожидая, что граф будет яростно настаивать на своём предложении, но тот неожиданно прекратил спор.
 - Всего доброго – устало произнес Ардатов и, решительно одернув на себе мундир, направился к двери.
 - Всего доброго – растеряно ответил Корнилов, озадаченный подобным поведением своего пылкого собеседника.
  Возможно, Ардатов и поступил бы так, как и ожидал от него адмирал, продолжая доказывать свою правоту, напирая на свое высокое положение и близость к императорской особе. Это был вполне разумный и правильный подход к решению вопроса. Однако, получив отказ от Корнилова  и взглянув в его праведные глаза, Ардатов вдруг осознал, что в глубине души он уже был готов к подобному ответу.
  Оказалось, что все высшее командование Севастополя было против его идей. Как светлейший князь был резко против проведения атаки брандерами, так и Корнилов, отрицательно относился к нападению на неприятеля из засады, считая невозможным принесения ничего нового в устоявшиеся каноны ведения войны. 
  Осознав столь досадный антагонизм судьбы, Ардатов решил действовать на свой страх и риск, опираясь исключительно на казаков из собственной охраны И снова, как при атаке брандеров, граф сделал ставку исключительно на добровольцев.
  К огромной радости Михаила Павловича ни один из казаков не отказался от участия в деле, после того как он объявил донцам о своих намерениях атаковать врага на горной дороге. Все они, как один, шагнули вперед, не задержавшись ни на секунду для раздумья.
  Не желая вновь обращаться к Корнилову с уже отвергнутой им просьбой, Ардатов решил ограничиться имевшимися в его распоряжении остатками от пороховых запасов, оставшихся после атаки брандеров. Как только взрывчатка была погружена на лошадей, граф тут же покинул Севастополь, выехав в сторону Макензевых гор.
  Хотя солнце и щедро припекало своими осенними лучами людей, залегших на горных камнях, казаки конвоя заботливо подстелили Ардатову теплую лошадиную попону, не понаслышке зная коварство этих холодных камней. Вот уже несколько часов как граф  вместе с добровольцами находились в засаде среди крымских гор, терпеливо выслеживая долгожданную добычу.
  Внизу по каменистой дороге нескончаемой вереницей ползли вражеские солдаты, оставляя в стороне от себя севастопольские укрепления и держа курс на Балаклаву. Зажав в руке подзорную трубу, Ардатов внимательно разглядывал неприятельское войско, которое благодаря чудесам немецкой оптики, было от него на расстоянии вытянутой руки. 
  Уверенные в своей безопасности французы и англичане шли по извилистой горной дороге без бокового охранения, ограничившись одним авангардом. Убедившись в отсутствии врага на пути своего следования, вся разноцветная масса неприятельского войска поползла мимо затаившегося в скалах Ардатова.
  Граф отчетливо видел французских солдат, устало бредущих по каменистой дороге с заброшенными за спину штуцерами. Видел обливавшихся потом англичан, упрямо толкавших перед собой вечно застревавшие в валунах пушки и зарядные ящики, а так же одиноких всадников, медленно двигающихся среди разноцветной пехотной реки.
  С помощью, заложенной в скалах мины, можно было в любой момент обрушить на идущих внизу вражеских солдат, смертоносную лавину камней. По расчетам Ардатова, поток щебня и скальных обломков мог накрыть и уничтожить никак не менее роты вражеских солдат.
  Казаки, хорошо знающие эти места, выбрали самое удачное место для подрыва и, затаившись в тени скал, терпеливо ждали сигнала от графа поджигать запальный шнур. В какой-то момент Ардатов был готов отдать приказ, завидев батарею полевых пушек, однако удержался, решив, что подобная потеря не сильно ослабит силы врага. Михаил Павлович надеялся на появление какого-нибудь штаба, уничтожение которого внесет серьезную дезорганизацию в рядах противника.
  Мимо места засады проходили один за другим вражеские пехотинцы, всадники и пушкари, снова пехотинцы и пушкари, но русская засада безмолвствовала. Солнце сильно припекало спины сидевших в камнях охотников. Ардатов уже дважды пил воду из обтянутой войлоком фляжки, но упрямо ждал своего часа и, наконец, дождался.
  В окуляре его подзорной трубы вначале мелькнуло несколько всадников одетых в цвета французского триколора, а затем появились запряженные мулами фургоны. По сидевшим на козлах рядом с кучерами офицерам, Михаил Павлович сразу определил, что это непростые повозки. В них никак не могли перевозить провиант, запас пороха и пуль или походную канцелярию. Повозки были чистые, без заплат, двигались медленно и все почтительно уступали им дорогу. Все этого говорило о присутствии в них большого начальства, жаждущего комфорта даже в походных условиях
 - Только девок не хватает – подумал про себя граф и сейчас же уловил на заднем плане обзора маленькую повозку, с явными признаками в ней женщин.
 - Вот теперь порядок, а то, как же без баб генералам воевать – чуть слышно проговорил Ардатов, но чуткое ухо лежавшего рядом с ним казака уловило его слова, и по бородатому лицу донца прошла едва заметная улыбка. 
  Понаблюдав ещё некоторое время за приближающимся обозом, Ардатов, не отрываясь от подзорной трубы, обратился к казаку.
 - Сигналь, Дорофеич, пусть палят шнур!
  Слева от графа что-то быстро зашуршало, и вскоре солнечный зайчик запрыгал по каменным валунам, вблизи которых притаилась казачья засада. Для быстрой передачи сигнала своим помощникам, Ардатов рискнул применить сигнальные зеркала, которыми он пользовался в прошлую войну. Зеркальный телеграф вместе с погодой не подвел Михаил Павловича и вскоре Дорофеич радостно доложил: - Пошло!   
  Дело действительно пошло. Зажженный казаками огонь проворно побежал по запальному шнуру к мине, неотвратимо отсчитывая оставшиеся мгновения чей-то жизни. С замиранием сердца наблюдал Ардатов за обозом, подходившим к роковому месту.
  Возможно, отблеск подзорной трубы или огонь запального шнура выдал присутствие казаков на горных вершинах. Один из ехавших впереди обоза верховых внезапно остановился и резко вскинул вверх руку, призывая фургоны остановиться. Возницы послушно исполнили приказ всадника, торопливо натягивать вожжи. Все замерли, не понимая причины возникшей тревоги, растерянно шаря глазами по скалам в направлении указанном всадником. 
  Неожиданно со стороны скал гулко ударил одиночный выстрел, это у одного из сидевших в засаде казака не выдержали нервы. Поднявший тревогу кавалерист покачнулся, на его синем мундире появилось темное пятно крови, и он рухнул на землю, сброшенный из седла испуганным выстрелом конем.   
 - Аллярм! Аллярм! – раздались испуганные крики французов, но было уже поздно. Нависшие над обозом скалистые кручи окутались густыми клубами взрывов, и каменная лавина с грохотом ринулась на застывших в изумлении людей.      
  Двое ездовых из генеральского обоза успел соскочить с козел и броситься наутек, но они не смогли ускользнуть от смертельного урагана, надвигавшегося на них. В одно мгновение повозки были стерты с лица земли и на том месте, где они только что находились, возникли огромные завалы из бесформенных глыб.
  Вместе с обозом под камнепад попало с десяток всадников и взвод охраны, которые сразу, по объявлению тревоги, сгрудились возле повозок для их защиты. Почти все они были либо раздавлены камнями, либо сильно покалечены скальными обломками.
  Вслед за взрывом, с горных склонов заговорили ружья засевших за камнями русских стрелков. Определив на передний край самых метких из казаков, Ардатов приказал остальным охотникам заряжать их ружья, дабы вести интенсивный огонь по врагу.
  Благодаря этому приему, засевшие на горных кручах казаки, наносили серьезный урон, солдатам противника. Испуганно мечась в клубах оседавшей пыли, они падали сраженные свинцом, орошая каменистую дорогу своей  кровью, во славу французского императора и английской королевы.
  Охваченный боевым азартом Михаил Павлович тоже принял участие в сражении, ведя прицельный огонь из разложенных на камнях пистолетов. Больше всех от пуль графа досталось кавалеристам, которых он по старой памяти выбивал с особой тщательностью.
  Стороннему наблюдателю могло показаться, что напуганный взрывом и ружейными выстрелами враг непременно обратиться в бегство, но против русских выступали самые лучшие пехотинцы Европы. Вскоре французы пришли в себя и, укрывшись за камнями и за скалами, вступили в бой по всем правилам военного искусства. В этот момент казаки Ардатова на себе почувствовали техническое превосходство ружей противника.
  Если в начале боя высота гор и близость к скалам солдат противника позволяли охотникам графа наносить врагу ощутимый урон, то теперь русские пули перестали долетать до отошедшего вглубь ущелья французов. В свою очередь пехотинцы Бонапарта могли свободно поражать русских стрелков, засекая их по вспышкам выстрелов. 
  Вражеские пули стали все чаще и чаще проноситься над головами охотников или выбивали каменную крошку из окружавших их скал. Вот один из донцов уткнулся лицом в камень и замер в неуклюжей позе. Вот к горным склонам устремилась цепочка вражеских солдат с явным намерением обойти засевшую в горах засаду.
 - Уходим, Дорофеич! – крикнул казаку Ардатов, и в этот момент одна из вражеских пуль отскочив от скалы, причудливым рикошетом попала в голову Дорофеичу. Тот негромко ойкнул и стал медленно сползать вниз, оставляя кровавый след на серой поверхности скалы. 
 - Ах ты, черт! – выругался Ардатов и, выхватив из ослабевшей руки казака сигнальное зеркало, быстро просигналил приказ отхода остальным участникам засады. Отдав приказ, граф наклонился над казаком и с радостью обнаружил, что у того только пулевая контузия и касательное ранение, давшее обильное кровотечение.
 - Бери за ноги! – приказал Ардатов второму охотнику и вдвоем, они снесли бесчувственное тело казака за скалу, где стояли стреноженные кони. С большим трудом погрузили они раненого Дорофеича и спешно покинули место засады, сделав это весьма вовремя. Вскоре на место их недавнего бивака ворвались французские зуавы, горящих желанием поквитаться с коварными русскими сталью своих штыков и сабель. И было за что. 
  Ардатов не зря  терпеливо пролежал в засаде столько времени. Нанесенный им удар попал прямо в сердце вражеского войска. Под каменный завал русской засады попал походный штаб самого командующего союзной коалицией маршала Сент-Арно.
  Когда каменные нагромождения были удалены с повозок, то перед глазами солдат предстала ужасающая картина. Все тело командующего представляло одну огромную кровоточащую рану за исключением лица. Сент-Арно был ещё жив, когда извлекли из-под обломков фургона, но не мог произнести, ни слова. Только стоны и хрипы слетали с его посеревших от боли губ, которые с каждым вздохом его разбитой груди становились все слабее и слабее.
  Потом трубадуры газетчики, следовавшие с коалиционным войском, красочно расскажут своим читателям, как умирающий маршал благословил лорда Раглана на дальнейшую борьбу с русскими варварами, под глухой плач и стенания солдат двух великих держав. Однако в этой красочной картине было мало слов правды. Прибывший к месту трагедии лорд Раглан только закрыл потускневшие глаза своему боевому товарищу и стоя над его телом торжественно пообещал отомстить коварному врагу за смерть мученика святого дела.   
  Вместе с Сент-Арно под камнепадом погибло восемь офицеров маршальской свиты, и трое получили серьезные ранения, включая принца Наполеона. Кроме этого от камней погибло двадцать два нижних чина и получило увечье различной степени тяжести сорок шесть человек. Из конной охраны штаба погибло двенадцать кавалеристов, и семь получили тяжелые ранения.
  Всего же, в результате обстрела колоны  у противника было убито двенадцать и ранено пять офицеров, а так же пятьдесят восемь и тридцать семь нижних чинов соответственно. Притом, что со стороны нападавших было двое погибших и трое раненых.    
  В этот день охотники еще дважды нападали на неприятельские колоны, добавив к общему числу потерь противника еще семьдесят два человека убитых и раненых. Хорошо ориентируясь на местности, казаки быстро выходили к заранее приготовленным местам засад и внезапно атаковали врага. Получив первое боевое крещение, охотники не вступали в длительную перестрелку с противником, ограничившись скоротечным обстрелом вражеских солдат. Как только эффект внезапности проходил и Томми с Жаками отходили от шока, охотники отступали не доводя дело до затяжной дуэли.
  Кроме обстрела врага за неимением динамита, казаки проводили обрушение камней и осыпей на пути противника. Больше, к всеобщему сожалению, под каменный обвал не попадал никто, но затруднения на пути продвижения врагов они создали изрядные.
  После совершения налета охотники удачно отрывались от высланных за ними солдат но, возвращаясь, домой после третьей атаки, казаки столкнулись с отрядом английской кавалерии, посланных лордом Рагланом за ними в погоню. На счастье донцов, их встреча с врагом произошла на узкой горной дороге, что не позволяло англичанам использовать свое численное превосходство.  Столкнувшись с врагом, казаки не растерялись и быстро воспользовались этим преимуществом. Пока их передние ряды бились с врагом, донцы спешились и, поднявшись на скалы, стали стрелять по сгрудившемуся в теснине неприятелю.
  Столь смелый маневр предпринятый донцами, решил исход схватки в их пользу. Почти каждым выстрел казаков находил свою цель среди плотных рядов английских кавалеристов. Возможно всадники лорда Раглана все же смогли бы переломить сражение и одержать победу, но в числе первых жертв русских пуль оказался командир отряда капитан Бартон. Лишившись командира, британцы сразу пали духом и больше думали не столько о сражении, сколько о сохранности своих жизней. И достаточно было одного призыва к отступлению, чтобы господа аристократы дружно показали спины неприятелю.   
  В этом бою охотники Ардатова понесли самые большие потери во время нападений на врага, четверо из них было убиты и двое раненых, потери британцев было трудно считать. Почти всех погибших товарищей они увезли с собой, за исключением двух человек. Они пали в самом начале рукопашной и их окровавленные тела, изрядно истоптанные конскими копытами, было трудно невозможно поднять под ударами казачьих сабель. Они так и остались лежать на каменистой дороге, как свидетельство победы донцов в этом бою.   
  Когда вечер спустился на крымскую землю, весь лагерь европейцев был объят светом от многочисленных факелов и костров. Медики спешно готовили тело погибшего маршала к перевозке на родину. Ограниченные в средствах и возможностях, они остановили свой выбор на старом и давно испытанном средстве, транспортировке тела в бочке с винным спиртом. Точно таким же образом на свою родину были доставлены тела знаменитых адмиралов Нельсона и Поля Джонса, умерших вдали от родных берегов.
  Лорд Раглан, в руки которого перешло командование над войсками коалиции, опасаясь ночного нападения, приказал выставить двойные караулы, но ночь прошла спокойно. Когда взошло солнце, и горнисты сыграли побудку, многие англичане и французы вздохнули свободно и обратили молитвы к Богу с благодарностью за то, что он удержал руку врага от нападения на их лагерь. Ударь севастопольский гарнизон этой ночью по противнику и к Балаклаве наверняка бы вышли жалкие остатки тех сил, кто совсем недавно высадились в Евпатории. 
  Наученный горьким опытом, начав движение к морю, лорд Раглан приказал выставить боковое охранение, которое постоянно поддерживало связь с основными силами.
  К тайной радости британского фельдмаршала, русские больше не предприняли попыток атаки зажатого тесниною скал союзного войска. Они ограничились созданием на них двух завалов, которые доставили захватчикам тоже большие хлопоты. Возле каждого из них посланники Европы подолгу стояли, даруя защитникам Севастополя столь драгоценное для них время.
  Завидев каменный завал, идущие головными англичане отправляли к нему разведку и, убедившись, что за камнями нет вражеских стрелков, давали добро на приближение к нему основных сил войска для разбора преграды. При этом все работы велись под прикрытием бокового охранения. Так сильно напугали казаки Ардатова врага своими наскоками.
  Окончательным аккордом торжества слов Михаила Павловича о необходимости боевых действий на горных дорогах, стал подвиг роты греческих добровольцев из Балаклавы. Едва только передовые английские отряды приблизились к маленькому приморскому городку, как они были остановлены метким огнем его защитников. Возведя поперек узкой дороги добротный каменный завал, греки не позволяли англичанам продвинуться вперед ни на шаг.
  Ожесточенная перестрелка между ротой добровольцев и двумя батальонами королевских стрелков длилась более часа, пока на помощь британскому авангарду не подошли главные силы лорда Раглана, подтянувшие к месту боя пушки. Спасаясь от английских ядер и картечи, храбрые балаклавцы были вынуждены отступить в старую крепость где, и продолжили свое сопротивление.
  В этот момент на помощь сухопутным силам, штурмовавшим мирный город, подошла английская эскадра, открывшая по Балаклаве огонь из всех орудий. Не прошло и получаса, как в городке возник пожар, но из бойниц старой крепости продолжали звучать выстрелы немногочисленных русских мортир. Неравная дуэль продолжалась до тех пор, пока у отважных защитников не кончились ядра и порох. Только тогда англичане двинулись на штурм основательно разбитой крепости и захватили её.
  В этом бою потери греческих волонтеров составили сорок человек убитых и шестьдесят раненых, которых были захвачены в плен. Со стороны англичан, потерь было в два раза больше.
  Допрашивавшие попавшего в плен капитана Стефана Стамати англичане, были поражены его храбростью и отвагой. Отвечая на вопрос, почему он сражался против всей армии, капитан сказал, что так велел ему долг перед царем, Отечеством и родным городом.
  В Севастополе о подвиге балаклавской роты стало известно от трех беглецов, которые горными тропами пробрались в крепость со знаменем греческого соединения. Их появление в крепости вызвало огромный подъем духа среди всего гарнизона. Видя горстку покрытых кровью и потом храбрецов, с простреленным вражескими пулями штандартом, еще не зная об успехе казаков Ардатова, севастопольцы верили, что смогут достойно отразить натиск неприятеля.  Узнав о подвиге балаклавцев, Михаил Павлович отправил в Петербург письмо с просьбой наградить славных сынов малого города.
  Когда вражеское войско под командованием лорда Раглана вступило в разоренный городок, пред ними открылось широкое море, покрытое родными кораблями, и радостный крик охватил всех. Радовались солдаты и сержанты, офицеры и генералы, кричал даже сам лорд Раглан, вернее сказать кричали их пустые желудки, которые вот уже второй день подряд получали втрое урезанный походный рацион.
  Из-за атаки русских брандеров на эскадру, большая часть провианта взятого с собой в Варне пошло на дно, что ставило под угрозу действие союзного десанта. Упрямый маршал Сент-Арно решил продолжить наступление в надежде поживиться провиантом на территории врага и жестоко проиграл. Русские выметали под чистую перед солдатами неприятеля все что можно, оставляя ему только камни, редкую траву и скудное количество воды. 
  Не окажись в балаклавской бухте прибывшего из Константинополя транспорта с провизией, скоро вся армия коалиции испытала бы на себе голод, подобно тому, который испытала «великая армия» Наполеона Бонапарта при отступлении из России.
  Когда во Францию пришли известия о смерти маршала Сент-Арно, император Наполеон тут же развил энергичную деятельность, стремясь максимально снизить последствие этого трагического события. Уже на следующий день было объявлено, что тело павшего полководца будет погребено в знаменитом Пантеоне, где хоронили только самых выдающихся сынов французского отечества. Кроме этого, семья маршала получала солидную пенсию, а сам он удостаивался титула герцога Балаклавского.
  Правда, при оформлении последней награды у французского императора произошел небольшой конфуз. Желая достойнее наградить погибшего Сент-Арно, Бонапарт намеривался одарить маршала громким титулом герцога Крымского или Севастопольского. Однако мудрые советники порекомендовали императору не торопиться, поскольку ни Севастополь, ни тем более Крым ещё не были заняты войсками коалиции и не являлись владениями французской короны. Поэтому отец всех французов был вынужден остановить свой выбор на скромной Балаклаве, покоренной грозной силой Европы. Ведь не давать же маршалу титул с названием простой крымской речушки Альмы или Евпатории, где союзный флот понес большие потери.
  Вслед за покойным маршалом награды щедрым дождем полились и на остальных участников похода. Их награждали за мужество при высадке десанта, за победу в сражении на Альме, за мужественный переход крымских гор, а также за взятие Балаклавы. Последнее решение, моментально вызвало глухой ропот в рядах английских солдат, считавших хвастаться победой над малочисленным противником не совсем достойным делом.
  Это впрочем, не сильно потревожило совесть французского владыки, он твердо держался принципа делать хорошую мину при не очень удачной игре, а лучшее средство для военных чинов всегда были награды, тем более что по большому счету их было за что награждать.
  В русском стане положение тоже было далеко не столь блестящим; как бы того хотелось царю и его окружению. Поражение на Альме было холодным душем для «шапкозакидателей» типа генерала Калмыкова, которые жили исключительно иллюзиями войны 1812 года. Все, и в первую очередь император, увидели, что русский генералитет «не совсем» готов к  войне с такими сильными соперниками как французская и британская империя.
    Скромным светлым пятном на темном фоне крымских неудач была смерть французского маршала Сент-Арно. Погиб самый талантливый и наиболее энергичный из всех союзных военачальников. Обладавший неоспоримым авторитетом, как среди французских, так и английских генералов, Сент-Арно вполне заслуженно именовался среди своих товарищей «последним кондотьером», что как нельзя лучше и полнее характеризовало его.
  Как только в столице стали известны все подробности смерти французского маршала, государь решил немедленно отметить это событие, несмотря на подковерную возню Меньшикова и Нессельроде. За своё усердие на море и на суше граф Ардатов был награжден орденом Владимира  I степени и десятью тысячами рублей к огромному недовольству его скрытых  и явных  государственных завистников.
  Для Ардатова, как впрочем, и для всего Севастополя, это было единственным радостным известием. Светлейший князь Меньшиков, несмотря на бездарное поражение в битве на Альме все же сохранил за собой пост командующего русскими войсками на юге России и продолжал бездарно управлять ими. К огромному сожалению графа, император Николай  не был готов к радикальным изменениям в руководстве армии.   
  К высокой оценке своих деяний сам Михаил Павлович отнесся вполне спокойно. Когда Ардатов  узнал о своем награждении столь высоким орденом, то немедля отписал государю, что тот чрезмерно балует его своим вниманием, забывая при этом об истинных героях войны, без которых все замыслы Ардатова остались бы на бумаге. Вместе с письмом был приложен подробный рапорт и список особо отличившихся охотников добровольцев и описанием их подвигов. 
  Пока данное представление на севастопольских героев дожидалось своего высочайшего рассмотрения в Петербурге, Михаил Павлович решил сам лично произвести награждение охотников, благо его положение и звание вполне позволяли сделать это. Поэтому, собрав в своей резиденции всех  участников рейда на врага, граф от своего лица поблагодарил всех за службу и выдал наградные деньги каждому из охотников, включая и погибших. Благо, имеющие в его распоряжении казенные суммы, позволяли это сделать незамедлительно, не дожидаясь указаний из Петербурга.





               
                Глава IV. Испытание на прочность.   







      Темные октябрьские тучи, нависшие над Севастополем, принесли с собой первые осенние холода этого года. Плотными густыми рядами висели они над осажденным городом, как бы являясь природным отражением того опасного положения, в котором оказалась русская твердыня.  Несмотря на потери, понесенные союзниками в ходе их продвижения к Севастополю, благодаря хорошо налаженному морскому сообщению через Стамбул с метрополией, армия европейской Антанты представляла собой грозную силу.
  Едва только французы и англичане получили в свои руки удобные для корабельных стоянок  Камышовую и Балаклавкскую бухту, к ним нескончаемой вереницей двинулись транспортные корабли коалиции. Пользуясь вынужденным бездействием русского флота, они спокойно приближались к крымским берегам и высаживали из своих трюмов новых солдат, взамен всех тех, кто был убит, ранен или был сражен болезнью. 
  Вслед за солдатами с кораблей Антанты выгружались тяжелые осадные орудия, для которых, руками  нещадно эксплуатируемых турецких солдат, вокруг Севастополя возводились батареи по всем правилам осады того времени. Понеся первые потери в войне с русскими, Наполеон III не собирался отказываться от своих планов по полному разгрому и расчленению России. Посылая на восток свежее пополнение, французский император требовал от заменившего Сент-Арно генерала Канробера, самых решительных действий по отношению к Севастополю, который был ключом не только к Крыму, но и всему югу России.
  Как всякая морская крепость, Севастополь был прекрасно защищен от удара врага со стороны моря, но был совершенно беззащитен перед нападением противника с суши. Не сумев предотвратить высадку неприятеля в Евпатории, крепостному гарнизону предстояло выдержать смертельный экзамен на правого своего дальнейшего существования.
  Благодаря неуемной энергии майора Тотлебена, вокруг черноморской цитадели шло ускоренное возведение оборонительных укреплений, которые должны были прикрыть её от нападения с тыла. За короткий срок Севастополь опоясался плотным кольцом  обороны состоявшей из нескольких линей траншей, окопов и люнетов. Не покладая рук днем и ночью, севастопольцы сумели возвести на суше новые бастионы и батареи, на оснащение которых шли орудия снятые с затопленных в бухте кораблей. Вместе с пушками на сушу отправились и моряки, чтобы вместе с солдатами гарнизона отстоять свой город. Все они были готовы биться за Севастополь до конца, но после неудачи на Альме, никто не был уверен, что крепость сможет устоять под напором захватчиков.
  Не было такой твердой уверенности и у графа Ардатова, который подобно трем севастопольским адмиралам, почти каждый день совершал поездки по рубежам обороны, желая доподлинно знать о состоянии дел на деле, а не на бумаге. Он, также как и руководители обороны Севастополя, не предполагал, что до конца года враг сумеет не только восстановить свои силы, но и будет готов к штурму крепости ожидавшийся со дня на день. Недавно захваченный в плен во время ночной вылазки русских охотников майор Ожеро, на допросе дал весьма откровенные показания о положении дел в стане противника.
  Пленник честно и откровенно рассказал о тех трудностях, которые испытывали войска коалиции, осаждая Севастополь. С дрожью в голосе Ожеро говорил о постоянной нехватке провианта во французском войске, несмотря на регулярный подвоз съестных припасов из Стамбула. Об ужасных условиях проживания солдат и офицеров в летних походных палатках, об отсутствии шанцевого инструмента для сооружения батарей, о нехватке лошадей и повозок для перевозки снаряжения с берега моря к передовым позициям.
  Однако больше всего, солдаты противника страдали от инфекционных болезней. Вслед за балканской чумой безжалостно терзавшей союзников в Варне, лагерь неприятеля посетила крымская дизентерия. Этой болезнью в той или иной форме болела вся союзная армия, включая даже самого английского фельдмаршала лорда Раглана. Именно дизентерия заставила гордого продолжателя славы герцога Веллингтона отказаться от поста командующего силами коалиции в пользу генерала Канробера.
  Со слов майора, эпидемия ежедневно сводили в могилу гораздо больше их солдат, чем русские пули и ядра, которые залетали в траншеи и на батареи неприятеля. Хорошо понимая всю пагубность длительного сидения в окопах, а также постоянно подталкиваемый императором к активным действиям, генерал Канробер намеривались захватить Севастополем одновременным ударом с суши и с моря.
  Стоявший на море вот уже неделю штиль, не позволял союзникам использовать свои парусные корабли в штурме Севастополя, которые были очень важны для французского генерала. Упустив возможность быстрого захвата Севастополя в сентябре, Канробер намеривался расколоть русский орешек с одного удара, готовя его со всей тщательностью.
  Эта новость сильно встревожила руководителей обороны Севастополя. Двойной удар не сулил для крепости ничего хорошего, и червь сомнения основательно потряс их души. Даже новость о прибытии в Севастополь четырех пехотных полков из Бахчисарая, отправленных князем Меньшиковым после многочисленных писем Ардатова, не смогла взбодрить адмиралов. Каждый из адмиралов опасался грядущего штурма, и при этом старался ни малейшим словом и жестом не выдать свои тревоги остальным.
  Желая накануне штурма вселить уверенность в сердца и души защитников Севастополя, адмирал Корнилов собрал на соборной площади города огромную толпу и призвал солдат и матросов сражаться за русскую твердыню до последней капли крови.
 - Если вдруг вам прикажут оставить город, знайте, это с вами говорит подлый трус и изменник, и я, пользуясь своей властью, призываю вам поднять на штыки любого, кто только посмеет произнести эти слова. Даже меня, если вдруг такое случиться. Отстаивайте Севастополь! Вот вам мой главный завет!
  Ответом на столь эмоциональную речь Корнилова были громкие крики собравшихся на площади моряков и пехотинцев, клятвенно обещавших адмиралу исполнить его завет, даже если при этом придется умереть. Многие совершенно незнакомые друг другу люди троекратно обнимались друг с другом, давая крестный зарок не допускать врага в Севастополь. 
  Благодаря хорошо поставленной разведке, почти каждую ночь неотступно следившей за действиями противника, было определено направление главного удара неприятеля. Французы были наиболее активными против 4-го и 5-го бастионов, тогда как англичане усиленно возились в районе Малахова кургана. Желая ввести противника в стеснение, солдаты Бутырского полка, ночью бросились в штыки и отогнали работавших на своих позициях англичан, чем заметно подняли настроение гарнизона.
  Адмирал Корнилов поблагодарил солдат за смелость и отвагу, однако черные мысли продолжали упрямо терзать его сердце. В ночь с 4 на 5 октября разведчики доложили Владимиру Алексеевичу  о том, что против 4-го бастиона французы стали освобождать амбразуры осадных батарей от земляных мешков, заложенных в них ранее. Едва эти слова были произнесены, как всем стало ясно, что до начала штурма остались считанные часы. Перед тем как уйти, адмиралы и Ардатов крепко обнялись друг с другом, отлично зная что, могут больше не встретиться.
  Граф Ардатов только допивал свой стакан чая к завтраку, когда сильный грохот со стороны вражеских позиций известил о начале активных боевых действий.
 - Атака, Михаил Павлович! Куда поедем - на Малахов курган или на 4 бастион?! – звенящим от напряжения голосом спросил графа его ординарец поручик Хвостов.      
 - Там и без нас командиров хватит, не будем у них под ногами мешаться. Поедем на Александровскую батарею, посмотрим на флот господ бриттов и французов. Давно хотел увидеть его в действии.
  При упоминании об Александровской батареи у Хвостова кольнуло в груди. Это был самый передний край морской обороны Севастополя. Опасаясь за жизнь Михаила Павловича, поручик осторожно предложил поехать на Николаевскую батарею, говоря графу о гораздо лучшем обзоре кораблей противника с этой позиции.
 - Обзор там может быть и лучше, только вот сегодня мое место на переднем крае. Сегодня мы все должны быть там, ибо там у нас всех будет главное испытание – твердо молвил Ардатов поручику.
  Едва только загремели осадные батареи противника, как адмирал Корнилов отправился на передовую, намериваясь лично руководить обороной, а не сидеть в штабе и ждать известий. Первой целью его посещения стал 4-й бастион, на котором французы сосредоточили большую часть своего огня. Стороннему наблюдателю могло показаться, что вся южная часть Севастополя, охвачена двумя огненными линиями, непрерывно извергавшие друг в друга огромное количество смерти. От многочисленных выстрелов и разрывов 4-й бастион был окутан густой синевой, из-за которой  совершенно невозможно разглядеть, что на нем твориться и каково его положение.
  Не обращая никакого внимания на многочисленные разрывы вражеских бомб, Корнилов прибыл на 4-й бастион в сопровождении флаг-офицера Жандра и майора Тотлебена. Выслушав рапорт командира бастиона, адмирал смело направился к брустверу и стал наблюдать за результатом стрельбы русских артиллеристов. Глядя в подзорную трубу, он то и дело вносил коррективы в ведения огня, предлагая изменить прицел. Стоя на самом переднем краю обороны, в мундире с блестящими эполетами, Корнилов стремился вселить в гарнизон бастиона уверенность в победе над врагом, и это ему превосходно удавалось. Ободренные присутствием адмирала, пушкари бастиона с удвоенным рвением и азартом принялись стрелять по врагу, и вскоре после очередного их выстрела, у французов взорвался пороховой склад.
  Громогласное «Ура»! прокатилось по всему 4-у бастиону и перекинулось на соседние батареи. Эти крики радости и ликование были самой лучшей наградой для тех, кто погиб или был ранен в жестокой перестрелке.
 - Ну, все господа! За этот бастион я полностью спокоен – сказал Корнилов своей малой свите и, простившись с солдатами и матросами, под яростным огнем противника покинул бастион, чем вызвал еще большее уважение у гарнизона.
  На пятом бастионе адмирал Корнилов встретил Павла Степановича Нахимова. Адмирал так уверенно руководил обороной этого важного участка русской передовой, так словно это было на корабле в море. Одетый также как Корнилов в сюртук с эполетами, Нахимов неторопливо ходил вдоль переднего края бастиона, внимательно отмечая какие разрушения, приносят противнику пушки бастиона. Совершенно не обращая на рой ядер и картечи противника, моряк с увлечением руководил орудийной прислугой в наведении пушки на цель, если считал, что огонь ведется не так как надо.
  Едва только Корнилов появился на бастионе, как одно из ядер французов, с шипением упало у самых ног адмирала, густо забрызгало его сюртук грязью. Все ахнули, но Нахимов только брезгливо стряхнул комки грязи с одежды и, поглядев в подзорную трубу, невозмутимо приказал наводчику изменить прицел. Грянул орудийный залп и стоявший на бруствере матрос наблюдатель радостно выкрикнул, что третье орудие французской батареи сбито.
 - Вы совершенно зря сюда приехали, Владимир Алексеевич, совершенно напрасно – выговорил Нахимов Корнилову, когда тот подошел к нему на южный фас бастиона. – Бой идет нормально.  Пока здесь есть такие молодцы как наши солдаты и матросы, французам никогда нас отсюда не выбить, за это я вам головой ручаюсь. Посудите сами, мы уже сами привели к молчанию часть их орудий, и через час, смею вас заверить, собьем и все остальные. Вот извольте полюбоваться.
  Нахимов ткнул подзорной трубой во французские позиции, на которых огонь осадных батарей был куда менее интенсивен, чем огонь русской артиллерии.
 - Это мой долг быть на переднем крае обороны, Павел Степанович, и если я буду отсиживаться в тылу, то грош цена всем моим словам и поступкам как командиру и руководителю обороны – вспыхнул Корнилов. Но Нахимов не дал ему продолжить.
 - Я полностью с вами согласен, но мне кажется, что будет гораздо лучше, если каждый будет исполнять долг на своем месте. Поверьте, ваша гибель сейчас может нанести нашей обороне непоправимый удар – убежденно проговорил Нахимов, явно не желая видеть своего начальника в столь опасном месте.
  Пока Корнилов обдумывал свой ответ, Нахимов взмахнул трубой и, указывая на расположение своих соседей, убежденно произнес.
 - Мне кажется, Владимир Алексеевич, вам стоит обратить пристальное внимание на третий бастион. Его огонь заметно ослаб за последние полчаса и им, несомненно, нужно подкрепление. К тому же, враг вот-вот ударит с моря, как там наши прибрежные батареи?
 - Там уже наверняка Ардатов, Павел Степанович. А вот огонь третьего бастиона действительно ослаб – согласился адмирал с Нахимовым, взглянув в подзорную трубу.
 - Ну, раз у вас все в порядке, еду туда – произнес Корнилов, и неожиданно оба моряка крепко обнялись, словно предчувствуя что, видятся в последний раз.
  Когда командующий покидал бастион, Нахимов придержал за рукав Жандра и приказал флаг-офицеру ни в коем случае не пускать адмирала на Малахов курган, мотивируя это личной просьбой адмирала Истомина, руководившего его обороной.               
  Говоря о серьезных проблемах на третьем бастионе, Нахимов был абсолютно прав. Прибыв туда, Корнилов узнал, что там уже в третий раз вся орудийная прислуга полностью перебита, а заменять её практически не кем, от чего интенсивности стрельбы орудий бастиона сильно снизилась. Адмирал сразу оценил всю опасность сложившегося положения и приказал прислать на батарею матросов 44-ого флотского экипажа, расположенного за позициями бастиона.
  Завидев на бастионе адмирала, моряки дружно грянули «ура», но Корнилов остановил их.
 - Ура, братцы, будете кричать потом, когда сможете повторить подвиг своих боевых товарищей с четвертого и пятого бастионов. Они уже сбили большинство французских орудий, заставив их полностью замолчать. Теперь черед за вами. Заставьте замолчать англичан, и я сам прокричу, ура, в вашу честь – обратился Корнилов к прибывшим морякам.      
 - Не извольте беспокоиться, Владимир Алексеевич, умрем, а сделаем – заверил его командир бастиона Попов.
 - Тогда я жду от вас результат – сказал Корнилов, покидая бастион прямо под градом ядер противника. Вернувшись к себе на квартиру, он сел писать донесение Меньшикову. В это время к нему прибыл гонец с известием, что артиллеристы с Малахова кургана уничтожили пороховой склад противника и сбили несколько вражеских пушек. Оставив донесение недописанное, Корнилов отправился на Малахов курган, несмотря на энергичные протесты своего флаг-офицера.      
 - Зачем ехать к Истомину, Владимир Алексеевич, – удивлялся Жандр. – Ведь у него все в порядке. Враг несет потери, и адмирал лично просил вас не приезжать к нему во время боя.
 - Здесь ещё, слава богу, я командую, а не адмирал Истомин – ответил Корнилов и, не слушая протесты своего флаг-офицера, направился на батарею вдоль траншей, а не по более спокойному пути. Неприятель сразу заметил золотые эполеты командующего и обрушил град ядер на адмирала и его эскорт. Жандр очень испугался за командующего, однако французские канониры оказались никудышными стрелками. Их бомбы рвались впереди и сзади движения адмирала но, ни одно из них не упало вблизи его.
  Так под непрерывным огнем противника Корнилов доехал до кургана, и не торопясь, поднялся на батарею. В этот момент против орудий кургана вели бой сразу три английские батареи, сосредоточившие свой огонь на центре обороны кургана Малаховой башни. Бомбы непрерывным дождем падали вокруг неё, полностью разрушая земляной вал у основания башни. Адмирал захотел подняться на верхний этаж башни, но Истомин энергично запротестовал.
 - Там никого уже нет. Все орудия разбиты противником, и я приказал отвести людей в более укромные места. 
 Убедившись, что положение на батарее стабилизировалось, Корнилов заторопился к Ушаковой балке, желая осмотреть стоявший там Бородинский и Бутырский полк. Он уже был у бруствера, когда вражеское ядро ударило его в живот, и раздробили верхнюю часть ноги.
 - Отстаивайте Севастополь! – успел крикнуть Корнилов подбежавшим к нему Жандру и Тотлебену, прежде чем потерял сознание. Когда адмирала доставили в госпиталь, он пришел в сознание, но категорически отказался от медицинской помощи.
 - Я не ребенок, доктор, и не боюсь смерти – обратился он к врачу Павловскому – лучше сделайте, что ни будь, чтобы я смог спокойно встретить её приход.
  Его слова вызвали скорбь и рыдания среди окружающих его подчиненных, но Корнилов оставался непреклонным. До самой последней минуты он продолжал тревожиться за участь любимого города. Пришло донесение с 3-го бастиона, что у противника взорван пороховой склад и все его пушки приведены к молчанию. Аналогичное известие пришло от Нахимова с 5-го бастиона, но Корнилов упрямо ждал донесения с Малахова кургана от Истомина, где интенсивность стрельбы с момента его убытия возросла многократно. Он, то дремал, то открывал глаза, с потаенной мукой спрашивая: - «Как там, Истомин?», и снова погружался в забытье.
  Было около двенадцати часов когда, наконец, прибыл лейтенант Львов с известием, что британские орудия против Малахова кургана сбиты и огонь ведет только одно орудие.
 - Слава Богу! – произнес Корнилов и через несколько мгновений его не стало.
  Адмирал умер в самый разгар сражения, когда союзному командованию в лице генерала Канробера и лорда Раглана стало ясно, что на сухопутном фронте они потерпели фиаско, сильно недооценив силу и упорство своего противника. Наскоро возведенные укрепления русских полностью выдержали мощный удар артиллерии коалиции. Их пушки ничуть не уступали пушкам противника в дальнобойности, их стрельба была точнее, а смелость осажденных доходила до неприличной дерзости. В сложившейся ситуации, генерал не был готов бросить изготовившиеся к штурму полки на неподавленные орудия противника.
  Осознав свою неудачу, Канробер тем ни менее не торопился отдать приказ о полном прекращении огня и отмене штурма. Француз возлагал большие надежды на силу объединенного флота, вступление которого в сражение должно было произойти с минуту на минуту.
  Полностью уверенные, что русские корабли не рискнут выйти в море, французы и британцы убрали часть такелажа своих парусных кораблей. Это существенно увеличивало их жизнеспособность в предстоящем бою, но одновременно лишало корабли способности в движении. Поэтому доставка этих «плавучих батарей» на поле боя была возложена на малые пароходы союзников. Из-за их низкой скорости, корабли коалиции и не могли начать бомбардировку Севастополя одновременно с сухопутными войсками.
  Первыми к Севастополю приблизилась французская эскадра, чьи ряды были пополнены несколькими турецкими судами. Целью этого сводного отряда была Александровская батарея, прикрывавшая южные подступы к севастопольской бухте. Англичане, которым для бомбардировки досталась северная, Константиновская батарея, как всегда запаздывали.
  Прибытие Ардатова на Александровскую батарею вызвало у её командира капитана Усова сильное замешательство. Даже одетый в военный мундир без эполет и орденов, граф всем своим  видом производил впечатление человека, привыкшего отдавать приказы, а не получать их. Окинув Ардатова опытным взглядом, Усов сразу определил ранг гостя никак не ниже генеральского и громко поприветствовал его. 
 - Здравие желаю, Ваше превосходительство!
 - Здравствуйте, капитан. Не возражаете, если я от вас посмотрю на наших гостей? – произнес Ардатов дружелюбным тоном.
 - Никак нет, Ваше превосходительство – ответил капитан и, помолчав немного, осторожно  добавил.– Не угодно ли Вашему превосходительству будет пройти на казематный уровень батареи. Он гораздо лучше защищен от вражеских ядер, а здесь пространство открытое, всякое может случиться.
 - Премного благодарен вам, капитан, за столь трогательную заботу о моей персоне, однако позвольте мне остаться здесь. Тут у вас воздух гораздо чище, чем внизу и дышится легче. К тому же неприятель будет виден как на ладони, а там, через амбразуру много не увидишь – любезно пояснил Ардатов офицеру.
 - Как Вам будет угодно, Ваше превосходительство.
 - Вот и прекрасно. Я думаю, вот здесь у бруствера, для меня будет самое лучшее место – сказал Ардатов и, заметив, что Усов продолжает стоять перед ним навытяжку, добавил. - Идите лучше командовать своими людьми, капитан, неприятель уже на горизонте, а с меня хватит моего адъютанта и господ артиллеристов.
  Капитан некоторое время  потоптался возле Ардатова, а затем повернулся и решительно направился к своим артиллеристам, вскоре полностью позабыв о своем госте.
  Выбрав для себя место у бруствера, Ардатов вместе со стоявшими рядом артиллеристами стал жадно рассматривать в подзорную трубу строй вражеских кораблей. Выстроившись в две линии, они медленно приближались к батарее.
 - Интересно, сколько их всего и под чьим флагом идут? – спросил граф, плохо разбиравшийся в корабельных тонкостях, и один из сигнальщиков немедленно дал ему точный ответ.
 - Двенадцать кораблей, Ваше превосходительство. Десять французских и два турецких парусника.
 - Может, и название определите?
 - Так точно, Ваше превосходительство. Головной - «Наполеон», концевым идет «Шарлемань», оба паровые. Первую колонну возглавляет «Виль де Пари», затем «Махмудие», «Юпитер», «Фридлянд», «Маренго» и «Жан Барт». Вторую линию возглавляет «Вальми», затем «Монтебло», турецкий «Шериф» и кажется «Аустерлиц», хотя могу и ошибиться, его плохо видно – честно признался матрос.
 - Молодец – похвалил Ардатов – враз всех перечел.
 - Это благодаря адмиралу Лазареву. По его именному приказу всех сигнальщиков научили на глаз определять корабли любой державы – пояснил матрос, очень довольный появившейся возможностью блеснуть перед начальством своими знаниями.
 - Ну-с, господа с Непобедимой армады, посмотрим, кто чего из нас стоит – произнес Ардатов, и словно откликнувшись на его слова, закончив перестроение, неприятель открыл огонь.
  В мгновенье ока, вражеские корабли окутались густым белым дымом, который из-за слабого ветра, долго и нехотя оседал вниз. Это обстоятельство сильно затрудняло комендорам врага следующее прицеливание, привыкшим к тому, что ветер быстро относит орудийные дымы в сторону от кораблей.
  С ужасным воем и свистом приближался смертельный ураган к русской батареи, заставляя трепетать сердца и души её защитников, но ни один из них в страхе перед смертью не оставил своего места. Гулко ударили разрывы вражеских бомб, ложившихся к огромной радости русских артиллеристов с большим недолетом. Словно сбросив с себя испуг и робость от долгого ожидания, ожили и заговорили батареи Севастополя. Вместе с Александровской батареей грохотали Константиновская, Николаевская, Михайловская, Павловская батареи. Вслед им по врагу открыли огонь 10, 12 и 13 батареи, стремясь не отстать от своих именитых соседей. Настала та долгожданная и ответственная минута испытания, ради которой и создавались все эти мощные укрепления города.
  Перестрелка между сторонами была настолько интенсивной, что время от времени то одной, то другой стороне приходилось прекращать огонь, чтобы дать возможность густым клубам пороха осесть и рассеяться. После чего огонь возобновлялся с новой силой.
  Вскоре выяснилось, что продуктивный огонь по французам может вести только Александровская, Константиновская батарея, а так же три номерные батареи. Орудия всех остальных укреплений были приведены к молчанию, в виду малоэффективности их огня.
  Невозмутимо, стоя возле самого батарейного бруствера, и поглядывая на вражеские корабли в подзорную трубу, Ардатов тем ни менее с замиранием сердца ожидал, что после каждого нового залпа врага, на батарее должно было случиться что-то ужасное. Рухнет наружная стена, взорвется пушка, пороховой погреб или чего ещё хуже, вражеское ядро поразит или покалечит его самого. Однако минута проходила за минутой, но все то, что столь четко представлял себе господин граф, почему-то не происходило.
  Да, конечно на батареях были взрывы, и он сам лично видел, как спешно уносили в лазарет раненых и складывали в сторону окровавленные тела убитых. Но все это, на фоне сноровистой суеты орудийной прислуги, уверенных команд наводчиков, казалось Ардатову не таким уж и  ужасным. Тяжелые мысли сразу отошли на задний план и, ощутив себя единым целым вместе с гарнизоном батареи, Михаил Павлович продолжал наблюдать за сражением.
  Вместе с расчетами батареи Ардатов громко радовался любому попаданию во вражеский корабль, хваля канониров за меткость, хотя в страшном грохоте боя, его было плохо слышно. Когда на «Виль де Пари» вспыхнул пожар, и буксиры стали уводить поврежденный линкор в море из-под губительного огня русских, Ардатов азартно кричал «Так его, так!» и обещал артиллеристам чарку водки, если они попадут еще раз. Вскоре его желание сбылось, и фок-мачта парусника рухнула на палубу, погребая под собой не успевших разбежаться моряков.
  С густым столбом черного дыма на юте, двумя сбитыми мачтами, безжизненно свесившимися вдоль борта, огромный корабль покинул поле боя, имея большим креном на правый бок. С большим трудом французским пароходам удалось подвести к берегу «Виль де Пари» и выправить опасный крен благодаря своевременному затоплению противоположного борта. Одновременно с этим благодаря мужеству экипажа был потушен пожар, подбиравшийся к крюйт-камере. Линкор был спасен, но ему требовался серьезный ремонт. На следующий день он был отправлен на буксире в Константинополь, но попал в шторм и затонул вместе со всей командой.
  Вслед за «Виль де Пари» оставили поле боя «Наполеон» и «Шарлемань» - главные паровые корабли французской эскадры. У первого была серьезная подводная пробоина, а у второго была повреждена машина, и он не мог самостоятельно добраться до берега. Потери от огня русских батарей были серьезными, однако они не заставили французов отступить от Севастополя. Место выбывшего флагмана занял 120-пушечный «Вальми», а вместо «Виль де Пари» головным первой линии стал аналогичный по вооружению «Фридлянд».
  Казалось что, имея явное превосходство в количестве пушек, французы уже давно должны были привести к молчанию русские батареи, однако час, проходил за часом, а берег продолжал огрызаться огнем, чей накал ни на минуту не ослабевал. Севастопольский орешек, оказался явно не по зубам императорским канонирам.
  Всего чего они смогли добиться, это приведения к молчанию трех орудий и повреждению лафетов у шести пушек десятой батареи. На Александровской батарее их успехи были еще скромнее. Было разбито три орудия и повреждены лафеты у двух из пятидесяти восьми расположенных там пушек.
  «Вальми», на котором русские сосредоточили свой огонь после ухода флагманов, получил двадцать одну пробоину и утратил часть такелажа. «Фридлянд» отделался четырьмя пробоинами, но зато потерял восемь орудий главного калибра. Другие корабли французской эскадры, в отличие от турков, так же получили повреждения различной степени тяжести и их общие потери составили 253 человека. На турецкие корабли русские артиллеристы вообще не обращали внимания и их потери составили всего трое раненых.    
  Британские корабли задержались с началом боевых действий из-за довольно пикантной особенности транспортировки пароходами своих парусных кораблей. Тросы крепились по бокам кораблей, а не как обычно по носу. Британцы открыли огонь с дистанции менее километра с запозданием около сорока минут после французов, вытянувшись в две не равноценные линии против Константиновской батареи.
  «Альбион», «Аретуза», «Трафальгар», «Лондон», «Британия», «Беллерофон», «Квин», «Родней», «Агамемнон», «Терибл» - вот неполный список пятнадцати британских кораблей решивших сделать с Севастополем, то, что ранее было сделано ими в Тулоне и Копенгагене. Грохот их орудий, напоминал грохот локомотива несущегося на полной скорости, только во много крат сильнее.
  Видя столь огромное огневое превосходство противника над Константиновской батареей, им на помощь пришли часть орудий Александровской и десятой батареи, в зоне поражения которых, оказались стодвадцати пушечные «Трафальгар» и «Британия».
  Раз за разом эти парусные гиганты обрушивали свою бортовую мощь на узкий мыс, закрывавший им проход в Севастополь, но каждый раз после мощного залпа, когда казалось, что ничто живое не может уцелеть на узкой полоске земной тверди, зловредная батарея стреляла в ответ. И все повторялось снова и снова.
  Командир британской эскадры вице-адмирал Дандас, наблюдавший за сражением с борта флагманского корабля «Альбион», явственно видел в подзорную трубу, что огонь верхнего этажа русской батарея явно ослаб. Это очень обрадовало адмирала, и он приказал Ленсингтону, поднять приказ с требованием к «Трафальгару» и «Британии» усилить огневой натиск на позиции русских.   
 - Ещё немного и мы приведем их к молчанию! – воскликнул Дандас и словно в ответ на его слова, британский флагман получил пробоину ниже ватерлинии, и в трюме открылась сильная течь.
 - Я не уйду со своего корабля! – воскликнул упрямый британец – Ленсингтон, извольте ликвидировать течь и восстановить порядок на судне!
  Моряки бросились исполнять приказание адмирала, но судьба словно смеялась над ними. Едва только было устранено одно повреждение, как русские пушкари наносили все новые и новые повреждения корпусу корабля. Одновременно с «Альбионом», серьезные повреждения получили стоявшие рядом с ним «Аретуза» и «Терибл». Как не кричал и не ругался Дандас, но пароходы были вынуждены начать буксировку флагмана из зоны боевых действий.
  Больше серьезных повреждений корабли флота Её Величества от огня русских не понесли, но они понесли утраты в результате неудачного маневрирования кораблей. Плохо зная местную лоцию, на мель сели «Родней» и «Беллерофон». Первого несчастливца удалось снять с мели быстро, но «Беллерофон» засел столь основательно, что был освобожден только к утру следующего дня. За это время, русские ядра так основательно поработали над ним, что было решено отправить корабль на Мальту вместе с «Аретузой» и «Альбионом». Ремонту в Константинополе они не подлежали. И если двум последним кораблям все-таки удалось вернуться в строй, то «Беллерофон» был разоружен и разобран. Дрова из его корпуса, долго еще горели в камине губернатора Мальты сэра Джулиуса.
  Британцы, как и французы, вели свой огонь до полного наступления темноты, но так и не смогли полностью выполнить поставленную перед ними командованием задачу. Дав последний залп по зловредной русской батарее, флот Её Величества был вынужден поднять сигнал отступления, и под дружные крики русских батарей, вражеские корабли направились в Балаклаву зализывать  полученные раны. 
  Почти половина британского флота была немедленно отправлена в Константинополь на ремонт, который продлился около недели. В результате этого боя, потери британских моряков составили 56 убитых и 276 раненных, что выглядело очень плачевно по сравнению с потерями противника. Всего общая убыль береговых батарей Севастополя равнялась 16 убитых и 122 раненных.
  Кроме этого, британским огнем были повреждены двадцать два орудия верхнего яруса Константиновской батареи, которые из-за общего неудачного расположения батареи не были прикрыты от продольных выстрелов. Остальные 69 орудий батареи нисколько не пострадали от вражеского огня.
  Все это было выяснено позднее, а к вечеру этого дня усталые и изможденные севастопольцы знали только одно, сегодня они устояли, враг не прошел. Севастополь не сломлен, и осознание этого радовало их измученные сердца.
  Торжество по поводу отражения вражеского штурма в полной мере с героями севастопольцами разделил и сам государь император. Император прислал письмо, в котором сердечно благодарил героев за их подвиг, просил держаться и очень сожалел, что сам не может присутствовать в Севастополе. То было самой лучшей наградой для всех живых и павших, на чьи плечи легла тяжелая, но вместе с тем и почетная ноша по защите родного города.
  Видя, как царь благоволит к морякам, к более активным действиям был вынужден приступить и  Меньшиков, все это время безвылазно сидевший в Бахчисарае, искренне считая оборону Севастополя делом безнадежным и обреченным. Однако, постоянно подталкиваемый царем к более активным действиям, светлейший князь решил атаковать британские позиции под Балаклавой. 
  Будучи крайне скверным полководцем, Меньшиков постоянно придерживался одной гадкой, но вполне действенной формулы. Светлейший князь только ставил задачи, возлагая всю исполнительную функцию на кого-то другого, кто и становился козлом отпущения в случае неудачи. Так было в сражении на Альме, виновником поражения которого был объявлен генерал Калмыков, так стало и под Балаклавой. Князь отдал приказ генералу Липранди атаковать английские передовые позиции, при этом полностью связав его руки своей директивой. 
  Липранди атаковал передние вражеские редуты рано утром 13 октября, после короткого артобстрела. В каждом из редутов находилось по двести пятьдесят турецких солдат гарнизона при одном британском артиллерийском расчете. Отношения между турками и европейцами были очень скверными, англичане постоянно избивали их своими хлыстами и палками, видя в своих азиатских союзниках людей второго сорта. Поэтому, когда русские гусары и казаки двинулись в атаку, турки обратились в бегство, несмотря на гневные крики британских пушкарей.
  Русская атака была столь стремительна, что гарнизон первого редута был захвачен врасплох и почти полностью погиб под клинками гусаров и казаков, ворвавшихся в укрепление на полном скаку. Увидев гибель своих товарищей с первого редута под саблями гусар, и узрев страшные казацкие пики, турки без сопротивления очистили три остальных редута и, побросав оружие со всей амуницией, огромной толпой устремились к английскому лагерю.
  Оставив захваченные редуты подошедшей пехоте, гусары и казаки бросились в погоню, безжалостно рубя бегущего противника, намериваясь развить успех и ворваться в лагерь противника на плечах беглецов. В это время английский главнокомандующий лорд Раглан находился с визитом у генерала Канробера, и вся ответственность по отражению атаки противника легла на плечи генерала Коллина Кемпбелла, командира полка шотландских стрелков.
  Поднятые по тревоге, шотландцы успели принять боевое построение еще до того, как к лагерю приблизились турки, подгоняемые русской кавалерией. Видя, что беглецы могут смять передние ряды строя, генерал приказал стрелкам открыть по ним огонь. Свинцом и штыками встретили европейцы своих союзников, напрасно пытавшихся найти у них спасения. Мало кому из турков, зажатых между двух огней, удалось спастись. Уцелели лишь те, кто, проворно бросились на землю, и на четвереньках упрямо ползли прочь от смерти, увертываясь сначала от копыт русских лошадей, а затем от сапог шотландцев, которые безжалостно топтали и пинали беглецов.
  Вовремя открытый огонь позволил шотландцам сохранить свои ряды в целостности, но не смог остановить натиска русской кавалерии, которая подобно валу накатилась на стрелков генерала Кемпбелла. Первые ряды шотландской пехоты были сметены и изрублены в считанные минуты, однако русским кавалеристам не удалось опрокинуть их и обратить в бегство подобно туркам.
  Гордые сына диких гор оказали яростное сопротивление, они гибли на месте, но не отступали не на шаг, несмотря на пики и сабли противника. Будь в распоряжении Липранди чуть больше кавалерии, чем ему выделил Меньшиков, и шотландцы были бы разбиты и русские ворвались бы в лагерь неприятеля, серьезно осложнив его положение под Севастополем. Но руки генерала были связаны директивой светлейшего князя, и легкой кавалерии предстояло одной атаковать пехотные ряды.
  Положение стрелков Кемпбелла было ужасным, русские медленно, но верно перемалывали ряды шотландцев, и их разгром был вопросом времени. Сам лорд Раглан, воздавая должное храбрости и мужеству шотландцев, сказал, что врага от победы отделяла только тонкая красная линия. Это выражение навсегда вошло в военную историю, как обозначение положения крайней напряженности.
  Своей стойкостью и упорством шотландцы выиграли время, дождавшись подхода бригады тяжелой кавалерии генерала Скэрлетта, что серьезно изменило расстановку сил. Сражаться одновременно со стрелками и тяжелой кавалерией гусары не могли, и потому генерал Рыжов приказал им отступать. Грамотно исполнив приказ, гусары не только смогли оторваться от врага, но и нанести драгунам Скэрлетта небольшой урон.
  Отступая под натиском врага, Рыжов искусно заманил врага между двумя захваченными редутами, на которых русские уже начали разворачивать захваченные орудия. Как только, увлекшиеся преследованием, драгуны приблизились к ним, раздался залп картечи и пуль, и, потеряв убитыми и ранеными несколько десятков человек, британские драгуны были вынуждены ретироваться.
  Казалось, что сражение закончилось, однако Балаклаве суждено было прославиться в этот день не только «тонкой красной линией», но и «долиной смерти» и все благодаря лорду Раглану.
  Прибыв к месту сражения вместе с генералом Канробером и полком конных егерей, лорд Раглан испытывал страстное желание восстановить перед союзниками пошатнувшийся авторитет британского оружия и в выборе средств не знал меры.
  Заметив в подзорную трубу, что русские из захваченных редутов принялись вывозить трофейные орудия, Раглан обратился к Канроберу с предложением напасть на врага и отбить пушки.
 - Зачем же нам идти на русских? – удивился генерал – у нас отличная позиция пусть они нас атакуют и тогда, мы полностью рассчитаемся за понесенные сегодня вами потери.
  Канробер говорил как истинный военный, полностью понимавший все безумие лобовой атаки на полностью простреливаемом месте. Однако Раглан, получивший чин фельдмаршала не столько за боевые заслуги, сколько за благородство происхождения, считал совершенно иначе.
  Поэтому он молча подозвал к себе генерала Эйри и холодным, не терпящим возражения тоном, продиктовал ему несколько строк. Когда командующий английской кавалерии дивизионный генерал лорд Лекэн ознакомился с новым приказом от Раглана, у него на голове зашевелились волосы. «Лорд Раглан желает, чтобы кавалерия пошла во фронтовую атаку и воспрепятствовала  неприятелю увезти наши орудия. Немедленно» - было написано на роковом листке.
  Раз, за разом читал Лекэн этот убийственный приказ, а затем холодно сказал адъютанту Раглана, капитану Нолэну, доставившего послание фельдмаршала:
 - Передайте лорду Раглану, что его желание будет исполнено в точности и в срок – после чего вызвал к себе командира легкой кавалерии бригадного генерала Кардигана, которому и предстояло воплотить в жизнь причудливый каприз фельдмаршала.
 - Позвольте заметить сэр, что у русских батарея на равнине прямо перед нашим фронтом и батареи с ружейными стрелками по флангам. Как в таких условиях можно атаковать? – спросил Кардиган, ознакомившись с полученным приказом.
  Лекэн ничуть не хуже своего подчиненного знал весь идиотизм этих нескольких строчек, написанных мелким ровным почерком писаря походной канцелярии, однако аристократические принципы британского генералитета взяли верх над рассудком и здравым смыслом. Он только пожал плечами и безапелляционно произнес: - Тут нет выбора, генерал. Вам нужно только повиноваться – в чем был абсолютно прав. Ведь именно Кардигану предстояло идти в бой, а не Лекэну.
  Поняв, какая ужасная участь ему выпала по воле главнокомандующего, Кардиган с холодным достоинством поклонился, и вскоре лучшие части британской кавалерии, истинная краса и гордость её конного состава, устремились в свой последний бой.
  Расположившись на возвышенности, лорд Раглан с огромным удовольствием наблюдал за великолепнейшим зрелищем, как отборные британские кавалеристы в стройном порядке движутся  на  русские позиции.
  Обнаружив наступление врага, русские не сделали ни одного преждевременного выстрела, терпеливо дожидаясь, пока легкая кавалерия Кардигана не втянулась между захваченными утром  редутами и старыми позициями на Федюхинских горах. Только когда британские кавалеристы атаковали пехотинцев Одесского полка, с фронта и обоих флангов загрохотали пушки и ружья русских, каждый выстрел пули или картечи которых находил свою жертву.
  Клубы пороха от выстрелов еще не успели рассеяться, а с фронта и со стороны Федюхинских высот, на англичан уже обрушились два казачьих полка и шесть уланских эскадронов генерала Еропкина, спешившие продолжить начатое стрелками дело.
  Не прошло и нескольких минут жестокой схватки, как шедшие в атаку британцы были вынуждены обороняться. Бывшие в первых рядах самые храбрые и смелые офицеры бригады уже в впервые минуты боя были либо убиты, либо ранены, и потому британские кавалеристы не смогли оказать достойного сопротивления врагу. Только хладнокровие генерала Кардигана, его громкий голос и личный пример не позволил английскому строю полностью развалиться под напором казаков и уланов.
  Положение британских кавалеристов резко ухудшилось, когда в дело вступили русские пехотинцы, оставившие занятые утром редуты. Чуть задержавшись, со штыками на перевес, они с такой яростью принялись атаковать англичан, что, не желая полного истребления своих людей, генерал Кардиган отдал приказ на отступление.   
  Зажатые с трех сторон, отбивая непрерывные атаки врага, оставляя павших товарищей под копытами казачьих коней, британцы начали медленно отходить, но только чудо могло помочь им благополучно вырваться из той смертельной ловушки, в которую они угодили по милости своего командующего. И оно произошло благодаря генералу Боске.
 - Это не война! Это сумасшествие! – воскликнул эмоциональный француз, наблюдая в подзорную трубу, как русские пехотинцы избивали британцев, грозя им полным уничтожением. Не дожидаясь приказа от Канробера, генерал двинул на помощь Кардигану два батальона французских егерей вместе с тремя эскадронами драгун - все, что имелось в его распоряжении на данный момент. Именно благодаря этой спасительной помощи, англичанам удалось вырваться из русского капкана и прикрыть свой беспорядочный отход.
  После того как страсти улеглись, британцы стали подсчитываться потери, и выяснилось, что свыше восьмисот представителей самых аристократических фамилий нашли свою смерть в долине между Федюхинскими горами и холмами Кадыкиои.
  Когда британский посол в Константинополе, лорд Рэдклиф, сообщил о случившейся трагедии в Лондон, там разразился невообразимый скандал. Как бы ни было высоким положение лорда Раглана, ему все же пришлось дать объяснение по поводу своих действий. И тут лорд выкрутился в истинной британской манере.
  Главным виновником всего случившегося оказался капитан Нолэн, которому на словах фельдмаршал, передавая приказ Лекэну, добавил «Если возможно». Дивизионный генерал Лекэн под присягой подтвердил, что этих слов он не слышал, а сам капитан Нолэн был убит, поскольку по своему личному желанию принял участие в этой злополучной атаке.
  С тех пор, у британской аристократии сражение при Балаклаве считается самым траурным днем и одновременно самым почетным сражением в Восточной войне, ибо выжившие кавалеристы с гордостью рассказывали своим высоким потомкам, как славно они сражались с ордами диких  и ужасных казаков, которым так и не удалось сломить силу британских героев.
  Удача под Балаклавой, героизм и стойкость Севастополя окрылили всю страну. Письма, полученные из Севастополя и Бахчисарая, в которых описывались военные действия, перечитывались и пересказывались многократно. По указанию императора, некоторые из них печатались в столичных газетах и тем самым публично восхваляли деяния солдат и офицеров. Особенно было популярно письмо корнета Струева о том, как донские казаки продавали перекупщикам по 50 рублей племенных рысаков, пойманных ими под Балаклавой после знаменитой атаки английской кавалерии. Столичная публика хорошо знала, минимальная цена таких лошадей составляла 600 рублей.
  Однако, как не радостны были эти известия, Нахимов, возглавивший оборону города после смерти Корнилова, прекрасно понимал, что противник просто обязан предпринять штурм города до наступления морозов. Это подсказывал здравый смысл, это подтверждали данные разведки. Она доносила, что поток транспортных кораблей в Камышенскую бухту, занятую французами, непрерывно нарастал тогда, как число кораблей посетивших Балаклаву резко сократилось.
  Окончательно прояснить ситуацию удалось с помощью языка, которого привели «охотники» после трех ночей непрерывных поисков. Интендант первого ранга мсье Жюно, взятый возле офицерского нужника, был до смерти напуган действиями ночных гостей и потому рассказал все, что только знал. Выяснилось, что император Наполеон непрерывно шлет генералу Канроберу письма с требованиями до наступления холодов штурмовать Севастополь. Экспедиционный корпус оказался полностью неготовым к зимовке, организация которой ляжет тяжким бременем на французскую казну.
 - И что же говорит генерал Канробер – спросил интенданта Ардатов, в чьем присутствии проводился допрос.
 - Не знаю – честно признался Жюно – с генералом по этому поводу мне общаться не пришлось. А вот господин Боске заявил, что война в представлении генералов сидящих в Париже, совершенно отлична от той, что идет здесь.
 - От чего больше страдает ваша армия? От голода, холода или наших пуль? – поинтересовался Ардатов.
 - В первую очередь от болезни, господин генерал. С чумой наши лекари научились справляться, а вот дизентерия косит всех наповал. Все лазареты переполнены больными, число которых множиться с каждым днем.
 - Помогают ли вам местные татары?
 - Да, господин генерал, помогают, но не в той мере как нам бы того хотелось. Пригоняют баранов и коней, но слишком мало. Они запуганы каким-то русским генералом, который обещал их всех выселить за непослушание – изливал душу Жюно.
 - Видно они не столь сильно запуганы, если помогают вам – произнес Ардатов, делая пометку в своей записной книжке.
  Как только подозрения о новом штурме подтвердились, Нахимов отправил Меньшикову письмо с просьбой предпринять решительные действия, если не для разгрома противника, то для срыва его планов относительно Севастополя. С аналогичной просьбой к светлейшему князю обращался и граф Ардатов, полностью согласный с мнением Нахимова. Наконец и сам император, желая подтолкнуть светлейшего князя к действиям, прислал в его ставку нового начальника штаба полковника Попова. Николай лично выбрал этого человека из числа офицеров подававшие, по мнению императора, особые надежды. Перед отъездом в Крым он принял Попова и после обстоятельной беседы благословил на ратные подвиги, пожав полковнику руку.
  Обласканный столь высоким вниманием, сразу по прибытию, Попов предложил план наступления, который должен был заставить союзников снять осаду Севастополя. Его главной целью были англичане, чья общая численность составляла всего 23 тысячи человек, и чей лагерь располагался далеко в стороне от лагеря французов. Кроме этого британские силы были разделены на несколько отрядов, что позволяло разбить их по частям, используя численное превосходство русских войск.
  План был очень не плох и в случаи его успеха, оставшись одни, французы были вынуждены думать больше об эвакуации, чем об осаде. После успеха под Балаклавой, все русские генералы были уверенны в успехе дела и рвались в бой. Все кроме светлейшего князя. Появление возле себя Попова и его энергичные действия, были восприняты Меньшиковым, как скрытая угроза для благополучия его персоны и потому светлейший сделал все, чтобы план «столичной выскочки» потерпел фиаско. 
  После недолгого раздумья, командовать войсками он поручил генералу от инфантерии Петру Андреевичу Данненбергу. От которого с легким сердцем избавился как Петербург, так и командующий Дунайской армией Горчаков, приславший генерала Меньшикову Данненберга вместе с двумя дивизиями подкрепления.
  Сам Данненберг был человеком, который пунктуально выполняет полученное от начальства предписание и не проявляет инициативы, считая её совершенно ненужной и вредной в военном деле. Будь в это время в Бахчисарае Ардатов, он конечно бы смог опротестовать решение князя назначить командующим операции человека, благодаря нерешительности которого русские войска год назад проиграл битву при Ольтенице. Однако все это время, Ардатов оставался в Севастополе, считая себя не вправе покинуть осажденный город. О назначение Данненберга, он узнал только за день до наступления, когда прибывший в город Петр Андреевич, вместо того, чтобы на месте изучить поле предстоящего сражения, стал усиленно наносить визиты севастопольскому начальству.   
  Нахимов был очень озабочен предстоящим сражением и предложил дать генералу провожатого, чтобы он смог осмотреть склоны Сапун-горы, где ему предстояло сражаться, но Данненберг отклонил предложение как совершенно ненужное.
  Утром 23 октября отряд генерала Соймонова атаковал стоящие на Сапунг-горе полки 2-й английской дивизии Лэси Ивэнса, которыми в этот день командовал генерал Пеннифасер. Густой туман позволил русским пехотным колоннам незаметно приблизиться к позициям англичанам, но едва они стали подниматься вверх по крутому склону, как на них обрушился град вражеских пуль.
  Долго, невыносимо долго шли русские солдаты плотным строем, теряя с каждым шагом вперед товарищей и не имея возможность ответить огнем на огонь. Все это время они могли только подбадривать себя криками и ждать той минуты, когда смогут сойтись с врагом в рукопашной схватке. Когда же этот момент настал, они с такой яростью набросились на врага, что передние ряды британской пехоты были сметены уже впервые минуты кровавой схватки.
  Будь на месте англичан турки, они бы не выдержали подобного натиска и отступили, но вымуштрованные сержантской палкой, сыны Альбиона стойко держали фронтальный удар русских. Завязалась яростная борьба не на жизнь, а насмерть, в которой ни одна из сторон не хотела уступать.
  Не обладая численным превосходством над противником занимавшего выгодную позицию, солдаты генерала Соймонова были вынуждены буквально прогрызать каждую из шеренг неприятеля ведомые своим командиром. Не желая отсиживаться за спинами своих солдат, Соймонов находился в первых рядах атаки, постоянно подбадривая своих подчиненных. Золотые генеральские эполеты и громкие крики командира не могли не привлечь внимание вражеских стрелков. Одна пуля сбила с Соймонова треуголку, другая больно оцарапала его поднятую со шпагой руку. Смерть явственно заглядывала в лицо храбрецу, но у него не возникло и мысли отступить и поберечься. Перехватив шпагу другой рукой, русский генерал упорно вел вперед своих солдат несмотря не на что. 
 - Вперед, братцы! Вперед! Не посрамим чести – призывал Соймонов своих гренадеров, когда вражеская пуля насквозь пробила его грудь, и генерал рухнул замертво. Стрелявший в Соймонова английский офицер очень надеялся, что смерть вождя внесет смятение в сознание русских солдат, и жестоко просчитался. Вместо плача и стенания по погибшему командиру, он услышал крики ярости и проклятья. Жаждущие мести солдаты в одно мгновение разметали стоящих перед ними англичан и подняли на штыки мистера Джона Буля. Схватка продолжилась, но после этого, надежда одержать победу над «ужасными русскими дикарями» покинула сердца англичан. 
  Одновременно с этим, со склонов Казачьей горы по рядам англичан ударили русские пушки. Их ядра и картечь попадали не только в шеренги йоркширцев, но даже долетали до их лагерных палаток.
  Положение Пеннифасера резко ухудшилось, когда на помощь Соймонову со стороны Инкермана подошел отряд генерала Павлова. Сбив передовой заслон, он стал обходить йоркширцев с фланга, угрожая им полным разгромом, но те не дрогнули. Перестроившись в каре, они продолжали сражаться, несмотря на свои огромные потери от русских пуль, ядер и штыков. Противники были достойны друг друга.
  Стремясь оказать помощь попавшим в трудное положение йоркширцам, генерал Джордж Кэткарт, чьи войска располагались на соседней вершине, самовольно оставил свою позицию и с четырьмя ротами двинулся вниз. Однако подобной поспешностью, генерал только навредил делу. Не успели его солдаты одолеть половины пути, как подверглись ударам двух батальонов Якутского полка и были полностью разгромлены. Погибли почти все, включая генерала Кэткарта, павшего вместе со своим адъютантом Чарльзом Сеймуром, сыном британского посла в Петербурге.
  Видя всю трагичность положения своих солдат, Пеннифасер бросил в бой свой последний резерв, две роты корнуэльцев из 4-й дивизии. Их прибытие смогло несколько приостановить натиск русских отрядов, но только на время. Им на помощь пришли егеря, которые, пользуясь густыми кустами Сапун-горы, приблизились к противнику и принялись опустошать их ряды своим метким огнем. В свою очередь, подошедшие корнуэльцы, принялись обстреливать Казачьи горы, стремясь принудить к молчанию сильно досаждавшие им русские пушки.
  От убийственного огня английских штуцеров, русским артиллеристам приходилось постоянно менять орудийную прислугу но, несмотря на это они продолжали храбро сражаться с врагом. Раненые по нескольку раз, пушкари не покинули поле боя, внося свою лепту в счет общей победы.   
  Солнце уже высоко стояло над истерзанной и окровавленной крымской землей, когда произошел перелом в сражении. Не выдержав натиска русской пехоты, британцы дрогнули и, оставив верхушку холма, стали отступать, подгоняемые торжествующими криками русских солдат.   
  Медленно, устилая землю телами своих товарищей, британские солдаты отошли с Сапун-горы к палаткам йоркширцев находившихся в передовом лагере. Отступавший вместе со своими солдатами генерал Пеннифасер полагал, что на этом рубеже он сможет остановить наступление русских, но его надежды быстро улетучились. Русский каток быстро смял жидкий лагерный заслон, сбросил в овраг прикрывавшие лагерь пушки и устремился к ставке лорда Раглана.
  Стоя в окружении своей свиты и наблюдая за беспорядочным отступлением своих войск, лорд Раглан отбросив привычную сдержанность, воскликнул: - «Всё пропало! Мы в ж…!» и он был недалек от истинны. Посланный лордом к генералу Канроберу гонец, не успевал привести помощь из главного лагеря французов, но она все же неожиданно пришла.
  Стоявший под Балаклавой генерал Боске и видевший бедственное положение британского маршала, сам, не дожидаясь призывов о помощи, отправил Раглану два батальона французской пехоты. Это был довольно смелый и решительный шаг со стороны француза, если учесть, что он сам подвергался непрерывным наскокам легкой кавалерии Липранди, проводившей отвлекающие маневры.   
  Французские батальоны прибыли на поле боя как нельзя вовремя. Подобно прочному цементу они сковали отступавших в беспорядке англичан, но всем было ясно, что это только временное явление. Они остановили продвижение русской пехоты, но не были в силах заставить её отступить. Судьба английской армии вновь заколебалась на шатких весах Фортуны, и тут британцам вновь пришла помощь, в лице Петра Андреевича Данненберга.   
  Потеснив врага с Сапун-горы, генерал Павлов послал гонцов к Данненбергу с просьбой об отправки подкрепления в виду сильных потерь. Однако Петр Андреевич упорно не желал двигать свои двенадцати тысячные резервы, ожидая, когда это сделает Петр Горчаков, стоявший со своим двадцати тысячным отрядом у Чоргуна. Приди подкрепление вовремя, и англичане были бы полностью разгромлены, выброшены из лагерей, и уже никакая французская помощь не смогла бы исправить положение дел. Зажатый с двух сторон, неприятель были бы вынужден снять осаду Севастополя, и приступить к эвакуации своих войск.
  Однако момент был бездарно упущен. Пока господа генералы продолжали ожидать действие друг друга, за спиной англичан появились густые толпы французских солдат бегущих спасать положение. Спасая положение, Канробер бросил шесть бригад, появление которых на поле битвы предопределило её исход.
  Напрасно русские солдаты, оглядываясь назад в ожидании долгожданной подмоги. Данненберг упорно молчал и только, когда французские стрелки и подтянутая артиллерия стала опустошать и без того сильно потрепанные ряды Якутского, Охотского и Селигерского полков, пришел приказ отступить.
  Одержав победу над англичанами, русские солдаты были готовы продолжить сражаться даже, несмотря на явный перевес неприятеля. Однако приказ на отступление был получен, и под губительным огнем французской картечи они стали медленно отступать, оставляя врагу позиции, за которые было столь щедро заплачено русской кровью. 
  В столь губительном положении, русские полки были просто обречены на огромные потери, прежде чем они достигли бы исходных рубежей. Но в этот момент со стороны Севастополя, на французские позиции совершил вылазку генерал Тимофеев во главе Минского полка.
  Действие русских солдат было столь неожиданным и удачным, что для отражения их атаки Канробер был вынужден последовательно бросать четыре бригады своего резерва. Ценой больших потерь французы смогли остановить прорыв Тимофеева, солдаты которого после часа боев начали отходить к своим позициям. Увлекшись преследованием русских, французские части подошли к самым севастопольским кронверкам и сами попали под шрапнельный обстрел. Среди тех, кто погиб от огня русских артиллеристов был генерал Лурмель, один из лучших генералов французской армии.
  Смелая вылазка генерала Тимофеева помогла героям Инкермана избежать серьезных потерь, так как часть стрелявших по ним пушек, генерал Канробер был вынужден вернуть обратно для отражения атаки Минского полка.
  Выполняя приказ генерала Данненберга, русские солдаты отступали, не обращая внимания на вражеские бомбы и ядра, рвущиеся то в центре обескровленных боем полков то, перелетая через их головы то, падая в стороне. Сохраняя строй, они шли, нисколько не ускоряя шаг, выказывая полное пренебрежение к ревущей вокруг них смерти.
  Как признавали сами англичане, отступление русских под Инкерманом, было похоже на отступление раненого льва, бесстрашного и совершенно не сломленного неудачей. Так оценивали враги тех, кто был достоин победы, но утратил её благодаря бездарности своих командиров Данненберга, Горчакова и светлейшего князя Меньшикова.   
  Русское наступление, вызвало большие разногласия в стане Антанты. Хорошо понимая, что только чудо спасло в этот день англичан от полного разгрома, лорд Раглан стал требовать от генерала Канробера экстренных мер для предотвращения возможности нового наступления противника на расположение англичан.
  Всегда сдержанный и несколько зажатый перед английским фельдмаршалом, на этот раз генерал Канробер дал волю своему гневу. Звенящим от негодования голосом он посоветовал британскому аристократу, который слышал орудийные выстрелы только один раз в жизни под Ватерлоо, усиленно благодарить Бога, поскольку сегодня только он помог союзникам отбить нападение врага, помрачив разум их командиров. Так закончился этот день, который мог стать первым шагом к снятию осады Севастополя.   
 





                Глава V. Зима в Петербурге.





                Тихо и неторопливо горело пламя камина в петергофском кабинете императора Николая Павловича. Живительное тепло, идущее от мирно потрескивающих сосновых поленьев, щедро согревало царского гостя, который вошел сюда минуту назад, оставив за порогом промозглую декабрьскую стужу и холод. В этом году снега на землю легли очень рано, основательно укутав белым покрывалом великолепный каскад петергофских фонтанов. Их прекрасный вид был хорошо виден из просторных окон дворца.
  Государь, с радостью и плохо скрываемым нетерпением, смотрел на своего дорогого гостя, прибытие которого он ожидал в своей загородной резиденции вот уже целую неделю. Император специально выбрал местом встречи с Ардатовым Петергоф. Здесь, вдали от  столицы, постоянно гудящей тревожными пересудами, и назойливой суеты придворного окружения, Николай хотел обсудить с графом последние события в Крыму, которые сильно истрепали ему нервы за последний месяц.
 - Знатный морозец, государь, ох и знатный – говорил Ардатов, удобно пристраиваясь в просторном кресле возле камина и подставляя свои руки и ноги к живительному теплу. – Отвык я, однако, от такого холода, сидя в Севастополе.
 - Как там?- спросил Николай, и напряженный голос моментально выдал внутреннее состояние императора.
 - Держимся, государь. Назло врагам, на радость тебе и всему русскому народу – бодро ответил Ардатов, стараясь своими словами снять с плеч своего собеседника хотя бы часть того груза, что огромным Монбланом висел на царских плечах.
 - Не будет ли нового штурма Севастополя, Мишель? Не рискнет ли Канробер напасть на город в канун наступления зимы? – с тревогой спросил гостя Николай.
 - Нет, государь - уверенно заявил граф. – После того ураганного шторам, что случился у нас в ноябре месяце, господам союзникам ещё долго придется зубы свои собирать. Представляешь, как раз накануне перед этим, к союзникам из Стамбула пришло много транспортов с различным провиантом, теплой одеждой, порохом и тяжелой артиллерией. По данным, полученным от пленных, господа лягушатники к новому штурму готовились. И вот, всё это несметное добро за одну ночь на дно пошло. Так что не до штурма им теперь, государь.
  Ардатов замолчал и в памяти его, немедленно возникла незабываемая картина следующего после шторма дня. Тогда серая поверхность моря была густо усеяна обломками погибших вражеских кораблей вперемешку с телами погибших моряков. 
 - Старожилы говорят, что такие шторма раз в сто лет бывают, и я с ними полностью согласен. Видел бы ты только, сколько вражеских кораблей на берег выкинуло, любо дорого смотреть. Особенно на такую махину, как стодвадцати пушечный линкор «Вальми». Морские волны эту махину в мгновение ока с якорных цепей сорвали и как щепку на берег вышвырнули. Так французы были вынуждены в спешке его спалить со всем находившимся на нем добром, чтобы только корабль нам не достался.
 - Так значит, не будет штурма? – пытливо уточнил император.
 - В ближайшие три месяца точно не будет. Не до этого сейчас господам союзникам, государь, ты уж мне поверь. Сейчас у них только одна забота - как зиму провести, чтобы при этом половину войска от холода и голода не потерять – твердо сказал граф и, видя не проходящее сомнение в глазах собеседника, досадливо воскликнул.
 - Жаль. Ох, как жаль государь, что не догадался я захватить с собой ни одного пленного французика, добытого нашими охотниками. Они бы тебе красочно порассказали, в числах и лицах, о том, как они трясутся от постоянного холода своих в парусиновых палатках. Как живут часто впроголодь и как болезни их косят лучше наших ядер и пуль. Как ругают они по-тихому, начиная от солдат и кончая офицерами, по своей французской матушке императора Бонапарта, пригнавшего их под Севастополь. Много бы чего интересного они тебе бы смогли бы рассказать - эти французики. Жаль, не привез.
  В сердцах Ардатов даже отодвинулся от горящего камина и в одночасье стал похож на нахохлившегося от обиды воробья.
 - Ты не думай Мишель, что я сомневаюсь в твоих словах. Просто мне очень важно знать это точно. Ведь говорили мне мои советники, что француз двадцати тысяч не соберет, а он сто собрал, да сто ещё приготовил. А в парижских салонах гуляет усиленная молва о полумиллионе человек, которых Наполеон готов поставить под ружье. Говорили, никогда он не сможет их к нам быстро перебросить, а он все же перебросил, и Севастополь в осаде держит. Говорили, разобьем в пух и прах, шапками французов закидаем, а пока они сами нас колотят! – воскликнул Николай, и от того тона, каким были сказаны этим слова, графу стало понятно, сколь сильный груз ответственности давит на его государя за неудачное течение войны.
 - Да какие полмиллиона солдат!? Ты сам здраво посуди, государь!? – негодующе воскликнул Ардатов. – Сам великий Наполеон к нам в двенадцатом году смог привести всего семьсот тысяч солдат. Так ему для этого дела всю Европу под метелку пришлось выметать. Кроме собственных французов он под свои знамена и батавцев с бельгийцами, итальянцев с саксонцами, вестфальцев с поляками, иллирийцев с пруссаками, и ещё черт знает, кого ради этой численности собрал. Пальцев на руке не хватит, чтобы их всех поименно перечислять! А нынешний император Бонапарт против нас только сто тысяч человек выставил, да и то вкупе с англичанами. И дай им Бог, чтобы на будущий год они столько же смогли под Севастополь отправить, в целости и сохранности. Ну не будет у них полмиллиона штыков, государь!
  Михаил Павлович говорил с жаром, и император чувствовал в его словах правоту знающего человека, но опасение быть вновь обманутым сковало уста Николая. Ардатов видел это и продолжал энергично растапливать лед сомнения и тревог.
 - Англичане, больше того, что уже дали Бонапарту сейчас, дать не смогут. Не сильно любят, господа бриты, сами воевать. Все больше норовят чужими руками жар загребать. Вот и в этой войне их главный упор на французов был сделан. Только благодаря Канроберу, они под Балаклавой и Инкерманом  конфуза избежали. А что касаемо самих французов, то говорю тебе со всей ответственностью, самые лучшие их вояки были задействованы против нас в самом начале. А тех, кого император Бонапарт в подмогу прислал, это пушечное мясо. Сам видел, сам знаю. Из всех из них самые стойкие солдаты - это алжирские зуавы. Ох, и сильно дерутся, черти. Сами черные, зубы белые, а проворные спасу нет. Так и норовят тебя на штык насадить.
 - Ты что же в рукопашных боях участвовал или в ночные вылазки ходил? – с изумлением спросил встревоженный Николай.
 - Ну, что ты, государь, – сразу дал задний ход Ардатов. – Это я со слов молодцов генерала Тимофеева рассказываю.
  Граф очень не хотел, чтобы Николай знал об его непосредственном участии в вылазке из Севастополя, во время сражения при Инкермане. Государь категорически запретил Михаилу Павловичу находиться в передних рядах пехоты, но граф ослушался его. Да и как было не ослушаться, если стоял вопрос жизни и смерти бившихся с врагом полков.
 - Так что, если мы их нынешнюю армию в Крыму переколотим, то господа союзники не скоро свою вторую соберут – продолжал гнуть свою линию Ардатов.
 - Пока только они нас колотят! – горестно констатировал Николай.
 - Неправда твоя, государь! – решительно возразил ему Михаил Павлович. – И мы их бьем, да еще как бьем! Не знаю, как было на Альме, а то, что творилось под Балаклавой и Инкерманом, я своими глазами видел. И потому внукам своим расскажу и прикажу запомнить на вечные времена, о том, как гордые англичане удирали от русских солдат. И если бы крымскими войсками командовал Паскевич, то Севастополь сейчас был бы наверняка свободен от осады. И уж точно не у тебя бы голова болела, а у императора Бонапарта и лорда Пальмерстона, с королевой Викторией в придачу.
  После этих слов в просторном кабинете повисла звенящая тишина, и было отчетливо слышно, как под пальцами императора затрещала обивка подлокотника кресла, в котором он сидел.
  Не отрывая завороженного взгляда от огня, Николай неподвижно застыл подобно легендарному сфинксу, а затем, приняв для себя мучительное решение, твердо произнес.
 - Даю тебе слово, Мишель, что до конца года я решу вопрос о новом командующем Крымской армией, но сможет ли это исправить положение? Смогут ли наши солдаты достойно противостоять солдатам противника, которые поголовно вооружены штуцерами, чей огонь приносит нам ужасные потери?
 - Смогут, государь. Наши солдаты все смогут, если только выказывать им свою любовь и не держать их на голодном пайке, а в полной мере снабжать порохом, сухарями, да теплыми шинелями и сапогами. Ты уж извини меня, что говорю тебе об этом сейчас, но накипело. - Ардатов с силой стукнул кулаком в свою грудь. - Воруют господа интенданты безбожно, и говорю это не просто с чужих слов. Перед самым отъездом обратились ко мне солдаты гарнизона с жалобами на своих интендантов. Проверил я их слова, и такое вскрылось, что чуть было, не повесил я из этих воров при всем честном народе.
  Удержался, конечно, но, пользуясь особыми полномочиями, данными тобой, в тот же день заковал их в кандалы и отправил в Сибирь, на десять лет с воровской литерой. Так что ты уж не взыщи, но покарал я казнокрадов по законам военного времени, никак нельзя было по-другому сделать. Иначе в глазах гарнизона был бы я таким же прохвостом, как и он. Да, когда ехал обратно, проверяя дороги наши, некоторых губернаторов и их помощников примучил порядком, говорю тебе как на духу, государь.
 - Был бы толк, Мишель. Ведь и до нас воровали и после нас будут, – смиренно произнес Николай.
 - Ты удивишься, государь, но как не странно толк у меня был. Объявил я на следующий день после суда, что лично буду пробовать пищу из солдатского котла, и через день поехал исполнять сказанное. И что самое интересное, пища солдатская оказалась ничуть не хуже, чем из моего котла и до самого отъезда интенданты адъютанта моего мучили расспросами, «куда же ещё, его превосходительство сегодня поедет».   
  Густой раскатистый смех наполнил стены кабинета гулким эхом, перекатываясь от одной стены к другой, разгоняя нависшую над собеседниками напряженность.
 - А что касается штуцеров, то не так страшен черт, как его малюют. Они, конечно, бьют гораздо дальше наших ружей, тут спору нет. Да вот только толк от их стрельбы -  расстояние до трехсот шагов, а там как бог на душу положит. Разве не так? – хитро спросил Ардатов, и царь был вынужден, с ним согласился, вспомнив двухгодичное соревнование снайперов на императорский приз. Лучшие стрелки с большим трудом поражали цели, выставленные за триста шагов.
 - Но ведь наши ружья бьют только на сто шагов против их трехсот, а это большое преимущество, особенно против нашей артиллерии. Ты же сам мне писал, что орудийную прислугу подчистую выбивают.
 - Что, верно, то верно. Но  против всякого яда есть противоядие – многозначительно произнес собеседник.
 - Говори Мишель, не томи!
 - Денег оно стоит хороших, государь – как бы оправдываясь перед царем, лукаво произнес Михаил Павлович.
 - Да будут тебе деньги, дело говори! – выкрикнул Николай страстно желавший иметь у себя противоядие от ненавистных ему штуцеров.
 - Есть в Германии один оружейник Иоганн Дрейзе. Изобрел он винтовку нового образца, против которого штуцер - как дитя малое. Вот только как это часто бывает с гениями, в Германии ему никто ни верит и денег господину оружейнику никто не дает. Другой бы побежал по соседям деньги просить, а этот немец гордый оказался. Только фатерлянду, говорит, свой патент продам и более некому другому.
  Мне об этом оружейном гении мой старый берлинский знакомый отписал, Дмитрий Плетнев. Я все внимательно изучил и твердо убежден - очень еще покажет себя эта германская винтовочка, ой покажет. И пока не поздно, думаю, следует заказать у этого изобретателя для наших нужд тысячу - другую. Немец хоть патент не продает, но от таких больших денег он точно не откажется. К тому же мировую известность получит от нашего заказа. Если деньги ему сейчас переслать, то, учитывая немецкую педантичность и мастерство, к будущему лету половину точно получим.
 - Опомнись, Мишель! Да что твоя тысяча сделает против двадцати тысяч английских штуцеров! – воскликнул Николай, – Пойми, мне денег не жалко, мне результат нужен.
 - Будет тебе результат, да ещё какой. А если я тебя подведу, то, Богом  клянусь, верну тебе все до копейки, потраченные тобой деньги, государь. Только деньги нужны сейчас. Время не ждет.
  В облике Ардатова было столько страсти и убежденности, что Николай не смог ему отказать и, разведя руками, смиренно сказал: - Ну, раз время не ждет и очень надо.
 - Надо, ох как надо, государь! У меня тут уже все нужные бумаги припасены. Подпиши. И завтра же в Берлин, фельдъегерем.
  Царь с изумлением смотрел на то, как проворно вытаскивал Ардатов из кожаного портфеля белые листы бумаги договора и, не глядя на довольно круглую сумму, без колебания поставил на них свою подпись.
 - Ну и проворен ты, брат, однако, – с удивлением произнес император, оценивая деятельность графа.
 - Сторицей окупятся нам эти винтовки, государь, ты уж не сомневайся, – заверил его собеседник и хитро посмотрел на Николая. – Ну, раз пошла такая масть, то не грех и еще об одном разорительном для казны деле поговорить.
 - Ну, излагай, – милостиво произнес царь, - вижу, что не для себя просишь, а для дела. Что еще задумал, хитрец?
 - Знаешь, какая жаба давила меня в Севастополе, когда наблюдал, как неприятельские корабли спокойно подкрепления из Константинополя подвозят? Просто жуть. Все свое жалование за десять лет вперед был готов отдать за один только пароходик, вооруженный парой пушек. Мы бы там таких дел натворили, – мечтательно сказал Ардатов.
 - Да, – согласился с ним царь, – вот только где их взять? Ведь все, что были в Севастополе, ты их в брандеры превратил, а новых пароходов ждать нам скоро не придется.
 - А вот тут, батюшка царь, ты ошибаешься. Есть в нашем государстве пароходы, надо только знать, где их взять, – лукаво произнес Ардатов.
 - Ну и где же они? В Петербурге всего только два.
 - Зато на Волге их никак не менее шестнадцати будет. Тамошние купчишки очень предприимчивый народец. Сейчас они большей своей частью в Самаре и Нижнем Новгороде находятся. А вот если их по весне через царицынский волок на Дон переправить, да в Керчи и вооружить. Вот бы дело было бы, так дело.
 - Ты уже наверно и бумагу приготовил, – хитро спросил Николай, быстро оценив смелость предложенного графом хода.
 - Как же в таком деле без бумаги, государь. Готова. Только твоей резолюции ждет.
  Ардатов вновь полез в портфель и извлек из него белые гербовые листы бумаги, которые через минуту уже были украшены царским автографом. Граф аккуратно их упрятал в кожаное чрево, а затем непринужденно произнес. 
 - Ну, раз самые главные дела сделаны, может и чайку попить? Самовар у вас в Петергофе, чай найдется?
  Самовар, конечно же, нашелся. Николай, зная о пристрастии Ардатова к чаю, приказал дежурному адъютанту приготовить его сразу по прибытию гостя. Не прошло и пяти минут как, сияя своими начищенными боками, он был установлен на чайном столе вместе с подносом со сладостями.
 - Не перестаешь ты меня изумлять, Мишель, – сказал Николай, взяв в руки тонкую фарфоровую чашку с ароматным напитком, украшенную золотым императорским вензелем поверх синей эмали. – Лучшие европейские армии стоят под Севастополем, их штурм может быть в любой час, а ты так спокоен за положение дел в Крыму и с завидной уверенностью строишь новые обширные планы на будущее. Непостижимо.
 - Пока в Севастополе Нахимов с Истоминым, за город я полностью спокоен. Будет штурм, так пока жив Павел Степанович, Севастополь будет в наших руках, не сомневайся в этом, государь, – авторитетно произнес Ардатов. И от этих слов, у его собеседника потеплело на душе.
 - Но не слишком ли ты много, царь батюшка уделяешь внимания Севастополю, считая его главным место этой войны? Ведь даже, не приведи господи, если он падет, то это никак не может означать полную победу неприятеля в войне. Ставя значение Севастополя столь высоко, ты тем самым сильно играешь на руку противнику, которому только и нужна быстрая победа. С  помощью её они постараются навязать нам мир на выгодных для себя условиях. А этого никак нельзя допустить.
  Ардатов отставил в сторону недопитую чашку чая и стал энергично излагать Николаю свое видение положения дел.
 - Вспомни, когда пала Москва, твой царственный брат не признал победу Наполеона, и на его предложение заключить мир гордо ответил, что воевать мы только начали. И что в итоге? Бонапарт - лучший в мире полководец, не добившись для себя мира, без боя, оставил Москву и позорно бежал из России. Так и сейчас. Падение Севастополя, и даже оставление нами Крыма, не должно означать окончание войны. Наши силы огромны, а французы и англичане, по моему глубокому убеждению, не способны к длительному ведению войны.
 - Не знаю, Мишель. Возможно, ты и прав, но вот только после наших неудач в это с большим трудом верится,  – произнес император, и Ардатов тут же возразил ему.
 - Да, дела наши в Крыму не столь хороши, как того хотелось, но в целом не так уж и плохи. Давай посмотрим под другим углом, в более широких масштабах, – Михаил Павлович наклонился вперед и стал загибать пальцы. - Вот смотри. Тот великий флот, которым так гордится лорд Пальмерстон и британская королева Виктория, по большому счету потерпел фиаско. На Балтике их виктория ограничилась одними нашими военными укреплениями на Аландских островах и только. На Черном море при всей своей мощи не смогли принудить Севастополь к капитуляции, а от атаки брандеров потеряли два винтовых корвета. На Кавказе, имам Шамиль, на которого британцы возлагали столько много надежд и в которого вложили огромное количество денег, разбит и надежно заперт в Гунибе, а рвавшаяся ему на помощь армия Али-паши остановлена и отброшена за  границу. Лучший турецкий полководец Омер-паша, благополучно заняв Валахию и Молдавию после ухода от туда австрийцев, со своей сто пятидесятитысячной армией, по-прежнему страшится как черт ладана нашего возможного перехода через Дунай. Все это мелочи, скажешь ты, но из мелочей складывается общее целое.
  Ардатов убедительно потряс загнутыми в кулак пальцами, и на лице императора появилась улыбка. Он не нашел ни одного контраргумента против доводов своего собеседника и очень обрадовался тому. Граф, у которого от эмоциональной речи высохло горло, быстро допил свой чай  и, получив из рук императора новую порцию божественного напитка, откинувшись на спинку кресла, продолжил беседу.
 - Скажи, а как обстоят наши дела на дипломатическом поприще? Как развивается миссия Горчакова в Берлине у короля прусского?
 - Пока большого прорыва в наших отношениях с пруссаками не намечается. К сожалению, немцы не торопятся заключить с нами тайный союз. Бисмарк, однако, очень обрадовался возможности вывести немецкие земли из-под влияния Вены, чтобы объединить их в одно целое, и развил в этом направлении энергичную деятельность. Молодой король Вильгельм полностью поддержал его объединительную инициативу, чем вызывает у австрийцев огромную нервозность. Вот такие новости доносит из Берлина мне Горчаков.
 - Что ж, для начала и это неплохо. А как сардинцы?
 - Тоже бузят, но не столь энергично, как канцлер Бисмарк. Как ты и говорил, идея  единой Италии, им очень понравилась. Не знаю, правда, что из этого будет. Уж  больно, на мой взгляд, они сильно разные эти пьемонцы, сицилийцы, неаполитанцы и римляне, – Николай замолчал, а затем осторожно продолжил. – Знаешь, Мишель, Нессельроде предлагает еще раз начать закулисные мирные переговоры  с Парижем и возможно с Веной. Что ты  об этом думаешь?
 - Я по-прежнему отрицательно отношусь к любым переговорам, как с австрийцами, так и с другими сторонами конфликта, особенно сейчас, государь. Европа всегда плохо нас слушала, а после наших нынешних неудач в Крыму, вести какие-либо переговоры, это значит полностью расписаться в собственной слабости и неуверенности. Французы просто так из Крыма не уйдут. Император у них гонористый. Для поддержания своего права на престол ему позарез нужна победа. Да и лорд Пальмерстон  ему не позволит просто так спустить это дело на тормозах. А что касается австрияков, то сейчас выступить им против нас не с руки, а при удачном завершении миссии Горчакова… тогда им точно будет не до нас.  Вот когда будут победы, тогда и стоит засылать к ним наших дипломатов.
 - Да, ты прав, с битыми разговаривают свысока – подытожил император.
 - Зато за одного битого, двух не битых дают. – Ардатов решительно встал и, облокотившись на спинку кресла, с интересом спросил императора. – Может   пора поговорить о планах новой летней кампании?
 - Что же, ты прав, Мишель. Для одержания победы нужно действовать, а не сидеть и посыпать голову пеплом прошлых неудач. Намерения и силы врага мы выяснили, согласно твоему мнению худо-бедно по зубам им дали, теперь значит, наш черед идти в наступление, которое является ключом к успеху, как говорит твой любимый Клаузевиц. - Николай быстро поднялся из кресла и вместе с собеседником направился к специальному столу, на котором была разложена карта Российской империи. - Скажи, каково твое мнение относительно боевых действий на Балтике в будущем году? Придет ли адмирал Непир к нам в гости будущим летом или нет? - спросил император, которого, как и всех петербуржцев очень тревожила возможность нападения на столицу вражеского флота.
 - Все непременно придет. В этом можешь не сомневаться, государь. Так и объяви почтенным жителям столицы: «Ждите дорогих гостей». – Лукаво ответил Ардатов, прекрасно понимая, откуда дует ветер.- После всего того, что Непир наговорил и наобещал лондонским газетам и лорду Пальмерстону лично, британская эскадра просто обязана разгромить Кронштадт и сжечь половину Петербурга.
  Николай осуждающе покачал головой в ответ на шутку своего друга и тот, отбросив легковесный тон, заговорил серьезно.
 - Удар по Кронштадту - это для британцев дело чести. Тут двух мнений быть не может, однако, при всей задиристости и наглости английского адмирала у его эскадры есть существенный минус. Все лучшие британские корабли сейчас в Черном море и вряд ли Лондон сможет послать вторую «непобедимую армаду» к берегам Невы. Конечно, можно предположить, что союзники рискнут перебросить часть своих кораблей на Балтику, но это существенно ослабит их положение под Севастополем, что будет только нам на руку. Тогда мы без особого труда сможем не только ударить своим пароходным отрядом по транспортам противника, но и при хорошем раскладе можно попытаться закрыть проход через Босфор, хотя бы на время. -  Ардатов наклонился над расстеленной картой и, окинув её совершенно новым взглядом, азартно произнес. - Знаешь, государь, а я был бы чертовски рад, если бы господа европейцы поступили именно так и никак иначе. Тогда бы мы одним своим парусным флотом могли бы выиграть всю войну.
 - Не впадай в авантюры, Мишель, – тревожно одернул друга император – британский флот самый лучший флот в мире, а  вкупе с французскими кораблями он действительно представляет собой «непобедимую» армаду. С горечью в душе говорю тебе эти слова, но я не до конца уверен в твердости нашего балтийского флота и морских крепостей против кораблей противника. И потому считаю твое пожелание легкомысленным.
  Михаил Павлович нисколько не обиделся на столь суровую оценку своих слов императором, однако совершенно не собирался отказываться от них.
 - Знаю я эти британские корабли. Сам видел в действии и могу с уверенностью сказать, что наши морские крепости им не по зубам. Как говорил мой денщик, «пыху много, а тяму нет». Вот увидишь, придут по шерсть, а уйдут стриженными. Ну, а если тебя так сомнения терзают, могу предложить тебе хорошее средство против кораблей адмирала Непира. Мины господина Якоби - прекрасная штука, против любого корабля, будь он хоть парусник, хоть винтовой корабль. Основательно корпуса рвет. Французская конница в Евпатории вся на дно пошла только благодаря ним. Жаль, что тогда их у нас под рукой мало было, а то, глядишь, и высадки никакой бы и не было после атаки моих брандеров. Зато здесь у вас в Петербурге их в достаточном количестве, завалите основательно этими минами подступы к Кронштадту и ждите гостей. Многие из них смерть здесь свою найдут.
 - Твоими устами да мед пить, – скептически фыркнул Николай в ответ на оптимизм своего собеседника.
 - Поживем, увидим, – произнес Ардатов, оставив за собой последнее слово в этом споре. - Ты лучше скажи, государь, как поживает наш подложный проект «Индийский поход».         
 - Почему это он подложный? – обиделся царь - самый, что ни наесть самый настоящий, в плоти и крови. Сразу после нашего разговора вызвал к себе из Оренбурга генерала Перовского и приказал готовить большой поход на юг. Пришлось, правда, посвятить его в истинную сущность проекта, но это оказалось только к лучшему. Генерал Перовский сразу высказал дельную мысль. Зачем, говорит, попусту воду в ступе толочь. Напугать англичан напугаем, и войско соберем, и казаков. А что если под это дело нам ещё глубже в Азию продвинуться? Подходы к Хиве и Бухаре разведать.
  Как-никак Ак-Мечеть взяли, на Сырдарье закрепились, теперь можно вверх по реке идти. И нам польза, и шуму много будет. Англичане сразу поверят, что мы к Индии, их главному бриллианту в венце королевы Виктории подбираемся.   
 - Да, лихо закрутил. Не ожидал, – честно признался Ардатов, совсем не предполагавший, что его идея примет такой полномасштабный оборот.
- Дай бог ему удачи в этом важном деле –  Михаил Павлович от чистого сердца пожелал успеха генералу Перовскому.
 - Выгорит, у него обязательно выгорит, – убежденно произнес Николай. – Перовский настоящий генерал. Он сто раз отмерит, один отрежет и обязательно победу одержит.
 - М-да, – мечтательно протянул Михаил Павлович. – Вот бы его к нам, вместо господ Данненберга или Петра Горчакова. Глядишь, тогда и все задумки у светлейшего князя стали бы исполняться так, как надо, а не как бог на душу положит. Тогда бы и англичан под Инкерманом разбили и осаду сняли.
  Воспользовавшись случаем, господин граф вновь вернул разговор к проблемам вокруг Севастополя. Используя промахи Меньшикова и Горчакова, он намеривался свести старые счеты с людьми, которые в свое время попортили ему много крови. Михаил Павлович отнюдь не был ангелом в белых одеждах и хорошо помнил все серьезные обиды, когда-то ему нанесенные в жизни. Его любимая поговорка была: «Кто старое помянет, тому глаз вон. А кто забудет, тому оба». Именно этим устоем Ардатов всегда руководствовался в своей придворной жизни. Меньшикова, Данненберга и Петра Горчакова ему было, совершенно не жаль. 
 - Злой ты, Мишель, стал в своем Севастополе, – с укоризной сказал царь. – Я с тобой радостью делюсь, а ты мне соль на раны сыпешь.
 - То не соль то, правда, государь, хоть и горькая. Я этим господам до конца своей жизни того дня не забуду.
  От этих слов император передернул плечами и насупился. Неудача под Инкерманом очень сильно взбудоражило столичное общество. Если Альма была расценена как временная неудача, то после Инкермана Петербург широкой волной накрыло пораженческое настроение. Число веривших в победу над противником сильно сократилось и в светских салонах стало очень модным критиковать действия русских войск под Севастополем. Император крайне болезненно реагировал на это, считая себя главным виновником этих неудач, поскольку вручил руководство войсками, по мнению столичного бомонда не тому полководцу. Ардатов хорошо знал об этом из писем императрицы и потому действовал наверняка.
 - Хорошо, Мишель, уберу я их из Крыма, но кого же прикажешь мне вместо них ставить? Кого кроме Паскевича? Назови мне имя. А может, сам хочешь покомандовать? – холодно спросил Николай.
 - Да ставь кого, хочешь, государь. Хоть Дмитрия Горчакова - командующего Дунайской армией. Тут все дело в отцах-генералах, я об этом тебе уже давно говорил. И потому, думаю, что пора мне, как твоему полномочному представителю, самое время перебираться в Бахчисарай, в ставку. Там от меня гораздо больше пользы будет, чем в Севастополе.
 - Ты это серьезно? – удивился царь.
 - Серьезней, не бывает, государь. За Севастополь нынче я полностью спокоен, а сидя в осаде войну не выиграешь. Бить надо господ союзников и если посчастливится, то и сбросить в Черное море. А для того, чтобы отцы-генералы быстрей шевелились, толкач хороший нужен. Вот я и стану для тебя тем толкачом. И попутно буду искать молодых и толковых, которых с твоего благословения, буду продвигать и защищать. Очень войскам нужна молодая кровь. - Видя, что при упоминании о молодой крови собеседник загрустил, Ардатов немедленно пустил в ход, давно припасенный аргумент.
 - Вот кстати присланный тобой полковник Попов наглядный пример. Едва приехал в штаб армии, как тут же сподвиг светлейшего князя к действиям. План разгрома англичан под Инкерманом - это его рук дело. Толково был составлен. Я тогда уж грешным делом, обрадовался, подумал, что ему светлейший князь и поручит исполнение операции, да ошибся. Чином своим Попов для него не вышел. Зато после неудачи мигом его к нам в Севастополь сослал на смешную должность. Ты не возражаешь государь, если я его с собой в Бахчисарай возьму.
 - Делай, как сочтешь нужным, – радостно сказал император, обрадовавшись оттого, что его личный выбор с полковником Поповым оказался верным. Михаил Павлович тем временем посмотрел на карту и, выразительно щелкнув по ней карандашом, молвил.
 - Ну, что же. В этом году отстояли Севастополь, на следующий год надобно и Крым от неприятеля очищать. Как ты думаешь, государь?
 - Самая пора. С чего думаешь начинать?
 - Конечно с разгрома англичан, государь. Их вдвое меньше, чем французов. И стоят они по-прежнему особняком от лагеря Канробера, так что будем исправлять ошибки Инкермана.
 - Не думаю, что они не извлекли урока из этого сражения и не укрепили высоты на подступах к своему лагерю, – сказал император, и Ардатов с ним согласился.
 - Конечно, неверно считать лорда Раглана глупее себя, при всех его реальных недостатках. Инкерманские высоты они начали укреплять сразу после боя, опасаясь нашего нового наступления. Ну, да не беда. Всех гор и тропок они все равно не смогут полностью перекрыть. Думаю твой Попов, государь, где-нибудь щелочку, да и отыщет. А не отыщет, так я помогу. -  Ардатов легко коснулся карандашом на карте Балаклавы и сделал решительное движение рукой, как будто стирал засевших там англичан. - Разобьем, значит британцев, а там и за самих французов возьмемся.
 - Осилите? Не думаешь, что Наполеон ещё одну сотню пришлет.
 - Ну, если подкрепление нам будет, то непременно осилим, государь. А то с сорока тысячами гарнизона, трудновато будет им противостоять следующим летом.
 - Будет тебе подкрепление. – Твердо заверил собеседника император, и тот благодарно кивнув головой. - Собственно говоря, я бы не столько пытался  их разгромить и полностью уничтожить, сколько запереть в лагере и держать в долгой блокаде. Тогда бы от них особого вреда не было, да и у господ дипломатов будет куда больше предметов для переговоров и взаимного торга. Вспомни как фельдмаршал Кутузов, удачно держал в блокаде турецкую армию под Рущуком. Глядишь, и у нас с Бонапартом подобная картина получилась бы.
 - Помоги тебе Бог в этом трудном деле, Мишель, – сказал император и истово перекрестился. Однако прагматичный Михаил Павлович смотрел на это дело несколько иначе.
 - Бог, то он бог, да вот бы кто помог, а то в одиночку знаешь, царь батюшка, трудновато.
 - О чём ты говоришь? - удивился Николай.
 - Да про Кавказ я толкую, государь, – пояснил граф.- Ведь кроме Крыма и там нам надобно наступать. Посуди сам; с Шамилем, слава богу, управились, теперь этот абрек нам не страшен. Значит, пришел наш черед господам союзникам головную боль организовывать, чтобы и у них забот прибавилось. Раз взяли господ турок под свое крыло, извольте помогать, а то они их у нас под Севастополем в качестве тягловой силы используют.
  Николай Павлович сам в тайне давно обдумывал об организации ответного выпада на Кавказе, и потому слова Ардатова легли на благоприятную почву.
 - И каковы твои предложения относительно этой кампании?
  Ардатов хищным взглядом окинул карту, а затем, взяв в руки карандаш, стал решительно чертить его тупым концом по бумаге.
 - Мне кажется, ничего нового тут изобретать, совсем не следует. Сначала необходимо нанести удар по Карсу. Возьмем его, а потом с божьей помощью двинемся на Эрзрум, как в прошлую кампанию. В этих местах у турков позиции шаткие, нет крепкого тыла, поскольку большинство населения - армяне, которые только и ждут нашего прихода.
  Николай только усмехнулся речам своего старого товарища. Разрабатывая план кампании на Кавказе, он гораздо лучше Ардатова знал истинное положение дел с количеством войск в этом регионе и потому решительно покачал головой.
 - Боюсь, Мишель, что сейчас у нас здесь не хватит сил для такой полномасштабной наступательной кампании, о которой ты говоришь. Шамиль и турки нанесли нам слишком большие потери в этом году, – сказал Николай, но граф моментально внес коррективу.
 – Ну, тогда взять только один Карс у нас точно сил хватит. Думаю, и этого будет вполне достаточно, чтобы вызвать у турков знатный переполох. Сейчас нас там точно не ждут. Вместе с союзниками они ведь исключительно на Шамиля надеялись. Думали с помощью его горцев нас на Кавказе полностью по рукам и ногам связать, а не вышло. 
  Царь внимательно посмотрел на карту, что-то подумал про себя, а затем произнес.
 - Тут я с тобой полностью согласен, Мишель. Наступать нужно, и наступать нужно именно на Карс. Думаю генерал Баратынский справиться с этой задачей.
 - Я точно такого же мнения, – откликнулся Ардатов и, передвинув карту, вновь взмахнул карандашом, – едем дальше. Сейчас у союзников все силы исключительно на Севастополе завязаны, лишних солдат нет, потому и помочь на Кавказе султану они не смогут. Значит, придется туркам волей неволей снимать солдат с Дуная у Омер-паши и в спешном порядке перебрасывать их на Кавказ. И тогда фельдмаршалу Паскевичу, во главе с Дунайской армией гораздо легче будет наступать на Силистрию. Как он, кстати? Уже полностью поправил свое здоровье?
 - Оправиться-то он оправился, но вот только есть ли смысл нам повторно на Дунае наступать? Не наступим ли мы второй раз на австрийские грабли? – усомнился император с предложением Ардатова.
 - А мы будем наступать, только когда для этого сложиться благоприятный момент и не часом раньше. Ударим тогда, когда австриякам будет не до наших шалостей в Валахии. Да так ударим, чтобы до самого Константинополя хватило, – произнес Ардатов, хорошо зная слабое место собеседника.
  От этих слов у Николая волнительно заблестели глаза, и он тихо спросил:
 - Ты думаешь у нас получиться? А вдруг Горчаков не справиться со своей миссией? Что тогда? Война с Австрией?
 - Должен справиться, государь. Ну а будут проблемы, так можно попробовать осуществить проект покойного адмирала Корнилова.
 - Ты о десанте на Босфор? Уместно ли это при нашем бедственном положении?
 - Вполне уместно, царь батюшка, – жестко произнес Ардатов, – у господина Корнилова светлая голова была и план, предложенный им, вполне реалистичен в отличие от прочих вздорных прожектов. Посуди сам; если у нас ничего не получиться с пруссаками, десант на Босфор - это самое лучшее действие в нашем положении. Конечно при весьма благоприятных для нас условиях, переброски союзников части своих кораблей на Балтику и появления нашего пароходного отряда на Азовском море.
 - Ну, а если Вена выступит с новыми угрозами против занятия нами Босфора? – спросил царь.- Война с ними сейчас для нас недопустима.
 - То, что произошло с дунайскими княжествами, вряд ли повториться с Босфором. Турки никогда не пустят австрийские войска столь глубоко на свою территорию. Они очень на них злые за свои иллирийские провинции. Да и Англия с Францией не захотят усиления австрийских позиций в  вопросе о наследстве «больного человека», - сказал Ардатов, имея в виду давнее прозвище Османской империи, данное ей самим императором. – Сам знаешь, как ревностно следят господа европейцы за малейшим успехом своего соседа в этом деле. А об австрийцах и говорить нечего. Люди без совести и чести.
 - Значит, все-таки Босфор?
 - Босфор, государь. Без него нам общей победы никак не одержать, – отвечал Ардатов.
  Царь посмотрел на своего старого друга пытливым взором, а затем крепко обнял его.
 – Спасибо тебе, Мишель, за все то, что сделал, помогая мне нести тяжкий крест ответственности перед Россией! Спасибо за то, что ты веришь в меня и нашу победу над врагом, – проникновенно произнес Николай и трижды облобызал графа.
 - Да полно тебе, государь – с укоризной ответил Ардатов. – Разве один я всё это сделал? Только вместе с солдатиками да матросами, с господами офицерами и генералами. Как говорится, всем миром.
  В этот день Ардатов ещё долго гостил в Петергофе, разговаривая с императором о планах на будущее, уточняя и подправляя тот или иной вопрос в огромном ворохе общих дел, которые непременно возникают в те моменты, когда идеи переходят с бумаги и обретают плоть. За окнами уже смеркалось, когда встреча, наконец, завершилась. Старый друг поблагодарил государя за чай и, получив от него приглашение на завтрашний обед во дворце, отбыл, оставив Николая наедине со своими мыслями.
  Возвращение графа Ардатова в Петербург для российского самодержца было подобно каплям живительного бальзама, упавшим на его измученную душу. Завершающийся год был самым худшим и скверным из всех прожитых им лет, включая год мятежа на Сенатской площади. Если, вступая на царствование, Николай был полон надежды и веры в свои силы, в его груди клокотал вулкан стремлений и желание действовать, то теперь настроение императора было полностью противоположным тому, что было.
  Достигнув периода возрастной политической зрелости, он как бы подводил итоги своего пребывания на вершине власти, оценивая себя куда более жестче и беспощаднее, чем это делали его недоброжелатели. Постоянно находясь в действии, а не в праздном времяпровождении, император сумел многое свершить на благо своей страны, при этом так же допуская много ошибок и просчетов, которых, по правде говоря, было гораздо меньше, чем благих дел. Царствование Николая с полным основанием  можно было бы считать удачным, если бы не последняя война.
  Желая превзойти всех своих предшественников на троне, стремясь прибавить к владениям России Босфора с Константинополем, он сам организовал конфликт с турецким султаном и жестоко просчитался. Полностью доверяя суждениям своего канцлера, император сделал все, чтобы получить против себя самую сильную и агрессивно настроенную европейскую коалицию.  Теперь же к своему изумлению и ужасу, он воочию увидел все свои просчеты и недостатки по созданию огромной бюрократической машины, звенья которой вместо отлаженной работы, зачастую крутятся в холостую.
  Все эти просчеты, долгое время умело скрываемые армией чиновников в мирный период, в один момент вылезли наружу во время войны. Николай стоически пытался держать удары судьбы, виня во всем случившемся только одного себя, а не дурных советников, подтолкнувших его к ошибочным действиям. В глубине души он сознавал, что многое ещё можно исправить, но для этого нужна была стальная воля, подобная той, что была в начале царствования. Хорошо понимая это умом, Николай продолжал терзаться сомнениями в правильности своих суждений. Обжегшись на молоке, он старательно дул на воду.    
  Разговор с Ардатовым, который прибыл с самого переднего края войны и смотрел на события совершенно с иного угла зрения, во многом помогли императору сделать решительный шаг - отбросить прочь сомнения и с головой погрузиться в работу, как это было раньше. Словно пройдя какой-то важный для себя поворотный столб, Николай вступил на новый для себя путь. Каждый шаг, сделанный вперед, давался ему легко и уверенно, и это необычайно будоражило императора. Совершенно не зная, что ждет его за первым поворотом но, твердо помня старую притчу о том, что дорогу осилит идущий, он намеривался идти вперед, не оглядываясь назад. Отныне все прежние сомнения остались позади, и впервые, за все время этого долгого и ужасного года, у императора стало спокойнее на душе.    
  Стоя возле окна, он совершенно по иному смотрел на море, заснеженные фонтаны Петергофа и величавые ели, словно гвардейцы в зеленых мундирах застывшие в почетном карауле вблизи дворца. Словно заново открывая для себя мир, он вспомнил, что не за горами рождество, а с ним и новый год, на который они с Мишелем столько запланировали. Император улыбнулся и тихо произнес: - Все будет хорошо. С божьей помощью.








                Часть третья.
      







                Глава I. В тиши имперских кабинетов.







     Пользуясь своим правом свободного доклада к прусскому королю в любое время дня и ночи, министр-президент Пруссии Отто фон Бисмарк навещал апартаменты нового прусского монарха почти каждый день и делал это не из тщеславного желания показать чопорным придворным вельможам высоту своего нового положения. Прагматик до мозга костей, фон Бисмарк был совершенно далек от столь глупых и совершенно пустых человеческих страстей. Его главной и единственной целью жизни было беззаветное служение великой идеи объединения всех германских земель под эгидой Пруссии. И так совпало, что именно та же идея пришлась глубоко по сердцу прусскому королю Вильгельму, недавно сменившему на троне своего почившего в бозе брата Фридриха Вильгельма.
  «Правитель всегда должен крепко держать власть в своих руках, иначе он рискует её потерять», - гласило наставление Фридриха Великого своим потомкам. И правдивость слов великого монарха, доказала последующая история прусского королевства.
  Прежний король Пруссии был пылкой и легко увлекающейся натурой, которая не находила себе удовлетворения в спокойном и размеренном течении государственных дел. Наследовав отцовский трон, он постоянно жил в каком-то внутреннем возбуждении, и, оказавшись под влиянием того или иного из своих придворных, энергично брался за один проект, чтобы по прошествии времени бросить его ради другого, более грандиозного и заманчивого чем первый. Логическим результатом подобного образа правления стало возникновение анархии и путаницы в государственном аппарате прусского королевства, которые быстро породили революционные брожения в стране.
  Почувствовав слабость королевской власти, буржуа и депутаты ландтага немедленно потребовали провозглашения конституции, которая довольно заметно ослабляла силу монарха. Напуганный всплеском революционных волнений, и боясь их дальнейшего разрастания, король был вынужден пойти на некоторые конституционные уступки, однако этим он только еще больше раззадорил аппетиты революционеров. Одержав одну победу, они стали говорить о необходимости проведения более глубоких политических реформ в Пруссии, итогом которых было бы полное устранение монархии и провозглашение парламентской республики.
  Очень многие из депутатов прусского ландтага хотели видеть свою страну республикой. Многие, но только не Отто фон Бисмарк. За то время, которое он провел на заседаниях Германского союза, в его душе созрело твердое убеждение, что только железная рука могучего правителя способна преобразовать разношерстные германские государства в одну единую, могучую державу.
  Твердая воля, подкрепленная острыми штыками, может заставить этих разноголосых болтунов забыть о своей сиюминутной выгоде и пожертвовать её ради общего блага – единой и неделимой Германии. И именно таким правителем, по мнению Бисмарка, и был прусский король Вильгельм, который недавно наследовал власть после скоропостижной смерти брата в результате сильного психического припадка.
  Новый правитель не был выдающейся личностью, не обладал пылкой фантазией и подкупающими манерами своего предшественника. С самого момента его рождения не предполагалась возможность вступления на трон прусских королей. Вильгельм получил чисто военное воспитание, что наложило заметный отпечаток на его манеры общения с людьми.
  После своего вступления на престол, для многих своих подданных он так и продолжал олицетворять образ бравого прусского капрала, что было не далеко от истины. Но при этом, король обладал большой усидчивостью, твердой волей, упорством в проведения своих намерений, а так же склонностью к угадыванию талантов различных людей, которые Вильгельм намеревался активно использовать для осуществления своих целей.
  Ему было достаточно только одной беседы с молодым сорокалетним Бисмарком, чтобы сразу разглядеть в нем недюжинный политический ум, готовый к проведению больших государственных преобразований. Почувствовав в Бисмарке «родную» душу, которой дороги понятия «Старой Пруссии», король Вильгельм рискнул доверить ему бразды правления государством в столь непростое для страны время, и не ошибся. Первое, что сделал Бисмарк за время первой недели своего пребывания на посту министра-президента, это внес законопроект, предполагавший проведение кардинальных изменений в прусской армии.
  Следует сказать, что армия была единственным интересом короля Вильгельма, ради которого он и жил на этой грешной земле. Ею он дышал, её он боготворил и ради неё был готов пойти на любые жертвы. Однако при столь пылкой и самозабвенной любви к армии в своем сердце, новый монарх имел ещё и трезвую голову с холодным рассудком.
  Вопреки обычному мнению об обязательной прусской муштре, любовь короля Вильгельма к собственной армии простиралась гораздо дальше привычных парадных маршей и показательных разводов караулов. Все это проводилось исключительно в угоду досточтимой публике и иностранным наблюдателям. Сам Вильгельм видел в армии тот универсальный инструмент, с помощью которого он намеревался шагнуть гораздо дальше, чем его предшественники вместе взятые.
  Еще, будучи при брате главнокомандующим прусской армии, Вильгельм уделял главное внимание военным маневрам, стремясь сделать из своих солдат и офицеров таких воинов, которые четко и быстро исполняли любой приказ своего главнокомандующего. Ему нужна была первоклассная армия, чьё умение и стальные штыки позволили бы ему не только на равных говорить с австрийским императором, но и, если это понадобится, нанести ему поражение.
  Австрийская империя всегда стояла непреодолимой преградой на пути к созданию единого немецкого государства. Существование «Священной Римской империи» состоявшей из множества разрозненных мелких германских территорий, королевств и княжеств, было крайне выгодно венскому двору, всегда имевшего в парламенте этого аморфного государства решающий голос. 
  Для действенного противостояния мощному влиянию Габсбургов внутри германского союза не только словом, но и делом, прусскому правителю была нужна армия нового образца, и именно реформу по её созданию и предлагал Бисмарк королю Вильгельму. Согласно этому плану предполагалось полностью распустить прусское ополчение ландвер, чьи боевые качества были очень низки и совершенно не годились для проведения наступательной войны. Вместе с этим, предусматривалось увеличение вдвое числа линейных полков и увеличение срока действительной военной службы с двух лет до трех. Для покрытия военных издержек премьер предложил повысить налоги на 25% и обложить податью дворянские земли.
  Вильгельм с радостью поддержал столь близкое его сердцу предложение Бисмарка, но оно встретило яростное сопротивление со стороны прусского ландтага, большинством голосов в котором располагала партия прогрессистов. Они отвергали саму идею реорганизации прусской армии до проведения политических реформ превращающих Пруссию в парламентское государство. Когда военный министр фон Роон только приступил к первичной консультации с парламентариями, прогрессисты сразу объявили, что будут настаивать на значительном урезании ассигнований на армию.
  Никакие уговоры и тайное давление на депутатов ландтага не могли помочь Вильгельму сдвинуть дело с мертвой точки. Чувствуя шаткость нового короля, прусские парламентарии стояли на смерть, не боясь идти на открытый разрыв с правительством. Действия непокорных либералов получили широкую поддержку среди гимназической молодежи и рабочих, которые, помня революционные события 1848 года, стали активно вступать в стрелковые союзы, явно готовясь с винтовкой на плече отстаивать свои демократические идеалы.   
  Для достижения своих целей, Вильгельму требовалось применить силу, что было очень рискованным шагом. Парламент мог напрямую обратиться к народу за поддержкой и тогда революционный кошмар с вооруженным противостоянием мог вновь вернуться на берлинские улицы с совершенно непредсказуемым для Вильгельма итогом.
  Не нужно было быть провидцем, чтобы предсказать обязательное вмешательство венского императорского двора во внутри германские дела, на вполне законных правах. Австрийский кабинет давно вынашивал план об отторжении от прусского королевства Берлина и рейнской области, что автоматически исключало пруссаков из состава «Священной Римской империи».
  Испытавший уже один раз унижение от бегства разъяренной революционной толпы берлинцев, Вильгельм не испытывал желание вновь оказаться в Лондоне в качестве политического изгнанника. Сейчас он был в положении стрелка имеющего право только на один выстрел, и он должен был попасть точно в цель.
  Прусский правитель не был трусом и был готов вступить в борьбу с парламентом до конца, но для достижения успеха ему как воздух была нужна поддержка сильного союзника со стороны, который в случаи необходимости мог бы охладить пыл австрийцев, вмешаться во внутренние дела соседа.
  Ни одно из соседних государств совершенно не было заинтересованно в усилении Пруссии, но недавно возникшая война объединенной Европы против России, буквально подталкивала Берлин и Петербург в объятия друг к другу. По крайней мере, так уверял Бисмарк своего монарха после тайной встречи с Горчаковым, специальным посланником императора Николая. Со стороны русского императора, чья внешняя политика долгое время была повернута исключительно в сторону Вены, это был совершенно неожиданный шаг. 
  Опытный политик Бисмарк вначале с большой осторожностью отнесся к инициативе Александра Горчакова, навести мосты дружбы между двумя странами, справедливо подозревая какой-то непонятный дипломатический ход со стороны канцлера Нессельроде, ярого сторонника дружбы с австрийцами. Однако после нескольких встреч с Александром Михайловичем он быстро убедился в серьезности намерений русского дипломата, и начался большой торг.
  Горчаков был достойный партнером Бисмарка по тайным переговорам и не спешил открывать все свои карты перед пронырливым немцем. Хорошо представляя себе внутреннюю натуру Бисмарка, он вел с ним неторопливое любезное общение за чашкой кофе, всем своим видом показывая противоположной стороне, что совершенно не ограничен временным фактором. 
  Подобно опытному фехтовальщику, неспешными, осторожными выпадами, Горчаков проверял те или иные позиции своего партнера по тайным переговорам. Бисмарк так же не оставался в долгу, пытаясь примерно теми же приемами выведать, как далеко готова шагнуть в своих переговорах русская сторона.
  Неизвестно как долго продолжалась бы эта разведка боем, если бы обоих переговорщиков не поджимало время. За спиной Александра Михайловича стояла война с двумя сильнейшими противниками, за Бисмарком несговорчивый ландтаг. Момент истины неотвратимо приближался и первым не выдержал Бисмарк. Внутреннее положение прусского монарха было гораздо больше уязвимым по сравнению с положением императора Николая.
  Отбросив в сторону дипломатический этикет полунамеков и недоговоренности, прусский премьер открыто заговорил о тех условиях, при соблюдении которых прусская сторона могла бы быть полезна России.
  На дворе стояла последняя декада марта и ласковое весеннее солнце светило в окна королевского дворца в Потсдаме, когда министр-президент прусского государства, переступил порог королевского кабинета с докладом о результатах своих переговоров с русским визави.
 - У меня для вас хорошие новости, ваше величество, – сразу начал разговор Бисмарк, отбросив в сторону совершенно не нужный дворцовый этикет. Как истинный вояка, Вильгельм ненавидел все эти пустые сотрясания воздуха.- Император Николай готов поддержать любые ваши действия по наведению внутреннего порядка в стране. Любые, – многозначительно подчеркнул Бисмарк, и Вильгельм кивнул головой в знак того, что понял всё сказанное и не сказанное.
 - В случаи крайней необходимости, для подавления вооруженных выступлений части наших подданных, объятых революционными идеями, русский царь готов направить в Пруссию свои войска, естественно полностью подчинив их вашему командованию. Срок их пребывания на нашей территории будет зависеть только от вас и никого другого. 
 - Что хочет получить взамен мой царственный брат? – поинтересовался прусский король, хорошо понимая, что на безвозмездный подарок, подобный тому, что сделали русские австрийскому императору в 1848 году, ему не следует рассчитывать.
 - Заключения между нашими странами союзного договора сроком на пять лет, с возможной пролонгацией ещё на пять лет.
 - То есть, попросту говоря, с помощью наших штыков Николай хочет навести хорошего страху на наших общих соседей австрийцев. Милое дело, ничего не скажешь, – произнес король, моментально уловив главную суть русского предложения.
 - Совершенно верно ваше величество. Императору Николаю как никогда нужно найти хороший противовес венскому двору, который не так давно  присоединился к англо-французскому меморандуму против России. 
 - Возможно, нам не следует спешить с заключением союзного договора? – осторожно спросил Бисмарка король. – Парижу и Лондону, вне всякого сомнения, не понравятся наше сближение с Петербургом.
 - Конечно, не понравятся, – быстро согласился с ним Бисмарк. – Однако никаких реальных шагов против нас ни одна из великих держав предпринять не сможет. Англия и Франция полностью увязли под Севастополем и вряд ли смогут послать ещё одну армию к нашим границам. Вена же в одиночку не рискнет действовать, если за нашей спиной будут русские.
  Сидя за письменным столом Вильгельм не торопился высказывать своего мнения на слова премьера, желая как можно лучше обдумать сложившееся положение. Воспользовавшись молчанием короля, Бисмарк, уже все для себя решивший, открыв темную кожаную папку, стал говорить. 
 - Конечно, самым благоразумным для нас было бы остаться в стороне от большой войны и, положившись на волю провидения, попытаться самим решить наши проблемы. Как говорят русские, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Однако сведения, поступающие из Парижа от барона Корстена, заставляют задуматься об ином. Та угроза, о которой я вам докладывал два месяца назад, полностью подтвердилась.
  Все наши французские информаторы в один голос утверждают: у императора Наполеона очень большие планы по перекройке нынешних границ Европы и, что самое скверное для нас, в основном это произойдет за счет германских земель. Согласно самому последнему сообщению, на недавнем заседании тайного совета империи Наполеон открыто заявил, что западная граница его государства должна проходить исключительно по Рейну, как это было во времена первой империи.
  Гневная гримаса на лице короля Вильгельма была ответом Бисмарку на его слова. Прусский монарх как никто другой знал, что его армия в своем нынешнем состоянии не сможет оказать достойного сопротивления алчному соседу в случае начала военных действий на Рейне. Главная причина её немощи заключалась в том, что рейнские провинции прусского королевства были полностью отрезаны от главных владений короны землями других немецких княжеств и королевств. Этот важный географический фактор не позволяло пруссакам в случаи военного конфликта с Францией быстро перебросить свои войска для защиты рейнского анклава. Разрозненность германских земель делало их легкой и заманчивой добычей со стороны жаждущих большого реванша французского императора. Только наличие сильной и крепкой армии, могло заставить нового Наполеона умерить свой пыл.
  Вильгельм крепко стиснул свои крепкие руки, и Бисмарк и как ни в чем не бывало, продолжил чтение бумаг.
 - Кроме своих притязаний на наши рейнские земли французский император намерен существенно изменить послевоенные границы и на востоке Пруссии. Так, на встрече с представителями польской эмиграции в Париже, под громкие крики присутствующих, император торжественно провозгласил себя главным покровителем всех поляков и клятвенно пообещал восстановить государственность Польши в границах Варшавского герцогства 1812 года, включая Познань, Данциг, Торунь. – Слова Бисмарка вновь вызвали недовольство на лице монарха, поскольку все перечисленные докладчиком города и земли отошли к Пруссии в 1815 году по решению Венского конгресса.
 - А что же Краков? – сварливо поинтересовался король польскими землями, отошедшими во владения австрийцев в том же году, и по решению того же конгресса. 
 - Император так же включил их в состав польского государства.
 - Одно только и радует, что не одни мы понесем убыток от планов Луи Наполеона, который явно хочет, если не превзойти своего великого предшественника то, по крайней мере, сравняться с ним воинской славой.
 - Да, драчливый петух из него вышел бы отменный – мрачно пошутил Бисмарк, но король не поддержал его юмора.
 - С его стороны подобные заявления очень неосмотрительны. Ну, хорошо, нас он хочет наказать за предательство моего отца 1813 года, когда с приходом русских войск Пруссия изменила союзу с Наполеоном, и обратила против него оружие. Но делать подобный выпад против Австрии, которая по своей сути сейчас является его союзником против русских, это очень странный и непонятный ход.
 - На мой взгляд, император Наполеон вообще не считает Австрию своим союзником ваше величество. Стремясь расширить свои южные границы, он активно ведет переговоры с Сардинским королевством, обещая итальянцам военную помощь в борьбе с австрийцами за северные провинции Италии. Взамен он требует от Кавура Пьемонт и Савойю.
 - Неплохой аппетит у этого созидателя второй империи, – холодно молвил король, вновь сжимая свои кулаки. В свои шестьдесят лет Вильгельм не утратил былой силы и выносливости, которой мог позавидовать любой прусский капрал.
 - А что наш любезный кузен Николай? Как идут дела у него? – язвительно спросил он Бисмарка.
 - Положение русских конечно не столь блестяще, как хотелось, но и не столь плохи, как того желали бы видеть господа союзники. Севастополь продолжает стойко держаться, чем полностью сковывает все действия союзных войск в Крыму. Каждый месяц его осады вызывает ропот недовольства, как в Париже, так и в Лондоне и одновременно вбивает клин разногласия между императором Наполеоном и лордом Пальмерстоном.
 - Вот как? Интересно.
 - Наполеон отчетливо видит, что все планы британского премьера по расчленению России потерпели полное фиаско. Финляндия и польское царство вопреки надеждам британцев молчит. Нет волнений на Украине и в Крыму. Выступления чеченского имама жестоко подавлены. Кавказ остался за русскими, несмотря на все усилия Лондона. В отместку британцам, как уверял меня в личной беседе Горчаков, русские готовят поход на Индию, который должен состояться этим летом. Это самая болезненная точка англичан, и я полностью согласен с правильностью этих действий.
 - Вы не исключаете блефа со стороны русских?
 - Я бы согласился  с вашим мнением, ваше величество, но все говорит, что это не блеф. Командующим этого похода назначен оренбургский генерал-губернатор Перовский, который уже прекрасно показал себя в расширении южных границ империи. Все приготовления к походу курирует сам император Николай, план которого, согласно нашим сведениям, является его личным проектом.
 - А не боятся ли русские более масштабного вторжения на свою территорию? Скажем десанта на Петербург или вторжения со стороны Австрии? – быстро спросил король, – что говорит ваш Горчаков?
 - Горчаков ничего не говорит, ваше величество. Однако я со всей уверенностью скажу, что это невозможно. Даже если господь Бог поможет союзникам захватить русскую столицу, то это только сослужит им дурную службу. Русский медведь очень терпелив к укусам блох, но если его задеть всерьез, то тогда он яростен и беспощаден.
  Разорение Петербурга только сплотит русских вокруг царя, которые моментально простят ему все его ошибки и прегрешения. Что же касается австрийского вторжения в Россию, то я просто не завидую австрийским солдатам, которым предстоит пройти тысячу километров по враждебной земле и совершенно не приспособленной для езды дорогам. Со времен похода Наполеона там мало что изменилось. Об этом, в один голос говорят все наши дипломаты, приехавшие в Петербург по суше.
  В кабинете воцарилось напряженное молчание и, воспользовавшись тишиной, Бисмарк быстро перевернул листок бумаги, чтобы продолжить доклад.
 - Согласно конфиденциальным сведениям, полученным от маркиза де Сегура, французский император с большой радостью свернул бы пребывание в России, но боязнь потери лица перед своими согражданами заставляют его идти до победного конца. Для оправдания своих потерь в Крыму ему нужен Севастополь, как победный приз.
 - Значит, все зависит от того, как долго он сможет продержаться.  А по моим личным подсчетам в запасе у русских около полугода не больше, – произнес король с видом знатока.
 - Сейчас, ваше величество, в Петербурге очень популярно имя адмирала Нахимова, который является душой обороны Севастополя. Как говорят русские, пока жив адмирал Нахимов, Севастополь не будет сдан противнику ни при каких обстоятельствах.
 - Не знаю, каковы военные таланты этого адмирала. Возможно, они соответствуют тому, что о нем говорят в Петербурге. Но противостоять английским осадным мортирам орудиями среднего калибра крепостной артиллерии очень трудная и почти не выполнимая задача. Это я вам говорю как профессиональный военный.
 - Вполне возможно, что вы абсолютно правы, ваше величество, в оценке силы английских пушек, но я все же посмею с вами немного не согласиться, – парировал Бисмарк. - Весь ваш расчет строиться исключительно на пассивности русской армии под Севастополем, а это не совсем так. Все мои сведения говорят, что в нынешнем году они не собираются сидеть сложа руки. Горчаков открыто намекал мне на готовящееся наступление русских против турок, но умалчивая о месте его проведения.
 - Не стоит быть пророком, чтобы с легкостью угадать это. Вне всякого сомнения, русские вновь перейдут границу с Валахией и устремятся на Стамбул - свою главную цель всех войн с   турками, – произнес король.
 - Я так же придерживаюсь этого мнения, но при этом, думаю, не следует сбрасывать со счетов кавказское направление, – высказал свое мнение Бисмарк.
 - Не думаю. Оно всегда было малоперспективным как для русских, так и для турков. Только выходом на Босфор они смогут заставить войска союзников снять осаду с Севастополя. Однако мы отвлеклись, Бисмарк, от нашего главного вопроса о союзе с русскими, – король встал из-за стола и медленно подошел к окну. - Что вы думаете о нем? Стоит ли нам принимать протянутую руку императора Николая? – спросил Вильгельм.
  Услышав долгожданный вопрос, Бисмарк неторопливо закрыл папку и, выдержав привычную для дипломата паузу, изрек свое мнение.
 - Думаю, ваше величество, на нынешний момент нам будет очень выгоден подобный союз. Воевать с Австрией мы естественно не будем, но наше демонстративное бряцание оружием заставит венский двор с большим вниманием считаться с интересами Пруссии в Германском союзе. Кроме этого, союз с   русским царем будет нам очень кстати и в нашей борьбе с ландтагом. Возможное противостояние с австрийцами сможет отвлечь многих немцев от наших внутренних проблем.
 - Дельная мысль. Продолжайте.
 - Большого осложнения с австрийцами после заключения союза с русскими я не предвижу. Дальше обмена нотами протеста и предложением по началу переговоров Вена не пойдет. Ей попросту будет не до нас. У Австрии уже сейчас намечаются куда большие проблемы в Италии, грозящие Вене потерей всех её тамошних владений. Кавур намеренно допустил утечку информации о своих переговорах с Наполеоном, и итальянцы моментально отреагировали на это. Согласно поступившим сообщениям телеграфа в Парме, Модене и Вероне произошли крупные волнения среди местного населения. Если все пойдет, так как я предполагаю, император Франц-Иосиф в самом скором времени будет вынужден направить в Италию войска.   
  Вильгельм некоторое время молчал, размышляя об услышанном, а затем словно пловец решившийся шагнуть в холодную воду спросил собеседника решительным тоном: - Как много времени уйдет на заключение союза, если я вдруг решу согласиться? 
 - Господин Горчаков имеет все необходимые полномочия от императора Николая для подписания договора от его имени. Черновые наброски договора уже готовы и просмотрены мною. Осталось только уточнить кое-какие детали и, если это произойдет гладко, в ближайшие два-три дня мы станем союзниками царя Николая. Вслед за этим, я думаю, что уже на следующей неделе, мы сможем начать реализацию наших армейских планов без оглядки на ландтаг.- Говоря это, Бисмарк сознательно увязал подписание договора с началом проведения реформ в армии, столь дорогой королевскому сердцу.
 - А если господа депутаты даже после заключения союза с Россией все же они наложат вето на наш законопроект, что тогда? Прямое противостояние и баррикады? – с тревогой спросил король.
 - Я думаю, что в этом случае ландтаг придется вообще распустить, ваше величество. С господами сенаторами я уже говорил на эту тему, и они полностью поддерживают это предложение. Слава Богу, у нас еще есть истинные немцы, – с пафосом сказал и, видя немой вопрос в глазах монарха, тут же добавил: – Я думаю, нам следует взять на вооружение тактику Кавура и тоже тайно известить господ парламентариев о готовности русского царя оказать нам военную помощь в случае внутренних волнений. Память о том, как жестоко русские подавляли выступления венгров, сильно остудит не в меру горячие головы некоторых господ депутатов, готовых идти слишком далеко ради своих революционных идей и ценностей.
 - И как долго вы намереваетесь обходиться без парламента?
 - Пока не будет создана новая армия, готовая с оружием в руках защитить национальные интересы Пруссии, – твердо заявил Бисмарк. Король внутренне зааплодировал своему премьеру. Именно такой решительный и бескомпромиссный человек и был нужен Вильгельму во главе прусского правительства.
 - Хорошо сказано, Отто. Ответ достойный настоящего прусского немца. Создав новую армию, мы сможем железом объединить Германию, сделав то, что в свое время не смог сделать незабвенный император Священной Римской империи Карл V Габсбург, - гордо произнес Вильгельм.
 - Значит, мы принимаем предложение русских, ваше величество? – спросил Бисмарк.
 - Да, думаю, это будет выгодно нам. За пять лет, мы сможем заложить такие прочные основы новой армии, которые будут не по зубам господам демократам. Кроме того, в случае необходимости мы всегда сможем выйти из него. Необходимо прописать и такой пункт.
 - Не беспокойтесь, ваше величество. Такой пункт уже вписан в проект договора и обговорен с господином Горчаковым, – заверил короля Бисмарк.
 - Что же, да поможет нам Бог, в нашем трудном, но благородном деле по преобразованию нашей многострадальной Родины, – многозначительно произнес монарх, и его собеседник поспешил присоединиться к нему. Заключение союзного договора с русскими было первым серьезным делом в его политической карьере. Настояв на союзе с царем Николаем, он не только вступал в большую политику, но и утирал нос своим австрийским визави, постоянно выставлявшим его дерзкой выскочкой на заседаниях общего парламента германского союза. 
  Так стараниями премьера Бисмарка и посланника Горчакова был  начат новый виток в русско-германских отношениях, ставших взаимовыгодными для обеих стран.
  Если в Берлине весна только вступала в свои права, то в далеком Тегеране уже во всю цвели многочисленные фруктовые деревья. Все пологие склоны Эльбурса, чьи могучие отроги плавной линией спускались к кварталам персидской столицы, были покрыты ухоженными шахскими садами. Загородная резиденция персидского правителя, где расположился личный и полномочный посланник императора Николая граф Бартяков, была окружена целым лесом гранатовых, персиковых и прочих плодоносных деревьев.
  Своим появлением в Тегеране граф был полностью обязан Алексею Ардатову, а вернее его уязвленной гордости. Узнав от государя императора, что генерал Перовский сумел блистательно преобразовать его идею по проведению ложного индийского похода в полномасштабную военную операцию, он получил сильный укол ревности. Желая оставить за собой последнее слово в этом деле, Ардатов засел за размышления, и фортуна благоволила ему. Снедаемый простыми человеческими страстями, граф не только смог существенно дополнить предложение Перовского, но даже нашел России нового стратегического союзника в индийском походе.
  По замыслу Ардатова им должна была стать Персия, которая с давних пор претендует на город Герат и прилегающие к нему земли, со средины прошлого века, отошедшие к Афганистану, который в свою очередь, вот уже двадцать лет находился под негласным британским протекторатом. Подчинив себе Индию, англичане зорко смотрели за тем, что творилось на сопредельных территориях, намереваясь при благоприятной ситуации расширить границы своих азиатских владений.
  Ни один из персидских монархов никогда не примирялся с потерей Герата, и всячески старались вернуть назад свои утраченные земли. Недавно возникшие распри между Дост-Мухамед-ханом и Мохаммед Юсуфом, по мнению Ардатова, должны были оказаться хорошим стимулом для  нынешнего властителя Тегерана, чтобы подтолкнуть его к активным действиям на востоке, для расширения границ персидского царства.
  Однако на деле не все было так гладко, как оказалось изложенным на бумаге. Сидевший сегодня на троне шахиншахов Наср ад-Дин, хорошо помнил как его предшественник Мохаммед шах Каджар осадивший Герат в 1838 году, был вынужден снять осаду и отвести войска из-за ультиматума английского вице-короля. Тогда коварные сыны Альбиона открыто объявили всю афганскую землю сферой своего жизненного влияния, надолго оттолкнув от себя Персию. 
  Ардатов здраво рассудил, что двойной удар по британским интересам в Индии заставит Лондон свернуть свое участие в боевых действиях в Крыму и сосредоточиться на сохранении своей главной жемчужины на Востоке. Именно в таком виде он представил свой новый план императору, которому тот сразу понравился и, не желая откладывать дело в долгий ящик, Николай сразу же отправил в Тегеран графа Бартякова, который вот уже несколько дней вел активные переговоры с персидским шахом Наср ад-Дином.
  Отношения русского монарха с персидским государством были довольны своеобразны. Уже с первых дней своего вступления на престол, Николай выказывал явное желание мирно жить со своим южным соседом. Едва только стало известно о своевольном занятии персами части закавказской территории, отошедшей к России согласно Гюллистанскому мирному договору, как русский монарх отправил в Тегеран своего личного посланника князя Меньшикова с наказом: уладить все миром.
  Желая сохранить дружеские отношения с персидским шахом, Николай был готов не только отказаться от спорных территорий, но даже уступить ещё сверх того. Казалось, что кровопролития не будет, но подстрекаемый британским послом наследный принц Аббас-Мирза желал только одного - войны.
  Посланный на защиту Кавказа генерал Паскевич сумел не только отбить нападение персов, но и в свою очередь сам перешел в наступление и уже через полтора года взял Тебриз, вторую столицу тогдашнего персидского государства. Между странами был заключен новый мирный договор, по которому Тегеран лишился части своих закавказских земель и был вынужден выплатить огромную контрибуцию в двадцать миллионов рублей.
  По личному приказу царя в Тегеран был направлен новый русский посол статский советник Грибоедов, которому император дал наставление крепить добрососедские отношения между странами и не допустить возникновения новой войны. То как её боялись персы, говорит тот факт, что момент подписания нового, Туркманчайского мирного договора, по требованию персидских астрологов было проведено ровно в полночь, 10 февраля, когда по их заверению был наиболее благоприятный момент для прочного мира.
  Однако, не все в Тегеране хотели мира с северным соседом и в первую очередь британский посол Малькольм, который с усиленной энергией интриговал против русских. Как результат его тайных действий стал мятеж населения Тегерана против русского посла.
  Умело, используя недовольство жителей Тегерана огромной суммой контрибуции, а так же предоставление русским послом убежища шахскому евнуху, через подкупленных местных мулл, британцы натравили разъяренную толпу на штурм дома. В результате резни погибли все 37 человек, включая самого Грибоедова, тело которого опознали только по шраму на руке.
  Когда пьяный угар вольницы спал, на улицах Тегерана воцарилась тревожная тишина. Всем стало страшно и казалось, что вот-вот из-за вершин Эльбурса появится грозный Ермолов, оставивший у персов недобрую память. Казалось, что персидские астрологи ошиблись, и новая война не минуема, но неожиданно белый царь вновь явил соседям свою милость.
  Своей царской волей, он смирил громкие речи генерала Ермолова, требовавшего  немедленного похода на Тегеран, с его последующей оккупацией и наказанием всех виновных в  подлом убийстве русского посла, объявив, что перед началом боевых действий он желает выслушать персидскую сторону.
  Персидское посольство возглавил один из младших сыновей шаха Хосров-Мирза, которого многие из придворных шаха не чаяли вновь увидеть живым. Робко и боязливо вступил персидский принц в покои Зимнего дворца, готовый в любую минуту лишиться жизни по приказу русского императора. Однако Николай проявил не только государственную, но и человеческую мудрость. Он не только удовлетворился получением за пролитую кровь своего посла легендарного алмаза, но к огромной радости персов, даже значительно уменьшил ранее наложенную на них контрибуцию. Этим поступками император прочно завоевал симпатию правителей Тегерана, как прошлого, так и нынешнего шаха.
  Персы очень обрадовались, когда узнали о решении русского императора поддержать персидского шаха в его стремлении вернуть под свое крыло такую прелестную жемчужину - Герат, вопреки воле коварных британцев, да нашлет на их головы всемогущий Аллах мор, проказу и ураган.
  Однако, как истинные сыны востока, привыкшие торговаться до конца, они не торопились ударить по рукам, хотя поход на Герат в большей степени был им выгоден, нежели русским. Уловив интерес к себе со стороны могущественного соседа, персы стали тянуть время, желая получить от русской стороны что-нибудь еще.
  Согласно давно заведенным на Востоке традициям, персы вели переговоры чинно и неторопливо, с многочисленными отступлениями и возвращениям к уже казалось решенным ранее вопросам. Бартяков иногда просто зверел от подобного этикета но, выполняя повеление своего императора, был вынужден сохранять спокойствие и улыбку на своем лице.
  В начале, Наср ад-Дин намекал на возможные территориальные уступки со стороны России, в виде возвращения Персии Нахичеванского ханства, но Бартяков сразу пресек любые попытки вести диалог в этом направлении. 
 - Ни о каком изменении нынешних границ между двумя странами не может быть и речи. Хочу довести до вашего сведения, что генерал Ермолов, который в свое время требовал передвинуть русские границы далеко на юг и оккупировать Тегеран, по-прежнему пользуется влиянием при дворе и время от времени будоражит столичное общество тем или иным проектом ведения войны на востоке. Государь Николай Павлович, который, искренно желая мира и благополучия между нашими странами, твердо стоит за нерушимость нынешних границ, всякий раз осаживает старого генерала в его рвении. Однако и у государя может не хватить сил противостоять старому генералу, если вдруг южные границы будут изменены в пользу Персии.
  Услышав столь опасное для себя имя генерала Ермолова, персы сразу приуныли и больше не пытались увязать поход на Герат с изменением границ. Но, получив отказ в одном, они сразу же стал настойчиво просить о другом. Раз в походе против афганцев они будут союзниками русскому царю, то не грех ради общего дела будет прислать ему свои полки, конечно не под командованием Ермолова. Так говорил шах Наср ад-Дин, так говорили его советники, но и здесь персидскую сторону ждало разочарование.
  Готовясь совершить поход на Индию через среднеазиатские ханства, русский император не мог послать своему южному союзнику ни одного воинского соединения, ибо все они были задействованы в войне с британцами и французами в Крыму или с турками на Дунае. Единственное чем мог помочь Николай шаху так это оружием; винтовками, патронами и даже современными пушками. Большая часть этой военной помощи уже находится в Астрахани, и готово к отправке в Персию в любой момент по морю, если только стороны достигнут договоренности.
  Наср ад-Дин даже не скрывал своей радости от такой возможности получить безвозмездно столь дорогой подарок. Счастливая улыбка расползлась на его лице от одной только мысли, что почти половина его войска будет вооружена ружьями и пушками. Подобного никогда не было ни при каком из правителей Тегерана. Главная ударная сила персов по-прежнему составляли сабли, копья и луки. Наср ад-Дин был счастлив от столь щедрых милостей царя, но хитрый шах хотел еще большего.
  Получив в свое распоряжение огнестрельное оружие, и зная не высокое качество выучки своих солдат, он попросил прислать в Тегеран в качестве инструкторов несколько десятков русских офицеров, наподобие того, как британские офицеры руководили отрядами сипаев в Индии.
 - Мы будем очень благодарны нашему царственному брату, если он пришлет к нам своих блистательных офицеров для обучения моих воинов искусству современного боя – щедро лил воду лести шах Наср ад-Дин на уши царского посла, но граф уже хорошо знал чего стоят сладкоречивые речи персиян.
  Предшественники Наср ад-Дина в свое время точно так же восхваляли качества британских офицеров перед британским послом Малькольмом, желая получить боеспособную армию. Поэтому пожелание шаха было вполне обычным и предсказуемым, а потому Бартяков уже имел на него положительный ответ своего государя. Однако если просьба о посылке русских инструкторов была вполне просчитываемой, то последующее за ней продолжение было для Бартякова неожиданностью. Вежливо склонив голову, в витиеватой восточной манере которой он быстро обучился за время переговоров, граф пообещал передать императора пожелание шаха как можно скорее.
  Сказав эти слова, Бартяков думал, что тема военного сотрудничества исчерпана, но он жестоко ошибался. То ли желая показать степень своего высокого доверия к северному владыке, то ли решив в этот день добиться максимума полезности от русских, но шах совершил такой шаг, который никто из персидских монархов ранее не рискнул сделать. Придав своему лицу многозначительный вид, шах торжественно произнес, глядя поверх голов своих многочисленных советников.
 – Передайте так же моему царственному брату и своему государю, что я буду только рад, если походом моих войск на Герат будет командовать русский генерал, которого пришлет сюда белый царь. Если русский царь согласится на это, то тогда за исход нашего похода я совершенно спокоен.
  Услышав это, Бартяков очень изумился и даже спросил переводчика, правильно ли он понял шаха. Когда же тот слово в слово повторил ранее сказанное персидским монархом, то граф не смог сдержать своего волнения.
 - Русский генерал во главе персидского войска? – С удивлением проговорил граф и тут же стал перебирать в уме возможные кандидатуры, если государь даст положительный ответ. - Любого кого император сочтет нужным? – уточнил граф после некоторого раздумья.
 - Любого, – подтвердили персы, радуясь тому эффекту, что произвело предложение монарха.
 - Даже если пришлет генерала Ермолова? –  с невозмутимым лицом уточнил Бартяков, не удержавшись от возможности поддеть персов, к которым в его душе накопилось масса недовольства, за их многочисленные виляния во время ведения переговоров.
 - Господин посол, конечно, шутит. Всем известно, что генерал стар и вряд ли сможет перенести все тяготы предстоящего похода, – поспешно произнес Моххамад-Али, главный советник шаха, и граф больше не упоминал Ермолова, удовлетворившись тем, как вытянулись лица персов при упоминании имени бывшего грозного наместника Кавказа.
 - Я сегодня же отошлю специального гонца к государю императору с известием о вашем предложении и смею надеяться, что оно будет благосклонно рассмотрено, – заверил Бартяков шаха, энергично прижимая правую руку к сердцу, что на языке восточного этикета выражало самую правдивую речь.
  Фельдъегерь со срочным письмом от Бартякова встретился с русским императором в Орле, куда монарх прибыл с инспекторским визитом по просьбе графа Ардатова. Пока на Финском заливе стояли льды, и вопрос о союзном десанте на Петербург временно снимался, император для поднятия духа среди мирного населения и войск, на время покинул столицу.
  Псков, Тверь, Москва, Тула, Орел таковы были этапы большого пути Николая Павловича, который должен был продемонстрировать всем, а в первую очередь внешним врагам, что государь не пал духом от временных неудач в Крыму и не собирается идти на мировую с союзниками. Напротив, император полностью уверен в своих силах и готов к ведению долгого затяжного военного конфликта.
  Предложение Наср ад-Дина прислать к нему русского генерала очень заинтересовало Николая Павловича. Желание шаха поставить во главе своего войска иноземного генерала, наглядно говорило о том, как далеко собирался персидский монарх шагнуть в отношениях с Россией на данный момент.
  Императора нисколько не смутил тот факт, что русский генерал будет командовать армией чужого государства и, хоть на время, но будет вынужден находиться в услужении персидского монарха. Генералиссимус Суворов и блистательные черноморские адмиралы Ушаков и Лазарев так же одно время подчинялись австрийскому и турецкому монарху, но это ничуть не умолила славу их военных побед, одержанных ими во славу России.
  Перебирая в уме военную историю, государь неожиданно вспомнил другой пример, правда, несколько иного рода, связанного с Омер-пашой главнокомандующим Дунайской армии турок. Он по своей национальности являлся хорватом и от рождения носил имя Михаил Латош. Переметнувшись в молодые годы на сторону Оттоманской Порты, бывший австрийский офицер смог сделать себе хорошую карьеру и войти в число высших турецких генералов, служа верой и правдой стамбульскому монарху.
  В нынешней войне, командуя Дунайской армией, он успешно противостоял действиям русской армии под Ольтеницой, но добился этого успеха не столько своим талантом и умением, сколько благодаря бездарным действиям генерала Данненберга.
  С переходом войны на крымскую землю, по личному приказу султана Омер-паша получил под своё командование 20 тысячный турецкий корпус и чин коменданта Евпатории. Перед своим снятием с поста командующего Крымской армии,  Меньшиков попытался отбить Евпаторию у врага. Это наступление, как и все предыдущие операции организованные светлейшим князем закончилось полным провалом.
  Когда под огнем врага русская пехота подошла к турецким оборонительным позициям возле города, неожиданно выяснилось, что во рву вырытом турками вода, а штурмовые лестницы оказались слишком коротки. Желая спасти жизни своих солдат, генерал Самойлов отдал приказ об отступлении, и вновь Омер-паша одержал сомнительную победу благодаря неудачным действиям противника.
  Евпатория осталась в руках союзников, но с тех пор ни о какой активности со стороны корпуса Омер-паши ничего не было слышно. Боясь нового нападения русских, он словно крот зарылся в земляные укрепления вокруг города, стянув в него все турецкие экспедиционные силы ранее находившихся под Севастополем, общая численность которого достигла тридцати тысяч человек. 
  Согласно данным разведки, отойдя от стресса после «блистательной» победы, Омер-паша завалил султана прошениями направить его на Кавказ, клятвенно обещая монарху полностью прогнать русских с Кавказа.
 - Что же, хвастун Омер, Бог любит троицу. Встретимся с тобой еще раз и там посмотрим, каков ты в деле – подумал про себя император и, откинувшись на жесткую спинку походного стула своего скромного кабинета, задумался. В затылке у Николая что-то непрерывно тонко и противно звенело, но постарался позабыть об этом, пытаясь полностью сосредоточиться на выборе генеральской кандидатуры.
  С самого начала у царя было очень сильное желание послать в Персию фельдмаршала Паскевича, который в прошлой войне воевал в этих местах и стяжал лавры победителя. Однако после трезвого размышления, император категорически отвел кандидатуру престарелого Паскевича, на которого у него были свои планы.
  Николаю был нужен энергичный, проверенный боевым делом человек, который не только мог хорошо выполнять возложенную на него миссию, но и был весьма инициативным человеком, который в случае необходимости мог самостоятельно принять важное решение. Кроме этого, этот человек должен был хорошо знать специфические особенности Востока, его многочисленные дипломатические нюансы, от знания и соблюдения которых во многом зависел  успех всего дела.
  Не желая перекладывать столь ответственное решение на чужие плечи, Николай стал  неторопливо перебирать в своей памяти одного генерала за другим, и при этом аккуратно выписывая на листок бумаги фамилию очередного кандидата на поездку в Персию.
  После тщательного размышления, взвешивания всех за и против, государь либо вычеркивал человека из своего списка, либо оставлял, ставя против фамилии только одному ему понятные знаки или слова, характеризующие этого соискателя.
  По прошествию времени число кандидатов сначала сократилось до восьми, затем до пяти, потом до трех и, в конце концов, единственным не вычеркнутым из императорского списка человеком оказался генерал-майор Евдокимов.   
  Отложив в сторону перо, царь остался довольным проделанной работой. Евдокимов действительно не только хорошо понимал и ориентировался во всех восточных нюансах, но и умело использовал их для достижения нужного результата.
  Так, желая уменьшить сторонников воинственного горца Шамиля, Евдокимов действовал не угрозами и запугиванием, а самым откровенным подкупом горской знати, чьи воины и составляли главную основу воинства непримиримого имама.
  Хорошо зная психологию горцев, Евдокимов всегда вел разговоры с приглашенными к нему вождями исключительно с глазу на глаз, что очень способствовало дальнейшему успеху в переговорах. Умело, играя на человеческой жадности, Евдокимов с почтением предлагал горцу большую сумму золота в обмен на мир с русскими. Если гордый вождь отказывался, то Евдокимов немедленно удваивал предложенную сумму и, если следовал повторный отказ,  добавлял ещё и ещё. В конце концов, торжествовало правило, гласившее, что у каждого человека есть своя цена. Горец брал деньги и переставал поддерживать Шамиля.
  Не продавались Евдокимову лишь только религиозные фанатики и горцы, связанные с Шамилем кровными узами братства, но их было значительное меньшинство. Так, благодаря мудрой политике знающего человека, в самый важный момент, ради которого британские эмиссары, собственно говоря, и вскормили имама, он остался без войска и не смог внести существенных изменений в расстановке сил на Кавказе.    
  Подняв по указке турецкого султана восстание в тылу русских войск, имам двинулся на Тифлис, но был остановлен силами местного гарнизона и грузинской милицией.  Для подавления восстания не потребовалось снимать дополнительные силы из числа соединений кавказского корпуса, противостоящего Анатолийской армии врага, стоящей вдоль русско-турецкой границе. 
  Когда Николай объявил о своем решении послать в Персию генерала Евдокимова, это решение вызвало среди русского генералитета не столько удивление, сколько скрытое неудовольствие и зависть.
 - Неужели, государь, среди нас не нашлось более опытного и грамотного генерала, чем генерал-майор Евдокимов? Неужели он более люб тебе, чем прочие наши генералы, выше его чином и знатностью, – недоумевали военные советники царя, в тайне надеясь добиться отмены его решения, но Николай был тверд.
 - Знатность еще никогда не заменяла наличие ума, а что касается наград и чинов то, как раз за этим я его и посылаю к шаху. Справится, награжу по-царски, опростоволоситься прогоню прочь и признаю вашу правоту. Такова моя царская воля.
  Именно с таким формуляром и был отправлен в далекий Тегеран генерал Евдокимов дальнейшее продвижение, которого вверх, теперь полностью зависело от него самого.










                Глава II. В тиши имперских кабинетов /продолжение./







    На момент утреннего доклада у австрийского министра иностранных дел Карла Фердинанда фон Буоля были самые скверные новости для своего императора Франца Иосифа. Сообщения от австрийского посла в Париже, поступавшие в Вену в течение трех недель порождали в душе министра сильную тревогу и сомнения. 
  Добившись путем шантажа и ультиматума присоединения Австрии к союзу Франции и Англии против России в декабре прошлого года, французский император Наполеон III продолжал демонстративно выказывать неуважение к Срединной империи. Поставив во главу угла идею возрождения новой французской империи, молодой правитель стремился на деле доказать, что он полноправный приемник своего великого дяди.
  Умело эксплуатируя образ первого императора в памяти французов, он так строил свои действия, чтобы они совпадали со знаменательными датами великого предшественника. Так свой переворот, приведший его к императорской власти, он сознательно приурочил к знаменитому Аустерлицкому сражению. Скрывая свои истинные цели- укрепление личной власти в стране- император провозгласил объявление войны русским как своеобразный реванш за поражение 1812 года, что нашло широкий отклик в сердцах многих простых французов.   
  В отношении Австрии Наполеон III занимал в точности туже позицию, что и Бонапарт, видя в Вене только временного союзника для исполнения своих главных целей. Кроме того, французский император не раз открыто заявлял, что считает своим священным долгом наказать изменников, погубивших дело Первой империи. Наполеон сознательно не проводил уточнения, но все хорошо знали, что такими были Пруссия и Австрия, переметнувшиеся в стан противников после сокрушительного поражения французов в 1812 году.
  Поддержав требование союзников по выводу русской армии из Дунайских княжеств, Австрия надеялась, что этот шаг сделает её полноправным партнером в новом антирусском союзе, но она  жестоко просчиталась. Луи Бонапарт имел хорошую память и с самого начала не собирался хоть в чем-то потакать двурушным австрийцам.
  Будучи довольно опытным политиком, он хорошо понимал, что австрийцы, постоянно лавирующие между Парижем, Лондоном, Берлином и Петербургом держаться на плаву исключительно за счет противоречий между соседями, которые, до поры до времени, не только сохраняют целостность австрийской империи, но ещё и позволяют кое-чем поживиться.
  Поэтому в отношении Вены, Франция сразу заняла очень жесткую позицию, постоянно диктуя  свои требования в ультимативной форме и при этом демонстративно позвякивая оружием. Возможно, Австрия и не поддалась бы на столь примитивный шантаж, но за спиной Наполеона стоял Лондон, а выступать сразу против двух столпов европейской политики, не имея за своей спиной хоть какого союзника, бравая Вена никак не могла. Боязно–с. 
  Неприятности для Вены начались сразу, как только русские покинули Валахию и Молдавию, а вместо них вошли австрийские войска. Едва это случилось, как французский монарх сразу объявил своему царственному брату Францу Иосифу, что видит Дунайские княжества исключительно, как часть Франции и не готов уступать их ни одной из континентальных держав.
  В Вене слова основателя Второй империи произвели эффект разорвавшейся бомбы. Желая хоть как-то образумить зарвавшегося соседа, господин Буоль немедленно обратился за поддержкой в Лондон. Туманный Альбион остался глух к австрийским проблемам. У лорда Пальмерстона на Наполеона были свои далеко идущие планы, и ссориться с ним на данный момент английский премьер не собирался. Франция ещё не выполнила свою главную задачу по разрушению России и потому была более ценна для Британии, чем вечно лавирующая и интригующая Вена.
  Получив отказ Пальмерстона,  Австрия сочла за лучшие молча вывести свои войска из Дунайских княжеств, поставив ещё одну жирную галочку в свой тайный счет претензий к Парижу. 
  Наполеона III это впрочем, ничуть не озаботило. Почувствовав слабость австрийцев и силу своей позиции в Европе, он только усилил свой нажим на Вену, обращаясь с ней, как обращается богатый господин с ветреной девицей.
  Едва только после неудачной атаки союзных сил на Севастополь положение французского императора, как гегемона Европы слегка поколебалось, он немедленно оказал давление на Австрию, требуя от Франца Иосифа присоединения к Франции и Англии по декабрьскому договору 1854 года.
  Узнав новые требования соседа, молодой австрийский император пришел в отчаяние, его страна попросту не была готова к войне. Вена в привычной для себя манере могла грозно надувать щеки, сдвигать брови домиком и бряцать оружием и только. Австрийцев одинаково страшила как война с Николаем, так и война с Наполеоном. Господин Буоль стал лихорадочно лавировать между французским послом графом Буркнэ и русским посланником господином Будбергом. Обе стороны оказывали весьма существенное давление на австрийского императора, который отчаянно метался между двумя берегами.
  Все решила ультимативная телеграмма французского монарха с требованием дать четкий и ясный ответ на вопрос - с кем из воюющих сторон Австрия? Европейская солидарность против «диких азиатов» взяла верх, и господин Буоль дал согласие своей страны о присоединении к договору 1854 года, не забыв при этом выторговать у Наполеона обещание, что территориальное положение Италии и существующий в ней общественный порядок не будет нарушен на время ведения войны с Россией.
  Французский император, не раздумывая, приказал своему министру иностранных дел Друэну де Люису составить специальное соглашение по Италии, текст которого был показан венскому послу Гюбнеру и австриец остался доволен им.
  Перед решающим для себя моментом Вена взяла двух дневную паузу, которая очень сильно нервировала французского монарха. Отчаянно блефуя, он, затаив дыхание, ждал решение молодого Франца Иосифа. В тот день в императорском дворце Тюильри царило мрачное молчание. Наполеон был полон самых дурных предчувствий в отношении Вены, и, когда лакей внес на золотом подносе телеграмму от графа Буркнэ, за обеденным столом воцарилось гробовое молчание. Все члены императорской семьи с замиранием сердца смотрели на Наполеона, торопливо разворачивающего свернутый бланк телеграммы.
  Быстро ознакомившись с её содержанием, император торжественно прочитал сообщение из Вены вслух и с совершенно не свойственным ему порывом обнял императрицу, а затем поздравил всех присутствующих на обеде лиц. 
  Сразу после этого на парижской и лондонской бирже был отмечен рост  ценных французских бумаг -  главного показателя доверия банкиров к политике императора. Наполеон остался очень доволен верностью и правильностью своего политического расчета.   

  Демонстрируя истинную политику венского двора, господин Буоль до самого последнего часа настойчиво внушал Будбергу, что Австрия готова остаться нейтральной страной для России на время войны. Когда же стало известно, что Вена все же присоединилась к союзникам, в порыве гнева Будберг потребовал от австрийского императора свой паспорт, и только личное вмешательство императора Николая предотвратило отъезд русского посла. 
  Назвав Буоля «лжецом и негодяем», русский император все же не хотел открытой конфронтации с Веной, хотя не исключал возможности начала войны. В эту трудную минуту русского царя  поддержал фельдмаршал Паскевич. Готовясь принять под командование Дунайскую армию, он со всей ответственностью заверил своего государя, что в случае войны сумеет остановить австрийские войска на Днестре.      
  Как показали последующие события, удержание Николаем своего посла в Вене был очень правильным ходом русского императора. Отбросив в сторону всю свою прежнюю симпатию к австрийской державе, Николай Павлович теперь только с холодностью циника взирал на мельтешение австрийского министра, усиленно пытавшегося убедить Будберга в фатальном стечении ряда обстоятельств, вынудивших венский престол подписать договор. Прошел месяц, другой, третий, а венцы все продолжали хлопотать вокруг русского посла, и Николай полностью уверился, что скорой войны с Веной не будет. По крайней мере, пока русское воинство не потерпело нового поражения под Севастополем. 
  Уступив нажиму Парижа, австрийцы сильно осложнили свое положение в Германском союзе, в котором большинство немецких земель во главе с Пруссией крайне негативно относились к возможности участия Австрии в военном конфликте с Россией. Бавария, Гессен, Силезия, Нассау с самого начала конфликта настойчиво призывали Вену сохранить свой нейтралитет и не позволить разгореться большой европейской войне. Немецкие государства не желали воевать с русскими из-за балканских интересов Австрии. 
  Подобная позиция членов Германского союза очень сильно беспокоила господина Буоля, чья страна издавна привыкла считать себя лидером этой конфедерации. Особенно его насторожило выдвижение Бисмарка на пост президент-министра Пруссии. Острый ум австрийского дипломата сразу определил в нем очень амбициозного и довольно опасного для Вены политика. Буолю было достаточно немного пообщаться с прусским премьером, чтобы убедиться, как тот разительно отличается от своего постоянно сомневающегося предшественника.
  Буоль попытался по своим каналам повлиять на прусского короля Вильгельма в отношении кандидатуры Бисмарка на премьерском посту, но тот был абсолютно глух к мнению венских лоббистов, стоя на своем решении.   
  Новый 1855 год не принёс Францу Иосифу и его министру спокойной жизни. Если январь и февраль прошли под знаком лавирования между русским и французским послом, то март месяц был поистине богат на сюрпризы. Ведя только одному ему понятную политику, император Луи  Наполеон неожиданно озвучил свое видение европейских границ.
  Продолжая декларировать политику реванша 1815 года, французский монарх открыто заявил свои претензии на те земли, что, по его мнению, были насильственно отторгнуты из единого тела Франции силою оружия и принуждения. И большая часть территориальных претензий была предъявлена именно Германскому союзу, в который входила Австрия. 
 В первую очередь французский император желал восстановить франко-германскую границу по Рейну с получением в свое владение области Пфальц и городов Ахен, Трир и Кельн. Так же в составе своей империи Наполеон видел Бельгию и Пьемонт как несправедливо утраченные французские земли по решению Венского конгресса.
  Следуя примеру своего великого дяди, он не стал открыто претендовать на Голландию и вольный город Гамбург с окружающими его землями, однако они были обозначены как территории, в которых французская корона хотела иметь свое первостепенное влияние.   
  Конечно, это не было озвучено как официальное требование Франции к своим соседям, а лишь только высказывания императора Наполеона в частных беседах и только. Однако не нужно было иметь большого ума и фантазии, чтобы предсказать последующие шаги нового Бонапарта.
  «Если на стене висит ружье, оно рано или поздно выстрелит» -  гласит народная мудрость.  Господину Буолю вместе с другими министрами иностранных дел Германского союза только оставалось гадать, когда это случится.    
  Озвучив свои претензии к Европе и не получив после этого бурю гневных протестов от бельгийцев и от немцев, Луи Наполеон продолжал виртуозно вести свою партию, пользуясь попустительством Лондона. Прошло чуть более недели, как император преподнес новый сюрприз для Германского союза, хотя он вполне просчитывался, учитывая прежние заявления Бонапарта.
  Так на встрече с представителями польской эмиграции, французский монарх громогласно объявил себя другом и защитником польской нации, несправедливо лишившейся своей государственности. После восторженной бури аплодисментов высокородной шляхты и их клятвенных заверений в преданности французскому престолу, Наполеон торжественно провозгласил, что собирается добиваться возрождения свободной Польши в рамках бывшего Варшавского герцогства.    
  Это было обозначение территориальных требований не только к русским, владеющим 70 процентами территории герцогства, но и к австрийцам и пруссакам получивших согласно решению Венского конгресса Краков и Познань. 
  И вновь заявление французского монарха было терпеливо проглочено, поскольку обещания полякам не были подкреплены официальным заявлением французской стороны. Мало ли чего мог пообещать император Наполеон кучке страждущих эмигрантов ведь, как правило, в большой политике от слов до дела пролегает огромное расстояние.
  После столь недружественного демарша в сторону венского двора прошло две с половиной недели, и горечь от справедливого негодования на действия Парижа в душе господина Буоля уже улеглась. Он стал размышлять над своими ответными контрмерами, когда телеграф принес новые известия. 
   Министр иностранных дел вскрыл бланк срочной депеши и ознакомился с её содержимым .   Он верно понял смысл сообщения австрийского посла в Париже, но категорически не желал верить в достоверность тех фактов, которые были изложенных на шершавой телеграфной бумаге.
  Не желая попасть впросак из-за возможной ошибки или недостоверности полученных сведений, господин Буоль набрался терпения и стал мужественно ждать прибытия основных бумаг, отправленных ему по дипломатическим каналам.
  Прошло ровно полтора дня от момента получения телеграммы до прибытия бумаг, которые показались господину министру вечностью. Дрожащими от нетерпения руками он вскрыл сургучные печати на толстом пакете и, достав из него документы, погрузился в их изучение.
  Никогда ранее господин Буоль не вчитывался в листы бумаги с пристальным вниманием, тщательно оценивая каждый из присланных ему документов. Когда же чтение было завершено, холодная испарина пробил лоб и спину австрийского министра и скомканные листы выпали из его ослабевших пальцев. Столь омерзительного хода со стороны Наполеона господин Буоль так скоро просто не ожидал.
  На следующий день, направляясь на доклад к императору Францу Иосифу, кроме бумаг, полученных из Парижа, господин Буоль сознательно прихватил с собой просьбу об отставке.
  Австрийский император, несмотря на свою молодость, неплохо разбирался в людской физиогномики и уже с первых моментов появления своего министра иностранных дел сразу определил, что у герра Буоля сегодня плохие вести.
 - Какие неприятности посетили ваше учреждение? – осторожно спросил император, старательно выдерживая кабинетный этикет, который не позволял монарху напрямую спросить «Что случилось!?». 
 - Граф Ракоци сообщает интересные новости, ваше величество, – в тон монарху ответил Буоль, напряженно перебирал пальцами тисненую золотом папку.
 - И с чем они связаны? – поинтересовался Франц Иосиф.   
 - Графу стали известны некоторые подробности последней встречи императора Наполеона с сардинским премьером господином Камило Кавуром, посетившим Париж на прошлой неделе.
  Буоль сделал паузу, перед тем как сообщить императору убийственную новость, старательно перебирая бумаги, заранее разложенные в папке в определенном порядке, но от напряжения Буоль путался в них.
 - Продолжайте, пожалуйста, – молвил молодой император, внутренне приготовившись к самому худшему.
 - Дело касается скорого присоединения Сардинского королевства к антирусской коалиции и возможной отправки итальянских войск под Севастополь. Официального объявления по этому поводу ещё нет. Господин Бонапарт в тайне готовит русским этот неприятный сюрприз, но благодаря нашим осведомителям в свите сардинского премьера, граф смог прислать довольно подробный отчет об этом визите. 
 - Что же, видимо нам следует поздравить моего царственного брата с очередной победой на дипломатическом фронте. Возможно, присутствие итальянцев в Крыму все-таки позволит нам сохранить свой невооруженный нейтралитет, несмотря на наше вынужденное присоединение к союзному договору, – осторожно высказал своё мнение Франц Иосиф.
 - Я был бы счастлив, ваше величество, если бы это было бы так, но...
 - У вас есть сведения, что Наполеон намерен добиваться участия наших войск в боевых действиях против русских!? – испуганно вырвалось у императора. – Господин Буоль, но это невозможно. Французы и англичане одерживают верх над ними только благодаря своим штуцерам, а у нас, их примерно такое же количество, как и у русских, если не меньше. Эрцгерцог Альбрехт уверяет меня, что дальше Днестра наши войска не пройдут. С началом войны во многих наших частях участились случаи дезертирства славян, а это очень тревожный признак. Случись нам воевать с русскими сейчас, это будет самым черным днем в нашей истории.
 - Пока, слава Богу, французский император не требует от нас вооруженного участия в войне, ваше величество. Но сведения, полученные из Парижа, заставляют меня сильно усомниться в искренности заверений господина Бонапарта, которые он дал Гюбнеру в обмен на наше согласие на присоединение к союзному договору против России. 
 - Что вы имеете в виду, Буоль?
 - Ту цену, которую французы пообещали сардинцам за их участие в войне против русских. -
Министр вновь сделал многозначительную паузу, по которой монарх понял, что она и была причиной плохого настроения докладчика.
 - Говорите, я вас слушаю, – мужественно произнес австрийский самодержиц.
 - Согласно моим сведениям между Францией и Сардинским королевством подписан секретный договор, по которому Париж оказывает Виктору Эммануилу вооруженную помощь в борьбе против нас за обладанием Ломбардией и Венецией.
 - Какая неслыханная подлость, Буоль! Выкручивать нам руки с подписанием договора, объявить Дунайские княжества своим протекторатом и вести за нашей спиной сговор с итальянцами. Это не достойно императора французов! Я понимаю интриги против нас со стороны русских, но интриги против собственных союзников, это совершенно не допустимо для европейского монарха, – возмущался Франц Иосиф, голос которого звенел от гнева и обиды одновременно.
  Буоль дал возможность монарху вылить на голову парижского интригана справедливое негодование, а затем продолжил говорить сдержанным тоном.
 - Наполеон дал господину Кавуру согласие на присоединение к Сардинии кроме Ломбардии  и Венеции, так же Пармы, Модены, а так же Тосканского герцогства. Папская область лишиться Болоньи и выхода к Адриатике. В отношении Неаполитанского королевства планы сторон мне неизвестны. Взамен за это, сардинцы объявляют войну России и уступают императору Савойю и южную часть Пьемонта.
 - Иными словами все то, что Франция потеряла на юге по решению Венского конгресса 1815 года, – хмуро подытожил император.   
 - Совершенно верно, ваше величество. Теперь все слова императора Франции сказанные им относительно дальнейшего будущего Европы приобретают конкретное подтверждение.
  Император нервно пожевал свои пухлые губы, а затем поинтересовался у министра.
 - Насколько достоверны полученные вами сведения, господин министр? Нет ли здесь ошибки или, того хуже, чьей-то тайной игры против нас? Возможно, русских?
 - Вы слишком хорошего мнения о способностях русских дипломатов, ваше величество. Смею вас заверить, что подобное им пока не под силу. Что же касается нашего источника информации о переговорах господина Кавура с императором французов, то у нас нет никаких причин подозревать его во лжи или двойной игре. Сведения, полученные от него, всегда находили свое полное подтверждение, – с достоинством заверил Буоль собеседника. 
 - И кто же этот честнейший человек, позвольте вас спросить, господин министр? Если все обстоит так, как вы говорите, его уже давно пора наградить орденом Марии Терезы, – ехидно осведомился император.
 - Боюсь, это не представляется возможным, ваше величество. В силу особо сложившихся обстоятельств поощрение нашего агента орденом Марии Терезы, как впрочем, и другими орденами австрийской империи не представляется возможным, и потому его поощрение  идет исключительно в денежном эквиваленте.
 - Он, что занимает у французов высокий пост или имеет духовное звание? – спросил заинтригованный Франц Иосиф. Буоль на секунду замялся, а затем нейтральным тоном произнес. 
 - Как правило, ваше величество мы всегда стараемся сохранять полное инкогнито наших действующих агентов, в избежания провала.
 - Вы не доверяете вашему императору, Буоль? – гневно осведомился монарх.
 - Ну, что вы, ваше величество, вам я могу без утайки назвать его имя.
 - Так то лучше, господин министр, – удовлетворенно буркнул Франц Иосиф. – И кто это таинственный незнакомец?
 - Это высокооплачиваемая парижская проститутка Мари Лябурб, ваше величество. Согласитесь, что её появление перед клиентами с австрийским орденом будет крайне неуместным. 
 - Мари Лябурб? – с удивлением выдавил из себя монарх.
 - Да она самая. Мари вот уже три года как состоит в тайных списках господина Гюбнера.  Только благодаря этому мы всегда знаем, о чем говорит сардинский премьер с императором Наполеоном. 
 - Да, вы правы, Буоль, крест Марии Терезы ей явно не подойдет, – хмыкнул император. – Что же вы предлагаете делать в этом случае?
  Услышав самый главный вопрос этой встречи, министр иностранных дел замялся, и в воздухе повисла затянувшаяся пауза, которая сильно раззадорила австрийского государя.
 - Говорите, я вас слушаю, Буоль. Вы ведь всегда были сторонником компромисса с императором Наполеоном. Что нам делать теперь, когда Бонапарт готовится коварно ударить нас ножом в спину?
 - Если ваше императорское величество намекает на возможный наш союз с русскими, то я вновь готов подать вам прошение об отставке. Пусть этот союз состоится при другом министре иностранных дел австрийской империи.
 - Что вы конкретно предлагаете, Буоль? Громкое сотрясание воздуха мне не нужно. Если время вашей отставки придет, то вы узнаете об этом в первую очередь. Что вы молчите? Или вам больше нечего сказать и ваш источник вдохновения иссяк досуха?
  Буоль мужественно выслушал гневную эскападу монарха, справедливо полагая, что у него есть все основания быть недовольным действиями его подданного. Дела австрийской дипломатии шли далеко не так блестяще, как того хотелось бы. В Италии местные жители были настроены к австрийцам крайне негативно, поскольку только их штыки удерживали на престоле правителей Пармы и Модены, а так же обеспечивали независимость папского престола.
  Заигрывая с сардинцами и щедро раздавая им итальянские земли, Наполеон III бил точно в цель, хорошо зная как непрочно положение австрийской империи в этой части Европы. 
 - Сейчас мы ничего не сможем предпринять в качестве ответного хода, ваше величество, – медленно начал свою речь Буоль. – Но нет худа без добра. «Кто предупрежден, то вооружен», говорили древние римляне, и в этом они были абсолютно правы. Знание планов противника позволит нам не совершить трагическую ошибку в политике нашего государства.
 - Войну с Россией? – быстро уточнил император.
 - Вы совершенно правы, ваше высочество. При вновь открывшихся обстоятельствах военный конфликт с императором Николаем может сильно обескровить нашу армию, а это очень опасно для нас, ибо может стать новым детонатором для внутренних потрясений наподобие революции 1848 года. Поэтому максимум, что мы можем сделать для французского императора - это оказание давления на русских и не более того. Любой выстрел в их сторону может обернуться для нас далеко идущими последствиями с не предсказуемым результатом.
 - Хорошо, здесь я с вами полностью согласен. Но вот будет ли согласен мой царственный брат Бонапарт?
  Буоль мягко многозначительно кашлянул, прежде чем решил дать ответ Францу Иосифу, который сразу уловил недосказанность своего министра.
 - Говорите всё то, что вы хотите сказать, Буоль, если это имеет прямое отношение к нынешней ситуации.   
  - Думаю, что да, ваше величество, но тут возникают некоторые трудности некоторого морального характера, – продолжал витиевато плести свою речь министр.   
  - Если эти трудности не связаны с супружеской изменою, раскола догмата веры или предательства родины, то они достойны обсуждения, дорогой Буоль. Я вас слушаю.
  Ни один мускул не дрогнул на лице министра иностранных дел, когда он начал объяснять императору свою идею.
 - Сейчас в мире очень шириться, и набирает силу движение анархистов. Эти революционеры не признают власти государства над собой и готовы бороться за свои политические идеалы с оружием в руках. 
  Франц Иосиф многозначительно кивнул головой, что можно было расценить как жест его знакомство с этим вопросом, в общих чертах.
  - Наибольшую популярность движение анархистов у простых европейцев получило в среде итальянцев, которые по своей человеческой природе особенно склонны к постоянным бунтам и мятежам. Главный оплот итальянских анархистов это Неаполь, хотя тосканцы и ломбардцы мало, чем уступают им в своём стремлении к неповиновению законной власти. Будь она австрийская или местная. 
  Австрийский император продолжал кивать головой, но теперь с большим интересом и пониманием.
 - Согласно специальному докладу начальника жандармского корпуса в Ломбардии, в настоящий момент среди итальянских анархистов стал особо популярен такой вид борьбы как индивидуальный террор против высоких сановников и в первую очередь против главных лиц государства. Благодаря тому, что анархистские группировки пока малочисленны и разрознены, нашей секретной службе в Италии с помощью внедренных и перевербованных агентов удается держать их под определенным контролем. Скажу без лишней скромности, но устранение пармского министра Казеранги, пытавшегося проводить антиавстрийскую политику наших рук дело.
 - Да?
 - Да, ваше величество. Я не доложил вам об этом в своё время, только из тех соображений, дабы ваша христианская совесть не пребывала в угнетенном состоянии от знания столь неприятных аспектов нашей большой политики. Что поделать, но не всё то, что мы творим на благо нашей империи, мы делаем в белых перчатках, – с притворным сожалением сказал Буоль.- Вот и теперь, я рискнул посвятить вас в столь грязные подробности дипломатической кухни только в виду очень трудного и опасного положения, в котором мы оказались благодаря деятельности вашего царственного брата.   
 - Можно короче?
 - Конечно, ваше величество. На примете нашей итальянской жандармерии есть несколько особо буйных анархистов, которые готовы пожертвовать собой ради торжества идей анархизма и совершить покушение на тирана Наполеона. Господин Бонапарт так же не очень популярен в Италии из-за жестоких мер против итальянских эмигрантов, проживающих на территории  Франции.
 - То есть вы предлагаете физическое устранение французского императора? – с некоторым испугом в душе переспросил Франц Иосиф.
 - Как не прискорбно это звучит, но именно это я и предлагаю. Основываясь на своем дипломатическом опыте, я с уверенностью могу утверждать, что Наполеон Бонапарт всерьез взялся за перекройку европейских границ. Смею вас уверить, что я хорошо знаю людей подобного типа, и остановить их может только одно, полное военное поражение. Больше ничего другого они не признают. Если мы сейчас не остановим французского императора, то боюсь, нас ждут более серьезные территориальные потери, чем наши итальянские провинции и польский Краков.
  Произнеся столь несвойственную дипломатам открытую речь, Буоль с замиранием сердца ожидал реакции своего монарха. Больше всего он боялся, что молодой император по простоте своей души и неопытности начнет гневно обвинять его в потакании чудовищным грехам и в одно мгновение порушит всю ту стройную конструкцию тайного влияния, которую с таким трудом создал господин министр. Буоль очень не хотел посвящать монарха во все подробности закулисной жизни венской дипломатии, но чрезмерная активность Наполеона не оставляла ему выбора действий.
  Господин министр с напряжением следил за мимикой лица австрийского самодержца, но никак не мог определить направление хода его мыслей. Он уже ожидал самого худшего и мысленно готовил свою речь об отставке, однако, реакция молодого императора была совершенна отличной оттого, что Буоль мог только себе представить.
  Он видно ещё недостаточно хорошо знал все тайные струны души Франца Иосифа, который просто и даже несколько суховато спросил, что для этого будет необходимо. Будничность и обыденность вопроса императора несколько разочаровали господина министра, но только на первый момент. Опытный дипломат, он не позволил чувствам отразиться на своем лице, и, взяв нужную паузу, он так же просто и буднично ответил императору.
 - Только деньги ваше императорское величество.
  Теперь пришла пора удивляться самому Францу Иосифу, и он в отличие от дипломата не смог
удержать своего удивления.
 - И только? – спросил изумленно император, в чьем воображении убийство Наполеона должно было сопровождаться с определенными трудностями и таинственностью, – Как это произойдет?
  Буоль с большим трудом подавил в себе желание ответить, как отвечают в этом случае взрослые мужчины молодым юношам, но этика моментально взяла верх, и, проглотив комок в горле, Буоль произнес.
 - Ваше величество, зачем вам знать подобные нюансы? Главное принять решение, а все остальное будет зависеть от воли божьей и расторопности наших агентов.
 - Да, Буоль, вы как всегда правы, – император одернул на себе сюртук, и немного помолчав, осторожно спросил. - Я, что-то должен подписать?
 - Никак нет, ваше величество, – услужливо произнес министр, – достаточно всего лишь одного вашего слова, чтобы тайный механизм пришел в действие. Прикажите и мы начнем действовать сию же минуту.
  Душевные колебания Франца Иосифа длились не очень долго, и монаршее согласие на устранение Наполеона было получено. Отныне этот тайный замысел прочно связал австрийского императора с господином Буолем, исполнение которого гарантировало бы Австрии спокойное существование в ближайшие десять-пятнадцать лет. Более глубоко в будущее смеют заглядывать только одаренные титаны, которыми ни Буоль, ни Франц Иосиф не являлись.
  Как наглядным подтверждением этого факта, стали новые неутешительные вести для венского двора пришедшие из Пруссии. С пришествием во власть Бисмарка, золотые дни спокойного главенствования Австрии в Германском союзе закончились раз и навсегда. Новый прусский премьер был деловым человеком, что он и доказал своими действиями.
  После того как ландтаг в очередной раз отказался утверждать бюджет страны, Бисмарк распустил парламент без объявления новых сроков выборов. Берлинские демократы были очень возмущены столь бесцеремонным повелением пруссака, как они за глаза называли Бисмарка и уже разрабатывали свои контрмеры, как все моментально изменилось.
  Неизвестно от кого, но всем стало неожиданно известно, что русский царь готов оказать прусскому королю военную поддержку аналогичную той, что оказал Австрии в 1848 году для наведения внутреннего порядка. Говорили, что военный министр уже отдал секретный приказ пограничной страже и воинским частям, дислоцированным возле границы с Россией, о недопущении возникновения вооруженного конфликта с русскими полками, в случае их перехода границы и движения на Берлин на помощь прусскому королю.
  Сразу появилось множество очевидцев, собственными глазами видевших русских гусаров явно  прибывших с востока и видимо случайно пересекших границу. Увидев подданных прусского короля, русские кавалеристы немедленно покидали приграничные деревни, неизменно принося свои извинения старостам или случайным пограничникам. Поговаривали так же о страшных казаках и полудиких татарах и башкирах, которых вблизи границы никто не видел, но присутствие которых явно угадывалось по ту сторону кордона.
  Для культурного европейского жителя той поры, да и поныне, нет ничего страшнее, чем кровожадные орды казаков, которые совершенно не боятся смерти, так как живут только одним днем. Ворвавшись в мирный европейский городок, они немедленно начинают грабить, пьянствовать и творить бесчинства над беззащитными женщинами, стариками и младенцами.
  В умах добропорядочных немцев моментально всплыли рассказы из недалекого прошлого о том, что творилось в Венгрии при наведении порядка русскими батальонами. Досужливые  обыватели столь красочно описывали деяния диких казаков, что никто из мирных бюргеров не желал испытать их на своей шкуре. Каждый берлинец умел хорошо считать и без труда мог определить, сколько времени понадобилось бы русским войскам, чтобы достичь предместий Берлина.
  Все эти новости, разом свели на нет весь боевой пыл сторонников парламента. После шокирующего решения Бисмарка обходиться в управлении государством без парламента, решение просить военной помощи у русских для подавления возможного восстания, казалось им вполне правдоподобным. Прошло несколько дней и всем стало ясно, что новых баррикад в Берлине не будет.
  Бисмарк ликовал от своей первой победы, одержанной им на посту прусского премьера. Запустив страшный жупел русских казаков, он на деле доказал, что хорошо знает психологию простого немецкого обывателя. Не останавливаясь ни на один час на достигнутой победе, Бисмарк продолжил стремительно развивать успех и громогласно объявил о начале создания новой армии. В тот же день сенат полностью одобрил предложенную премьером программу военной реформы, и работа закипела.
  Венская дипломатия с большой настороженностью встретила столь радикальные изменения внутри прусского королевства и потребовала от Бисмарка разъяснений и уточнений относительно всевозможных слухов. Господин министр-президент любезно объяснил австрийскому послу Штилике, что венскому двору нечего опасаться в связи с роспуском прусского парламента. Берлинцы с пониманием отнеслись к столь вынужденному шагу своего короля и бунтовать не собираются.
  Что же касается слухов о якобы военном союзе России и Пруссии, так это все досужие вымыслы и сплетни безответственных обывателей. Между двумя странами действительно заключен договор, в котором обе страны гарантировали друг другу нейтралитет в военных действиях сроком на пять лет и только. А все разговоры о якобы секретных протоколах, о привлечении русских частей к наведению порядка - так этого нет и в помине. Господин Бисмарк не скрывал от господина Штилике, что подобный вопрос обсуждался в ходе переговоров со специальным посланником русского царя господином Горчаковым, но не более того, ничего не подписано.
  Принимая герра Штилике, Бисмарк старался быть самой любезностью, но чем больше он её выказывал, тем больше в душе венского посла утверждалось совершенно противоположное мнение. Об этом он немедленно срочной депешей доложил Буолю и тут же получил приказ выяснить всю правду в отношении возможного сговора Бисмарка и Горчакова.
  Австрийский посол ещё не успел обзавестись хорошей агентурой в канцелярии нового премьера, но за большие деньги он сумел достать черновики тех секретных протоколов, о которых так усердно говорил весь Берлин. Их конечно никак нельзя было предъявить Бисмарку в качестве улики, но для господина Буоля и этого было достаточно. Кто предупрежден, тот вооружен.
  С этого момента прусский премьер был вписан в черные списки венской дипломатии, которая к своему большому сожалению ничего не могла сейчас сделать против него. Призыв Бисмарка к созданию новой армии, которая будет способна защитить родину, нашел очень широкий отклик в сердцах многих немцев. Его призыв был очень актуален. Угроза внешнего врага оказалась самым действенным средством для сплочения нации в одно целое, возможностью забыть на время внутренние неурядицы. В своем патриотизме подданные прусского короля мало чем уступали своим воинственным соседям.
  Пока венский двор лихорадочно пытался строить козни своему могущественному соседу, сам Наполеон не собирался сидеть сложа руки. Прошедший хорошую школу политической жизни, он активно разворачивал свои тайные замыслы.
  Добившись согласия сардинского премьера на участие в войне с русскими и получения взамен части Пьемонта, Наполеон предпринял следующий шаг, который ошеломил как его сторонников, так и противников. Хорошо понимая причину британской благосклонности к себе, император второй империи не собирался все время быть послушным орудием лорда Пальмерстона. Отлично помня главный девиз английской дипломатии о том, что у Британии нет постоянных друзей, а есть постоянные интересы, Наполеон решил вести свою игру, в чисто своих интересах.
  Поэтому, не успев проводить господина Кавура, французский император пригласил в  Тюильрильский дворец для частной беседы саксонского посла фон Зеебаха, который приходился зятем русскому канцлеру Нессельроде. 
  Принимая в павильоне Марса фон Зеебаха, Наполеон попытался создать во время беседы самую непринужденную обстановку и тем самым продемонстрировать свою доверительную откровенность к саксонскому послу. 
  Сидя за чашкой кофе, французский император в течение полутора часов изъяснялся фон Зеебаху, что с большой симпатией относиться к русскому императору и считает нынешнюю войну порождением трагических случайностей и нелепостей. По новому осмысливая и оценивая  причины приведшие Россию и Францию к вооруженному конфликту между собой, император французов считал, что главная из них заключалась в том, что обе стороны не смогли, вовремя пойти на разумные компромиссы друг с другом, и тем самым предотвратить в зародыше губительную и совершенно ненужную им войну.
  Вполне возможно, что Луи Наполеон действительно так считал в глубине души, но сейчас во время беседы с саксонцем, он преследовал совершенно иные политические цели. Разливаясь сладкоголосой птицей перед зятем Нессельроде, основатель Второй империи просто хотел иметь заранее подготовленный плацдарм для возможных переговоров с русским царем. Прожженный политикан, при всех своих успехах он отнюдь не исключал мысль, что фортуна может неожиданно отвернуть от него свой божественный лик и тогда действительно придется договариваться с русскими. Вот тогда как нельзя к стати и будет этот ничего незначащий на сегодняшний день разговор.
 К огромной радости Бонапарта, в течение всей беседы саксонец слушал его самым внимательнейшим образом, в нужных местах кивал головой и, попивая очередную чашку императорского кофе, иногда даже подавал одобрительные реплики, выражая ими своё восхищение мудростью собеседника. После окончания встречи, император был полностью уверен в том, что зять Нессельроде сегодня же известит своего тестя о состоявшейся беседе, что и произошло в действительности.
  Затевая встречу с Зеебахом, Наполеон в первую очередь хотел усыпить сознание врага возможностью решить проблемы мирным путем, а во-вторых, намеревался поднять свои акции в глазах британцев.
  Именно по этому, уже на другой день частичное содержание беседы императора стало известно британскому послу, естественно с нужными Наполеону купюрами и звучанием. Одновременно с этим в Лондон ушла срочная депеша о результатах большого военного совещания, которое провел французский император для решения вопроса о дальнейшей тактике французской армии в Крыму.
  После девяти месяцев бесплодного стояния под Севастополем, по общему мнению французских военных, остро назрел вопрос, что делать дальше. Либо снимать осаду и искать более слабые места русской стороны либо, не взирая на потери, брать город штурмом.
  Оба эти варианта в среде французского генералитета имели как своих ярых сторонников, так и не менее ярых противников, которые непрерывно доказывали императору свою правоту. Тех генералов и маршалов Франции, которые настаивали на продолжение осады Севастополя, активно поддерживали британцы, страшно боявшиеся внезапной перемены настроения обитателя Тюильрильского дворца.
  Желая закрутить интригу до конца, Наполеон внимательно выслушал обе стороны. Он много спрашивал, уточнял, но так и не принял окончательного решения, объявив, что ему нужно хорошо подумать.
  Все эти новости были для лорда Пальмерстона подобны ушату холодной воды. Британский премьер был точно уверен в том, что французские солдаты ещё долго будут трудиться на благо Британской империи, и вдруг возник столь опасный крен для интересов Лондона.
  Сам лорд Пальмерстон был полон далеко идущих планов на этот год, и потому не покладая рук, работал над их реализацией. Продолжая возиться с идеей разжигания войны на севере России, британец упрямо делал ставку на проведение большой морской операции в Финском заливе. Используя полное бездействие русского флота на Балтике, он намеривался ударить  объединенными силами двух флотов по Кронштадту - главной морской цитадели врага, и раз и навсегда уничтожить детище Петра Великого.
  Пальмерстон свято верил в успех предстоящей операции, несмотря на некоторый скепсис со стороны британского адмирала Непира. Даже если Кронштадт и русский флот не будут уничтожены до конца, то благодаря победоносному набегу союзников, обязательно возникнут благоприятные предпосылки не только к побуждению финнов на восстание против России, но и вступление в войну Швеции. А это было очень весомый аргумент в нынешней войне.
  Кроме этого, английский премьер самым решительным образом собирался надавить на Австрию, чтобы добиться  её согласия на пропуск через свою территорию французских войск, направлявшихся для освобождения польских земель от русского владычества. Мощное восстание поляков без всяких сомнений полностью связало бы царя Николая по рукам и ногам, и тогда идея отделения от русской империи Крыма и Малороссии приобретала бы куда более реальные черты, чем на данный момент.
  С идеей польского бунта Пальмерстон уже носился около десяти лет, справедливо предавая ей наиглавнейшее значение во всей восточной кампании, но к его огромному сожалению воз проблем оставался на прежнем месте. Несносные австрийцы никак не давали своего согласия на пропуск войск Наполеона, не видя в замыслах британского мечтателя ничего полезного для интересов венского двора. Таковы были замыслы благородного сэра Пальмерстона, и вдруг главный поставщик пушечного мяса для их воплощения собрался выйти из игры.   
  Сама мысль, что Наполеон может начать закулисные переговоры о мире с Николаем и тем самым, оставить британцев один на один со страшным русским медведем приводила в ужас лорда Пальмерстона. Нужно было что-то предпринять и чем быстрее, тем лучше. В распоряжении британского премьера было довольно мало средств влияния на своего ветреного союзника, но Пальмерстон с честью сумел выйти из сложного положения и укротить строптивца.
  Ради того чтобы покрепче привязать французского императора Лондон не погнушался разыграть настоящий политический спектакль с примесью водевиля, участие в котором приняли самые высокие люди Британской империи.   
  В апреле месяце Наполеон был специально приглашен в Лондон с официальным визитом, где был принят при неслыханных овациях, манифестациях и прочих душевных излияний в честь боевого союзника. Огромные толпы народа приветствовали появления французского монарха бурными криками восторга. В честь высокого гостя в столице и главных городах Британии были даны салюты и фейерверки. Но как показало время, это было только скромной прелюдией перед главным событием.
  Во время торжественного приема, в присутствии многочисленной толпы до отказа заполнившей залы Букингемского дворца, сама королева Виктория громогласно объявила указ о награждении дорогого союзника высшим орденом британской империи, орденом Подвязки. Взяв в руки орден, королева низко наклонилась перед Наполеоном и собственноручно застегнула на императорской икре золотую с бриллиантами орденскую пряжку.
  Случившееся потрясло императора до глубины души, ибо подобного знака внимания не удостаивался ни один из монархов и союзников Англии за все время существования этого высшего британского знака отличия. Так без единого выстрела, он достиг того величия со стороны своего давнего противника, которого никогда бы не смог получить его великий дядя. 
  После столь королевского подарка, французскому императору следовало отдариваться, и Наполеон сделал это. В личной беседе с Пальмерстоном, он заявил, что Севастополь будет обязательно взят летом этого года, а русский черноморский флот навсегда покинет акваторию Черного моря.   
  Пользуясь подходящим моментом, британец выразил пылкую надежду, о дальнейшем наступлении союзной армии в Крыму и Малороссии, но опытный французский интриган относительно дальнейших планов союзников уклончиво ответил, что все в руках божественного провидения и потому не стоит торопиться.
  Подобные речи очень огорчили лорда, ибо он искренне считал, что за столь высокий прием, французский гость должен был отдариться по более высокой цене. Мысленно обозвав своего собеседника мелким лавочником и скупердяем, Пальмерстон с радостным выражением на лице провозгласил тост за боевое содружество двух великих европейских государств против азиатских дикарей.      
  Видя явное не желание Наполеона в этом году действовать за пределами Крыма, британский премьер решил утереть нос своему несговорчивому союзнику и с этой целью взял под свой личный контроль новый морской поход на Балтику. Французский монарх ничуть не был против такого поворота событий и пообещал подчинить свои линейные корабли первому лорду адмиралтейства.
  После возвращения императора в Париж, участь генерала Канробера как главнокомандующего союзными войсками под Севастополем была предрешена. Для выполнения обещания лорду Пальмерстону, основателю Второй империи был нужен совершенно новый человек, не имевший в своей душе страха перед севастопольскими бастионами и который был готов не раздумывая выполнить любой приказ своего императора.
  Находясь наедине со своими мыслями и тревогами, Наполеон часто с горечью был вынужден признать, что Севастополь вот уже длительное время доставляет ему очень много неприятных хлопот. Слишком много ненужных разговоров о неудачах французского оружия в этой войне идет в Париже в последние шесть месяцев, что очень ослабляет боевой дух французской нации, которой предстояли большие свершения под руководством нового Бонапарта.
  Поэтому, император с удвоенной энергией стал тасовать колоду французского генералитета в поисках достойного кандидата на роль покорителя русской твердыни и вскоре нашел его. На этот раз выбор Наполеона пал на генерала Жан Жака Пелесье, известного во французской армии своей настойчивостью в выполнении полученного свыше указаний. Этот генерал не останавливался ни перед чем, в том числе и потерями среди солдат, ради выполнения приказа.
  Пелесье хорошо проявил себя во время военных действий в Алжире, умело подавляя постоянные мятежи арабского населения против французских оккупантов. Наводя имперский порядок, генерал вселял дикий страх в души мятежников, применяя против них самые жесткие меры, которые только были возможны.
  Так жителей алжирских деревень, которые были заподозрены французами в оказании им сопротивления или саботажа, по приказу Пелесье безжалостно уничтожали, не взирая на их возраст и пол. После того как свыше трехсот человек были загнаны в пещеры Атласа и умерщвлены с помощью дыма, генерал получил от своих же солдат презрительную кличку «коптильщик», чем он впоследствии очень гордился. Одним словом это была энергичная, талантливая и очень способная личность, способная на все.
  Приказ о назначении Пелесье главнокомандующим союзных войск в Балаклаву весной 1855 года привез генерал Реньо, личный посланник императора вместе с новым тридцатитысячным пополнением, благодаря которому общая численность союзных сил в Крыму достигла цифры в сто двадцать тысяч человек. Теперь осада Севастополя начиналась с удвоенной силой.






                Глава III. Испытание на прочность, повторение.
               






    За те шесть месяцев, которые прошли с момента отъезда из Севастополя графа Ардатова, с городом и его защитниками произошли разительные перемены. Если в ноябре Севастополь еще сохранял в себе некоторые черты мирного города случайно вовлеченного в жернова войны, то к маю месяцу это был город полностью пропитан осадными буднями.
  Здесь все, начиная от жителей города и кончая поблекшими стенами домов и кривыми улочками, кричало в полный голос о войне. Больше всего это было заметно в южной части города, где чугунные ядра вражеских осадных батарей валялись тут и там на грязных щербатых мостовых Севастополя, и идущие на позиции солдаты презрительно пихали их ногами, выказывая свое презрение к смерти.
  За прошедшие полгода люди так привыкли к непрерывному грохоту осадных батарей, разрывов бомб и свисту ядер, что полностью перестали обращать на это внимание, став совершенно по иному воспринимать смерть, которая подобно назойливой мухе, постоянно следовала по пятам за защитниками Севастополя днем и ночью.
  Большинство из севастопольцев относились к ней с какой-то своей особой философией, которая делала все страдания и невзгоды связанные с войной настолько привычными, что страх перед смертью отодвигался куда-то глубоко внутрь души человека.
  Наступившая весна не принесла большой радости и уверенности в скорой победе адмиралу Нахимову. Сменивший на посту командующего крымской армии князя Меньшикова Михаил Дмитриевич Горчаков оказался ничуть не лучше своего предшественника. Он, так же как и светлейший князь, видел в Севастополе только одну ненужную обузу для сухопутной армии, на оборону которого бездумно тратились и без того небольшие силы Крымской армии.
  Поэтому, он сознательно назначил на место погибшего Корнилова вместо Нахимова генерала Дмитрия Ерофеича Остен-Сакена, человека пунктуального и исполнительного в мелочах, но мало чем проявившего себя за время войны. Отправляя генерала в Севастополь, Горчаков дал ему первейший наказ в сохранении живой силы гарнизона от напрасных потерь, которая может понадобиться в дальнейшем для изгнания врага из Крыма.
  Опытный в понимании того, что не было сказано большим начальством, но явственно подразумевалось, Дмитрий Ерофеич сразу понял скрытую мысль командующего, но едва только генерал прибыл в осажденную крепость, как сразу же убедился в невозможности исполнения  тайного пожелания Горчакова. На этом пути непреодолимой преградой стоял адмирал Нахимов, который ни за что не допустил бы оставление Севастополя противнику.
  Вместе с полковником Тотлебеном Нахимов неустанно возводил все новые и новые оборонительные укрепления вокруг Севастополя, на который союзники почти ежедневно обрушивали град пуль, ядер и бомб. Особенно свирепствовали английские осадные мортиры. Изо дня в день своим навесным обстрелом они методично разрушали русские оборонительные позиции, наносили ощутимый урон, как гарнизону бастионов, так и резервам, которые были вынуждены находиться возле переднего края в ожидании возможной атаки врага.   
  Противостоять губительному обстрелу врага контрбатарейным огнем русские не могли. В севастопольском арсенале было достаточное количество орудий малого и среднего калибра, но крупнокалиберных мортир, которые могли на равных противостоять осадным батареям союзников, было очень мало.
  Кроме этого русская артиллерия испытывала острую нехватку в порохе, ядрах и бомбах. Именно в этом вопросе как в беспристрастном зеркале стали видны вся многочисленные огрехи русских в этой войне. Если союзники имели бесперебойное снабжение провиантом и боеприпасами с помощью своих кораблей, то снабжение Севастополя было поставлено из рук вон плохо. Порох и ядра крайне медленно доставлялись сначала в Бахчисарай, а оттуда на арбах запряженных медлительными волами, по грязи, в сам Севастополь.
  Единственным лучом светлой надежды в этой чудовищной эпопеи снабжения для Нахимова был граф Ардатов, который в меру своих сил и возможности умудрялся за короткий срок проталкивать в осажденную крепость те или иные грузы.
  Так, узнав из письма адмирала, что зимние бури размыли морское дно перед входом в севастопольскую бухту и разрушили подводное заграждение из затопленных кораблей, граф спешно прислал сорок подводных мин Якоби вместе со специалистом минером. За короткий срок мины были установлены в нужном месте, и тем самым было предотвращено не только возможное проникновение вражеских кораблей в севастопольскую бухту, но и новое затопление судов черноморского флота.
  Однако деяния графа Ардатова были подобны одной каплей в огромном море. Для полнокровного снабжения Севастополя была нужна железная дорога или хотя бы хорошие дороги, которых, к сожалению, в этом направлении не было.   
  Если союзники безраздельно господствовали на поле брани днем, то русские отводили свою израненную душу частыми ночными вылазками. Наступление ночи, всегда было сопряжено для союзников с возможной атакой врага в том или ином месте линии обороны. Как бы не были бдительными французские и британские часовые, но они неизменно не замечали русских охотников, которые подобно змеям умудрялись бесшумно подползать к вражеским позициям и внезапно атаковать их.
  Дело доходило до того, что русские умудрялись с помощью аркана выхватывать вражеских солдат и офицеров не только из окопов, но даже и из блиндажей. Было несколько случаев, когда захлестнутые за горло волосяной петлей брошенного аркана люди погибали от удушья, пока русские охотники тащили их к своим позициям.
  Частые ночные вылазки русских охотников, приносили союзникам очень чувствительные проблемы не столько в материальном плане, сколько в моральном. Все те, кто находился в передней линии окопов, испытывались сильный страх перед ночными рейдами русских. От этого страха с каждым месяцем осады росло число дезертиров, и если первое место среди солдат покинувшие свои боевые посты занимали турки, то второе место прочно удерживали англичане.
  В стане союзного командования за последние шесть месяцев произошли значительные изменения, но не в плане командного состава. По настоянию английского инженер - генерала Джона Бургоэна было изменено стратегическое направление наступления на русские позиции с целью одержания полной победы над противником.
  Если раньше это был четвертый бастион, переименованный по личному распоряжению императора в Корниловский, то теперь им стал Малахов курган. Именно занятие этой важной высоты давало возможность союзникам вести артиллерийский огонь по гавани, Корабельной слободе и сообщениям города с северной стороной, а так же обстреливать оборонительную линию с тыла, что неминуемо вело к оставлению защитниками города. Взятие же 3 и 4 бастионов русских было сопряжено с большими трудностями и потерями, и в случаи успеха противники могли рассчитывать на овладение только Городской стороной.
  Изменение осадной стратегии было принято в феврале месяце под нажимом императора Наполеона, и французы принялись возводить на подступах к кургану дополнительные мортирные батареи.
  Их действия не остались не замеченными со стороны полковника Тотлебена, который быстро разгадал намерение врагов и в противовес им начал сооружать новые оборонительные рубежи, которые воспрепятствовали бы штурму кургана.
  Под непрерывными атаками и обстрелами французов, в считанные дни русскими солдатами и матросами были сооружены Селенгинский, Волынский и Камчатский редуты, чьи орудия прочно преграждали союзным войскам дорогу на Малахов курган.
  В ответ англичане и французы начали усиленно возводить новые параллели и ложементы напротив русских позиций, стремясь, день за днем сократить разделяющие противоборствующие стороны расстояние. Обстрелы и ночные атаки русских непрерывно чередовались друг за другом, пока не наступило некоторое равновесие, и над позициями противников повисло некоторое затишье.
  Пока шло обустройство новых позиций, русская сторона понесла огромную утрату. В марте месяце, при возвращении с Камчатского люнета погиб командир Малахова кургана контр-адмирал Истомин. Он был убит случайным ядром, буквально оторвавшим ему голову с плеч к ужасу сопровождавшего его офицера.   
  Владимир Иванович, был правой рукой адмирала Нахимова во всех делах, связанных с обороной Севастополя, и вместе с полковником Тотлебеном составлял тот малый кружок командиров, благодаря которому Севастополь держался все это время.
  При большом стечении защитников Севастополя, тело погибшего адмирала было похоронено в храме святого Владимира, где уже нашли свой последний приют адмиралы Лазарев и Корнилов. Нахимов со слезами на глазах простился с погибшим другом, которому уступил место в соборе, ранее оставленное для себя. Горе Павла Степановича было столь сильным, что указ императора Николая о произведения его в полные адмиралы, был встречен им с полным равнодушием. Он уже полностью похоронил себя и ждал только своей смерти на севастопольских позициях.
  Затишье между противниками продлилось недолго, и в начале апреля союзники подвергли Севастополь массивной бомбардировке из всех осадных. Это была вторая с октября прошлого года попытка принудить русских к отступлению с занимаемых позиций с помощью артобстрела. В течение десяти дней противник вел непрерывный обстрел русских укреплений, поочередно ведя огонь то по третьему, то по четвертому бастиону то, перенося огонь осадных мортир на Камчатский люнет и Малахов курган.   
  В первый день русские наблюдатели заметили активность союзного флота, который поднимал паруса и разводил пары, однако, помня результат прежнего противостояния с русскими береговыми батареями, французские и британские адмиралы не рискнули попытать счастья еще раз. Все вражеские корабли так и остались в Камышовой бухте, ограничившись лишь подвозом боеприпасов и безрезультатным обстрелом русских позиций оказавшихся в зоне их пушек.
  Благодаря самоотверженному труду и старанию защитников Севастополя все разрушения производимые огнем осадных батарей успешно ликвидировались в ночное время суток. Разбитые врагом пушки заменялись на новые орудия, восстанавливались брустверы и амбразуры, пополнялись поредевшие ряды гарнизонов бастионов. И вновь как в октябре, на огонь вражеских батарей русские отвечали своим огнем, заставляя хоть на время их замолкать.   
  Выпустив огромное количество бомб и ядер, союзники были готовы полностью отказаться от своих намерений одержать верх при помощи одной бомбардировки в виду её полной неэффективности. Генерал Пелесье был в ярости, наблюдая в подзорную трубу за русскими позициями и не находя их видимого разрушения. На военном совете, собранного после окончания очередной бомбардировки, новый главнокомандующий в гневной форме, приличествующей скорее капралу, чем генералу французской армии, обрушился с гневными упреками на генерала Нивье, автора этого плана.
 - Следует напомнить вам, генерал, во сколько тысяч золотых франков нам обошлась ваша идея усмирить русских огнем наших батарей! Император Наполеон I потратил меньше денег на свои победы при Ваграме и Аустерлице, чем мы за эти десять дней обстрела Севастополя.
  Сидевшие напротив Пелесье генералы хмуро опустили головы. В глубине души они не были согласны с мнением своего командира, но к своему огромному сожалению, ничего не могли противопоставить явным фактам - русские остались несломленными. Пелесье, выливший свой гнев на Нивье, тем временем продолжал. 
 - Исполняя волю нашего дорогого императора, я намерен внести новую струю жизни в наше расточительное сидение под стенами проклятого Севастополя. И потому, в скором времени, я намерен отдать приказ о штурме русских укреплений на подступах к Малахову кургану.
 - Зеленого холма (так французы называли Камчатский люнет)? Да можно об этом думать? – воскликнул Канробер. – Ведь это будет целое сражение.
 - Прекрасно, – холодно бросил Пелесье. – Пусть будет сражение, но этот холм мне нужен.
  Сидевшие перед ним  генералы только переглянулись и молча встали, тем самым выражая свою готовность к исполнению полученного приказа.
  Вот в такое неспокойное время, приехал в Бахчисарай граф Ардатов, до этого усиленно фланировавший между Москвой, Нижним Новгородом и Ростовом, пытаясь реализовать свои  планы, о которых в полном объеме мало кто знал за исключением самого Ардатова и императора Николая. Подобная секретность была обусловлена не столько умелыми действиями вражеских шпионов, сколько безудержной болтовней придворных и тех, кто по своей службе был обязан следить за сохранностью государственных тайн.
  Прибытие Ардатова в Бахчисарай было сразу отмечено громким инцидентом, который получил огромный отклик среди простых солдат и офицеров. Одетый в мундир пехотного капитана, граф прибыл на простой почтовой бричке вместе с двумя адъютантами, взятыми Михаилом Павловичем для особых нужд. 
  Войдя в дом, где располагалась интендантская служба Крымской армии, он скромно спросил, где ему можно найти господина Свечкина, обеспечивающего снабжением Владимирский полк.
 - Я вас слушаю, – холодно сказал раскормленный интендант, не распознав в Ардатове высокого начальника, что было совершенно не мудрено сделать. За двое суток тряски на почтовом тарантасе граф полностью утратил столичный лоск и мало чем отличался от простого офицера.
 - Могу ли я получить деньги для полка по требованиям? – почтительно спросил Ардатов, вынимая из кармана кителя бумаги. 
 - Получить то вы можете, но все будет зависеть от вас самих, – глубокомысленно ответил чиновник, производя взглядом оценку вида графа.
 - Мне бы сегодня деньги получить, – попросил тот интенданта. – Люди сильно на позициях голодают.
  Чиновник сочувственно покивал головой, а затем ласково произнес:
 - Ну так и быть, господин капитан, помогу вам получить деньги для вашего героического полка, но вот только какой вы процент положите за это дело?
  Ардатов изобразил на лице полное непонимание:
 - Какие проценты? С чего? Объяснитесь, пожалуйста?    
 - Я говорю, сколько вы мне заплатите за выдачу ваших денег? – наставительно произнес интендант. – Обычно мне платят восемь процентов, но, учитывая вашу геройскую часть, могу взять и поменьше. Так и быть, согласен на шесть процентов.
 - Да как вам не стыдно солдат обирать, господин Свечкин! – воскликнул Ардатов – Они там жизни свои кладут ради родины и царя батюшки, а вы их содержание воруете!
  Ардатов оглянулся за сочувствием и поддержкой к находившимся в комнате офицерам, но те только стыдливо отвели в сторону глаза.
  - Дожили вы до седых волос, господин капитан, а ума так и не нажили, – язвительно бросил чиновник, нисколько не стыдясь брошенного ему упрека. – Что же я буду за дурак, если буду деньги за так давать? Нужны вам деньги - заплати и бери. И нечего на меня так смотреть. Я и так вам божеский процент назначаю, у других не шесть процентов, а все двадцать отдадите.
 - А вот об этом можно и по подробнее, – ласково произнес Ардатов и заговорщицки подмигнул чиновнику.
 - Вы, господин хороший, дело говорите, а если шутить намерены, то в другой раз приходите, дела у меня, – раздраженно бросил сбитый с толку чиновник.
 - Не будет у вас больше дел, господин Свечкин, – сочувственно пообещал Ардатов и громким голосом обратился к находившимся в комнате офицерам.- Господа офицеры! Будете свидетелями о том, что мне говорил господин интендант!
  Подобные сцены видимо были не в новинку для Свечкина за долгие годы его службы и потому, вместо испуга на его лице появилась самодовольная улыбка и с полным чувством превосходства, он сочувственно произнес:
 - А ты еще громче покричи, может тогда толк и будет.
 - Ну что же, можно и погромче,  – моментально согласился Ардатов и звонко прокричал –  Косоротов, Рыжкин, ко мне!!!
  В эту же минуту входная дверь с грохотом отворилась, и в помещение вломились два высоких крепких молодца, которые были пригодны только для одного дела - хватать и тащить.
 - Здесь мы, ваше сиятельство! – громогласно доложил Косоротов и, бросив взгляд на ошалевшего  интенданта Свечкина хищный взгляд, коротко и буднично спросил, - В железа?
 - В железа, голубчик, в железа! – подтвердил граф и два адъютанта для специальных поручений молниеносно выдрали интенданта из уютного кресла и, доведенными до автоматизма движениями, принялись обдирать мундир господина Свечкина, для которого все происходящее с ним было каким-то кошмарным сном. Не в силах сопротивляться железным рукам ардатовских молодцов, он только тонко душераздирающе кричал, и на его голос моментально сбежался служивый народ, отчего в просторном помещении, сразу стало тесно.
 - Произвол! Беззаконие! Рукоприкладство! Пристава скорее! – гневно выкрикивали собратья пострадавшего интенданта, явно сбитые с толку капитанским мундиром Ардатова.
 - Молчать!!! – гаркнул Михаил Павлович, и крапивное племя моментально притихло, нутром признав по голосу очень высокое начальство.
 - Я граф Ардатов, личный посланник императора Николая Павловича в присутствии свидетелей уличил господина Свечкина в казнокрадстве и взяточничестве. Согласно полученному от государя именному предписанию, на проведение ускоренного суда в условиях военного время, признаю господина Свечкина виновным в обозначенном преступлении и приговариваю его к девяти годам каторги в Сибири. А так же лишение всех чинов, наград и с последующим понижением в правах на получение государственного пособия – говорил Ардатов, властно чеканя слова, которые приводили господ интендантов в ужас.
 – Косоротов, взять показания у господ офицеров, оформить бумаги и отослать в Петербург фельдъегерем. Господ интендантов желающих проверить мои полномочия прошу подойти ко мне. – Ардатов расстегнул мундир и энергичным движением руки вытащил из внутреннего кармана именной указ. Едва только казенная бумага была извлечена на свет божий, как набежавшая толпа в миг исчезла. Перед графом остались только офицеры, призванные им в свидетели, господин Свечкин и еще один человек в походном плаще.
  Именно его Ардатов повстречал на пути в Бахчисарай и, узнав о бедственном положении Владимирского полка по части снабжения, немедленно взялся помочь. Благо тому, что капитан Турчин был одной комплекции с графом, Ардатов моментально надел его мундир и, взяв бумаги, отправился добывать деньги. 
  Однако только арестом господина Свечкина дело не закончилось. Ардатов громогласно объявил о том, что он остановился на постоялом дворе и попросил офицеров обращаться к нему за помощью в случае затруднения в получении казенных денег на пропитание. Стоит ли говорить, что в этот день господа интенданты были самыми честными и обходительными людьми.
   Но и этим «коварство» графа в отношении интендантов не ограничилось. Бедолагу Свечкина, Ардатов отправил на ночь не в местную тюрьму, а в казармы пехотного полка, где с ним случилось несчастье. Узнав, что у них под замком сидит казнокрад долгое время пивший солдатскую кровь, нижние чины самовольно устроили ему «темную» да так перестарались, что  забили арестованного до смерти.
  С ужасом офицеры полка и сами виновники инцидента утром следующего дня ждали прибытие графа за своим арестантом. Среди нижних чинов уже был избран человек, который был готов принять ради мира наказание за смерть арестанта, но Ардатов вновь всех ошеломил.
  Внимательно осмотрев основательно избитое тело интенданта, он вызвал врача и приказал немедленно выписать свидетельство о смерти для скорейшего погребения. Когда же испуганный эскулап спросил, что указывать в причине смерти, Ардатов удивился.
 - Как, что, милейший? Ясно же видно, что арестант скончался от апоплексического удара, – и еще раз глянув на разбитое лицо казнокрада, добавил – Ох и сильный был удар, однако.
  Этот случай моментально облетел не только Бахчисарай, но и всю Крымскую армию. Как это часто бывает в жизни, арест Свечкина оброс такими фантастическими подробностями, что для господ интендантов не стало злее и страшнее врага, чем граф Ардатов. Тут же Михаилу Павловичу припомнили его прошлогодние «зверства» над севастопольскими интендантами и чиновникам совсем поплохело. Отныне, страшный граф Ардатов стал видеться им в каждом незнакомом им визитере.
  Однако если Ардатов стал зверем и аспидом для интендантов, то для простых офицеров и солдат граф стал, чуть ли не своим человеком. Еще больше это мнение укрепили две его поездки по стоящим у Бахчисарая полкам. Ардатов специально приезжал в них к обеду и к ужасу начальства просил подать ему пищу из солдатского котла, которую стоически пробовал на глазах у всех. О последующих выводах не стоит говорить, они были печальны как для начальства, так и для артельщиков.   
  Подобные действия императорского посланца вызвали сильное недовольство командующего Крымской армии Михаила Дмитриевича Горчакова. Во всех действиях Ардатова старый генерал-адъютант видел скрытый подкоп под себя. Вскоре, во время представления графа Горчакову как специального посланника царя, тот попытался поддеть его.
 - Что, Михаил Павлович, воробушка съел? Смотри, так их много летает, всех не переловить, – язвительно спросил Горчаков, намекая на историю с интендантом Свечкиным и то, что Ардатов, по мнению генерала, занимался делом явно недостойного его чина и положения.
 - Так для одержания скорой победы над супостатом, нужны здоровые и сильные люди, господин генерал. А то, чего доброго в нужный момент они ружье держать не смогу от недоедания, – парировал Ардатов. – Посмотрел, я недавно как лечат раненых в наших госпиталях, и диву дался. До чего же живуч и вынослив наш солдат. Бинтов нет, лекарств нет, кормят, черт знает чем, а он еще на поправку идет. Чудеса, да и только.   
  Услышав о нарушениях в госпиталях, Горчаков сразу насупился и присмирел. Ему было неудобно, что приехавший Ардатов сразу занялся инспекцией госпиталей, тогда как ему все было недосуг посетить хоть один лазарет.
 - Руки не доходят, ваше сиятельство, разобраться с госпиталями. Слышал, что непорядки там творятся, но вот все недосуг было. Все воруют проклятые, а честных интендантов сыскать невозможно, – стал оправдываться командующий, поскольку царский посланец ходил возле очень скользкой темы - злоупотребление служебным положением. К этому виду проступка государь был очень строг и мог покарать кого угодно, невзирая на чины и звания, если вина человека была доказана.
  Видя примирительный настрой командующего, Ардатов не стал дальше развивать эту тему разговора, и конфликт, казалось, был исчерпан, но это казалось. Вскоре мнения двух Михаилов вновь столкнулись и куда по более серьезному поводу, а именно судьбы Севастополя.
  Исполняя приказ Пелесье о штурме русских позиций, в последних числах мая, союзная артиллерия стала яростно обстреливать Камчатский люнет вместе с двумя другими русскими редутами, и здесь наглядно сказалось их преимущество в мортирах. Находясь в надежном укрытии, они методично разрушали передние фасы русских укреплений, выводя из строя пушки и заваливая амбразуры. В ответ русские батареи мало, что могли противопоставить огневой мощи союзников. Если в  противостоянии с открытыми батареями противника они еще могли принудить их к молчанию, сбив или разрушив орудия, то против осадных мортир они были бессильны.
  О приготовлениях французов к штурму Камчатского люнета русским сначала донесли дезертиры, а затем это же подтвердили и наблюдатели, заметившие большое скопление солдат во французских траншеях. Об этом было немедленно донесено генералу Жабокритскому, командовавшему обороной этого участка вместо погибшего Истомина, но к всеобщему удивлению тот не произвел усиление гарнизона укреплений.
  В течение всего дня, Жабокритский только лихорадочно слал рапорта Остен-Сакену, который так же никак не реагировал на возникшую угрозу русским укреплениям. Оба генерала явно разделяли мнение Горчакова о необходимости сдачи Севастополя противнику ради сохранения армии. 
  На следующий день в самый разгар артиллерийской канонады, Жабокритский внезапно сказался больным, и, сев на лошадь, стремительно уехал в Северную сторону, оставив тем самым вверенный ему участок обороны без командования.
  Когда это стало известно Нахимову, то он в категорической форме потребовал от Остен-Сакена замены Жабокритского Хрулевым и срочной посылки подкрепления на люнет и редуты. Сам же Нахимов, не желая мириться с предательским равнодушием начальства, лично направился на Камчатский люнет с тайной надеждой принять смерть на поле боя, чтобы избежать позора оставления родного города.
  Общий штурм русских позиций начался в шесть часов по полудни, по сигналу ракеты. Французские штурмовые колонны сразу устремились в атаку на русские позиции и, пользуясь своей численностью четыре батальона против одного, смогли быстро сломить сопротивление защитников Волынского и Селингинского редута.
  Развивая возникший успех, они попытались продвинуться в глубь русских позиций, но были остановлены русскими резервами, которые привел принявший командование Хрулев. При отражении неприятеля русские смогли захватить две гаубицы, которые французы неосмотрительно выдвинули вперед для поддержания атаки.
  Камчатский люнет атаковали сразу три колоны французских стрелков, которые, несмотря на ураганную картечь, стремительно бежали вперед. Не обращая внимания на убитых и раненых, французские зуавы, составляющие ударную силу центральной колоны полковника Брансиона, приблизились к люнету и, перескочив через ров, стали врываться внутрь сквозь амбразуры. 
  Завязалась, отчаянна рукопашная борьба между защитниками люнета и алжирскими стрелками.  В центре борьбы находился адмирал Нахимов, которого полтавцы и моряки окружили стальным кольцом и неоднократно бросались в штыки, спасая от зуавов своего горячо любимого начальника. Неизвестно как долго смогли бы триста пятьдесят русских солдат противостоять почти двум тысячи французам, но в этот момент английские мортиры, несмотря на присутствие на люнете зуавов, открыли ураганные огонь, который нанес большой урон, как в рядах защитников, так и атакующих.
  Английские бомбы пощадили Нахимова, хотя один из осколков больно ударил его в спину и адмирал упал. Тотчас же моряки подхватили его под руки и, не обращая на протесты, унесли с люнета, прикрывая стонущего Нахимова своими телами.
  Заметив отступление русских в сторону четвертого бастиона, французы сначала захватили оставленный люнет, а затем бросились преследовать их, намериваясь с ходу захватить и Корниловский бастион. Под картечным и ружейным огнем зуавы все же смогли достичь неглубокого рва бастиона, но были остановлены огнем с Малахова кургана и других близь лежащих батарей. От русской картечи погибли командиры штурмующих колонн полковники Леблан и Брансион. Лишившись своих командиров, зуавы сразу залегли, хотя с десяток смельчаков все же взобрались на вал бастиона, но тут же были подняты на штыки и сброшены в ров.   
  По залегшим солдатам противника гарнизон бастиона открыл ураганный огонь, а подошедшие батальоны Черниговского полка своей контратакой не только отогнали французов от бастиона, но даже смогли выбить их из Камчатского люнета, захватив при этом в плен до трехсот человек.
  Убедившись, что люнет в наших руках, генерал Хрулев устремился с частью солдат к Килен-балке, где у наступавших вместе с французами англичан наметился определенный успех. Полковник Шарлей во главе отряда в четыреста человек сумел приблизиться к линии бастионов и под прикрытием штуцерных стрелков попытался ворваться на русские позиции. Появление черниговцев во главе с Хрулевым, которые атаковали неприятельские цепи фланговым ударом, исправило положение, отбросив противника на исходные позиции.
  В это время, по личному приказу генерала Пелесье, желавшего обязательно одержать победу, на Камчатский люнет была организованна новая атака силами двух бригад корпуса генерала Боске, стоявших в резерве. Перед новой атакой англичане в течение получаса обстреливали люнет из своих мортир, не давая русским исправить полученные ранее разрушения и расклепать забитые врагом пушки. 
  С громким криком «Вива ля Франс!» - алжирские стрелки ворвались на бруствер Камчатского люнета, устилая своими телами ров и близлежащие подступы к нему. Несмотря на численное превосходство врага, защитники люнета смело приняли неравный бой и отошли только после гибели своих командиров капитана Шестакова и майора Беляева. Наученные горьким опытом французы не стали преследовать отступавших, ограничившись только частым ружейным огнем.
  Весть об атаке врага наших передних позиций застала Ардатова на подъезде к Севастополю. Услышав о падении Камчатского люнета, атаки Корниловского бастиона и контузии Нахимова, граф пустил в галоп своего коня и еще засветло прибыл в Южную сторону.
  Доклад Тотлебена и Нахимова о положении дел произвел на Михаила Павловича удручающее действие. Узнав о поведении Жабокритского, чья трусость во многом способствовала успеху врага, Ардатов немедленно потребовал генерала к себе и, не стесняясь присутствия посторонних, высказал генералу все, что он о нем думал.
  На Жабокритского было жалко смотреть, когда Ардатов буквально размазывал его по стенке своими гневными тирадами. Поддержи Нахимов или Тотлебен в этом момент Михаила Павловича хотя бы одной репликой осуждения, и граф тут бы же обвинил генерала в предательстве со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но оба севастопольских патриота молчали, проявляя сочувствие к человеку, который своими действиями его совершенно не заслужил.   
 - Думаю, что вопрос о вашем дальнейшем пребывании в действующей армии, господин Жабокритский, будет решен в самое ближайшее время, – молвил Ардатов, закончив свой разнос. Но за Жабокритского неожиданно вступился Остен-Сакен, говоря что, возможно, не стоит торопиться с выводами за не совсем удачное командование.
  Именно в этот день, Ардатов впервые воспользовался своим рангом личного посланника императора, поскольку генерал Остен-Сакен был равен Ардатову по чину и являлся начальником севастопольского гарнизона.  Едва только Дмитрий Ерофеич открыл рот, как граф, невзирая на чины и должность напрямую спросил его, собирается ли он оборонять Севастополь или намерен сдать город врагу, сокращая гарнизоны передовых укреплений. В обычных условиях подобное поведение с равным по званию человеком было немыслимым, но Ерофеич хорошо помнил, кто перед ним стоит, и потому он даже не попытался одернуть Ардатова. От столь щекотливого вопроса, заданного в лоб, да еще в присутствии двух главных инициаторов обороны города Нахимове и Тотлебене, генерал сразу скис и залепетал такую ахинею, что, гневно сверкнув глазами, Нахимов демонстративно покинул комнату. Вслед за ним на свежий воздух вышел и сам Ардатов, затем Тотлебен, Хрулев и князь Васильчиков, оставив, таким образом, Остен-Сакена наедине с Жабокритским.
 - Что будем делать, Павел Степанович? Попытаемся отбить у врага наши позиции или оставим их врагу? – напрямую спросил Ардатов, едва догнав адмирала на улице, и сразу получил не менее прямой ответ.
 - При сложившихся обстоятельствах не вижу никакого смысла в проведении наступления, ваше превосходительство. Пытаясь отбить люнет, мы будем двигаться в гору под непрерывным огнем противника, что принесет нам огромные потери при весьма сомнительном результате. Как не прискорбно это говорить, но я категорически против атаки на Камчатский люнет, – с горечью ответил Нахимов.   
 - Я тоже категорически против атаки на люнет, ваше превосходительство, – вслед за адмиралом высказал свое мнение генерал Хрулев, которого  было очень трудно заподозрить в трусости.  Его немедленно поддержали Тотлебен и Васильчиков. Все они в один голос заявляли, что попытки отбития позиций приведут к непозволительному ослаблению севастопольского гарнизона перед явно намечающимся общим штурмом города.
 - Одержав победу сегодня, Пелесье, разумеется, не пожелает остановиться на достигнутом успехе и непременно попытается взять Севастополь в самое ближайшее время. Тут и к гадалке ходить не надо, все ясно, – сказал Нахимов, и все присутствующие генералы полностью согласились с его выводом.
  Ардатов тоже был согласен с этим мнением, но пример с Жабокритским его очень сильно взволновал. Если ранее он был полностью уверен за судьбу Севастополя, пока в нем находился Нахимов, то теперь он не разделял своего прежнего убеждения. Поэтому на другой день граф спешно отъехал в Бахчисарай, намереваясь поговорить с Горчаковым о назначении Нахимова главой обороны города. Однако, как не был быстр конь, доставивший его в ставку главнокомандующего Крымской армии, Горчаков уже был прекрасно осведомлен о случившемся инциденте. Поэтому, он встретил запыленного графа во всеоружии начальственного гнева.   
 - Не по чину командуешь, Михаил Павлович! – с места в карьер начал Горчаков. – Хоть ты и царский посланник, но бесчестить боевого генерала в присутствии других и угрожать ему отставкой, это уже слишком! Знай свой шесток!
  Ардатов был тертый калач в подковерных интригах и потому молчал только первую минуту, а затем, воспользовавшись, что собеседник взял паузу, чтобы вдохнуть в грудь воздух, сам перешел в атаку.
 - Так что же, за самовольное оставление своего поста, сказавшись больным, ему Георгия на грудь вешать!? Видел я этого больного! Здоров как бык! И только благодаря его мнимой болезни в самый важный момент на переднем крае не было командира, и французы, чуть было, не ворвались в город. Что это? Глупость, трусость или, еще того хуже, измена!?
 - Да, что ты несешь, граф!? Белены объелся? Какая еще такая измена!? – взвизгнул Горчаков, но Ардатов не дал ему возможность продолжить. Он рывком приблизился к генералу, и гневно глядя ему в глаза, и с придыханием произнес.
 - А это уж государь пусть сам решит, Михаил Дмитрич, как оценивать деяния генерала Жабокритского. Донесение свое, вкупе с рапортами адмирала Нахимова, генерала Хрулева и полковника Тотлебена я уже отослал императору вместе с фельдъегерем в столицу. Подождем и узнаем, кто из нас прав.
 - Фельдъегеря в столицу!? Да ты в своем ли уме, Ардатов!? Его только я могу в столицу послать! Я, и никто другой! Да за нарушение устава и артикля я тебя под арест могу упечь! – продолжал гнуть своё Горчаков. Но Ардатов вновь опередил его, когда генерал набирал воздух в спадшую грудь.
 - Да не серчай ты так, Михаил Дмитриевич, право дело. По уставу ты полностью прав, это я полностью признаю. Да вот только право на фельдъегеря мне от самого государя дадено, ибо послан я сюда им, чтобы надзирать за всем тут происходящем и сразу докладывать, если что не так случиться. Вот я ему и доложил, работа у меня такая.
  От возмущения грудь старого генерала быстро заходила взад вперед, но, боясь сболтнуть лишнего царскому фискалу, он только гневно жег его глазами. Граф точно угадал, какие мысли мелькали в его голове и миролюбиво произнес.
 - Успокойся, Михаил Дмитриевич. Не доносы я на тебя строчить приехал, а исправлять огрехи, которые могут сыграть на руку врагу.
 - Это, какие такие огрехи! Назови! – запальчивым петухом взвился генерал.
 - Да с назначением на ответственные должности безответственных людей. Вместо Нахимова Остен-Сакена назначил, вместо Хрулева – Жабокритского. Вот и результат - потеря передней линии обороны. А почему? Потому что число гарнизона было сокращено до одного батальона, а резервы находились очень далеко и в любом случае не успевали прийти на помощь. Это конечно не измена, а простая дурь, но из-за неё мы чуть было Севастополь не потеряли.
  При упоминании о Севастополе лицо генерала скривилось, но Ардатов сделал вид, что не заметил этого.
 - На носу новый штурм города, по всем признакам французы хотят взять Севастополь к очередной дате сражения при Ватерлоо, есть у Луи Наполеона такая страстишка. Поэтому я думаю, для пользы дела надо быструю рокировку произвести и поменять местами Нахимова и Ерофеича. 
 - То мне решать, кого куда ставить и назначать! – взвился Горчаков, но теперь уже на не столь высоких тонах.   
 - Конечно тебе, Михаил Дмитриевич. Только тебе, но и спрос с одного тебя будет, если Севастополь падет. Моё дело маленькое, я только предупредил, а уж решать тебе, – многозначительным тоном произнес Ардатов, и генерал сразу осел. Судьба светлейшего князя Меньшикова, отправленного государем в отставку из-за неудач под Севастополем, ярким примером замаячила перед глазами Горчакова.   
  Видя, что его стрела попала точно в цель и собеседник смущен и растерян, граф немедленно поспешил прийти к нему на помощь с готовым решением.
 - Ты, Михаил Дмитриевич, утверди предложенные мною назначения, и я с ними в Севастополь тотчас уеду. Если отстоим город, я за тебя перед государем похвальное слово замолвлю. Это я тебе как перед богом обещаю. А возьмет враг город, так ты на меня мертвого все спишешь, поскольку живым из Севастополя я не уйду.
  Услышав столь необычное предложение из уст царского посланника, Горчаков вначале с опаской глядел на графа из-под стекол очков, а затем спросил с недоверием.
 - Слово?
 - Слово, Михаил Дмитриевич. Ведь ты знаешь, что я своего брата, боевого генерала, никогда не подставлял.
  Горчаков ещё некоторое время обдумывал предложение Ардатова, толи стараясь найти скрытый подвох, толи придумать что-то свое, но, так ничего не придумав, махнул рукой и произнес.
 - Ну, коли так, тогда я согласен, Михаил Павлович, но только если что, ты уж не взыщи.
 - Договорились! – сказал граф. – Сейчас кликну секретаря, напишем приказ, и я поеду.
 - Что же, даже не отобедаешь? – удивился Горчаков, но Ардатов был неумолим. Сейчас же на его зов явился секретарь, через двадцать минут приказ о смене Остен-Сакена на Нахимова был подписан, и он тут же покинул Бахчисарай.   
  В том, что Пелесье будет штурмовать Севастополь именно в день битвы при Ватерлоо, Ардатов угадал на все сто процентов. Именно в этот день французский главнокомандующий решил взять Севастополь и тем самым доставить своему императору огромную радость.
  На общем собрании союзников было решено, что французы будут наносить главный удар по 1 и 2 бастиону, Малаховому кургану, а англичане нанесут вспомогательный удар по 3 бастиону. Правую штурмовую колонну возглавил генерал Майран, командование центральной колонной Пелесье доверил Брюне, левой же командовал генерал Отмар. У англичан штурмовыми батальонами командовал Гербильон, при общем командовании штурмом генерала Сент-Анжели.   
  Все французские генералы высказали сомнение в успехе назначенного Пелесье штурма, чем вызвали у него приступ дикого гнева. Позабыв обо всем, он гневно кричал на подчиненных, что сломит их несогласие и сопротивление воле великого Бонапарта во что бы ни стало.
 - Вы слепы, Брюне, в своем страхе перед русскими! Неужели вы не видите, что их пыл к сопротивлению ослаб, как истощился запас боеприпасов и в особенности пороха!? Сейчас, после падения укреплений передней линии обороны, они  уже не столь тверды в своем намерении отстоять город. Новых подкреплений гарнизон Севастополя не получил и значит не сможет достойно сопротивляться нашему натиску. Длительной бомбардировкой русских позиций мы принудим их к молчанию и без особого труда возьмем этот проклятый город.
  Подобное упрямство Пелесье объяснялось требованием Парижа прекратить попытки штурма города, которые приносят только одни потери союзной армии. Планировалось двинуться на Крымскую армию Горчакова, разбить её, занять Симферополь и после этого полностью отрезать Севастополь с суши и моря. «Африканский генерал» был полностью не согласен с подобным приказом императора и потому, так торопил своих подчиненных, твердо веря, что победителей не судят.
  При обсуждении плана наступления досталось даже британскому лорду Раглану, предлагавшему атаковать одновременно во многих местах и тем самым не дать русским возможность маневрировать своими скудными резервами. Однако Пелесье быстро оборвал фельдмаршала.
 - Нам нужен только один крепкий удар, который разом взломает русскую оборону и позволит овладеть Малаховым курганом, – яростно изрек генерал, грозно блистая глазами.   
  Единственный, кто попытался возразить «африканскому генералу», был герой Альмы и Инкермана генерал Боске, резонно указывающий об опасности неудачи штурма из-за большого удаления союзных позиций от позиций врага, что давало ему время на отбитие атаки. Однако Пелесье не пожелал слышать его. Он был настроен только на победу и ничего более.
  Опасаясь, что Боске может по телеграфу обратиться напрямую к императору с просьбой об отмене штурма, и в ответ Наполеон пришлет категорический приказ идти на Симферополь, Пелесье назначил Боске во главе резерва, который должен был прикрывать тылы союзников на случай внезапного удара русских. Так закончилось это историческое совещание у упрямого генерала.   
  За день до наступления очередной годовщины Ватерлоо французские и английские орудия в течение всего дня вели непрерывную бомбардировку Севастополя, направляя свой огонь на Корабельную сторону, 4 бастион, батареи Северной стороны и рейд. Их огонь был столь результативным, что к полудню на Малаховом кургане, 1 и 2 бастионах и ближайших батареях половина амбразур была завалена, и многие орудия и их прислуга выбыли из строя.
  Вслед за этим, неприятель перенес огонь на Городскую сторону.  Вместе с осадными батареями, в этой бомбардировке приняли участия союзные пароходы, но без особого результата. Стрельба продолжалась до самого вечера.
  Из-за острой нехватки пороха нашим артиллеристам было приказано отвечать одним залпом на три вражеских, что, впрочем, не помешало в самом начале дуэли уничтожить два пороховых склада союзников. Однако к 15 часам все батареи по приказу Нахимова замолчали, что было немедленно расценено Пелесье как слабость защитников.
  Наблюдая с самого утра за ужасной канонадой осадных батарей, генерал с каждым часом становился все больше и больше уверенным в скором успехе штурма.
 - Смотрите, – азартно кричал он своим оппонентам, указывая в сторону грохочущего Севастополя, – почти все русские верки или разрушены полностью или серьезно повреждены огнем наших орудий. Все их пушки приведены к молчанию, а короткая летняя ночь не позволит им полностью восстановить свои поврежденные укрепления. То же, что уцелело сегодня, и что они успеют исправить ночью, будет полностью уничтожено завтра утром после двухчасовой бомбардировки.
  К вечеру, его уверенность так возросла, что Пелесье решил не проводить утреннюю бомбардировку, а атаковать русские позиции с рассвета. Лорд Раглан полностью поддержал его мнение. В подзорную трубу было отлично видны многочисленные разрушения русских батарей, а их молчание явное доказательство слабости противника.
 - Я полностью уверен, что русские выдохлись и нисколько не удивлюсь, если завтра утром они выкинут белый флаг при виде наших колонн, идущих на штурм. Это единственно разумное решение. – Сказал британский фельдмаршал, и его слова моментально разнеслись по всему английскому лагерю.
  С этого момента все только и говорили, что взятие Редана, так англичане называли 3 бастион, это -  вопрос времени. «После этого падет Севастополь, мы двинемся на Бахчисарай, где разобьем Горчакова, и весь Крым будет наш. А затем, затем мы двинемся на Тифлис и Грузию, и русская военная мощь будет окончательно сокрушена». Так думали гордые британцы и в душе молили только об одном, чтобы лорд Пальмерстон вдруг не заключил глупого мира с наполовину разбитым русским царем.
  Все в лагере союзников были уверены в скорой победе. Бравые лондонские и парижские репортеры уже набрасывали черновики своих победных статей. Среди армейских офицеров заключались пари, кто первый ворвется в Севастополь и предотвратит поджог русскими этого города, как они это сделали с Москвой в 1812 году.
   Такое настроение было у вождей противника.  Как бы они удивились, если бы узнали, какое настроение царило в севастопольском штабе обороны. Адмирал Нахимов был категорически уверен, что Севастополь будет удержан даже теми немногочисленными силами, что он располагал. Павел Степанович буквально лучился энергией и уверенностью и того же требовал от своих подчиненных.
  - Я прикажу каждого, кто будет находиться в унынии, нещадно пороть шомполами, а того, кто только заикнется об отступлении, немедленно расстреляю как изменника! – говорил Нахимов и его слова лучше всякого средства, вселяли в защитников города уверенность в завтрашнем дне.
  Вражеская канонада грохотала до двух часов ночи, а уже в три часа утра адмиралу донесли, что наблюдателями со 2 бастиона замечено во вражеских траншеях скопление большого количества солдат. Едва это стало известно, как Нахимов немедленно направился на Малахов курган, откуда собрался лично руководить всей обороной, несмотря на все уговоры Ардатова.
 - Если я начальник гарнизона, то мне лучше знать, где находиться, Михаил Павлович, – резонно возразил он графу и тот не смел, ему перечить.
  Сам Ардатов направился на 3 бастион.  Он оставил в штабе генерала Хрулева, на которого  было возложено командование резервами обороны. Эти запасы должны были быть использованы в самом крайнем случае и без права на ошибку.
  Оставляя на резервах Хрулева, Ардатов сознательно вверил их в руки молодого генерала, который страшно горел желанием реабилитироваться за оставление Камчатского люнета.
  Всю ночь на Малаховом кургане саперы под руководством Тотлебена спешно исправляли повреждения и возводили новые барбеты для картечных орудий, правильно угадав направление вражеской атаки.
  По замыслу Пелесье, французы должны были атаковать с рассветом по сигналу осветительной ракеты, однако генерал Майран повел свою колонну в атаку на четверть часа раньше назначенного срока. Причиной этому поступка послужило преждевременное обнаружение русскими патрульными дозорами выдвижение передовых соединений правой штурмовой колонны французов.
  Генерал Майран стал перед трудной дилеммой атаковать сейчас или дождаться назначенного командующим срока. Опасаясь, что поднявшие тревогу русские успеют приготовиться и встретят французов во всеоружии, заставило Майрана выбрать первый вариант. Решив использовать остатки предрассветной тьмы, генерал двинул свои войска на позиции 1 и 2 бастиона.   
  За считанные мгновения пространство в шестьсот шагов отделяющее русские бастионы от французских траншей стало стремительно заполняться огромной темной массой людей, гортанно кричащей «Вива Император!!!». Офицеры с обнаженными саблями, солдаты со стальными штыками, подобно океанской волне, устремились на русские укрепления, и, казалось, не было в мире силы способной остановить их порыв. Однако такая сила нашлась.
  Французы еще не успели пробежать первую сотню шагов, как по ним дружно ударили картечью пушки, которые, по мнению Пелесье, должны были молчать. Вслед за ними загрохотали пушки  парохода «Владимир» под командованием капитана второго ранга Бутакова, и к ним присоединились орудия «Херсонеса», «Бесарабии»  и других судов. Их бомбы и ядра наносили серьезный ущерб плотной людской массе, которая несмотря ни на что продолжала приближаться к русским бастиона.
  Двести, сто пятьдесят, сто тридцать шагов оставалось французам до их цели, когда перед ними неожиданно появилось новое препятствие в виде волчьих ям. Неся серьезные потери от русской шрапнели, французы стремились как можно скорее проскочить открытое пространство и скрестить свои штыки с русскими штыками, но коварные ловушки заставили их замедлить бег и остановиться. Именно в этот момент со второго бастиона ударили русские стрелки, вооруженные исключительно штуцерами.
  Командир бастиона полковник Жерве специально создал две роты этих стрелков, которые были лучшими мастерами ружейной стрельбы. Миг и бастион буквально взорвался огненным поясом, ставшим губительным для французов.
  Многие из офицеров, ведущих своих солдат в атаку, были либо убиты, либо ранены. Погибли полковник Будвиль и Мальгер, было выбито множество обер - и штаб-офицеров, но самое главное -  был смертельно ранен сам генерал Майран. С простреленной грудью он рухнул на руки адъютантов и скончался, прежде чем был доставлен ими во французские окопы.
  Лишенные руководства французские солдаты замешкались перед бастионными рвами и были немедленно сметены залпами русской картечи с фронта и взрывами корабельных бомб с правого фланга. Все это было подкреплено мощными оружейными залпами русских стрелков, чьи гладкоствольные ружья уже могли свободно бить врага.   
  Подвергнувшись столь сильному огневому удару, французские стрелки заколебались и разделились. Большая часть стала отходить назад, тогда, как другие соединения решили продолжить атаку, несмотря на ужасные потери.  Солдаты второй роты полка гвардейский стрелков достигли рва второго бастиона и, приставив лестницы, стали взбираться на контрэскарп. Камни и пули, летящие на них сверху, не смогли остановить французских храбрецов, и они ворвались на куртины бастиона, но дальше продвинуться не смогли. Русские солдаты Якутского и Селенгинского полка встретили их в штыки и после яростной схватки сбросили их в ров, а затем добили ружейными выстрелами.
  Когда генерал Пелесье прибыл на Ланкастерскую батарею, откуда он обычно руководил боем, то увидел ужасную картину -  солдаты колонны Майрана отступали под русским огнем. Разразившись проклятиями на голову неудачника Майрана, он немедленно двинул из резерва четыре гвардейских батальона и приказал генералу Мелине остановить отступающих солдат и вновь повторить атаку на русские бастионы. Одновременно с этим, генерал приказал дать сигнал двум другим штурмовым колоннам к общей атаке на врага.  Мелине сделал все, что только мог. Чрезвычайными мерами он не только остановил отступление потрепанной колонны Майрана, но и смог увлечь их в новую атаку. Перемешанные ряды французских солдат медленно двинулись в новую атаку на бастионы, неся сильные потери от русского огня.
  На помощь 1 и 2 бастионам пришли не только орудия пароходов, но и пушки батарей северной стороны Севастополя. Бомбы, ядра, картечь и ружейные залпы выбивали все большее и большее число жертв из плотной атакующей людской массы, щедро устилая окровавленными телами подступы к бастионам.  Огонь противника был столь силен и беспощаден что, не дойдя ста шагов до бастионных рвов, французы побросали свои штурмовые лестницы и в панике стали отступать прочь, не в силах вынести картечные залпы, которые велись по ним практически в упор. 
  Положение войск генерала Брюне было несколько лучшим, чем положение солдат Майрана. Им предстояло пройти по открытому пространству всего четыреста метров и взять Малахов курган. В распоряжение Брюне были лучшие зуавские батальоны, взятые для штурма командующим из корпуса генерала Боске. Именно на колонну Брюне возлагал свои главные надежды генерал Пелесье, видевший в Малаховом кургане главную точку всей обороны русских.   
  По сигналу белой ракеты, алжирские стрелки дружно покинули свои передние траншеи. Их красные штаны и синие куртки моментально перекрасили зеленые севастопольские склоны, быстро приближаясь к русским укреплениям. 
  Защитники Малахова кургана дали им пройти всего метров пятьдесят, после чего открыли шквальный огонь из пушек и полевых картечниц, установленных на Корниловском бастионе прошлой ночью. Доведенная по приказу адмирала Нахимова до максимально разумного числа стволов артиллерия Малахова кургана пожинала свою ужасную жатву.
  Одновременно с ними по наступающим цепям неприятеля открыли огонь орудия 3 бастиона,  желая грамотно использовать свое выгодное положение и тем самым оказать помощь своим товарищам. Бомбы русского бастиона заметно снизили проворство зуавов, которые сразу замедлили свой шаг от неожиданного флангового огня.
  Так же как и для гвардейцев Майрана, для алжирских стрелков стали большой неожиданностью обнаружение волчьих ям, в большом количестве вырытые русскими саперами перед своими позициями. Здесь их было сделано по приказу Тотлебина больше всего и потому, французские зуавы были вынуждены полностью остановиться из-за опасения погибнуть страшной смертью.   
  Эта остановка сыграла трагическую роль во французской атаке, поскольку русские стрелки моментально открыли огонь, поражая несчастных зуавов как выстрелами из штуцеров, так и из своего обычного оружия. Потери от этого двухъярусного огня были столь ужасны что, не доходя ста метров до рва бастиона, французы были вынуждены залечь на землю.
  Напрасно офицеры бегали среди солдат и пытались поднять их в новую атаку, указывая, что цель уже совсем близка и до победы осталось рукой подать. Зуавы только поднимались с земли и вновь падали от каждого нового оружейного залпа или выстрела пушки.   
 Стремясь переломить ситуацию, генерал Брюне решил личным примером повести зуавов в атаку. Обнажив шпагу и с призывным криком: «Вива ля Император!» он бросился вперед, указывая рукой на крутизну Малахового кургана. Пристыженные алжирцы стали быстро подниматься вслед за своим командиром, но в этот момент выпущенное из пушки ядро поразило генерала Брюне, пробило навылет грудь и отбросило несчастного француза далеко в сторону.
 - Генерал убит! Брюне погиб! – подобно молнии пронеслось по рядам атакующих солдат. Уже никакая сила их не смогла заставить штурмовать русский бастион. 
 Колонна генерала Отмара оказалась более везучей своих соседей по наступлению. До батареи Жерве расположенной между Малаховым курганом и 3 бастионом французам предстояло пройти чуть более ста пятидесяти метров, что сразу увеличивало шансы атакующих почти вдвое. И пусть войска после сигнала ракетой выдвигались на атаку не очень охотно, пусть французские ряды несли большие потери с флангового огня с Малахова кургана и 3 бастиона, пусть ружейный огонь защитников был убийственен, алжирские стрелки все же достигли батарейной крутизны. Попирая ногами павших и безжалостно давя своих раненых, зуавы с разбегу преодолели небольшой вал и ворвались на русскую батарею.
  Удача любит храбрых.  В этот день на батарее Жерве, было всего триста человек Полтавского полка под командованием капитана Горна, чьи стрелки не смогли своим огнем остановить противника. Несмотря на отчаянное сопротивление полтавцев, зуавы смогли захватить часть батареи, и через эту брешь в русский тыл хлынул линейный батальон под командованием полковника Гарнье.
  Оставив недобитыми храбрецов капитана Горна засевших на левом фасе батареи, Гарнье повел своих солдат дальше, намереваясь выйти в тыл укреплениям Малахова кургана или 3 бастиону. Ближе всех к французам был бастион Корнилова и потому Гарнье направил туда свой батальон, помня приказ Пелесье взять эту русскую твердыню любой ценой.
  Воинское счастье бывает очень переменчиво. Данное определение полковник Гарнье полностью подтвердил на собственной шкуре в этот день. Едва только французы продвинулись вперед по западному склону кургана, как выяснилось, что они полностью отрезаны от своих основных сил. Страшный картечный огонь пушек Малахова кургана, а так же шесть полевых орудий находившись в распоряжении капитана Горна, остановил продвижение солдат бригады генерала Ниоля, и заставил отступить их обратно в траншеи.
  Сам же Гарнье засел в полуразрушенных домиках на склоне Малахова кургана и вел яростный огонь по защитникам Корниловского бастиона. Ударь в этот момент французы свежими силами, и участь Севастополя была бы решена. Но, не зная о судьбе батальона полковника Гарнье, генерал Отмар не предпринял ничего для повторной атаки на батарею Жерве. Гонец к генералу Пелесье был послан им с известием о своей неудачной атаке.   
  В этот момент настоящим героем проявил себя Степан Александрович Хрулев, который, не дожидаясь приказа Нахимова, сразу придвинул резервные батальоны к подступам 2 бастиона и Малахова кургана на случай возможного прорыва врага за линию обороны.   
  Больше всего генерал Хрулев опасался за промежуток между 2 бастионом и Малаховым курганам и сосредоточил именно там главные силы резерва в виде двух полков. Когда Хрулеву донесли о возникшей угрозе, в его распоряжении была только одна рота Севского полка под командованием штабс-капитана Островского. Силы были неравные, но все решали буквально минуты, и потому, не дожидаясь подхода дополнительных сил, Степан Александрович лично повел солдат в атаку на врага.
  Тем временем полковник Гарнье, посылая генералу Отмару одного гонца за другим, требовал срочно прислать подкрепление. «Если немедленно не будет прислано подкрепление, меня раздавят», - писал он в записках отправляемых с унтер-офицерами. Трое гонцов были убиты русскими.  Только четвертому удалось благополучно добраться до батареи Жерве и ползком направиться к своим траншеям.
  В распоряжении Хрулева было малое количество времени, и он полностью использовал выпавший ему шанс. Вместе с полтавцами капитана Горна Хрулев с двух сторон атаковал французов и после ожесточенной схватки ликвидировал вражескую угрозу. Под сильным ружейным огнем русские солдаты приблизились к домикам, а затем стали брать их приступом один за другим. Некоторые солдаты залезали на крышу и, разобрав доски, уничтожали французов выстрелами и камнями. В плен было взято всего около ста человек; все остальные были перебиты.
  Как только Гарнье был уничтожен, к Хрулеву подошли шесть рот Якутского полка, вместе с которыми он атаковал засевших на батарее Жерве зуавов, и полностью восстановил контроль над столь важным участком обороны.
  Когда Отмар получил сообщение Гарнье, он немедленно посла бригаду Ниоля в новую атаку, но фортуна полностью отвернулась от французов. Еще дважды они пытались вернуть свой контроль над батареей Жерве, и каждый раз были вынуждены отступать, неся большие потери от её защитников. Пополненный ротами подполковника Новашина, гарнизон батареи уничтожал стрелковым огнем всех тех, кого миновала картечь и ядра русских бастионов.
  Вслед за Отмаром, генерал Керн, сменивший погибшего Брюне, по приказу Пелесье вновь атаковал Малахов курган, но, так же как и в первый раз, зуавы не дошли до бастионного рва и повернули обратно, не выдержав плотного оружейного огня и залпов картечи. 
  Что касается англичан, то лорд Раглан остался верен себе и двинул английские штурмовые колонны на 3 бастион гораздо позже, чем пошли в атаку французы. Возможно, лорд этим маневром хотел сохранить численность своих соотечественников в этом жарком сражении, но аристократическая хитрость вышла только боком сынам Альбиона.   
  Удержав английские войска от одномоментного выступления с французами, британский фельдмаршал только сыграл на руку русским, чьи пушки с 3 бастиона громили картечью колонну Отмара безуспешно штурмующую батарею Жерве. Когда же увидев, что французы терпят бедствие, Раглан запоздало отдал приказ об атаке, британское наступление полностью утратило всякий смысл.    
  Двум английским штурмовым колоннам нужно было пройти по открытой местности около четырехсот шагов под непрерывным огнем врага уже давно дожидавшегося нападения на него. Двигались они не ровным строем, а штурмовыми колоннами.    Русские артиллеристы открыли огонь сразу, как только британцы покинули свои траншеи, и каждый картечный залп орудий 3 бастиона образовывал брешь в рядах наступающих. Устилая кровавыми телами свой путь, англичане все же достигли засек и попытались их разрушить.
  Шедшие впереди охотники со штуцерами успели дать прицельный выстрел по русским позициям, но ответный залп картечи обратил в бегство всю передовую часть британских штурмовых колонн. Не выдержав огневое испытание, славные сыны Альбиона отхлынули назад, но были остановлены генералом Кэмпбеллом, командиром колонны, атакующей 3 бастион, ударом в лоб.
  Громкий голос генерала и его яростное потрясание над головой саблей быстро остановили бравых Томми, и они вновь бросились на штурм русских позиций. В это время на 3 бастионе было очень напряженное положение. От штуцерной пули погиб полковник Будищев, до этого момента блестяще руководивший обстрелом французов штурмующих батарею Жерве и благодаря чьей картечи бригада Ниоля не смогла поддержать прорыв батальона полковника Гарнье.   
  Смерть командира вызвала замешательство среди защитников бастиона, но присутствующий там граф Ардатов, моментально пресек опасные колебания в солдатских душах.
 - Смотри веселей ребята! – громко крикнул Михаил Павлович, стремясь приободрить солдат. – Сейчас сполна рассчитаемся и за Альму, и за Балаклаву, и за Инкерман! За нами верх сегодня будет, соколики дивные! Вы только цельтесь вернее, да смотрите злее!
  Ободренные призывами Ардатова и его уверенным поведением перед надвигающимся врагом, защитники бастиона сразу приободрились и уже с жадным азартом грядущего боя ждали приближения врага.
  Англичане не заставили себя долго ждать. Подбадривая друг друга громкими криками, прославляющими королеву Викторию и лорда Пальмерстона, они вновь приблизились к бастионным засекам и принялись яростно крушить деревянные заграждения, мешающие им приблизиться к «Редану».
  Пока солдаты расчищали себе дорогу вперед, штуцерные охотники вновь изготовились, чтобы произвести залп по бастиону с близкого расстояния, но на этот раз русские опередили их. По команде графа Ардатова огненный пояс в одно мгновение окутал передовые фасы бастиона, нанеся сильный ущерб вражеским солдатам, скопившимся перед бастионом. Множество убитых и раненых англичан рухнуло на сухую севастопольскую землю, дабы напоить её своею горячей кровью. В их числе был командир штурмовой колонны генерал Кэмпбелл, получивший смертельную рану в грудь, а так же его помощник лорд Уэст, которому вражеская пуля перебила ногу выше колена. 
  Однако, как не силен был ущерб от русского огня, британские стрелки все же дали ответный залп, но его эффективность была гораздо ниже стрельбы противника. Расположившись за земляными укрытиями, русские стрелки и артиллеристы не несли того ужасного ущерба от штуцерного огня противника, как это было ранее. Спокойно перезарядив ружья и пушки, они вновь принялись поражать стоявших на открытой местности англичан.
  Сегодня все было наоборот; сегодня британцам был как воздух нужен штыковой бой для одержания победы, а русские стрелки исправно проверяли их стойкость с помощью свинцовых грузил. Выстрелы с бастиона гремели с неослабиваемой силой раз за разом, наглядно подтверждая слова графа о скорой расплате за Альму и прочие сражения, в которых русские полки понесли большие утраты от штуцерного огня.
  Сам граф тем временем радостно перебегал от одного участка обороны к другому, радостно хлопал по плечам стрелков и сыпал прибаутками.
 - Вы бы пригнулись, ваше превосходительство! – кричали ему в ответ стрелки. – Не ровен час, подстрелит шальная пуля, как полковника Будищева!
 - Не боись, сынки! Я от пуль оберегом заговоренный! – шутил в ответ Ардатов и в этих словах была доля правды. Перед самым отъездом из Петербурга он получил от государыни императрицы небольшой золотой медальон с образом святой Софии. Шарлота сама повесила его на грудь Михаилу Павловичу и сказала, что пока он будет у Ардатова, ни одна пуля не коснется его тела. Вышучивая свою смерть на стенах бастиона, граф пытался тем самым отогнать от себя дурные воспоминания, связанные с этим прощанием. Впервые за все время их знакомства, императрица позволила себе заплакать при расставании с графом.
 - А ну врежьте им, соколики, так, чтоб они по морю домой побежали! – подбадривал он защитников бастиона, и те врезали не раз, и не два.
  Англичане, впрочем, были не из робкого десятка, и, демонстрируя презрение к смерти и любовь к королеве, продолжали разрушать коварные заграждения под губительным огнем противника. Заплатив неимоверно высокую цену за свое упорство, штурмовые батальоны все же смогли продвинуться к самому бастионному рву, последнему препятствию на своем пути.
  Уже вперед бросились специальные носильщики штурмовых лестниц, которые волокли эту тяжелую ношу от самых траншей. И тут, неожиданно выяснилось, что ширина рва оказалась гораздо большей, чем того ожидали англичане. Пораженные столь ужасным открытием, они беспомощно столпились перед самым краем рва, торопливо определяя свои дальнейшие действия.
  Эта заминка оказалась роковой для англичан, по которым со стен бастиона ударил залп чудовищной силы. Во врага стреляли все: и артиллеристы, и стрелки, и даже офицеры из своих пистолетов. И тут выяснилось, что предел терпения британцев полностью иссяк. Побросав свои штурмовые лестницы, они дружно побежали обратно, проклиная все и всех, а в особенности своего фельдмаршала лорда Раглана.
  Та же судьба постигла вторую британскую колонну под командованием генерала Эйра. В отличие от колонны Кемпбелла, они наступали в промежутке между 3 и 4 бастионами русских, стремясь выйти на Пересыпь. В этом месте русской обороны рвов не было, и штурмовые лестницы были не нужны. Казалось, уж здесь- то господам бриттам должна была сопутствовать удача, но перекрестный огонь с бастионов и ружейный огонь защитников Пересыпи остановил врага.
  Тут шквал огня был таков, что абсолютно не было возможности, даже самым упорным, пройти то открытое пространство, которое разделяло их от русских укреплений. Известный своей храбростью полковник Хиббери, сменивший смертельно раненого в голову генерала Эйра, вынужден был повернуть обратно со своими солдатами от этой « бури картечи».
  Некоторые смельчаки все же смогли достичь брустверов «Садовой батареи», как англичане называли укрепление Пересыпи. Но их число было столь мало, что ни о каком штурме не могло быть и речи. Британцам ничего не оставалось, как низко опустить голову и бежать в сторону своих траншей, продолжая нести потери от выстрелов в спину.
  Так закончился этот день в истории обороны Севастополя, который стал новым Ватерлоо не только для французов, но и для англичан.
  Император Николай щедро наградил всех участников этого боя, который позволил вновь заблистать славе русского оружия сильно померкшего прошлым летом. Адмирал Нахимов был пожалован орденом св. Владимира 1 степени, генералу Хрулеву и князю Урусову- командиру 2 бастиона- были пожалованы ордена св. Владимира 2 степени. Князь Васильчиков и полковник Тотлебен, которого император произвел в генералы, получили ордена св. Георгия 3 степени. Так же орден св. Георгия 3 степени и производство в полные генералы получил граф Ардатов за оборону 3 бастиона.
  Сам Ардатов полностью сдержал данное генералу Горчакову слова и направил государю письмо с просьбой отметить главнокомандующего Крымской армии. За удачное командование гарнизоном Севастополя Горчаков получил золотую табакерку с императорским вензелем и орден Белого орла, что сильно расположило Михаила Дмитриевича к царскому посланнику.
  В отличие от севастопольцев в стане врага царил хаос и уныние. Генерал Пелесье полностью обвинял во всех неудачах штурма покойных генералов Брюне и Майрана, а так же лорда Раглана. Нисколько не стесняясь последствий, он публично объявил, что если бы оба генерала остались живы, то обязательно предстали бы перед военно-полевым судом.
  Столь гневная оценка действий генерала Брюне вызвало открытый ропот среди французских генералов. Если покойному Майрану можно было поставить в вину атаку раньше времени, то Брюне точно выполнил все, полученные от командующего приказы, и винить погибшего генерала в глазах остальных было чистым кощунством.   
  Все это было высказано Пелесье утром следующего дня, и тот был вынужден проглотить  горький упрек в несправедливости, сказав, что степень вины генерала Брюне определит специальная комиссия. Эта стычка со своими генералами очень сильно взбесила «африканского генерала», и он вылил весь свой могучий гнев на лорда Раглана, живого виновника неудачи штурма Севастополя.
  Бедный фельдмаршал сильно страшился свидания с союзным главнокомандующим и не напрасно. Пелесье, лишенный какого-либо такта и уважения, устроил британскому фельдмаршалу такой уничижительный разнос, что тот от сильного расстройства сразу заболел и слег.   
  Моментально у лорда Раглана открылось старое заболевание, терзавшее его организм с момента высадки в Крым, и ровно через десять дней после неудачного штурма британский полководец скончался от сильного обезвоживания, вызванного неукротимым поносом.
  Когда в Севастополе стало известно о смерти лорда Раглана, а так же об её причине, то немедленно со стен русских бастионов в сторону врага понеслась издевательская песнь «Мальбрук в поход собрался». В ней хлестким и звучным языком солдаты и матросы обыгрывали смерть британского фельдмаршала от поносной болезни.
  Кроме самого лорда, поносом от свирепствовавшей в лагере союзников холеры страдало много людей, но больше всех сардинцы, недавно прибывшие под Севастополь по приказу своего короля. Еще не адаптировавшиеся как следует к местным условиям, они сразу пополнили ряды военных госпиталей. За короткий срок туда отправилось две тысячи итальянцев, многие из которых больше никогда не вернулись в ряды сардинского корпуса.
  Такое количество не боевых потерь в купе с неудачным штурмом русских позиций, крайне негативно подействовали на сардинцев, чем свели к нулю их боевые качества. Видя это, генерал Пелесье решил использовать их только в качестве караульных и дозорных солдат.
   Находясь в Петербурге, император Николай Павлович очень радовался успехам севастопольцев. Будь его воля, он уже давно был бы там, но страшный призрак союзного десанта на столицу не давал царю покоя. Чтобы ему не говорил Ардатов и другие военачальники, уверявшие императора в том, что он сильно завышает возможности союзного флота, Николай оставался непоколебим в своем намерении -  вместе со столицей выдержать испытание страшным и ужасным британским флотом.
  Почти вся зарубежная разведка русских с напряженным вниманием следила за действиями британского и французского флота, который собирался этим летом взять реванш на Балтике, о чем очень много говорилось в Лондоне и Париже.
  То, что первая Балтийская кампания этой войны, кампания 1854 г., потерпела полное фиаско, это хорошо понимали в высших правительственных кругах и Англии и Франции. Обе стороны, разумеется, сознавали, что «взятие Аландских островов» и пленение рыбачьих финских и эстонских шхун представляют собой весьма скромные "успехи" и трофеи для очень могущественной эскадры, несколько месяцев прогуливавшейся по Балтийскому морю. Лондон и Париж усиленно готовились ко второй Балтийской кампании, стремясь извлечь уроки из прежних неудач и предотвратить новые.
  Так в качестве главного исправления былых ошибок, произошло смещение адмирала Непира с поста командующего союзным флотом. Вместо него был назначен вице-адмирал Ричард Дандас, имевшие отличные рекомендации в английском флоте.
  Именно неудачным командованием Непира во время лондонской встречи британское адмиралтейство объяснило своему венценосному союзнику все неудачи первой кампании. Наполеон только возмущенно фыркал, слушая речи английских сановников, и высказал надежду, что в этот раз  его британские союзники подтвердят делом громкий титул своей страны, звучавшей в гимне как «владычица морей».
  Тогда, грозно топорща усы, Луи Наполеон справедливо упрекал союзников в несправедливом разделении военного бремени среди них. Французы, по словам императора с честью исполняют взятые на себя обязательства. Они высадились в Крыму, уже дважды разбили армию князя Меньшикова и не сегодня-завтра возьмут Севастополь, что автоматически приведет к уничтожению русского флота на Черном море. Британцы же, никак не могут сказать своего веского слова там, где у них всегда была пальма первенства -  море. Все их обещания очистить Балтийское море от русских кораблей остаются пустыми словами. Если господа союзники не могут высадить десант на Петербург, пусть хоть этим летом уничтожат форты Кронштадта и сожгут русский флот на Балтике.   
  Лорд Пальмерстон клятвенно заверял Наполеона, что Британия полностью выполнит свои союзные обязательства в Финском заливе, и потому адмиралтейство включило в состав эскадры Дандаса двадцать больших военных судов и семь канонерских лодок в придачу. 
  Перед отходом эскадры в плавание, лондонские газеты усиленно хвалили «нового адмирала Нельсона» которому предстояло заколотить балтийское окно, некогда прорубленное Петром Великим. Наполеон сдержано оценил бравурные речи своих союзников и в помощь Дандасу направил свою эскадру в составе трех больших судов и одного корвета, под командованием адмирала Пэно.
  Вся эта громадная армада союзных кораблей встретилась в водах Финского залива в первых числах июля, а уже шестого числа появилась под Свеаборгом. Причина, по которой адмирал Дандас выбрал эту русскую крепость в качестве боевой цели для своих кораблей, была на удивление проста. 
  Высадка десанта на берег отпала сразу, как только союзные флоты встретились в Балтийском море. Выяснилось, что французский император категорически отказался давать для проведения операции свои сухопутные войска, которых у него было не столь много, как об этом говорили и в первую очередь он сам. Британцы же по своей врожденной привычке загребать жар чужими руками даже и не подумали посылать на Балтику собственную армию, которая так же не могла похвастаться своей численностью.
  Выразив, друг другу свое разочарование по поводу нежелания другой стороны брать на себя основное бремя десантной операции, союзники приступили к обсуждению дальнейшей тактики похода.
  Следующей важной целью союзного похода был Кронштадт.  Адмирал Пэно незамедлительно напомнил англичанам об обещании Пальмерстона уничтожить это осиное гнездо русских, справедливо полагая, что уж здесь- то, британцы будут играть первую скрипку. Однако и здесь было не все ладно. Адмирал Дандас заявил, что политики могут обещать все что угодно, хоть луну с неба, но военные моряки должны отдавать себе отчет, что они могут сделать реально, а не на словах.   
  Сразу выяснилось, что форты Кронштадта, согласно докладам британских разведчиков, за последние восемь месяцев претерпели основательную перестройку, были хорошо укреплены и пополнились новыми дальнобойными орудиями. Царь Николай лично контролировал все изменения в главной морской базе страны, отдавая Кронштадту все самое лучшее, чем располагала на данный момент русская армия.
  Конечно, их число и калибр кронштадских батарей не могли заставить корабли королевского флота повернуть назад, но все упиралось в ту цену, которую предстояло заплатить за уничтожение Кронштадта. 
  К морской крепости русских можно было подойти с двух сторон. Наиболее удобным и безопасным являлся южный путь. Там не было опасных мелей и подводных скал, и его глубина позволяла свободно пройти большим кораблям союзников. Однако именно здесь были сосредоточены основные силы кронштадской артиллерии, которая вкупе с главными калибрами флота нанесла бы значительный урон вражеским кораблям, атакующим морскую крепость.
  Северный путь кроме многочисленных мелей и камней был гораздо уже, чем его южный собрат а, так же очень мелок. По нему могли пройти лишь суда с мелкой осадкой, и при этом двигаясь медленным гуськом подставляя свои бока русским пушкам.
  Кроме этого подходы к Кронштадту были основательно завалены морскими минами Якоби, с которыми союзники уже имели счастье познакомиться при высадке в Евпаторию. О том, что эти мины охраняют подступы к русской морской базе, говорили не только доклады шпионов. Адмирал Пэно потерял два малых корабля своей эскадры, когда проводил разведку южного подхода к Кронштадту.
  Конечно, русские мины были реальной опасностью, ожидавшей вражеские корабли на пути к Кронштадту, но, по большому счету, это было для союзных адмиралов только хорошим поводом для отказа от нападения на него.
  Таким образом, в качестве объекта нападения оставался только Свеаборг. Здесь не было коварных мин, дальнобойной артиллерии и кораблей русского флота. Правда, за последнее время русские успели возвести несколько дополнительных батарей, но их число никак не могло тягаться с мощью союзного флота, ведь к финским берегам адмирал Дандас привел 23 больших линейных корабля, 16 канонерских лодок и 16 мортирных судов. Этого, по мнению адмирала, вполне хватило, чтобы стереть в порошок любой морскую крепость. Кроме того, падение Свеаборга, по замыслу британской стороны, могло наконец-то подтолкнуть медлительных финнов к восстанию против русских, что являлось заветной мечтой лорда Пальмерстона.
  Одним словом участь Свеаборга была предрешена заранее, что наводило радостное настроение, как на экипажи судов, так и на газетных репортеров, специально отправившихся в поход, чтобы правдиво освещать деяния союзников.
  Дело в том, что на страницах некоторых парижских и лондонских газет, неожиданно появились материалы, описывающие действия союзных кораблей при набеге на Одессу и Архангельск с очень не лицеприятной стороны. Разразился большой скандал, который официальным властям с большим трудом удалось замять. Вот почему газетчики были взяты на борт как британскими, так и французскими судами.
  Дабы не создавать излишнюю толчею своих кораблей при штурме русской крепости, Дандас решил направить против врага только часть своих сил. Флот, подошедший к Свеаборгу 6 июля, имел в своем составе 10 линейных кораблей, семь парусных фрегатов, семь паровых фрегатов, двух корветов, одного брига, четырех судов "особой конструкции" (как они названы в донесении), 16 бомбард, 25 канонерских лодок, двух яхт и трех транспортов. Остальной флот под командованием контр-адмирала Бейниса курировал возле Кронштадта в ожидании возможного выхода в море русского флота.
  Когда грозный строй парусов вражеских кораблей приблизился к свеаборгской бухте, то там союзников ждало сильное разочарование.
 - Черт возьми! – вскричал адмирал Дандас, рассматривая в подзорную трубу финские берега – они понастроили батарей, где только могли! Теперь нам не удастся просто так ворваться в гавань!
 Действительно, там, где год назад были голые камни и пустая земля, теперь располагались новые батареи, протянувшиеся длинной цепью к востоку и югу. Ожидая прихода врага, император Николай позаботился не только об одном Кронштадте, но и о Свеаборге и Гельсингфорсе.
  Желая увеличить свои силы в предстоящей дуэли с крепостными пушками, союзники решили высадиться на один из пустынных островов вблизи свеаборгской крепости под названием Абрамс-гольме и установить там пушечную батарею. Нисколько не боясь противодействия со стороны русских, французы высадили десант на остров и, соорудив из мешков с землей укрытие, стали возводить батарею. На это был потрачен весь день, благодаря чему гарнизон Свеаборга успел приготовиться к нападению врага.
  Финляндский генерал-губернатор генерал-адъютант Берг, находившийся в это время в Свеаборге, решил лично возглавить оборону города, одновременно послав в Петербург гонца с известием о приходе врага.   
  После короткого совещания, Дандас и Пэно решили атаковать русских по следующей диспозиции. В центре своей атаки они расположили французские бомбарды, канонерские лодки и плавучие мортирные батареи. По правому флангу великой армады против батарей на Сандгаме, должны были действовать корабли «Гастингс», «Корнваллис» и фрегат «Амфион», тогда как на левом фланге противостоять орудиям батареи острова Друмс, было поручено пароходам «Козак», «Круйзер» и фрегату «Аррогант». Все остальные линейные суда выводились далеко в море и образовывали вторую линию построения, которая находилась вне зоны поражения крепостных орудий.
  Союзники атаковали Свеаборг 8 июля ровно в 8 часов утра. На батареи крепости, на форты Вестер-Сворт и Лонгерн обрушился огненный шквал ядер и бомб, который подобно чудовищному молоту бил по русским укреплениям с ужасающей ритмичностью. Любому наблюдателю со стороны показалось бы, что от такого огня, сила которого раз за разом только нарастала, на переднем крае русской обороны давно все должно было погибнуть. Однако дикие русские солдаты вопреки всем расчетам и здравому смыслу не только не гибли, но и еще умудрялись вести ответный огонь по кораблям противника.
  Именно от их огня британская мортирная батарея, обстреливающая центральные позиции Свеаборга, вдруг стала резко оседать на нос, а затем перевернулась. Крик радости русских артиллеристов не был слышан из-за сильного грохота пушечной канонады, но сам факт гибели плавучей батареи вселил радость и надежду в сердца одних и неуверенность в души других.
  Следующей радостью для защитников крепости было отбитие английского десанта, который пытался высадиться на остров Друмс, с целью подавления русских батарей. Засевшие в ложементах стрелки метким штуцерным огнем заставил повернуть обратно десантные баркасы с большими потерями для англичан. Так же свой вклад в отражении вражеского десанта внес русский линейный корабль «Иезекииль», который, удачно меняя галсы, то приближался, то отступал под огнем противника, не нанесшего ему больших повреждений.
  Совсем иное положение было у другого линейного корабля «Россия», вынужденного стоять на месте и действовать против врага орудиями только одного борта. Множества ядер и бомб упало на русский корабль, одно из которых угодило в пороховой погреб. От этого попадания на корабле возник пожар и «Россия» была на волоске от гибели, но отважные действия подпоручика Попова бросившегося гасить пламя, спасли корабль и весь его экипаж.
  Союзники без остановки бомбардировали Свеаборг, целясь в основном по русским фортам, имевшим каменные стены и крыши. Именно этим объясняется тот факт, что первые пожары на укреплениях Свеаборга возникли только через два часа яростного обстрела.
  Все капониры и прочие каменные строения, построенные русскими, с честью выдержали вражеский экзамен. От попадания бомбы загорелся старый шведский склад, на котором хранился запас бомб. Огонь так быстро распространялся, что охрана склада не успела его погасить, и крепость потряс сильный взрыв, который привел к гибели шести нижних чинов.
  Ободренные успехом союзные канониры с новой силой и азартом принялись обстреливать Свеаборг, но фортуна больше не была к ним благосклонна. Главные пороховые погреба крепости удалось отстоять, несмотря на сильнейший огонь с кораблей.
  Вражеский флот тем временем сам понес серьезные потери; поле боя покинули две канонерки, получившие серьезные повреждения от огня русских батарей, погибла еще одна мортирная батарея, а линейный корабль «Мерлин» наскочил на подводный камень во время маневров.
  В час дня союзники прекратили бомбардировку Свеаборга, но не отступили, а продолжали фланировать вдоль берега. Между Дандасом и Пэно произошел обмен мнениями, после чего враги возобновили обстрел, несколько изменив тактику.
  Поняв, что орудия их кораблей не в состоянии нанести серьезный ущерб каменным строениям крепости, они решили перенести свой огонь на сам город, выбрав в качестве мишени большие городские здания, служившие великолепным ориентиром для прицеливания.
  Одновременно с союзниками изменили свою тактику и русские. Они перестали стрелять по большим линейным кораблям, бывшим вне досягаемости их пушек, и сосредоточили весь огонь на канонерках, бомбардах и мортирных батареях противника. Уже приноровившиеся вести прицельный огонь по ним русские артиллеристы добились заметных успехов. Их ядра и бомбы все чаще и чаще падали вокруг бортов вражеских судов, что заставляло экипажи противников постоянно маневрировать, и от этого эффективность огня кораблей сильно снижалась.
  Под прикрытием двух французских бомбард, англичане вновь попытались высадить десант на остров Друмс, и вновь потерпели неудачу. Казалось, что французские мортиры полностью подавили на острове все огневые точки, основательно перепахав его вдоль и поперек своими бомбами. Однако едва только десантные баркасы оказались в зоне поражения штуцеров, остров озарился множественными вспышками от выстрелов русских стрелков. Огонь был такой плотный, что британцы решили ретироваться подобру по здорову.
  И вновь на помощь защитникам пришел линейный корабль «Иезекииль», от огня которого серьезно пострадала одна из французских бомбард. Попавшие в неё русские ядра, нанесли серьезный урон орудийной прислуге, от чего судно сразу покинуло место боя и вышло подальше в море. 
  Во время нового обстрела, кроме ядер и бомб, вражеские корабли активно использовали зажигательные ракеты, которые вызвали в Свеаборге большое количество пожаров. При их тушении бок о бок мужественно боролись с огнем русские и финны, не обращая никакого внимания на взрывы бомб.
  Бомбардировка Свеаборга продолжалась весь день и всю ночь с 8 на 9 июля, благо в это время солнце практически не заходило за горизонт. Выпустив по городу огромное количество бомб и ракет, союзники решили, что Свеаборг уничтожен и с раннего утра 9 июля стали упорно бить по укреплению Стураостерсвард.
  Огонь больших кораблей для каменных построек острова был совершенно безвреден, но вот французские мортирные бомбарды нанесли, куда больший ущерб. От огня их пушек в укреплении вспыхнули пожары, охватившие портовые здания со всеми постройками и складами. 
  Одновременно страшная опасность нависла над Густав-Сверде. Приблизившаяся к русским укреплениям мортирная батарея британцев, своими выстрелами вызвала сильный пожар на крыше капонира, который грозился в любой момент проникнуть внутрь укрепления и полностью уничтожить его. Погибни укрепление Густав-Сверде, и к Свеаборгу смогли бы подойти линейные корабли британского флота, с особой тщательностью оберегаемые адмиралом Дандасом. 
  Словно почувствовав важность момента, британцы в третий раз направили на пушки острова Друмс, свой десант теперь в гораздо большем количестве. Наступил самый важный момент в сражении за Свеаборг, где любая мелочь или случайность могли иметь для защитников роковое последствие. Казалось, что у истерзанной суточным обстрелом крепости уже нет сил и средств для оказания сопротивления врагу, но русский гарнизон в который раз проявил чудеса смелости и храбрости.
  Как бы не был силен огонь с британских мортирных батарей и французских бомбард, но защитники Друмса своим огнем вновь заставили врага повернуть свои баркасы обратно. Вслед за этим отважными действиями гарнизона Густав-Сверде пожар был полностью потушен, и батареи капонира продолжали преграждать дорогу британскому флоту в гавань Свеаборга.
  Артиллерийская канонада продолжалась весь день и всю ночь; еще две канонерки врага были вынуждены покинуть поле боя, погибли еще две британские мортирные батареи. От возникшего на борту пожара полностью выгорела французская бомбарда, серьезные повреждения получили союзные фрегаты и пароходы. Однако враг не собирался покидать поле боя без захвата Свеаборга или хотя бы уничтожения русских укреплений.
  По приказу британского адмирала бомбардировка непокоренной крепости продолжалась всю световую ночь и утро третьего дня. Дандас был точно уверен, что сегодня он добьется желанной победы, и британский флаг будет развеваться над руинами Свеаборга. Ради этого, адмирал был готов полностью опустошить пороховые погреба своей армады, но добиться желаемого результата.
  Приказ командира был принят к исполнению, и утомившиеся от непрерывного труда канониры продолжили бомбардировку противника. Прошло сорок пять часов с момента обстрела, когда Дандас получил коварный удар в спину, оттуда, откуда он совершенно не предполагал его получить. Неожиданно огневая сила его кораблей стала резко падать, что вызвало страшный  адмиральский гнев.
  В срочном порядке были запрошены все суда, и вскоре выяснилось, что большинство мортир и бомбард союзников просто не выдержали непрерывной огневой нагрузки и вышли из строя. Дандас неистовал на капитанском мостике своего флагмана, но факт был налицо, британский адмирал остался без артиллерии в самый важный для него момент.
  Произошел быстрый обмен мнениями с контр-адмиралом Пэно, который предложил британцу прекратить обстрел Свеаборга, дабы полностью не лишиться всех крупных орудий эскадры. Дандас не долго думал и вскоре по эскадре был отдан приказ о прекращении огня.
   Весь день 10 июля союзная эскадра провела возле Свеаборга в ожидании, когда французы демонтируют свою мортирную батарею на финском острове. При этом, отдельные суда продолжали бомбардировать остров Друмс, доставивший союзниками столько много разочарования. К огромной радости британцев, на острове вспыхнул большой пожар, и с чувством свершившейся мести, глубокой ночью союзная армада покинула воды Свеаборга, держа курс на Киль.
   Делая хорошую мину при плохой игре и стремясь оправдать огромный расход боеприпасов, адмирал Дандас тожественно объявил журналистам, что Свеаборга больше нет. Эта новость продержалась ровно четыре дня, когда несносный телеграф принес в Лондон некоторое уточнение к словам адмирала. Оказалось, что сильно пострадал сам город, тогда как русские укрепления полностью целы и общая численность русских потерь составляет 54 человека убитыми и 110 ранеными.
  Эти дополнения произвели эффект разорвавшейся бомбы. Сразу возник вопрос, на что же были потрачены 45 миллионов фунтов стерлингов направленные на подготовку этого похода. Газеты подняли страшный шум, и участь адмирала Дандаса была решена. Он вслед за Непером, ушел в отставку. Русские крепости на Балтике с честью выдержали суровое испытание. Петербург мог спать спокойно. Теперь, император мог с чистым сердцем начать переброску на юг, воинские соединения  двухсотсорокатысячной армии стянутой по его приказу к Петербургу, на случай высадки вражеского десанта.




                Глава IV. На суше и на море.






   Когда Михаил Павлович Ардатов после трех недельного отсутствия прибыл в Бахчисарай, командующий Крымской армии Горчаков, испытывал большие душевные терзания. Его сознание разрывалось между двумя большими противоречивыми чувствами. С одной стороны Михаил Дмитриевич был очень доволен той императорской щедростью, что пролилась на его грудь за удачное руководство войсками при отбитии вражеского штурма Севастополя. Но с другой стороны, генерал страстно хотел сбыть со своих плеч столь тяжкую ношу как затянувшуюся оборону черноморской твердыни. Уж слишком хлопотное было занятие, при малом количестве войска.
  Пока Ардатов находился в ставке командующего, стрелка весов генеральского раздумья твердо склонялась в пользу первого варианта. Однако стоило только графу покинуть Бахчисарай по своим секретным делам, как она быстро поползла в сторону второго варианта, грозя многострадальному городу его сдачей. Благо к этому имелись довольно веские причины.
  Ровно через три дня после отражения вражеского штурма, во время обыденного осмотра батарей передней линии обороны, пулей в ногу был ранен генерал-майор Тотлебен. Не желая покидать Севастополь, молодой генерал сумел уговорить хирурга Пирогова не отправлять его в Симферополь, а начать лечение раны на месте. Медик поначалу не соглашался но, в конце концов, все же уступил Тотлебену, на энтузиазме которого держалась вся оборона города.
  Благодаря врачебному искусству великого хирурга, Тотлебен быстро пошел на поправку, однако вскоре генерал нарушил предписанный ему режим и самовольно выехал на передний край обороны. Обычно вражеские бомбы непонятным образом щадили настырного немца,  ежедневно сновавшего по севастопольским батареям и бастионом, но здесь видимо вмешалась судьба. Не успел Тотлебен приступить к осмотру батареи на Пересыпи, как упавшая на бруствер вражеская бомба сильно контузила инженера, попутно наградив множеством осколков в спину.
  Потерявшего от боли сознание Тотлебена срочно доставили в госпиталь к Пирогову, вердикт которого был категоричен; немедленная отправка в тыл. Изнывая от жгучей боли, Тотлебен пытался спорить с хирургом, но тот был неумолим и через час, на тряской крестьянской телеге, раненого отправили в Симферополь, на излечение. Так Севастополь потерял своего героя, а адмирал Нахимов верного товарища и единомышленника.       
  Лишившись помощи и присутствия Тотлебена, Павел Степанович сразу загрустил. Все чаще  и чаще вспоминал он своих боевых товарищей адмиралов Корнилова и Истомина, погибших ранее на севастопольских бастионах и похороненных во Владимирском соборе вместе с их общим учителем адмиралом Лазаревым.
 - Опередили они меня, уйдя на покой к Андрею Петровичу – горестно говорил адмирал своему окружению, чем приводил их в замешательство своим ипохондрическим настроением. Не придавал ему радости и вид родных кораблей обреченно стоявших в севастопольской бухте, покорно ждущих своей дальнейшей судьбы. Все это самым негативным образом проявилось в поведении адмирала Нахимова, который стал проявлять неудержимую браваду при своих ежедневных посещениях передовой.
  Все защитники бастионов в один голос умоляли Павла Степановича поберечь себя от вражеских пуль и бомб, но адмирал оставался, глух к просьбам окружающих. Держа в руках подзорную трубу, он неторопливо вышагивал по переднему краю обороны в черном мундире с золотыми эполетами на плечах.
 - Право слово не стоит беспокоиться, господа. Стрелки они скверные – говорил Нахимов офицерам, неторопливо наблюдая за действиями врага в подзорную трубу. – Вот то, что они параллели закладывают новые напротив наших позиций, это гораздо серьезней.
  Говоря так, адмирал был абсолютно прав. Получив от русских удар по зубам и «африканскому» самолюбию Пелесье решил взять Севастополь, во что бы то ни стало. Проанализировав причины провала своего наступления, Пелесье пришел к выводу, что главным виновником его неудач, было большое расстояние от передовых траншей союзников до русских позиций. Именно благодаря этому, русские комендоры смогли основательно сократить численность штурмовых колонн идущих на приступ русских позиций.
  С этого момента, под покровом ночи, французские и английские саперы стали регулярно закладывать все новые и новые параллели, перед русскими позициями. Севастопольцы пытались помешать действиям врага своими ночными вылазками, однако их действия были мало эффективны. Утвердившись в правоте своей идеи, Пелесье был непреклонен в своем решении, не дать больше русским артиллеристам возможности вести убийственный огонь по наступающей  пехоте союзников. Подобно Нахимову, он проводил наблюдение за ходом саперных работ, радостно наблюдая, как неотвратимо сокращается тактическое преимущество русских войск.
  В одно из последних чисел июня, адмирал Нахимов совершал свой обычный обход бастионов Корабельной стороны. В начала он посетил 4 бастион, по которому несколько дней подряд вели огонь осадные батареи неприятеля. Затем адмирал побывал на 3 бастионе и только после этого посетил Малахов курган.
  Оставив по обыкновению свою маленькую свиту в укрытие, Нахимов в сопровождении капитан-лейтенанта Корна вышел на банкет и, облокотившись на бруствер, стал осматривать в подзорную трубу вражеские позиции. Его высокая сутулая фигура с золотыми эполетами была хорошо видна на фоне земляного бруствера, и вскоре вокруг Нахимова засвистели вражеские пули.
 - Смотрите, господа союзнику новую параллель заложили, а там явно собираются устраивать новую батарею – говорил он Корну.
 - Ваше превосходительство отойдите от бруствера! Ненароком зацепят! – умолял Корн адмирала, но тот упорно продолжал разглядывать изменения на переднем крае. Подзорная труба яркими блестками мелькала в лучах солнца, как бы показывая вражеским стрелкам куда целиться. Несколько пуль ударили рядом с правым рукавом Нахимова, но нисколько не оторвало его от опасного занятия.
 - Сегодня они, однако, гораздо метче стреляют – прокомментировал он Корну действия французских стрелков. – А что вот там у них нового?
  Нахимов повернул голову вправо и медленно повел туда же медную трубу. Подзорная труба вновь мелькнула на солнце и вокруг головы адмирала, прогудели два свинцовых шмеля, но Нахимов никак на них не среагировал, продолжая высматривать в окружающей панораме, что-то для себя интересное. В этот момент у Корна сдали нервы и вопреки всякой субординации, он резко окликнул адмирала по имени отчеству. Удивленный  Нахимов оторвался от трубы, и чуть разогнув спину, стал поворачиваться к своему адъютанту и в это самое мгновение, пуля противника поразила его. 
  Последний из севастопольских адмиралов вздрогнул от удара пули и сразу стал медленно оседать на землю. Корн едва успел поймать бесчувственное тело и с ужасом для себя увидел, как закатились широко раскрытые глаза Павла Степановича. Вместе с этим, капитан-лейтенант ощутил, как под его правой ладонью, от горячей крови стремительно набухал адмиральский мундир.
  Адмирал так и не пришел в сознание, все то время когда его на руках несли с позиции в лазарет к Пирогову. К стенам госпиталя сбежался почти весь Севастополь с одной только надеждой, что хирург сотворит чудо. Под больничными окнами и дверями стояло большая толпа солдат и матросов, и не было среди них ни одного, кто не согласился бы немедленно умереть ради спасения любимого командира. 
  Осматривая больного, хирург сразу определил, что вражеская пуля пробила Нахимову грудную клетку, повредило легкое и, раздробив лопатку, вышла наружу. Пирогов приложил максимум своих сил и умения и даже чуть больше, но жизнь адмирала висела на волоске.
  От обильной кровопотери, кожа его стала пергаментно желтой, а пульс нитевидным. Нахимов несколько раз приходил в себя, открывал глаза, но ничего не говорил. Обводя присутствующих тусклым взглядом, он как бы искал кого-то и не находя закрывал обратно. Находившиеся рядом с ним люди не скрывали своей скорби и горести от тягостного состояния своего вождя и плакали, не стесняясь своих слез, отвернув лицо от ложа больного.
  Около двух суток длилось это критическое состояние, и никто не мог сказать, что будет через пять минут, и только рьяно молились господу Богу за своего адмирала. Все это время Пирогов не отходил от постели больного, полностью посвятив себя заботе о Нахимове. Трудно сказать, что сыграло свою положительную роль, искусство врача, мольбы людей, а может все вместе и кое-что ещё, но Нахимов остался жить.    
  Крайне ослабленный, не способный самостоятельно сдвинуться из-за нестерпимых болей в груди, адмирал со всеми предосторожностями был отправлен в Бахчисарай, а оттуда в Симферополь. Пирогов сильно переживал, довезут ли Нахимова до госпиталя живым, но все обошлось, и больной медленно пошел на поправку.
  Когда в русском обществе стало известно о ранении адмирала, во всех храмах обеих столиц прошли торжественные молебны во здравие Нахимова. Все сразу осознали, сколько важен и нужен для России был этот человек, на плечи которого все это время лежало тяжелое бремя о защите Севастополя.
  Адмирал был жив, но едва он только оставил осажденный город, как над ним отчетливо замаячил призрак сдачи противник. На место Нахимова Горчаков вновь назначил Остен-Сакен, который сразу отдал приказ о постройке понтонных мостов через севастопольскую бухту для быстрой эвакуации гарнизона и мирного населения на случай падения укреплений Южной стороны.
  Князь Васильчиков, генералы Хрулев и Хрущев, вместе с начальником севастопольского порта вице-адмиралом Новосильцевым были категорически против подобных действий. Все они в один голос говорили, что один только вид мостов, сразу породит неуверенность и робость в сердца защитников Севастополя.
 - Пока Павел Степанович был с нами, никто и мыслить не мог об оставлении города – возмущались патриоты, но Ерофеич в своем стремлении угодить Горчакову был неудержим.
  Сам командующий Крымской армии, ради сохранения численности своих войск, был готов в случаи падения передних рубежей обороны города, незамедлительно оставить Южную сторону Севастополя и отойти к Мекензевым горам. Там, на хорошо укрепленных позициях, он намеривался дать бой противнику, который, по глубокому убеждению генерала, будет очень губителен для врага.
  Возможно, это был вполне здравый и реальный план ведения войны, но осуществить его, при присутствии в ставке Горчакова такого фанатичного адепта обороны Севастополя как граф Ардатов было очень нелегко. Практически невозможно. И потому князь был вынужден ждать удобного случая, который позволил бы ему действовать, без оглядки на мнение посланника императора.
  Возвращение Ардатова в ставку, совпало с жарким обсуждением у командующего мер по снятию вражеской осады Севастополя. К этому, Михаила Дмитриевича настойчиво пододвигал государя император, воодушевленный удачным отбитием вражеского штурма. Сам Горчаков подобно светлейшему князю Меньшикову не очень верил в успех планируемой операции, но не в силах противостоять нажиму государя был вынужден выставить этот вопрос на общее обсуждение.
  Обрадованные июньским успехом, почти все генералы предлагали князю провести широкомасштабное наступление на тыловые позиции противника. Это, по их мнению, если не заставит врага снять осаду то, наверняка отодвинет начало нового штурма Севастополя, который по всем признакам был явно не за горами.
  Высказывались различные места нападения русских войск на позиции неприятеля, однако окончательное решение, на совещании так и не было принято. Внимательно выслушав пламенные речи своих собеседников, Михаил Дмитриевич не стал торопиться подводить итоги военного совета. Ему было очень важно знать мнение графа Ардатова, который отсутствовал на этом совете.
  Вообще, царский посланник, по мнению князя вел себя очень неправильно. Вместо того чтобы согласно своему положению спокойно сидеть в штабе армии и слушать доклады подчиненных, граф был постоянно занят всевозможными делами, которые, по мнению Горчакова, были совершенно ненужные его положению.
  Это в первую очередь касалось постоянной борьбы Михаила Павловича с нечистыми на руку интендантами, которые с ужасом ожидали новых коварных действий со стороны посланца императора.
  После очередного громкого разбирательства с мздоимцами, Ардатов на время затихал, и у несчастных снабженцев создавалось впечатление, что интендантские дела его больше не интересуют. Однако по прошествию энного количества времени, граф подобно задремавшему посреди болоту аисту делал резкое движение, и очередная жертва была у него в руках. При этом Ардатов всегда бил наверняка и прихватывал чиновников, как говориться «на горячем».
  Поразительная осведомленность Михаила Павловича в интендантских делах объяснялась очень просто. К его двум специальным адъютантам шли многочисленные жалобы с описанием форм чиновничьего притеснения. Простой народ стучал на интендантов как заправский барабанщик, увидав в Ардатове свою реальную защиту.
  Конечно, всю черновую работу за графа делали его адъютанты, предоставляя ему лишь готовый результат, которым он и пользовался. Главная его задача заключалась во внезапном появлении в нужном месте, разговоре с казнокрадом холодным безжалостным голосом, и это, как правило, давало быстрый результат. Поскольку одно только имя Ардатова вгоняло в смертельную дрожь представителей крапивного семя.
  В их рассказах передаваемых из уст в уста, граф рисовался чистым исчадием ада, ни дня, не проведшего просто так, чтобы не сгубить чиновничью душу или выпить стакан их крови и слез, что было довольно далеко от действительности. Граф, безусловно, карал казнокрадов, но карал по-разному. Иногда видя, что человек сильно напуган, Михаил Павлович считал, что с него вполне хватит этого страха, и отпускал провинившегося, не забыв при этом понизить его в должности или объявив его своим должником.
  Долги с чиновников Ардатов собирал довольно необычным образом. Деньги на данный момент не имели для него особой ценности, и потому он брал с должника не ассигнациями или золотом, а делом. Михаил Павлович заставляя провинившегося чиновника в короткий срок сделать ту или иную работу. В основном это касалось снабжения армии порохом, бомбами или провиантом. Так руками самих казнокрадов граф старался исправить их же ошибки и промахи.
  Борьба Ардатова с вороватыми интендантами очень раздражало командующего Крымской армии, но при всем при этом, Михаил Дмитриевич не мог отказать графу в находчивости и решимости действий при решении трудных вопросов. Поэтому, едва граф вернулся в ставку, Горчаков в тот же час пригласил его к себе, и коротко обрисовав сложившуюся обстановку, спросил мнение Ардатова о предстоящей операции.
 - Конечно, наступать Михаил Дмитриевич. Тут двух мнений быть не может – убежденно произнес Ардатов, азартно склонившись над картой боевых действий.
 - А, где и какими силами предлагаешь наступать? – хитро спросил Горчаков – на Федюхинские высоты, как предлагает Реад или от Корабельной стороны, за что стоит Хрулев и Васильчиков. Скажу сразу на оба варианта наступления у нас мало сил. Может, стоит подождать подхода курского ополчения и двух свежих полков в средине августа?   
 - Нет – решительно произнес Ардатов. – курское ополчение и свежие полки нам понадобятся для других дел, а пока мы вполне сможем обойтись и своими силами.   
 - Как!? Побить французов нашими силами?! да ты граф шутишь? – искренне воскликнул генерал.
 - Ну, насчет французов я пока не могу с уверенностью сказать, а вот, что касается турок в Евпатории, то этот зверь нам вполне по зубам – пояснил свою мысль Ардатов.
 - Да там сорок тысяч солдат во главе с Омер–пашой, плюс английские офицеры и союзный флот. Я столько солдат дать не смогу – убежденно сказал командующий – а вдруг неприятель решит штурмовать наши позиции на Корабельной стороне. Ты об этом подумал?
 - Для этого дела, думаю, хватит десяти тысяч.
 - Ой, так ли?
 - Так.
 - Тогда может и сам, это дело возьмешь? – коварно спросил Горчаков, у которого от напряжения в горле перехватило. Неуемный Ардатов сам лез в хитро расставленные генералом сети.
 - Могу и я, если хочешь, Михаил Дмитриевич, но только вот только цену запрошу хорошую.
 - Какую цену? – насторожено спросил Горчаков, усиленно перебирая в голове различные варианты.
 - Дашь пушек, сколько скажу и две нормы пороху к ним. Да продовольствия двойную норму.
 - Да ты граф меня без ножа режешь! У нас пороху всегда в обрез было. Вот только если у твоих друзей адмиралов позаимствовать, с кораблей?
 - Не прибедняйся Михаил Дмитриевич. Пороха скоро нам в достатке подвезут, об этом мне доподлинно известно. Так, что не останешься ты без огневого запаса – уверенно сказал Ардатов, но генерал только озабоченно покачал головой.
 - Да, ты никак в моем слове, сомневаешься князь? Я, что порох для развлечений беру или что бы французу продать, подобно некоторым подлым душам, которые врагу за нашими спинами корпею продают? – возмутился Ардатов.
  От этих слов Горчаков сильно смутился. Он ничего не слышал о корпеи, но быстро догадался, что разговор идет о новом графском разоблачении, и его разом передернуло.
 «Наверно только и пишет государю о творящихся здесь у меня беспорядках. Можно подумать, что у других командующих меньше воруют» – с горечью думал про себя генерал.
 – Видно надо дать ему то, что просит, да и действительно отправить на Евпаторию. Это он хорошо придумал и главное все мне на руку. И свое войско в целостности сохраню и господам патриотам рот заткну. Царев посланник так захотел, вот и ешьте. А как обгадится на Евпатории господин граф, так гонору у него сразу поубавится и не будет всюду совать свой нос. Решено, так и сделаю.
  Горчаков изобразил на своем лице глубокое раздумье, как и подобает высокому государственному мужу и, выждав паузу, изрек.
 - Я твоему слову тезка, полностью верю. И потому, что ты просишь, дам, но только тебе, если лично поведешь войско на Евпаторию – говорил Горчаков, стремясь отрезать Ардатову пути к отступлению, но царский посланник и не пытался увильнуть в сторону.
 - Договорились – коротко сказал он к тайной радости командующего.
 - Вот и славно. Тогда мы это дело на завтрашнем совете утвердим окончательно, если ты конечно не против этого.
 - Нет, Михаил Дмитриевич, я не против.
  Так было положено начало евпаторийской операции, вся ответственность, за подготовку которой полностью ложилась на плечи Ардатова.
  Затевая нападение на Евпаторию, которую союзники обороняли исключительно силами сорокатысячного корпуса Омер-паши, Михаил Павлович, по сути дела не изобретал ничего нового. Напасть на самую слабую часть войск антирусской коалиции в свое время планировал светлейший князь Меньшиков, но в связи с его отставкой с поста командующего Крымской армии в декабре 1854, идея так и осталась не реализованной. Ардатову, об этой идеи рассказал один из офицеров штаба армии видевшего в нем человека дела, а не пустых разговоров. Графу задумка понравилась и когда появилась возможность, он приступил к её реализации.
  В качестве главного исполнителя своих замыслов, Ардатов выбрал полковника Попова, в чей адрес он лестно отозвался в разговоре с императором прошлой зимой. Полковник действительно был способным человеком, но мышиная возня вокруг него сначала со стороны Меньшикова, а затем и Горчакова не давала ему возможность проявить свои таланты.
  Когда Ардатов сказал полковнику о своем намерении поручить ему штурм вражеских укреплений Евпатории, Попов вспыхнул от радости и принялся разрабатывать план военных действий, чем очень сильно порадовал графа. Возложив всю черновую работу на плечи помощника, сам Ардатов занялся организацией разведки, от которой, по его твердому убеждению, зависела половина всего успеха в предстоящей операции.
  С этой целью граф направил к Евпатории казачьих разведчиков, поручив пластунам уточнить расположение турецких укреплений и вести непрерывное наблюдение за всеми действиями врага. Желая достоверно знать все, что твориться внутри города, Михаил Павлович обратился за помощью к местным грекам. У них в Евпатории остались многочисленные родственники, которые страшно недолюбливали турецких оккупантов, жестоко притеснявших их по любому поводу. Все они были готовы к активному сотрудничеству с русскими и только ждали возможности отомстить своим обидчикам
  Вскоре, Ардатов получил, все требующиеся ему сведения, благодаря которым план наступления полковника Попова, был подвергнут серьезной коррекции. Так стало известно, что ранее пустовавший ров перед турецкими позициями неприятель наполнил водой, а ширина его была несколько большей, чем это значилось в прежних донесениях разведки. 
  Все приготовления русских к штурму Евпатории остались для врага тайной за семью печатями, в то время как сам Ардатов получал из стана врага самые свежие данные. Так перед самым штурмом города выяснилось, что десять тысяч турецких пехотинцев срочно погрузились на корабли союзников и были вывезены из Евпатории предположительно в Севастополь. Узнав об этом, Ардатов и Попов возрадовались. Сама судьба явно благоволила их планам.
  Было пять часов утра, когда русские войска, скрытно приблизившиеся к турецким позициям, обрушили на врага шквальный огонь из полевых орудий и штуцеров. Извлекая уроки из прошлых неудач, Ардатов создал специальные штуцерные отряды, главной обязанностью которых являлось уничтожение орудийной прислуги противника, находясь вне зоны огня вражеских орудий. 
  С ужасным воем и грохотом обрушились русские ядра на вражеские позиции, вызвав сильную панику среди мирно спавших турков. С громкими криками и стенаниями метались турецкие солдаты под огнем канониров подполковника Гофмана, но стеки британских инструкторов быстро навели порядок в их рядах и вскоре, противник открыл ответный огонь.
  Между русскими и турецкими батареями завязалась ожесточенная перестрелка, верх в которой оказался за русскими пушкарями. Развернув 24 батарейных и 76 легких орудия, они в течение  полуторачасовой перестрелки, сумели привести к полному молчанию многие вражеские батареи, либо выбивая ядрами прислугу, либо повреждая сами орудия. Кроме этого, метким огнем канониров подполковника Гофмана было уничтожено, пять вражеских пороховых складов, что принесло большой ущерб турецким силам.
  Не отставали в борьбе с вражеской артиллерии и штуцерные стрелки, которые расположились между батареями и вели плотный огонь в сторону врага. Их дружные оружейные залпы наносили большой урон вражеской прислуге, а если пули проходили мимо, то их пронзительный свист над головой заставлял турецких пушкарей сильно нервничать, отчего результативность их стрельбы была невысока.
  Видя бедственное положение переднего края обороны Евпатории, на помощь туркам пришли три британских парохода находившиеся в это времени в гавани. Вначале они обрушили огонь своих орудий сначала на позиции русских батарей, а затем, подошли к берегу, стали обстреливать изготовившиеся к атаке русские пехотные колонны. В них входили четыре сотни спешившихся казаков и до батальона греческих добровольцев под командованием майора Коккинаки.
  Наблюдавший за ходом сражения Ардатов очень встревожился, что вражеский огонь сможет сорвать штурм Евпатории, однако в дело благодаря действиям подполковника Гофмана все обошлось. Андрей Федорович вовремя заметил возникшую угрозу со стороны противника и, не дожидаясь указаний свыше, приказал развернуть против противника две батареи. Подполковник лично руководил их стрельбой и вскоре, под угрозой попадания, вражеские корабли были вынуждены отойти на средину бухты и откуда пытались поддержать берег огнем своих орудий.   
  Видя, что русские начнут атаку Евпатории с минуты на минуту, турки решили предпринять контрдействие. С этой целью, из города на дорогу в Саки вышло три эскадрона турецкой кавалерии рысью, и попытались атаковать русскую пехоту с открытого фланга. Этот маневр не остался замеченным полковником Поповым, который находился вместе со штурмовыми колоннами. Едва только возникла опасность удара во фланг, как стоявшие в прикрытии два батальона Азовского полка были развернуты в каре, грозно ощетинившись штыками.
  Как только турки подошли на расстояние ружейного выстрела, азовцы открыли по вражеским всадникам плотный огонь. Раз за разом из стройных рядов русской пехоты гремели дружные залпы стрелков, приводившие в страх и трепет всадников противника. Бросившись в атаку на каре азовцев, они на полпути стали заворачивать головы своих коней, и под громки крики стрелков, поспешили ретироваться.
  Вражеская конница еще не успела отойти, как русские штурмовые колонны бросились в атаку. Первыми, под треск барабанов и с развевающимися знаменами, бежали греческие добровольцы, твердо веря в свою скорую победу. Турки попытались остановить их плотным оружейным огнем, который они вели с крыш и из-за заборов близлежащих домов. Кроме этого, в разгар боя из тыла были доставлены новые орудия под командованием британских офицеров. Прекрасно видя всю опасность создавшегося положения, решили сами встать за орудийные лафеты.   
  Вражеская картечь ударила по порядкам наступавших в тот самый момент, когда они приблизились к заполненному водой рву. Передние ряды греческих добровольцев уже до этого понесшие определенные потери от ружейного огня турок буквально споткнулся о невидимый барьер и остановился буквально в нескольких шагах от препятствия. Наступил критический момент всего сражения. Многие из наступавших были ранены или убиты, в том числе и сам майор Коккинаки, шедший в первых рядах колонны. Казалось, еще минута и добровольцы дрогнут и отступят, но мощное «ура» за их спиной идущих в атаку казаков переломило эту опасную ситуацию. Позабыв обо всем, греки бросились ко рву и стали перебираться через него по специальным настилам или штурмовым лестницам.
  Мужественные действия пехоты были поддержаны огнем двух легких батарей капитана Крамского. Как только добровольцы пошли в атаку, артиллеристы оставили свои прежние позиции и, выдвинув свои пушки далеко вперед, открыли убийственный огонь по противнику. Картечные залпы батарей быстро смели с крыш и заборов, засевших там вражеских стрелков, заставляя их отступать вглубь города.
  Благодаря этой своевременной огневой поддержке, штурмовые колонны полковника Попова смогли без долгой задержки преодолеть широкий ров и ворваться в город. С первой же минутой сражения между русскими и турками развернулась ожесточенная борьба. Противники яростно бились в рукопашной за каждый дом, за каждое строение, за каждый перекресток, которые по несколько раз переходили из рук в руки. Обладая численным перевесом, солдата султана не собирались просто так отдавать русским свои позиции и готовы были биться до конца.
  В сложившихся условиях, штурмовым колоннам русских солдат срочно требовались свежие подкрепления. Как не храбро бились греческие волонтеры майора Коккинаки и казаки полковника Федорцова, они не могли полностью сломить сопротивление противника. Срочно требовалось подкрепление, и оно подоспели благодаря новшеству, примененному графом Ардатовым.
  В каждой из колонн имелись специальные дымовые шашки, которые следовало зажечь в тот момент, когда роты прорвут оборону противника, и нужно будет вводить в дело резерв.
Применения столь необычного способа подачи информации встретило полное не понимание среди командиров атакующих колонн, предпочитавших иметь дело с привычным для себя эстафетным донесением. Возможно, в какой-то мере они были и правы, но Михаил Павлович хорошо помнил роковую заминку французов при штурме батареи Жерве, когда подкрепление прорвавшемуся отряду врага не было послано вовремя. Поэтому, не желал дать врагу ни одного лишнего шанса на победу, граф самым решительным образом настоял на своем решении. 
  Едва только дымные столбы взвились в воздух, на наблюдательном пункте Ардатова раздались радостные возгласы. Тяжелое бремя неизвестности все это время, давившее на плечи Ардатова, спало и его сердце с удвоенной силой забилось в предвкушении победы. Граф отдал приказ адъютанту и два батальона Азовского полка под командованием генерал-майора Орлова, устремились к Евпатории.   
  Одновременно с ними, Ардатов придвинул к Евпатории артиллеристов подполковника Гофмана. Грамотно выбрав новую позицию, они сосредоточили свой огонь по главной улице города поделившую Евпаторию на две части. В результате этих действий, турки уже не могли  использовать свое численное преимущество при отражении русской атаки.
  Всякий раз, едва только турки пытались прийти друг к другу на помощь, то попадали под губительный огонь русских канониров, раз за разом, опустошавший плотные ряды султанских аскеров. Напрасно их офицеры и английские инструкторы гнали в бой своих подопечных. Линия смерти, проведенная русскими артиллеристами, была непреодолима.
  Так, постепенно, медленно, но верно, один за другим участки Евпатории переходили под контроль русских сил, и все чаще и чаще раздавалось громкое русское «Ура!», как предвестник скорой победе. Как не гневался комендант Евпатории Карим-паша, принявший командование корпусом вместо отбывшего на Кавказ Омер-паши, победа неудержимо склонялась в сторону русских.
  Стремясь не допустить полного разгрома турков, к Евпатории вновь приблизились английские пароходы, но и на этот раз они мало, чем смогли помочь огнем своих пушек. Как только корабли противника подошли к берегу, они были немедленно обстреляны станковыми ракетами, специально взятые подполковником Гофманом. За время войны его подчиненные получили хорошую практику по стрельбе станковыми ракетами, и командир не упустил возможность, вновь применить их против врага.
  Запущенные со станков ракеты ложились так густо и точно, что на одном из кораблей противника вспыхнул пожар, а у другого от удачного попадания была повреждена труба, и возникли неполадки в паровой машине. Столь удачная стрельба русских заставила противника ретироваться, но как выяснилось не надолго.
  Прошло меньше часа и со стороны Севастополя, к Евпатории подошла грозная армада кораблей. Развернув в сторону берега свои смертоносные борта, они обрушили шквал ядер и бомб на городские строения. Осознав, что удержать город уже невозможно, неприятель решил снести его с лица земли, оставив русским лишь горящие руины.
  К этому времени сражение за Евпаторию тем временем приближалось к своему финалу. Преодолевая упорное сопротивление врага, штурмовые колонны полковника Попова отбросили неприятеля к берегу моря и принудили сложить оружие. Победа была полной. Лишь малой части турок во главе с Карим-пашой и британскими инструкторами удалось погрузиться на баркасы и отплыть в море. Все остальные либо сложили оружие, либо погибли во славу правителя блистательной Порты.
  Едва только Карим-паша покинул Евпаторию, как среди турецких солдат началась избиение английских инструкторов не успевших бежать с пашой на баркасах. С огромной радостью они обращали свое оружие против тех, кто еще совсем недавно преподавал им уроки жизни с помощью стеков и увесистых палок.
  Колонны пленных уже потекли в русский тыл широкой рекой, когда загрохотали пушки подошедших со стороны Севастополя вражеских кораблей. Ощетинившись жерлами своих многочисленных пушек, они с ужасающей методичностью изрыгали из себя гудящую смерть, стремясь сделать как можно весомее ложку дегтя в бочку русской победы.
  Самым простым и разумным выходом в этой ситуации был бы отвод русских войск от города и терпеливое ожидание, когда у вражеских канониров не закончиться порох, и они уйдут восвояси. Однако Михаил Павлович считал себя ответственным перед жителями Евпатории и, не желая допустить гибель мирного населения, приказал артиллеристам Гофмана незамедлительно вступить в бой против вражеской армады. 
  Огневое противостояние между сторонами продлилось около сорока минут и вновь, русские пушкари показали свои отличные боевые навыки. Уже после первых залпов ядра стали падать в опасной близи от парусников и пароходов противника, а затем и поражать их. Получив несколько весьма существенных повреждений корабли, коалиции покинули бухту Евпатории, засыпав напоследок русских артиллеристов градом бомб. Город был спасен от неминуемого разрушения, но это стоило жизни многим русским артиллеристам вместе с их командиром, получивший смертельное ранение. 
  Освобождение Евпатории и взятие в плен свыше двадцати тысяч человек пленными произвел эффект разорвавшейся бомбы. Наконец русские войска одержали полную и безоговорочную победу над войсками коалиции. Пусть даже была разгромлена самая слабая часть вражеского воинства, турки, но это была победа, в результате которой был освобожден ранее утраченный русский город.
  За этот бой полковник Попов был произведен государем в генерал-майоры и пожалован орденом Георгия 3 степени. Командующего Крымской армии Горчакова, награды так же не обошли стороной. За умелое руководство армии князь был награжден орденом Владимира 2 степени, чему Михаил Дмитриевич был вполне доволен. Самого Ардатова царь удостоил более скромной награды, орденом Анны 1 степени, но весть об этом не застала графа в Бахчисарае. Он покинул войска на другой же день после освобождения Евпатория из-за срочного известия, пришедшего ему из Азова с фельдъегерем.
  Там были собраны и приведены в полную готовность семи пароходов реквизированных Ардатовым у волжского купечества и в разобранном виде переправленных на Дон. Вернее сказать в разобранном виде туда были доставлены паровые машины, а сами пароходные остовы были переправлены волоком через Маныч, древнее гирло между двумя великими русскими реками.
  Имея удачный опыт по использованию пароходов в качестве брандеров, Ардатов страстно желал повторить свой опыт против вражеского флота. Находясь зимой в Петербурге, он имел возможность общаться с офицерами Балтийского флота, тщательно отбирая из них кандидатов, в экипажи брандеров.
  Принцип отбора кандидатов строился исключительно на добровольных началах. Это было главное кредо Ардатова. К его удивлению большое число моряков изъявило желание принять участие в столь опасном, но очень важном деле. Все хорошо знали, что Ардатов с честью исполнил все взятые на себя обязательства по отношению к семьям погибших, и потому были готовы рискнуть собой без всякой оглядки.
  Граф так страстно отнесся к этому проекту, что экипажи кораблей были уже сформированы в марте и уже с апреля месяца находились в Азове в ожидании прибытия волжских пароходов. Без всякой раскачки, они принялись проводить испытания своих кораблей, тщательно изучая их особенности и всячески приспосабливаясь к ним.
  Пароходы  можно было использовать уже в начале июня, но вся загвоздка заключалась в оснащении брандеров. Готовя новое нападение на вражеский флот, Ардатов категорически настоял, чтобы все пароходы были оснащены исключительно шестовыми минами, которые лучше всего наносили смертельные повреждения любому кораблю, паровому или парусному.   
  Из-за особенностей русского снабжения доставка мин в Азов задерживалась и намертво прикованный к Севастополю, граф мог только рвать и метать бумажные молнии, грозя ужасными карами виновникам задержки. После отбития вражеского штурма, Ардатов моментально занялся нуждами своих брандеров и его появление в Азове, сразу дало нужный результат. Брандеры получили мины в нужном количестве и командир отряда, капитан второго ранга Колотовский рапортовал графу о своей скорой готовности прибыть в Керчь. Здесь, по мнению Ардатова брандеры должны были оставаться до прибытия второй части отряда, десяти других пароходов, экипажи которых еще только приступали к ходовым испытаниям своих судов. 
  Михаил Павлович спешил в Керчь на встречу с Колотовским и совершенно не предполагал, какой сюрприз готовила ему судьба. Обозленное потерей Евпатории, союзное командование решило нанести русским ответный удар и местом этого удара, стала Керчь.
  За сутки до прибытия русских брандеров в Керчь, туда отбыл союзный флот, состоявший из одного линейного французского корабля, пяти паровых фрегатов и шести корветов под командованием адмирала Брюа и четырех линейных и десяти паровых фрегатов во главе с адмиралом Лайонсом. Союзники собирались высадить десант под командованием генерала Броуна, в распоряжении которого было семь тысяч человек из дивизии генерала Отмара при 18 орудиях и тремя тысячами английских пехотинцев из бригады генерала Камерона при 6 орудиях и полуэскадроне гусар. Кроме них был еще турецкий отряд в 10 тысяч человек под командованием Рашид-паши, которому отводилась чисто вспомогательная роль.
  Нисколько не опасаясь противодействия со стороны русского флота, союзники встали у Таклинского мыса, выискивая подходящее место для высадки десанта. Все это делалось обстоятельно и высадка пехоты, началась в третьем часу по полудни между Камыш-Буруном и Амбелаки.
  На берег уже  успела сойти шотландская бригада Камерона и турецкий отряд Рашид-паши, когда дозорные, наблюдавшие за горизонтом, заметили пароходные дымки. Это со стороны Азова, к Керчи  приближался отряд ничего не подозревавшего капитана Колотовского. Отрабатывая навыки атаки врага на море, он вел свои пароходы косой линией, отчего они как бы накатывались широкой волной на стоявшие у берега корабли коалиции.
  Желая создаться командам брандеров условия, максимально приближенные к боевой обстановке, Колотовский перед выходом из Азова приказал установить на всех кораблях шестовые мины. Единственно чем не были оснащены корабли брандерного отряда, так это весельных шлюпок, предназначенных для спасения экипажа судна после столкновения с целью. Их предполагалось получить в Керчи после прибытия в порт.
  Ардатов не зря назначил командиром отряда брандеров именно Колотовского. Капитан второго ранга был ярый фанатик порученного ему дела. Он собирался уничтожать вражеские корабли при любых условиях и обстоятельствах, и данный фактор сыграл ключевую роль в событиях развернувшихся под Керчью.
  Едва только стало ясно, что на пути отряда находится флот коалиции, как Колотовский моментально принял решение атаковать врага с ходу, полностью презрев возможность собственной гибели.
 - Ребята! – обратился командир, к двум своим товарищам – Перед нами вражеский флот. У нас нет спасательных шлюпок но, несмотря  на это, я намерен немедленно атаковать противника. Если кто не согласен с моим решением, пусть прыгает за борт. Не обижусь. Мне только больше чести будет!
  Никто из экипажа брандера не воспользовался предложением своего капитана.
 - Двум смертям не бывать, а одной не миновать – изрек мичман Нифонтов, в глазах которого заблестел лихорадочный азарт смертельного боя.
 - Сыграем в орлянку с господами бритами. Давно у меня на них руки чешутся – поддержал товарищей лейтенант Корф, чем вызвал радостную улыбку у командира.
 - Тогда поднять сигнал кораблям «Делай как я» - приказал Колотовский и решительным движением повернул штурвал судна, бросая свой корабль в атаку на неприятеля.
  Ни один из экипажей ведомых Колотовским брандеров не отказался повиноваться приказу своего командира, хотя у каждого из них была возможность уклониться от атаки под вполне благовидным предлогом.
  Для многих из русских моряков внезапная встреча с противником была сильным потрясением, хотя они к ней целенаправленно готовились вот уже несколько месяцев. Еще большим угнетающим фактором являлось отсутствие шлюпок, что делало шанс спасения после взрыва близким к нулю. Было очень страшно, но честь и долг перед Родиной, а так же страстное желание поквитаться с ненавистными врагами, отодвинули все иные душевные помыслы далеко назад. Брандеры все как один повторили полученный от командира сигнал, и пошли на сближение с врагом. Наступил решающий час испытаний.
  Первыми кто отреагировали на возникшую опасность, были британские канонерки стоявшие вдоль береговой линии. По замыслу английского адмирала они должны были прикрывать своими пушками высадку союзного десанта, так как благодаря своей низкой осадке могли приблизиться к берегу на максимально возможное расстояние. Зная, что Керчь прикрывается сильным отрядом барона Врангеля, союзники хотели свести русское сопротивление высадке десанта к минимуму. Разогнав первыми выстрелами казачий пикет, дозорные внимательно наблюдали за Павловской батареей, со стороны которой ожидалось появление русских войск.
  Британцы некоторое время колебались в раздумье, каковы намерения неизвестных пароходов, но затем на их мачтах взвились сигналы, предупреждающие эскадру об опасности. Союзные корабли дружно отрепетировали полученное известие, но вместо боевой готовности к отражению вражеской атаки, на судах возникла тихая паника, которая быстро разрасталась.
  Все дело заключалось в том, что убаюканные своим всесилием, союзные суда не были готовы к отражению атаки русских брандеров. На парусных кораблях были свернуты паруса и снасти, а на пароходах не были разведены в полную силу котлы. Оставалось надеяться на меткость союзных  комендоров и на госпожу удачу.
  Едва приближающие к эскадре корабли были квалифицированы дозорными, как русские брандеры, все корабли коалиции открыли хаотичный огонь, который ни в какой степени не представлял серьезной угрозы для пароходов Колотовского. Напрасно линейные корабли и фрегаты извергали из себя мощные бортовые залпы. Их ядра и бомбы падали куда угодно только не в цель. Маленькие и юркие пароходики, всякий раз успевали покинуть то место, куда стреляли вражеские канониры. 
  Лишь только одно ядро, как бы в насмешку над всей союзной эскадрой, угодило в борт головного парохода, на котором шел Колотовский, не причинив ему большого ущерба. Еще через некоторое время на других пароходах были сбиты труба и мачта, но попадания эти носили скорее случайный характер. Офицеры бегали вокруг канониров, обрушивая на их головы гневный поток криков и угроз, но это делу мало помогало.
  Капитан Колотовский сразу определил свою цель атаки среди стоявших на якоре кораблей противника. Им стал ста двадцати пушечный корабль «Фридлянд», на котором располагались главные силы первой бригады генерала Ниоля ещё не успевшие съехать на берег. От его бортов только отошли первые шлюпки, густо наполненные солдатами одетых в синие мундиры.
 - Проклятье! Так они все успеют удрать от меня – воскликнул капитан, охваченный охотничьим азартом пытавшийся определить количество оставшихся на борту солдат.
 - Не торопитесь, Николай Сергеевич – подал голос мичман Нифонтов, так же наблюдающий за врагом в подзорную трубу – это только первая партия. На берегу синюков не видно.
  Колотовский согласно кивнул головой, синие мундиры на берегу явно не просматривались.
 - Прикройтесь, сейчас будет жарко – крикнул командир своему помощнику и был прав, брандер вступил в зону ружейного огня. Штуцерные пули глухо забарабанили по корпусу судна, дружно выпуская из защитных заграждений желтые струйки песка, корежа деревянную обшивку судна. 
  Свинцовая смерть отчаянно стучалась в рубку корабля, но капитан не обращал на неё никакого внимания. Крепко ухватив рулевое колесо, он упорно вел свой брандер к цели, вцепившись в свою жертву смертельной хваткой подобно хищному зверю.
  Расстояние между кораблями быстро сокращалось. В очередной раз с борта «Фридлянда» гулко ударили корабельные пушки, но все ядра и бомбы упрямо пролетели мимо маленького парохода, поскольку он оказался в «мертвой зоне» поражения. Крики ужаса и отчаяние раздались на палубе корабля при виде неотвратимо надвигающегося русского брандера, до которого оставались последние метры.
  В огромном корпусе вражеского корабля, Колотовский выбрал то место где, согласно морскому уставу должна была находиться главная крюйт-камера. Получив последнюю порцию ружейных выстрелов, брандер мягко скользнул к носу французского корабля и в тот же миг раздался сильный взрыв.
  Судьба часто бывает, благосклонна к храбрецам, которые идут в бой, презрев опасность, а к тем кто, не задумываясь, ставит на кон свою жизнь, благосклонна вдвойне. У Колотовского получилось всё, как он и задумал, хотя подобное бывало очень редко. От взрыва мин размещенных на носу брандера, в пороховой камере французского корабля возник пожар и уже через несколько секунд, огромный корабль взлетел на воздух.
  Гибель линейного корабля, было поистине феерического зрелище. Сильный взрыв в одно мгновение разметал в разные стороны тяжелые мачты судна вместе с различными фрагментами корпуса, вперемешку с людскими телами. Это величественное зрелище настолько заворожило внимание союзников своим ужасающим видом, что на некоторое время они позабыли о русских, а когда вспомнили, то вновь крики тревоги и отчаяния разнеслись по их кораблям.
  Второй русский брандер, следовавший за пароходом Колотовского, уже выходил на угол атаки, быстро накатываясь на стодвадцати пушечный британский «Трафальгар» стоявший чуть в стороне от «Фридлянд».
  К вещему ужасу англичан, с их кораблем происходило всё то же самое, что несколькими минутами назад произошло с их товарищами по оружию. Напрасно британский гигант пытался отогнать от себя русского овода, отчаянно изрыгая из себя потоки ядер и пуль. Словно заговоренный неведомой магией русский брандер неотвратимо приблизился к массивному корпусу «Трафальгара», дабы нанести свой смертельный удар.
  Пока он преодолевал последний отрезок своего нелегкого пути, на борту корабля стояла жуткая какофония человеческих голосов, неудержимо нарастающая с каждой секундой бытия. Взрыв мин брандера на какое-то мгновение заглушил людские крики, чтобы затем они возникли вновь с удвоенной силой, ибо никто из находившихся на борту корабля людей не хотел умирать.
  Бог хранил «Трафальгар», вернее сказать часть его экипажа, которой удалось спастись во время гибели судна. Командир брандера лейтенант Корсаков сделал все правильно и подорвал именно ту часть корпуса, где находилась пороховой погреб, но взрыва подобно тому, что уничтожил «Фридлянд» не произошло. Через огромную пробоину в корпус «Трафальгара» неудержимым потоком хлынули морские волны, которые стали для англичан и спасителями и погубителями. В мгновение ока весь находящийся в погребе порох был основательно залит и взрыв не состоялся. «Трафальгар» избежал страшной участи, но был обречен. Большей части экипажа корабля удалось благополучно спастись, чего нельзя было сказать о французских солдатах второй бригады генерала Бретона. Матросы успели спустить малое количество шлюпок и потому выжили лишь те, кто мог плавать. Все остальные пошли на дно вместе с «Трафальгаром». Такова была их планида.
  Линейный корабль Её величества королевы Виктории ещё отчаянно боролся за лишни минуты своего существования, а русские брандеры уже приближались к новым целям. «Лондон» и «Маренго» стали новыми жертвами питомцев графа Ардатова и при том почти одновременно.
  Так получилось, что по своему месторасположению, они оказались прямо по курсу русских брандеров. Союзный флот продолжал вести беспорядочный огонь по русским кораблям в яростной надежде уничтожить хоть один из приближающихся к ним брандеров, однако все было напрасно. Очередные мстители прорвались сквозь огневой заслон коалиции и протаранили свои цели. Два громких взрыва прогремели в керченских водах с интервалом чуть более пяти минут, и флот коалиции лишился своих лучших представителей паровых кораблей. Русские мины так основательно разворотили их борта, что экипажем кораблей не оставалось ничего другого как покинуть свои корабли.
  Английский линейный корабль «Британия» благодаря тому, что находился чуть в стороне от других союзных линейцев, получил некоторую временную фору во время русской атаки. Перед капитаном корабля стояла важная дилемма; рубить якоря и на имевшихся парусах попытаться уйти от врага или остаться на месте, но успеть выгрузить хотя бы часть имевшейся на борту пехоты, ради которой русские моряки собственно и жертвовали своими жизнями.
  Капитан «Британии» Джеймс Фергюссон самоотверженно выбрал второй вариант, решив пожертвовать своим кораблем ради успеха общего дела. Убедившись, что ядра его корабля не способны поспеть за быстроногим противником, он отдал приказ спускать на воду шлюпки. 
  Оценивая расположение союзных кораблей, Фергюссон сделал логический вывод, что следующей жертвой русской атаки будут либо винтовой фрегат «Линс», расположенный прямо по курсу очередного русского парохода исполняющего роль брандера, либо корвет «Агамемнон» находившейся чуть правее. В любом случаи, чтобы добраться до «Британии» русскому капитану придется подставлять свой борт английским пушкам, а это было большим риском.
  Именно основываясь на этих здравомыслящих расчетах, капитан Фергюссон и отдал приказ о спуске шлюпок, но он только не учел реакцию русского мичмана Малькова, который подобно своему командиру Колотовскому был нацелен только на нанесения максимального урона врагу. Заметив, что на борту «Британии» находится французская пехота, не раздумывая ни секунды, Мальков изменил курс своей атаки и направил брандер на новую цель.   
  Храбрецам везет. Эту истину уже доказал сегодня Колотовский и её же подтвердил молодой мичман. Его решение атаковать «Британию» вызвало сильное удивление и замешательство у комендоров «Линса». В результате чего, они сильно промедлили с открытием своего огня и позволили русскому брандеру выиграть несколько драгоценных минут.
  Желая остановить продвижение русского смертника и уберечь «Британию» от  атаки, все находившиеся вблизи корабли союзной эскадры открыли торопливый огонь. Состязание атакующего брандера с грохочущей и ревущей смертью обострилось с удвоенной силой. Малые и большие корабли европейской армады торопливо палили по юркому суденышку, посмевший бросить им нахальный вызов.
  За все короткое время пока брандер продвигался к своей цели, вокруг него стоял целый лес водяных столбов от падений вражеских бомб. Несколько ядер угодивших в пароход сильно искорежили его палубные надстройки и даже частично разрушили защитную баррикаду из мешков с песком. Угоди хоть одно ядро в мины, находившиеся на носу брандера, и союзная эскадра могла бы вздохнуть свободно, но судьба явно благоволила русским. Избитый и израненный пароход все же прорвался к стодвадцати пушечной «Британии» и протаранил её.
  Британская крюйт-камера и на этот раз уцелела от взрыва русской мины, однако то, что творилось на палубе корабля, было в сто раз хуже. Все беды корабля начались со  спуска корабельных шлюпок. Для   французских пехотинцев находившихся на борту «Британии» гибель их товарищей при взрыве «Фридлянда» было сильнейшим шоком, который ещё больше усилился видом беспомощно тонущих солдат с «Трафальгара». Поэтому, когда британцы начали спускать шлюпки, французские пехотинцы, среди которых было большое количество зуавов, решили что, настала их последняя минута.   
  Звериное чувство страха за свою жизнь выплеснулось из солдат с такой жуткой силой, которую уже ничто не могло остановить. Не слушаю приказов своих офицеров и команд матросов, не управляемой толпой пехотинцы ринулись к шлюпкам, сминая все на своем пути.
  Возможно британские моряки с французскими офицерами кулаками, саблями и тростями смогли бы остановить эту людскую массу и привести её в чувство, но вид русского брандера устремившегося на «Британию» сводил, на нет все их мужественные усилия.
  За обладание корабельными шлюпками началась борьба, которая быстро переросла в жестокую потасовку, логичным финалом которой стало пролитие крови. Как только это свершилось, зуавы сделались окончательно неуправляемые, и корабль был обречен. Спасти его могло лишь только чудо в виде немедленной гибели брандера, но фортуна в этот момент смотрела явно в другую сторону.
  Взрыв, потрясший корпус судна, известил о начале последнего акта этой скоротечной трагедии. Уже никто из находящихся на борту людей не думал о спасении корабля, всех занимала только своя судьба. Ужасные сцены насилия во множественном числе, подобно снежному кому разыгрывались сначала на палубе «Британии», а затем в море вокруг гибнущего корабля. Люди с остервенением дрались буквально за все; сперва за место в шлюпке, затем за кусок дерева способного спасти тонущего человека и в довершении всего за возможность держаться на поверхности воды, при этом нещадно топя другого человека. Стоит ли удивляться, что число погибших на «Британии» мало, чем уступало числу погибших на «Фридлянде».
  После подрыва «Британии» и разыгравшейся затем трагедии на воде, действия последних русских брандеров смотрелись жалкими мазками на фоне этой палитры. Пока весь союзный флот пытался потопить брандер Малькова, два русских парохода атаковали девяносто пушечный винтовой корвет «Агамемнон» и шестидесяти пушечный корвет «Шарлемань», по воле судеб оказавшиеся на пути их следования.
 Старшему лейтенанту Белецкому, командиру брандера идущего на таран «Агамемнона» посчастливилось сравняться с боевой удачей капитана Колотовского. В результате столкновения с кораблем противника произошел подрыв крюйт-камеры, и новейший британский винтовой корвет моментально затонул вместе со всем своим многочисленным экипажем.
  Французскому корвету «Шарлемань» повезло куда больше. Хотя русские мины и основательно пробили его борт, вся сила взрыва обратилась против русского парохода, буквально расколов его пополам. Сам же корвет, приняв большое количество забортной воды, смог удержаться на поверхности моря в полузатопленном состоянии. Ради спасения судна, матросы вынуждены были сбросить с него всё, включая пушки и весь запас ядер и бомб. 
  Когда отгремели последние взрывы, чувство страха охватило союзных моряков. Глядя на морское пространство, обильно усеянное обломками погибших кораблей, все моряки эскадры адмирала Брюа истово славили господа за то, что их миновала сия скорбная чаша.
  Внезапное нападение русских моряков на вражескую эскадру, смогло полностью сорвать высадку вражеского десанта под Керчью, поскольку из семи тысяч французской пехоты находившейся на линейных суднах, удалось спастись чуть более полутора тысячи, все остальные, вместе с генералами Ниолем и Бретоном погибли среди морских вод. 
  После столь масштабных потерь, генералу Броуну не оставалось ничего другого, как отдать приказ о срочной эвакуации на корабли ранее высаженных солдат. Четвертый линейный корабль «Куин», прикрытый со стороны моря цепью паровых канонерок, спешно принимал в свои недра шотландцев, которые грузились на корабль, в ожидании возможного нового нападения русских брандеров, постоянно бросали тревожные взгляды на север. По злой иронии судьбы, «Куин» избежавший атаки брандеров, во время их нападения был абсолютно пуст. Весь привезенный им десант, успел сойти на берег.
  Потеря свыше шести тысячи человек под Керчью после неудачного штурма Севастополя и оставления Евпатории, отразилось сильным политическим скандалом в Лондоне и Париже. Императору Наполеону и лорду Пальмерстону требовалось быстро объяснить причины столь масштабных неудач постигших союзные войска в Крыму. И если губительные последствия атаки брандеров в прошлом году в глазах общественности еще можно было как-то нивелировать и преуменьшить, то закрыть фиговым листком срам от нынешнего нападения врага было невозможно.
  Столь масштабные потери армии можно было объяснить только наличием у русских «чудо-оружия», благодаря которому русский флот, на котором европейцы поставили жирный крест смог внезапно нанести сильный урон вражеским кораблям.
  Желая спасти свою репутацию, адмиралы коалиции в один голос стали уверять что, вне всякого сомнения, на брандерах атаковавшие их корабли, находились приговоренные к смерти люди. Русский царь Николай каким-то чудовищным образом сумел посадить их на начиненные динамитом пароходы и напасть на судна союзников.
   Эту наглую ложь немедленно подхватили представители свободной прессы, основательно извратив подвиг русских моряков на страницах своих газет. Французские и английские репортеры высказывали своим читателям самые фантастические предположения, которым просвещенные европейцы охотно верили. Да и как не поверить, если все это так похоже на ту правду, которую они желали услышать.
  Проглотив удобную наживку, европейцы начали наперебой осуждать бездушие русского монарха в своей бесчеловечной злобе измыслившего такую страшную вещь, как доверху начиненный динамитом брандер. Больше всего европейцев занимал вопрос, кого русский царь посадит на брандеры в следующий раз? Закоренелых каторжников или умалишенных, ведь никакой здравомыслящий человек не согласиться управлять кораблем, доверху наполненный динамитом.
  Так высоко культурная Европа оболгала русских героев, однако как это бывает в жизни, ложь неизбежно обратилась против своих же создателей. То как смело и отважно русские моряки атаковали вражеский флот брандерами и смогли уничтожить его лучшие корабли, породило сильный страх в душах союзников, начиная от простых матросов и кончая адмиралами. С этого дня больше всего на свете они стали бояться русских брандеров, против которых великая армада коалиции оказалась полностью бессильной.







                Глава V. В горах и в песках.






  Перед тем, как начать давно запланированное летнее наступление на Кавказе, русский император решал довольно непростую кадровую задачу, с назначением нового наместника Кавказе. Прежний наместник, князь Михаил Сергеевич Воронцов, неплохо справлялся со своими обязанностями, но был вынужден оставить свой пост по состоянию здоровья.
  Долгие годы семидесяти пяти летний Воронцов верой и правдой служил своему государю, но в ноябре 1854 года серьезно заболел, и пост царского наместника на Кавказе оказался вакантным. По давно сложившейся традиции, на этот пост назначались либо члены царской фамилии как великий князь Михаил Николаевич, либо высокородные аристократы, такие как князь Михаил Воронцов или Александр Барятинский. Не будь сейчас столь страшной войны, Николай Павлович легко бы продолжил эту традицию, но сейчас ему был нужен особый человек, на плечи которого можно было возложить столь трудную миссию, как летнее наступление.
  Подобная щепетильность царя, была обусловлена довольно прозаической причиной, нехваткой войск. Нет, солдаты, слава Богу, у русского императора были, но больше того числа, которым располагал кавказский корпус, царь дать не мог. Войска были нужны в Крыму, на западной границе России, в Прибалтике, под Петербургом, а так же в далеком Оренбурге, для организации индийского похода.
  Русских сил на Кавказе вполне хватало для отражения наступления турецких войск, как и для борьбы с Шамилем, но их было совершенно недостаточно для организации победоносного наступления на Анатолию. Так считал прежний наместник Кавказа Михаил Воронцов, того же мнения были полные генералы во главе с князем Горчаковым и графом Орловым, которые напрямую связывали успех летнего наступления на Карс, с получением кавказским корпусом дополнительных сил. Когда же император отказывал в предоставлении свежих полков, то они в свою очередь отказывались принимать командование кавказским корпусом, и Николай Павлович был вынужден терпеть этот тихий, генеральский саботаж.
  Для успешного осуществления своего стратегического замысла, Николаю был нужен совершенно посторонний человек, который бы без всяких пререканий в точности выполнил бы приказ императора и при этом, не смел, просить дополнительных войск.
  Император долго корпел над этой задачей, но все же с блеском её разрешил. После тщательного изучения всевозможных кандидатов, царь остановил свой выбор на генерале Николае Николаевиче Муравьеве, командире гренадерского корпуса. Это человек не был столь знатного происхождения как его предшественники, и назначение на столь высокий пост была для него подобно манне небесной.
  Когда на личном приеме император объявил генералу о его новом назначении, Муравьев сначала не поверил своим ушам, а затем с радостью согласился с назначением на столь важный пост, горячо заверив государя, что не подведет и постарается полностью оправдать его выбор.
   Потом, во время детальной проработки своей новой задачи, генерал подобно своим товарищам, тоже пытался заикнуться об усилении кавказского корпуса но, Николай тут же одернул Муравьева, заявив о необходимости решать возложенную на него задачу теми силами, которые уже имеются на Кавказе. Николай Николаевич сразу осекся, более этого вопроса в беседе с царем не поднимал и незамедлительно отбыл на Кавказ для организации летнего наступления.
  Главные турецкие силы, противостоящие кавказскому корпусу русских, были сосредоточены в анатолийском городе Карсе, который представлял собой неприступную крепость. По крайней мере, так горделиво заявляли репортерам британские военные строители, под руководством которых, в течение полугода турки проводили работы по укреплению карских позиций.
  К началу лета 1855 года, гарнизон крепости насчитывал свыше двадцати тысяч солдат под командованием Вассиф-паши, который полностью смотрел в рот британскому генералу Вильямсу присланного в Карс из Индии по секретной договоренности с англичанами. Кроме гарнизона Карса, в распоряжении турок был, двенадцатитысячный отряд башибузуков Вели-паши стоявший под Баязетом и полторы тысячи солдат, насчитывал гарнизон Эрзрума прикрывавший тылы Анатолийской армии. 
  Общая численность русских корпуса на Кавказе составляла двадцать одну тысячу пехотинцев, трем тысячам драгунов и такому же числу казаков. Число орудийных стволов равнялось девяносто одному орудию, большая часть из которых относилась к легкой артиллерии. 
  Главным помощником и наставником вновь прибывшего командира кавказского корпуса и по совместительству наместника Кавказа, был начальник иррегулярной конницы, генерал Яков Петрович Бакланов. Подлинный русский богатырь и телом и отвагой, который в конце шестого десятка лазил со своим вестовым и двумя-тремя пластунами ночью по оврагам и кустарникам под ногами у неприятельских часовых. «Если струсишь, - видишь вот этот мой кулак? Так я тебя этим самым кулаком и размозжу!» - говорил он своим казакам, которые его обожали и восторгались, что ни разу он никого не отдал под суд, а все вершил по совести. 
  Во многом благодаря его мужеству и храбрости в прошлом году русские войска смогли отстоять Кавказ и в новом 1855 году, генералу предстояло сделать много славных свершений. Предвидя скорое наступление кавказского корпуса на Карс, Бакланов еще в начале апреля, до прибытия на Кавказ Муравьева, вторгся на турецкую территорию и занял Аджан-Кале, важный стратегический пункт севернее Карса.
  Не дожидаясь указания свыше, генерал лично провел рекогносцировку окрестностей крепости и по достоинству оценил силу и мощь вражеских укреплений. В сопровождении десятка казаков, Бакланов ночью подползал к передней линии постов противника, и проводил скрытное наблюдение, желая составить личное мнение о силе и слабости неприятеля.
  Сама по себе крепость Карс не являлась такой уж неприступной крепостью. Вся хитрость заключалась в господствующих над городом высотах, пушечный обстрел с которых непременно заставила бы капитулировать турецкий гарнизон Карса вне зависимости от его численности. Именно на них, британские инженера возвели хорошо защищенные укрепления, при штурме которых в лоб, противник обязательно понес бы громадные потери.
  Самым важным из всех карских укреплений, являлась Шорахские высоты, на которых были установлены два редута Тахмас-Табия и Тепе-Табия, вооруженные артиллерией и имевшие соединения между собой в виде ретраншемента. Кроме них, на склоне горы Ширшане имелась батарея Тетек-Табия и мощная линия окопов вооруженных полевой артиллерией, простирающихся до Башибузукских гор.
  Бакланов по достоинству оценил силы вражеских позиций, но тем ни менее на совещание у генерала Муравьева состоявшееся в начале мая, он категорично настаивал на немедленном штурме Карса, пока неприятель находится в неведении. Несмотря на всю кажущуюся противоречивость, в словах казачьего генерала был свой резон.
 - Атаковать Карс надо сейчас. Пока турки убеждены, что вслед за новым наместником, на Кавказ прибудут свежие части. Об этом только и говорят на всех закавказских базарах, которые являются здесь главным источником всей информации. Вассиф-паша, очень напуган скорым прибытием нового русского войска и потому не будет долго сопротивляться, если нападем на Карс в ближайшие дни. Смотрите, ваше превосходительство. Промедлим сейчас, упустим благоприятную минуту, а потом будем турок с высот выковыривать, если только сил хватит – убежденно говорил Бакланов, размахивая для убедительности своими огромными кулаками. Подобная манера говорить очень коробила Муравьева, однако он был вынужден сдерживать себя. Популярность у Бакланова в войсках была огромна и царскому наместнику, приходилось с этим считаться. 
  Предложение Бакланова о немедленном наступлении на Карс так же поддержал генерал-лейтенант Ковалевский, однако боязнь потерпеть фиаско в начале своей карьеры заставила Муравьева воздержаться от активных действий. Плоть от плоти старого генералитета, он был сторонник осторожных действий.
 - Вот если бы у нас было бы еще десять тысяч человек, то тогда я бы не только согласился штурмовать Карс, но ещё бы двинулся и на Эрзерум – говорил Муравьев своим пылким оппонентам, которые как не пытались, но так и не смогли переубедить своего излишне осторожного командира. 
  После бурных споров, было решено вместо внезапной атаки турецких позиций, приступить к полной блокаде Карса с целью принуждения вражеского гарнизона к капитуляции. Это, по мнению Муравьева, гарантировало полное исполнение царского замысла в отношении Кавказа.
 Согласно принятой диспозиции, наместник вместе с главными силами корпуса выдвигался к Карсу по прямой, тогда как Бакланову и Ковалевскому предписывалось проведение бокового охвата крепости, с целью нарушения подвоза продовольствия турецкому гарнизону.
  Выполняя приказ командующего и нещадно костеря его за излишнюю осторожность, Бакланов немедленно двинул своих казаков в обход Карса и уже к концу мая полностью перерезал сообщение крепостью и Эрзерумом, который являлся главной базой анатолийской армии.   
  Казачьи отряды рассыпались огромным неводом по горным склонам Армении, нещадно истребляя турецких фуражиров. Карский гарнизон сразу почувствовал появление в своем тылу русских пластунов. Поступление провианта в крепость резко сократилось, а вместо него появилось множество рассказов об ужасных казаках, которые не садились за стол, не окропив свои сабли кровью правоверного мусульманина.
  Все это вызвало определенные волнения среди турецких солдат и не будь в крепости британского генерала Вильямса, Вассиф-паша уже начал бы рассматривать варианты своей капитуляции перед страшным врагом. Присутствие в Карсе англичанина было сильным противоядием, против панических слухов и упадническим настроением.
  Приказав публично повесить несколько особо болтливых солдат, генерал Вильямс торжественно поклялся на Коране, что пока он жив, ни одна русская нога, не ступит на крепостную площадь. Действия и слова белого офицера оказали нужное воздействие на умы турок и волнения улеглись.
  Окончательно же избавиться от страхов перед неведомым врагом, турецкому гарнизону помогли сами русские, явившиеся под крепостные стены. Видя приблизительную численность противника, турки быстро успокоились и уверенность в собственных силах вместе с твердостью духа, вновь вернулась в их сердца.
  Убедившись, что новый царский наместник не привел с собой свежих полков, Вассиф-паша сразу оставил мысли о капитуляции и стал слать гонцов в Эрзерум, с требованием оказания помощи в снятии блокады.   
  Вскоре один из пробравшихся в крепость гонцов привез осажденному гарнизону радостную весть. Комендант Эрзерума Ибрагим-паша, известил блистательного султана о бедственном положении Карса и получил ответ о решении дивана направить в помощь анатолийцам самого Омер-пашу со стотысячным войском. 
  Это известие оказало двоякое воздействие на карский гарнизон. С одной стороны турки полностью отбросили потаенные мысли о сдаче города противнику, но и одновременно это известие свело, на нет активность осажденного гарнизона. Если раньше турки активно обсуждали планы вылазок за стены крепости, то теперь всяческие разговоры на эту тему были полностью прекращены. Зачем подвергать риску свои жизни, если через месяц придет непобедимый Омер-паша и прогонит неверных. Надо только немного подождать и более ничего.
  Напрасно Вильямс пытался подвигнуть Вассиф-пашу к энергичным действиям, напоминая извечную истину, что самая лучшая оборона это нападение. Все было абсолютно бесполезно и, покидая покои паши, англичанин каждый раз бубнил строки Киплинга о том, что запад есть запад, а восток есть восток и вместе они никогда не сойдутся.
  Пока осажденные турки ждали прихода своего спасителя, русские войска, тем временем, все плотнее и плотнее стягивали на их горле удавку голода. Совершив быстрый переход, генерал Ковалевский внезапным приступом взял город Ардагар, находившийся на дороге связывающей Карс с турецким портом Батум на южном побережье Черного моря. 
  Появление русских войск было столь стремительным, что гарнизон Ардагара практически не оказал штурмовой колонне Ковалевского какого-либо серьезного сопротивления. Падение Ардагара было весьма чувствительным ударом по гарнизону Карса, так как именно из этого города все ещё шло снабжение солдат Вассиф-паши продовольствием.
  Одновременно с этим, действующий в районе Баязета генерал Суслов, в скоротечных стычках сильно потрепали башибузуков Вали-паши и заставили их отойти к верховьям Евфрата. Паша попытался закрепиться на подступах к хребту Деви-Бойна, но неожиданно подвергся нападению казаков генерала Бакланова. При поддержке легкой артиллерии полученной от Муравьева, казаки не только наголову разбили один из отрядов Вали-паши, но в течение полутора часа отбивали атаки главных сил противника.
  Увлекшись фронтальными атаками на отряд полковника Гречко, башибузуки полностью проглядели угрозу для своего левого фланга, за что сильно поплатились. Подошедший к месту сражения генерал Бакланов, сразу разобрался в скоротечной картине боя и, совершив скрытый обходной маневр, обрушился на врага всей мощью своего отряда.   
  Эффект от появления свежих казачьих сил был поразителен. Вообразив, что страшные казаки полностью их окружили, турки моментально обратились в паническое бегство и казакам, оставалось только гнать их по горным долинам, устилая землю порубленными вражескими телами. Свыше полторы тысячи человек погибло в этот день у Вали-паши и около трех тысяч  солдат числилось в пропавших без вести, ибо пленных было крайне мало. 
  Сам Вали - паша, чудом, уцелевший в этой бойне, вместе с остатками своего отряда отошел к стенам Эрзерума, совершенно не помышляя о дальнейших действиях против русских. Вид разбитого воинства, а так же слухи о бесчинствах казаков в промежутке между Карсом и Эрзерумом, так сильно деморализовало Ибрагим-пашу, что появись в этот момент под стенами крепости Бакланов со своими казачками, турки бы немедленно сдались или оставили крепость. 
  Пока Бакланов, Суслов и Ковалевский громили турков на севере и юге Закавказья, сам генерал Муравьев продолжал методично сжимать тиски блокады вокруг Карса. Не имея возможность полностью пресечь поставки продовольствия в крепость местным населением, Николай Николаевич предпринял очень хитрый ход, который надежно перерезал один из последних продовольственных ручейков осажденному гарнизону. 
  Едва только русские войска подошли к Карсу, как царский наместник велел объявить во всех прилегающих к крепости деревнях, что готов скупить у местного населения весь фураж и продовольствие. В начале турки с большой опаской отнеслись к столь необычным словам русского генерала, так как всегда за фураж и продовольствие военные платили либо бумажными деньгами, либо расписками, а то и вовсе конфисковали все запасы по праву сильного. 
  Каково же было удивление турецких крестьян, когда за каждую повозку сена или сданного бычка, они действительно получили золото. Весть об этом моментально облетела все окрестности и в русский лагерь широкой рекой потекло продовольствие, которое раньше уходило по тайным тропам в осажденный Карс.
 Чувство патриотизма было полностью побеждено чувством выгоды. Напрасно ждал Вассиф-паша и его солдаты столь необходимого для них продовольствия от своих соотечественников, русское золото полностью перекрыло ему путь в крепость.
  Узнав об истинной причине отсутствия провианта, турки решили взять его силой и с этой целью организовали вылазку из Карса большого отряда фуражиров под прикрытием конницы. Казачьи  дозорные вовремя известили главные силы генерала Бакланова, который беспрепятственно позволил противнику отойти как можно дальше от крепостных стена, а затем внезапным наскоком разгромил врага. Вернувшийся в город отряд недосчитался восьмидесяти пяти человек погибших или попавших в плен.
  Через два дня подобную попытку турок сорвал граф Нирод, действуя двумя полками драгунов и полусотней казаков, убив сто тридцать два солдат противника и взяв в плен, пятьдесят турок. 
  В это время, желая помочь Вассиф-паше, из Эрзерума в Карс был отправлен большой караван с продовольствием под прикрытием отряда Али-паши, численностью в две тысячи человек. Пробравшийся в Карс гонец известил об этом фактического главу обороны генерала Вильямса, решившего совершить вылазку навстречу каравану Али-паши для обеспечения беспрепятственного доставки провианта. 
  Благодаря хорошо поставленной разведке, Муравьев вовремя узнал о приближении Али-паши и выслал ему навстречу отряд генерал-лейтенанта Ковалевского с драгунами, казаками и двадцатью орудиями.
  Встреча противников произошла 21 июля возле Пеняка и закончилась полным поражением турков. Когда конная разведка донесла генералу Ковалевскому об обнаружении месторасположении вражеского лагеря, тот решил немедленно атаковать его. Момент для этого был самый благоприятный, поскольку турки остановились на привал и были заняты приготовлением пищи.
  Выдвинув вперед артиллерию, Ковалевский подверг лагерь противника жестокому обстрелу, после чего не давая врагу ни минуты форы, бросил в атаку сначала кавалеристов, а затем и пехоту. Не ожидавшие нападения турки практически не оказали никакого сопротивления и позорно бежали с поля боя. Русские захватили лагерь, обоз, а так же множество пленных, в числе которых оказался и сам Али-паша. 
  Одновременно с этим казаки Бакланова наголову разгромили и рассеяли вышедший из крепости отряд Мухаким-аги. Эти турки так же не оказывали большого сопротивления, предпочитая сдаваться в плен или дезертировать, вместо того, чтобы сражаться.
  К концу июля положение в Карсе стало особенно напряженным. Солдатские пайки были урезаны вдвое против обычного, что резко увеличило число дезертиров в гарнизоне. Для борьбы с этим явлением генерал Вильямс применял самое радикальное средство - расстрелы. Они следовали один за другим и на время сняли остроту вопроса, но все понимали, что воцарившее спокойствие недолговечно.   
  В начале августа у защитников Карса вновь забрезжила надежда на благополучный исход их сидения в осаде. Стало известно, что 4 августа в Батуми высадился долгожданный Омер-паша. Его войско, правда, не достигало обещанных султаном ста тысяч воинов, а скромно равнялось всего лишь тридцати двум тысячам человек при сорока орудиях, но все равно это была реальная попытка снять вражескую блокаду.
  Сидевшие в осаде турки с радостью ждали, когда прославленный воитель Омер-паша подойдет к Карсу и заставит «русских собак» отойти от стен закавказской твердыни. Так думал гарнизон крепости, но дни проходили чередой, а долгожданная помощь всё не появлялась.
  В ответ на прибытие на Кавказ Омер-паши русская блокада Карса становилась все плотнее и плотнее. Все фуражирские попытки турок оканчивались полной неудачей, а русские разведчики действовали все смелее и отважнее. Пластуны Бакланова чуть ли не среди белого дня нападали на турецкие караулы, наглядно демонстрируя осажденным, что Муравьев не собирается отступать от Карса.   
  Чудом через вражеские кордоны пробрался новый гонец от Омер-паши, который принес нерадостные известия. В виду недостаточности сил, паша не собирался нападать на русских, а решил применить против них военную хитрость. Намереваясь принудить Муравьева снять осаду, Омер-паша намеривался напасть на Мингрелию, где количество регулярных войск было не столь велико.
  Не желая подвергать душевное состояние гарнизона новому испытанию на прочность, Вассиф-паша и Вильямс решили скрыть от всех полученное известие, сказав солдатам только о некоторой задержке прихода войск Омер-паши.
  Скоро генералу Муравьеву стали известны намерения противника. Был перехвачен ещё один гонец с фирманом от Омер-паши с указанием точных сроков выступления турецкой армии, и перед царским наместником встала сложная дилемма. Либо продолжить осаду, либо двигаться на помощь князю Багратиону, стоящему в Мингрелии.   
  Оказавшись перед столь трудным выбором, Николай Николаевич очень сильно волновался, опасаясь принять неверное решение. После долгих раздумий и колебаний, желая разрешить все проблемы разом, Муравьев решил штурмовать Карс.
  Когда генерал на военном совете объявил о своих намерениях, то ярым противником его планов оказался никто иной, как Бакланов, всего почти два месяца назад настаивавший на немедленном штурме крепости.
 - Сейчас не время штурмовать вражеские укрепления ваше высокопревосходительство – говорил Яков Петрович своему оппоненту. – Турки находятся в полной боевой готовности и только ждут нашей атаки. Укрепления их вооружены дополнительными пушками, которые по приказу генерала Вильямса были доставлены на позиции из крепости три дня назад.
 - Откуда у вас эти сведения? - удивился Муравьев.
 - Вот уже две ночи подряд, вместе с пластунами я подбирался к вражеским позициям и проводил наблюдения. Поверьте моему слову, из вашей затеи не выйдет ничего путного. Вот смотрите. 
  Бакланов уверенно ткнул пальцем в схему турецких укреплений, разосланную на столе наместника.
 - Нашей кавалерии и пехоте предстоит пройти три версты под огнем пятидесяти шести вражеских орудий. В результате этого девять из десяти будут ранены или убиты и если к Шорахским позициям подойдет полторы роты, это ничего не решит. 
 - По нашим картам расстояние до турецких позиций чуть больше версты и это вполне под силу нашим солдатам – не сдавался Муравьев.
 - Ваше высокопревосходительство, я был за немедленный штурм в июне, и категорически против его проведения в августе. Вы не прислушались к моему голосу тогда, так услышьте его сейчас и вы не пожалеете. Клянусь своими сединами!
  При упоминании об июне, самолюбие Николая Николаевича получило болезненный укол, и он заметно покраснел. Гордыня взыграла в его душе от слов казачьего генерала но, не желая опускаться до откровенной перебранки, уязвленный наместник обиженно спросил.
 - Так, что же вы предлагаете любезный Яков Петрович? Просто так сидеть в осаде, полностью отдавая инициативу противнику?
 - Зачем же отдавать? – удивился Бакланов – Омер-паша хочет оттянуть нас от Карса, начав наступление на Мингрелию? Очень хорошо. А что если мы сами применим этот же прием против самого Омер-паши?
 - То есть? – насторожился Муравьев.
 - В противовес вражескому наступлению на Мингрелию, не снимая осады, сами нападем на Эрзерум. Противник явно не ждет нас. Проходы через хребет Деви-Байну свободны и серьезного сопротивления в самом Эрзеруме не предвидеться. Я за это головой ручаюсь. 
 - Оставьте вашу голову при себе, она вам еще пригодиться – холодно молвил наместник, осаждая энергичного собеседника – даже если мы возьмем Эрзерум, то удержать мы его не сможем. 
 - Да по большому счету нам это и не нужно – поддержал Бакланова Ковалевский – главное уничтожить все запасы продовольствия анатолийцев, что станет последней каплей в чашу терпения солдат Вассиф-паши и уж точно заставит Омер-пашу изменить свои планы.
  Ковалевский встал и, одернув мундир, обратился к Муравьеву.
 - Разрешите мне принять участие в этом набеге, Ваше высокопревосходительство. Будьте спокойны, все сделаю в лучшем виде и даже лучше.
 - Не знаю. Право не знаю, что и сказать господин генерал – растеряно произнес наместник, явно оторопевший от неожиданных слов Ковалевского.
 - Дайте нам две недели и мы докажем свои слова делом – попросил Муравьева Бакланов. – Омер-паша за это время не успеет натворить больших дел, а мы отвлечем его, это точно.
 - Не уверен в верности ваших расчетов генерал. Не уверен – скептически сказал Николай Николаевич, озабоченно поджав тонкие губы.   
 - А где уверенность, что наш штурм Карса увенчается успехом? – не сдавался Ковалевский, уже зараженный идеей Бакланова – если он окончиться неудачей наше положение под Карсом будет куда более худшим, чем нынешнее. А в случаи нашей неудачи под Эрзерумом это никак не повлияет на осаду крепости, и вопреки всему принесет пользу. Посудите сами, даже отбив наше нападение, Ибрагим-паша обязательно потребует себе подкрепления, а его негде будет взять кроме как из войска Омер-паши. Так, что при любом раскладе мы оказываемся в выигрыше.
  Все члены военного совета с напряжением смотрел на наместника в ожидании его решения, но тот молчал. Видя в предложении Бакланова явный резон, Муравьев все никак не мог отказаться от своего прежнего намерения, однако веских контраргументов он привести не мог.
 - Ваше предложение интересно господа, но мне нужно подумать и все взвесить – наконец выдавил из себя наместник, и генералы дружно покинули палатку главнокомандующего, оставляя генерала одного с его мыслями. Впрочем, Николай Николаевич, не долго размышлял, и повторно пригласив членов военного совета, объявил свое решение отложить начало штурма Карса на две недели.
  Дальнейшие события полностью подтвердили правоту предложений генерала Бакланова. Разведка у турков была поставлена из рук плохо и потому, появление отряда генерала Ковалевского у перевала Деви-Байну было для них полной неожиданностью. Караульные заслоны Ибрагим-паши практически не оказали сопротивления русским драгунам, попросту подарив неприятелю столь важный рубеж обороны. 
  Ободренный успехом Ковалевский продолжал стремительно наступать на Эрзерум, грамотно используя фактор неожиданности. И везде его войскам, сопутствовал успех. Противник в панике отступал при одном только появлении русской кавалерии и генерал слал наместнику одну победную реляцию за другой, совершенно позабыв, что даже мышь, загнанная в угол может оказать серьезное сопротивление.
  Укрывшиеся за стенами Эрзерума войска, оказали серьезное сопротивление русским солдатам уже порядком привыкшим, к легким победам. Засев на господствующей над крепостью высоте они дважды отражали наскоки русской кавалерии, что значительно укрепило у турецких аскеров веру в себя. Подошедший к Эрзеруму Ковалевский, решил немедленно брать высоты штурмом, хорошо понимая, что каждый день осады крепости играет только на руку врагу.   
  Не дожидаясь подхода артиллерии, генерал построил войска в штурмовую колонну и под прикрытием ночи стал скрытно выдвигаться. Русские смогли незаметно подойти к самому подножью высоты, когда случайная неосторожность выдала туркам их присутствие. У одного из солдат случайно выстрелило ружье, и звук выстрела всполошил часовых. 
  Немедленно из турецких окопов раздались торопливые выстрелы, которые с каждым залпом становились более густым и дружным. Опомнившись от испуга, турки бросились к пушкам и вскоре на атакующих обрушился град шрапнели.
  Чем выше поднимались по крутому склону горы русские солдаты, тем сильнее становились их потери от яростного вражеского огня. Когда до турецких окопов осталось всего пятьдесят шагов, шеренги бойцов заколебались и только вмешательство самого Ковалевского, предотвратило их отход.
 - За мной ребята! В атаку! – молодцевато выкрикнул генерал и, не обращая внимания на выстрелы противника, бросился в атаку, яростно потрясая шпагой. Ковалевский успел пробежать лишь четырнадцать шагов, когда одна из пуль выпущенных из турецкой траншеи сразила его наповал. Теряя силы, генерал стал стремительно оседать на землю, но за его спиной уже звучал гортанный торжествующий крик набегающих шеренг. Пробежав, вслед за командиром такие маленькие, но очень важные четырнадцать шагов, русские стрелки стремительно надвигались на врага и ничто, не могло остановить их движение вперед. 
  Бой был яростен и скоротечен. Едва только русские пехотинцы ворвался в траншеи, как турки моментально утратили свое былое мужество и обратились в бегство, стремительно разбегаясь в разные стороны под громкие крики «Ура»!
  Солнце уже расцвело, когда горящие местью за убитого командира русские, подняли на захваченную высоту свои пушки, и с остервенением принялись обстреливать Эрзерум.  Бомбардировка крепости длился около двух часов. Именно на столько времени хватило мужества Ибрагим-паши, приказавшего выбросить на стенах белые флаги и выслать за ворота парламентеров.   
  Прошло еще два часа, и гарнизон капитулировал. Длинной цепочкой через распахнутые ворота, турки выходили из крепости, послушно складывая своей оружие в многочисленные кучи перед победителями. Офицеры сдали свои сабли, Ибрагим-паша свой генеральский бунчук и личное знамя, и все они, со страхом и почтением проходили мимо походных носилок, на которых покоилось тело покорителя Эрзерума генерала Ковалевского. 
  Получив одновременно радостные и печальные вести из Эрзерума, Муравьев посоветовавшись с генералом Баклановым, решил пойти на рискованный шаг и вопреки первоначальному плану, попытаться удержать крепость за собой. С этой целью он назначил Якова Петровича комендантом Эрзерума, с одновременным подчинением ему отряда погибшего Ковалевского.
  Бакланов с честью справился с порученным ему делом. Прибыв в Эрзерум, он сразу распустил слух, что русские не намерены долго засиживаться в крепости и до первых снегов собираются идти ещё дальше в Анатолию. С этой целью, Бакланов почти еженедельно устраивал смотры своим солдатам, упорно поддерживая вражеских лазутчиков во мнении, что русские выступят на запад не сегодня-завтра.
  Дезинформация казачьего генерала прошла на ура. Вместо того чтобы атаковать русский отряд, турки сосредоточили все свои силы на горных перевалах, усиленно окапываясь и строя защитные батареи. Обо всех действиях своего противника Бакланов был прекрасно осведомлен благодаря армянским осведомителям, которые с большой охотой помогали русским войскам всем, чем могли. И потому, время от времени, генерал посылал своих казаков в разведывательные рейды, дабы противник продолжал готовиться к скорому появлению главных сил русских.
  Грозный Омер-паша так же не сидел без дела и, реализуя свой план, стремительно наступал на войска князя Багратиона. Их встреча произошла 8 сентября на реке Ингури и Омер-паша, имея значительный перевес в людях, одержал победу. 
 Потеряв около пятисот человек, князь Багратион отступил, а затем и вовсе покинул Мингрелию.  Преследуя противника, Омер-паша занял Зугдиди, где простоял три недели, постоянно получая подкрепления из стоявшего в Батуми отряда Энвер-бея.
  Находясь в Зугдиди, паша распускал слухи, что вот-вот двинется на Тифлис и вырежет все христианское население. С каждым днем, он с нетерпением ждал известия о приближении войск генерала Муравьева, но все его чаяния оказались напрасными. Разгадав замысел противника, наместник Кавказа не сдвинулся с места, упрямо продолжая держать Карс в осаде.
  Так в пустых ожиданиях пролетел август, закончилась вторая декада сентябрь, и положение войск Вассиф-паши стало катастрофическим. Продовольственные запасы в крепости стремительно растаяли подобно снегу под лучами жаркого летнего солнца. Благодаря казачьим разъездам, их поискам и патрулированию, беспрестанному рысканию в окрестностях Карса, блокада крепости стала настолько герметична, что было совершенно невозможно, оказать осажденным какой бы то ни было помощи провиантом.
  Не имея возможности прокормить мирное население крепости, паша разрешил всем женщинам покинуть крепость и искать себе пропитание за её стенами. И тут Муравьев вновь проявил себя мудрым человеком. Узнав, что турецкие жены ищут себе пропитание, генерал разрешил их подкармливать на русских полевых кухнях и позволил свободно вернуться в Карс.
  Многие из женщин прятали часть выдаваемой им провизии под одежду и тайком уносили её с собой в крепость, для голодающих детей и мужей. Русские закрывали на это глаза, поскольку надеялись, что жаркие женские слезы и мольбы подвигнут гарнизон к капитуляции.
  Николай Николаевич продолжал терпеливо стоять у Карса, сохраняя войско для возможной битвы с Омер-пашой, который упорно сидел в Зугдиди в ожидании прихода русских. Противостояние двух военачальников продолжалось до 2 октября, когда ворота крепости распахнулись и из них под белым флагом вышли турецкие парламентеры. Убедившись, что Омер-паша не рискнет нападать на русскую армию осаждавшую Карс, генерал Вильямс рекомендовал Вассиф-паше сдать крепость. Получив согласие, англичанин сам поехал на переговоры и был принят Муравьевым с большим почетом.   
 - Я человек прямой и искренний, - начал Вильямс, когда его ввели к Муравьеву, - лгать не умею, не буду хвалиться изобилием продовольствия нашего и не домогаюсь скрыть от вас то бедственное положение, в котором ныне находится гарнизон Карса. Как честный человек, я исполнил обязанность свою до последней возможности, пока в состоянии был это делать, но ныне недостает у меня к тому более способов. Войско изнурено до крайности, мы теряем до 150 человек в сутки от нужды и лишений; таким же образом погибают городские обыватели от голода и болезней. Нам неоткуда более ожидать помощи, хлеба у нас осталось только на три дня. Предоставляю условия сдачи крепости на ваше великодушие.
  Муравьев был, очень тронут подобным откровением противника, и принял капитуляцию крепости без всяких особых условий, которые позволяло требовать его положение. Ценя мужественное сопротивление противника, генерал Муравьев позволил сдавшимся офицерам сохранить свои шпаги. 4 октября эти условия были формально приняты и подписаны турецким командиром Вассиф-пашой, после чего в руки победителей переходила крепость Карс с гарнизоном около 16 000 человек. Таковы были славные победы русского оружия в Закавказье. 
  Но не только среди седых вершин Кавказа велась борьба с грозным противником. В далеком Оренбурге, на стыке границ Европы и Азии, генерал-адъютант Василий Алексеевич Перовский готовился нанести свой удар. За плечами этого прославленного командира уже была слава покорителя Ак-Мечети, но теперь его замыслы простирались далеко вглубь жарких песков Средней Азии. Если выход русских войск к Аралу и захват опорной крепости в низовьях Сырдарьи были обусловлены желанием, защитить русскую пограничную линию от набегов отрядов хивинцев, то нынешний поход имел совершенно иные цели.
  В этот раз генералу Перовскому предстояло шагнуть далеко на юг. И шагнуть так сильно и мощно, чтобы итоги этого похода вызвали бы очень сильный переполох в Лондоне, главного вдохновителя и организатора этой войны. Такова была воля русского императора, и Василий Алексеевич с готовностью согласился выполнить её.
  Получив от Николая Павловича полную свободу действия в намечаемом походе, генерал Перовский потратил много времени и сил для подготовки своего нового броска в жаркие пески юга. Долгие часы, сидя в своем оренбургском кабинете, Перовский решал вопрос, против какого из трех среднеазиатских ханств ему следует нанести свой сокрушающий удар.
  Конечно, самым простое и логичное решение было бы нападение на Хивинское ханство, главный источник напряженности на южных рубежах России. С этим беспокойным соседом у русских были свои давнишние счеты и начинались они с гибели экспедиции князя Бековича. В начале восемнадцатого века она была посланная в Хиву по указу русского императора Петра Великого и была полностью уничтоженная коварным хивинским правителем Шир-Гази. При этом с русского посла была содрана кожа и долгое время набитая соломой кукла, стояла у трона правителя Хивы. Кроме этого, хивинские правители не одно десятилетие состояли на тайном содержании английской короны. Именно британским золотом были оплачены многочисленные набеги хивинцев на русские пограничные укрепление и их постоянное подбивание казахских кочевников к выступлению против русского царя.
  Сам по себе путь на Хиву был русским хорошо известен, ибо не одна ватага казачьей вольности пересекала степи и пески жаркого юга в походах за дорогими «зипунами». Правда не всегда исход этих походов был удачен но, благодаря этим набегам, дорога на юг была хорошо проторена. Летом 1854 года именно по ней вышли полки генерала Перовского к Аралу и штурмом взяли опорную хивинскую крепость Ак-Мечеть на берегах Сырдарьи. Теперь, став твердой ногой на берегах Арала, русские полки без труда могли преодолеть жаркие пески Кызылкума и достичь столицы старого врага.
  Сделай так Перовский, и старые кровавые счеты были бы полностью закрыты и русские пограничные линии получили бы долгожданный мирный покой. Однако падение Хивы вряд ли вызвало бы нужного эффекта на берегах туманного Альбиона. Британцы, конечно, выразят шумный протест против беззаконных действий России на просторах Средней Азии. Поднимется очередная газетная шумиха, выйдут новые памфлеты с карикатурами на русского правителя, и больше ничего. Хива нужна англичанам только в качестве сильной занозы в русском теле. Поставщика дешевой силы, с помощью которой можно разжечь очередной костер напряженности у русских границ и ничего более. Поэтому Василий Алексеевич отказался от хивинского направления планируемого похода.
  Так же, после зрелого размышления, Перовский отказался от похода в направлении Бухары. И дело было совсем не в том, что столица эмирата располагалась гораздо дальше Хивы и была надежно прикрыта пылающими песками пустыни. Эти пески были вполне проходимы для торговых караванов и при желании, можно было легко найти знающих проводников.
  Учитывая тот фактор, что большая часть войска эмира была вооружена исключительно холодным оружием, и навыки обращения с огнестрельным оружием азиатов были очень скудны, генерал Перовский не предвидел большого затруднения при покорении Бухары.
  Главная причина, по которой граф отказался идти походом на Бухару, заключалась в том, что она была главным торговых партнером России в этом регионе. Бухарский эмират в отношении своего могучего соседа, предпочитал не воевать с северянами, а иметь с ним мирные отношения, которые давали хороший посреднический процент в торговле афганскими и индийскими товарами.
  Занятие русскими войсками Бухары, никак не могло, заставит Британию ослабить свое давление на Россию. Это было бы выгодно только хивинцам и кокандцам, которые были бы очень рады устранению своего торгового конкурента, руками северного соседа. 
  Поэтому Перовский решил нанести свой удар по Кокандскому ханству, самому далекому, самому сильному и наиболее опасному для России противнику из всей троицы среднеазиатских государств. Обосновавшись в плодородной Ферганской долине, правители Коканда
имели в своем распоряжении большие людские и материальные ресурсы, позволяющие им вести независимую политику в отношении своих соседей.
 Многочисленные конные отряды кокандцев постоянно совершали набеги на русские пограничные линии, расположенные в бескрайних казахских степях. Не желая видеть русские разъезды у берегов Сырдарьи и Балхаша, кокандцы активно противодействовали продвижению своего северного соседа в южном направлении. Не было и года, чтобы на границы царили мир и спокойствие. Кроме вооруженных стычек, недовольные переходом казахских родов в подданство русскому императору, кокандцы постоянно подстрекали их к бунту и порой довольно успешно. Одним словом Кокандское ханство было очень хлопотным соседом и устранение его с политической арены Средней Азии было только на руку Петербургу.
  Кроме этого, если для покорения Бухары и Хивы русским войскам нужно было преодолевать раскаленные пески и постоянно испытывать острую нужду в питьевой воде, то при походе на Коканд всё было совершенно наоборот. Весь путь русского войска на Коканд проходил вдоль русла Сырдарьи, и пересекал густонаселенные земли противника. В этом случаи вопросы о воде, продовольствии людям и фураже для лошадей отпадали сами собой.
  Таков был нелегкий выбор Василия Алексеевича, и как показало время, он был единственно верным. Именно захват Коканда мог вызвать сильный переполох в британской Ост-Индийской компании, чьи индийские владения начинались по ту сторону горных вершин Ферганской долины. Внезапное появление казачьих дозоров на горных тропах Гималаев, было бы самым кошмарным сном для Лондона.
  Когда генерал Перовский изложил государю свой смелый план щекотания британского льва, то Николай был просто поражен дерзновенностью намерений своего собеседника. Никогда ещё в истории русской армии, её полки не совершали столь далекого броска на юг.
 - Осилишь ли ты граф столь небывалый проект? Хватит ли сил у твоих солдат дойти до Индии? – спрашивал Перовского император, пытливо заглядывая в его лицо.
 - Так ведь надо, Ваше императорское величество. Ничего другого нам не остается делать.
 - Тяжело будет по этим чертовым пескам идти – говорил царь, воочию представляя все трудности похода.
 - Тяжело – соглашался с ним Перовский и тут же добавлял. - Как говаривал генералиссимус Суворов, тут либо грудь в крестах, или голова в кустах.
  После столь молодцеватого ответа, государь крепко обнял Перовского, перекрестил и, наложив на докладе резолюцию «Быть по сему», молвил.
 - Сделай это Перовский, и Отечество тебя никогда не забудет.
  Получил монаршее одобрение своего плана, генерал приступил к его немедленной реализации. Имея богатый опыт походов на жаркий юг, Перовский сделал свою главную ставку на иррегулярное казачье войско. Из всех соединений имевшихся в распоряжении генерал-адъютанта, на данный момент, казаки имели хорошую подготовку к походу в жарких условиях и обладали высокой мобильностью. Это свойство зачастую играло решающую роль во внезапных стычках с конными отрядами противника.
  Казачьи соединения составляли половину всех сил армии генерала Перовского, тогда как вся её численность равнялась восьми с половиной тысяч человек. Кроме линейных пехотных батальонов, генерал Перовский получил из Петербурга легкие пушки, мортиры и ракетные станки.
  Своим опорным пунктом похода, Василий Алексеевич выбрал форт Перовск, куда корабли Аральской флотилии, доставили боеприпасы, продовольствие, а так же запас фуража для лошадей. Благодаря самоотверженной работе пароходов «Николай» и «Константин» и трех барж флотилии, к концу апреля все было готово. 
   Основные силы генерала Перовского ещё только заканчивали своё сосредоточение в форте Перовск, когда во второй половине мая, передовой отряд в тысячу человек под командованием подполковника Веревкина, выступил в поход. Действуя внезапно и решительно, он сразу добился успеха, разгромив две сильные кокандские крепости Яни-Курган и Динь-Курган. Обе они располагались на берегах Сырдарьи и являлись важными опорными пунктами противника.
  Вскоре, вслед за Веревкиным из форта выступили и главные силы русского войска. Постоянно держась берегов Сырдарьи, мужественно перенося все невзгоды непривычного для них климата, солдаты генерала Перовского миновали опасные пески Кызылкума, и вышли на подступы к Туркестану. Через этот город проходили многочисленные караванные пути и потому, был излюбленным местом сосредоточения кокандских отрядов совершавших набеги на русские пограничные линии.
  Утром 9 июня 1855 года, четыре роты под командованием майора Колпаковского скрыто приблизились к Туркестану и при поддержке десяти орудий и двух ракетных станков смогли приступом захватить его. Кокандский гарнизон не успел оказать сколь серьезного сопротивления солдатам Колпаковского, поскольку появление русского войска под Туркестаном было для него большой неожиданностью. Командир туркестанского гарнизона Тарик-бей был полностью убежден, что русские батальоны еще не покидали стен Ак-Мечети, за что жестоко поплатился. По приказу правителя Коканда, незадачливый воитель был задушен ханским палачом, когда появился перед грозными очами владыки с известием о вторжении врага.
  Хорошо зная, сколь быстро разносятся тревожные вести по степным просторам, после занятия Туркестана Василий Алексеевич не двинулся в направлении Чимкента, а приказал разбить лагерь и принялся терпеливо ждать ответного хода со стороны противника.
  Расчет Перовского на бурный и взрывной темперамент противника полностью оправдался. Не прошло и нескольких дней как огромная армия кокандцев, численностью около двадцати пяти тысяч человек появилась перед русским лагерем.
  Имея значительное численное превосходство, кокандцы решили сходу атаковать врага, но были встречены сильным ружейным и пушечным огнем с хорошо укрепленных позиций. После каждого залпа из русского стана ханские воины десятками валились наземь от выпущенных пуль и картечи но, несмотря на это, продолжали яростно атаковать.
  В некоторых местах врагу удалось приблизиться с передовым краем русской обороны, и вступить в рукопашный бой с защитниками лагеря. Многое, очень многое зависело в этот момент от стойкости и храбрости русских пехотинцев, яростно отбивавшихся штыками от наседавших на них вражеских воинов.
  Большую помощь в отражении атаки своим батальонам оказали артиллеристы майора Лерхе, чьи пушки производили ужасающее воздействие на ряды атакующих воинов своими выстрелами. Огненный вал ядер и картечи в мгновение ока раскалывал густые ряды нападавших на жалкие  разрозненные кучки, густо устилая подступы к лагерю телами раненых и убитых ханских воинов. Залп, за залпом обрушивался на кокандцев из лагеря генерала Перовского и они, дрогнули.
  Стремясь использовать замешательство противника, Василий Алексеевич бросил в контратаку оренбургских казаков, которые, совершив обходной маневр, атаковали кокандцев с фланга и принялись энергично теснить их.
  Остановленные в центре и атакованные с фланга, степняки заметались, дрогнули под натиском казаков, попятились назад, но быстро опомнились и остановились. Не прошло и нескольких минут, как между противниками вновь вспыхнула яростная схватка и теперь, кокандцы стали теснить казачьи ряды. Почувствовав слабину противника, степняки с удвоенной силой навалились на русскую кавалерию, подбадривая друг друга громкими криками. Под сильным натиском превосходящего их числом неприятеля, казаки стали медленно отступать и в этот момент артиллеристы Лерхе ударили по врагу своими станковыми ракетами.   
  Никогда ранее кокандцы не встречались с подобным типом оружия. Вид ревущих ракет, стремительно падающих на них с неба с ужасными огненными хвостами, в один миг наполнил людские души сильным страхом и, позабыв обо всем на свете, степняки побежали.
  Казаки на протяжении двух верст активно преследовали бегущего противника, не давая им возможности остановиться и опомниться. Энергично орудуя острыми саблями, они хорошо помнили суворовский наказ о недорубленном лесе, имеющий пагубную привычку к быстрому росту. Общие потери русских в сражении под Туркестаном составили тридцать один человек, тогда как потери врага трудно поддавались подсчету. Все подступы к русским позициям были густо усеяны телами погибших воинов.
  Мастерски нанеся врагу сокрушительное поражение, при собственных минимальных потерях, утром следующего дня генерал Перовский свернул лагерь и двинулся в направлении Чимкента, сильной кокандской крепости.
  К вечеру второго дня пути, русские войска достигли Чимкента, чьи стены, по мнению степняков, считались неприступными, так как глинобитная крепость располагалась на возвышенности, которая господствовала над всей окружающей местностью. Лишившись части своих войск при атаке русского лагеря, чимкентский гарнизон под командованием Ибрагим-бека продолжал оставаться серьезной силой. В его арсенале имелось значительное количество ружей и пушек, что сильно осложняло действие русских войск намеривавшихся штурмовать крепость.
  Еще не успела растаять под лучами рассвета темнота июньской ночи, а штурмовая колонна подполковника Романовского уже устремилась на приступ города. Караульные солдаты слишком поздно заметили идущих на штурм русских солдат и потому ружейный и артиллерийский огонь кокандцев засевших на стенах города не смог их остановить. С громким криком «Ура!» они приблизились к главным воротам крепости и, подорвав их специальным пороховым зарядом огромной мощности, ворвались внутрь через образовавшийся в воротных створках большой пролом.
  На узких улочках еще не проснувшегося Чимкента завязалась яростная рукопашная схватка, моментально разбившаяся на множество мелких очагов жесткой, бескомпромиссной борьбы. Кто-то стремился оттеснить врага от ворот кто-то, смело атаковал кокандские пушки, пытавшиеся своим огнем задержать идущее на помощь штурмовой колонне подкрепление. Не менее полутора часов длилась яростная борьба за улицами и площадями Чимкента, которая завершилась полной победой русских.
  Разбившись на небольшие группы, при поддержке подошедших артиллеристов, стрелки подполковника Романовского медленно, но верно очищали город от солдат противника. Как ни отчаянно было сопротивление чимкентского гарнизона, оно было подавлено штыками, пулями и картечью русскими солдатами. Часть из них сложила оружие, другие же спешно отступили в направлении Ташкента. Среди погибших на улицах города, победители обнаружили тело Ибрагим-бека. Старый ястреб, доставивший много хлопот русскому пограничью пал от сабли казачьего урядника.
  Генерал Перовский не долго почивал на лаврах победителя. Пробыв в Чимкенте всего лишь пять дней, он  двинулся к Ташкенту, оставив в городе гарнизон под командованием подполковника Веревкина. Придерживаясь суворовских заветов о быстроте и натиске, генерал-адъютант надеялся захватить главную кокандскую крепость юга врасплох или в крайнем случаи не встретить серьезного сопротивления местного гарнизона. В этом Перовский очень рассчитывал купцов Ташкента, среди которых было много сторонников русских. Для них война с северным соседом была крайне разорительной.
  Однако эти надежды Василия Алексеевича в отношении Ташкента не оправдались. Едва только передовые дозоры подошли к Ташкенту, как со стен города по ним загремели выстрелы. Не оставляя надежду решить дело мирным путем, Перовский попытался выслать парламентеров, но и здесь его ждала неудача. Кокандцы обстреляли из пушек идущих под белым флагом переговорщиков, после чего генерал был вынужден приступить к осаде крепости.
  В это время Ташкент уже представлял собой большой город со сто тысячным населением, который был обнесен высокими стенами на протяжении двадцати четырех верст. Стоявший во главе десяти тысячного гарнизона ханский мюрид Алим-Куль был хитрым и даровитым человеком, который не собирался просто отсиживаться за высокими стенами крепости. Воспользовавшись тем, что русские не установили полную блокаду города, он покинул город и вместе с пятью тысячами воинов двинулся на Чимкент. Вбирая по пути все новых и новых воинов, он подошел к городу, имея под своим зеленым знаменем свыше двенадцати тысяч человек, вместе с семнадцатью орудиями и фальконетами.
  Под командованием подполковника Веревкина находилось всего тысяча двести человек с десятью орудиями и двумя мортирами. Осознавая явное неравенство сил, комендант Чимкента, тем не менее, решил выслать навстречу кокандцам отряд пехотинцев и казаков во главе с капитаном Шкупом.
  Под прикрытием ночного тумана, русские скрытно подошли к лагерю противника беспечно раскинувшегося на подступах к Чимкенту. Поднявшись на близлежащие песчаные холмы, капитан Шкуп терпеливо дожидался, когда на горизонте взойдет солнце и скрывавший его туман растает. Было около шести часов утра, когда русский отряд открыл огонь из орудий и ракетных станков по спящему становищу Алим-Куля. 
  Неожиданный свист ракет и грохот пушек вызвал сильную панику среди кокандцев, которая впрочем, скоро улеглась. Опомнившись, воины Алим-Куля вначале стали отвечать противнику оружейными выстрелами, а затем заговорили орудия. Кокандцы в течение получаса обстреливали позицию противника, но не добились больших результатов, так как не вполне владели артиллерийским искусством обстрела возвышенностей.
  Убедившись, что только зря тратят время и порох, Алим-Куль велел прекратить обстрел и атаковать русские позиции лобовой атакой. Проявив завидную выдержку и хладнокровие, капитан Шкуп подпустил воинов противника на близкую дистанцию, а затем отразил их атаку картечью и оружейным огнем. Передние ряды наступающих так и не смогли подняться по песчаным склонам холма, оставляя на подступах большое количество павших тел.
  Откатившись назад, кокандцы быстро перегруппировались и вновь устремились на штурм, пытаясь на этот раз охватить позицию неприятеля одновременно с фронта и флангов, используя свое многократное преимущество в людях. С громкими угрозами в адрес засевших на холме иноверцев, воины ханского мюрида еще дважды ходили в атаку, но каждый раз отступали прочь, неся ощутимые потери.
  Не добившись успеха, Алим-Куль решил полностью отрезать врага от крепости и бросил часть своих сил в обход русских позиций на холмах. К счастью подполковник Веревкин вовремя заметил угрозу отряду Шкупа со стороны врага и послал ему на помощь двести человек во главе со штабс-капитаном Погурским, при десяти орудиях. 
  Видя, что ряды неприятеля в центре сильно поредели и, заметив приближающееся к нему подкрепление, капитан Шкуп решился на очень рискованный шаг. Оставив на позиции три взвода пехоты и сотню казаков, он сам с одной сотней всадников и шестью взводами пехоты стремительно спустился с холмов и атаковал противника.
  Не ожидавшие подобной смелости от окруженного противника, кокандские стрелки бросились в рассыпную и позволили русским захватить сначала свою артиллерию, а затем и сам лагерь. Едва только капитан успел одержать свою победу, как кокандцы посланные в обход, начали атаку русской позиции с тыла.
  Три взвода пехотинцев мужественно отражали натиск противника до тех пор, пока по атакующему врагу не ударил отряд штабс-капитана Погурского. Оказавшись между двух огней, кокандцы заметались, мгновенно потеряли желание  продолжать сражение и бросились бежать, попав под удар четырех сотен казаков и башкир, подошедших со стороны крепости.
  Более двух тысяч человек убитыми потеряли в этом бою кокандцы, вместе со всеми орудиями и прочими огневыми припасами. Четыре бунчука и пять знамен было отправлено государю в качестве первого трофея кокандского похода. Николай щедро наградил героев Чимкента, произведя Веревкина, прямо в генерал-майоры, а капитана Шкупа в следующий чин.
  Тем временем, генерал Перовский завершал подготовку к штурму Ташкента. Выбрав по своему мнению самый слабый участок обороны, он отдал приказ об обстреле стены с целью образования в ней бреши, что и было сделано. Однако когда штурмовая колонна подполковника Крыгина пошла на штурм, то выяснилось, что сбита только верхушка стены, а её основная часть цела, так как была закрыта складкой местности.
  Взять её без штурмовых лестниц было невозможно и под сильным оружейным огнем противника, колонна Крыгина была вынуждена отойти обратно, понеся серьезные потери. В результате неудачной атаки русские потеряли много человек, включая самого подполковника Крыгина. Не достигнув цели, Перовский заколебался и уже стал рассматривать варианты отступления в Чимкент, для подготовки войска к проведению осадных работ, но солдаты и офицеры обратились к генералу с просьбой не делать этого.
  Они рвались предпринять новый штурм Ташкента, считая, что их отразили не кокандцы, а высокие стены города и его глубокие рвы. Встретив столь единодушное мнение своих подчиненных, Перовский передумал отходить к Чимкенту и остался на месте.   
  После повторной рекогносцировки ташкентских укреплений, выяснилось, что самое удобное место для штурма это Камеланские ворота. Выбрав новое место атаки, Перовский собрал военный совет, где был выработан новый план штурма крепости.
  Предварительно проведя бомбардировку городских стен, 15 июля в два часа ночи русские устремились к Камеланским воротам тремя большими колоннами. С целью отвлечения внимания кокандцев от места атаки, Перовский приказал майору Колпаковскому с отрядом солдат с противоположной стороны крепости произвести демонстрацию ложной атаки.
  Выполняя приказ генерал-адъютанта, Колпаковский атаковал стены Ташкента чуть раньше главных штурмовых сил, чем ввел в большое заблуждение защитников крепости.
  Взяв в руки штурмовые лестницы и обмотав колеса пушек войлоком, русские солдаты стремительно приближались к высоким стенам города, горя уверенностью взять кокандскую твердыню именно сегодня. При виде бегущих в атаку русских солдат, стоявший возле стены наружный караул кокандцев бросился бежать сквозь небольшое отверстие в стене закрытое кошмой. Преследуя беглецов, русские солдаты ворвались внутрь крепости, где завязался жестокий бой.
  Те, кто первыми проник в крепость, пользуясь возникшей суматохой, бросились на крепостные стены и, переколов штыками орудийную прислугу, стали сбрасывать вниз вражеские пушки. Одновременно с этим были открыты ворота города и русские соединения, рота за ротой быстро входили в крепость, стремительно захватывая соседние ворота и башни.   
  Прошло меньше получаса с момента начала штурма, а русские колонны уже втягивались по узким улицам города, беря одно укрепление за другим, несмотря на оружейную и артиллерийскую стрельбу, которую открыли со всех сторон по врагу  кокандцы. Штурмовая колонна подполковника Романовского смогла сходу захватить цитадель, но дальше её движение  было остановлено. Выход из цитадели подвергался сильному обстрелу кокандскими стрелками, засевшими за заборами и в прилегающих к площади зданиях. 
  Желая подвигнуть людей на выполнение опасного предприятия, бывший вместе с солдатами протоиерей Малов, высоко поднял крест над головой и с криком: «С нами бог ребята!» бросился вперед. Устыдившись своего малодушия, солдаты смело последовали за священником, быстро перебежали опасное место и штыками перекололи вражеских стрелков.   
  Между тем майор Колпаковский стоявший в поле, заметил вражескую конницу, подходящую к Ташкенту с юга. Он быстро развернул свой отряд и храбро атаковал ряды неприятеля, который не выдержал стремительно натиска. Спасаясь от пуль и ядер русского отряда, кокандцы в страхе повернули прочь своих лошадей,  Рассеяв подошедшее к городу подкрепление, Колпаковский вновь развернул своих солдат и стал крушить толпы бегущих из города ханских воинов.
  Сражение за Ташкент продолжалось весь день и всю ночь то, затихая то, разгораясь с новой силой. Пользуясь хорошим знанием города, кокандцы постоянно атаковали русских солдат, обстреливая их из садов и из-за заборов а, получив отпор, быстро отступали в другие части города.
  Не желая нести излишние потери, Перовский решил применить против врагов артиллерию и утром 16 июля, в город были введены пушки.  Артиллеристы  подполковник Лерхе методично обстреливали различные участки сопротивления, разрушая своими ядрами вражеские баррикады и уничтожая картечью кокандских стрелков. Вследствие чего, в городе возникли многочисленные пожары, что сильно отвлекло жителей Ташкента от сопротивления противнику.
  Утром следующего дня, к Перовскому явилась мирная делегация, которая объявили, что город сдается на милость победителя и просит пощады от жестоких мер применяемых русскими отрядами. Генерал благосклонно отнесся к просьбам жителей города, пообещав удержать тяжелую руку своих солдат и не допустить грабежей, но только в случаи проявления их полной покорности. Если в городе вновь будет открыт огонь по русским солдатам, то Ташкент будет отдан на трехдневное разграбление, а затем полностью разрушен с помощью артиллерии.
  При упоминании о русской артиллерии, многие из делегатов в страхе прятали глаза, ибо были свидетелями, как одним выстрелом из мортиры разрушался целый дом. Соглашение было быстро подписано и обрадованные милостью Перовского обещавшего недопущения грабежей в городе, делегаты поспешили ретироваться.
  Трофеи, доставшиеся победителям от бежавших кокандцев, позволили Перовскому не только  существенно пополнить свой артиллерийский парк, но и иметь двойной запас пороха и ядер для дальнейшего продолжения похода.
  Заняв Ташкент, Перовский позволил России не только упрочить свое положение в Средней Азии, но и создать реальные предпосылки для покорения всего Кокандского ханства. Отправляя в далекий Петербург своё очередное письмо с победной реляцией и представлением к наградам особо отличившихся солдат и офицеров, генерал Перовский ни на минуту не забывал о той главной цели, ради которой был задуман этот поход и ради которой, были принесены все жертвы.
  В войне с опасным и коварным противником ещё не был совершен коренной перелом в пользу русской армии. Но благодаря мужественным усилиям Нахимова, Ардатова, Муравьева, Перовского и десятков тысяч защитников Севастополя, Свеаборга, Крыма и Кавказа, этот момент был уже близок.


               



                Часть четвертая.





                Глава I. Большой дипломатик-с.


 


         На дворе стояла вторая половина августа месяца, когда рослые гвардейцы шведского короля Жозефа–Оскара Бернадота дружно взяли ружья на караул и застыли живыми статуями при виде английского посола сэра Генри Питта, величаво прошествовавшего мимо них во внутренние покои малого королевского дворца Стокгольма. Всё: внешний вид англичанина, его манера держаться и даже властное положение трости, -  четко говорили холодным шведам, что к ним в гости пожаловал посол самого могучего государства мира - Британской империи.   
  Посланник английской королевы Виктории за последний год основательно примелькался при дворе шведского короля, стремясь выполнить задачу, возложенную на его плечи лордом Пальмерстоном и, об исполнении которой, грозный премьер министр постоянно спрашивал сэра Питта. Правительству Её величества как воздух было необходимо, чтобы потомок маршала Бернадота немедленно объявил войну России.
  Умело сталкивая лбами в течение двух веков северные государства, англичане имели стабильные политические дивиденды, в виде обильного кровопускания двум опаснейшим противникам британских интересов в этом уголке мира. 
  Представители династии Ваза и их наследники шведского престола всегда прислушивались к вкрадчивому голосу коварного Альбиона, послушно направляя свои могучие полки на земли восточного соседа. Так было прежде, но с вступлением на шведский престол маршала Жана Батиста Бернадота, положение резко изменилось.
  Коренной француз, ставший шведским королем Карлом XIV Юхансоном, совершенно не собирался быть простой марионеткой в чьих-то руках. Ради интересов своего государства, он смело пошел против интересов императора Наполеона и заключил военный союз с Россией. Великий император был очень разгневан столь черной неблагодарностью бывшего конюха, но время показало верность расчетов нового правителя Стокгольма. Проповедуя мир, а не войну между двумя странами, маршал благополучно дожил до старости и без всяких проблем передал престол своему наследнику кронпринцу Оскару.
  Хорошо знавший шведский язык, в отличие от своего отца, король Оскар пользовался большой популярностью у всех подданных своего королевства, как у шведов, так и у норвежцев, и этим очень дорожил. Продолжая политику нейтралитета своего предшественника, король не горел желанием идти в фарватере политики Лондона и с помощью крови шведских солдат отстаивать вечные как мир британские интересы.
  Получив от лорда Пальмерстона и Луи Наполеона приглашение присоединиться к антирусской коалиции таких великих европейских государств как Англии и Франции, потомок маршала Бернадота долго размышлял о той выгоде, которую принесет его стране столь важный и ответственный шаг. Прожив более сорока лет в мире и согласии с российской империей, шведы порядком отвыкли воевать, и их король должен был иметь в своем распоряжении довольно сильные аргументы, которые бы смогли объяснить его подданным причину начала новой войны с восточным соседом.
  Не будучи ярым сторонником дружбы с русскими, шведский король при каждой встрече с сэром Питтом, подобно завзятому лавочнику, яростно и упорно торговался, стремясь получить за кровь своих солдат нечто более существенное, чем просто английскую благосклонность. 
  Возможность возвращение Финляндии под скипетр шведской державы, нисколько не будоражило прагматичную душу короля Оскара, для которого сохранение крепкого единства между шведскими и норвежскими народами являлось первоочередной задачей. Несмотря на всяческие реверансы и выказывания различных знаков внимания в сторону норвежской стороны, молодой король отчетливо видел стремление своих норвежских подданных к полному отмежеванию от Стокгольма и провозглашения независимости. Сейчас контуры возможного раскола ещё только- только просматривались, но Оскар очень опасался, что война с Россией может стать тем катализатором, который сможет расколоть его державу на две части . Такие примеры в мировой истории имелись.
  Поэтому, степенно поглаживая свои черные как смоль усы и бородку а-ля эспаньолка, внимательно слушая щедрые посулы собеседника, шведский монарх все больше и больше приходил к мнению, что погнавшись за Финляндией, он рискует потерять Норвегию. Сейчас, для Швеции было куда выгоднее получить различные преференции в торговых отношениях с Англией, а так же получение от лондонского Сити дешевых кредитов с обязательной отсрочкой выплат на десять лет. Это была вполне приемлемая цена за вступление Швеции в антирусскую коалицию . Но, привыкшие за двести лет к беспрекословному повиновению шведов воле Лондона, британские дипломаты продолжали упорно давить на упрямого короля, шаблонно твердя о возможности возвращения финских земель под руку Бернадотов.
  Все это уже Оскару порядком надоело.  Высокое положение посланца британской королевы не позволяло отказать ему в очередной аудиенции, и стокгольмскому владыке приходилось вновь лавировать под мощным напором англичанина. Самому сэру Питту тоже до чертиков надоело наносить очередные визиты несговорчивому монарху, но лорд Пальмерстон в каждом своем послании настойчиво требовал от посла скорейшего результата.   
  На этот раз шведский король принял дорогого гостя в своем малом кабинете, где его величество в основном читал или проводил доверительные беседы с глазу на глаз. Подобный выбор приема согласно дворцовому протоколу значительно принижал статус разговора с монархом, переводя его из ранга официального разговора в дружескую беседу.
  Как логическое продолжение выбора формы приема являлась и то количество блюд, которое полагалось гостю. Вместо разносольного стола с устрицами, печеночными паштетами и чудно запеченными перепелами, достойных посланника британской королевы, сэру Питту был предложен лишь бокал токайского вина и небольшая вазочка с рассыпчатым печеньем и сухим бисквитом.
  Назначая сегодняшний приём в малом кабинете, король Оскар хотел хоть немного снизить силу давления со стороны дорогого гостя и одновременно продемонстрировать, как скудна шведская казна, остро нуждающаяся в финансовой помощи со стороны.
  Подобная скаредность была крайне унизительна для посла британской короны, но, выполняя повеление своей королевы, он все же сел напротив шведского монарха в массивное резное кресло.
 - Как здоровье моей царственной сестры королевы Виктории? – начал светскую беседу Оскар, с тайным наслаждением наблюдая, как англичанин старательно мостит свое тело на жестком сидении кресла. Предложенное королем кресло доставляло заметное неудобство для британского посла, но высокий этикет заставлял его терпеть. 
 - Благодарю вас за внимание к здоровью нашей королеве. Ее величество прекрасно себя чувствует, чего и вам желает от всей души, – произнес дежурную фразу англичанин, наконец-то нашедший нужное сочетание своего толстого тела и шведского «пыточного кресла», как он мысленно назвал свое сидение.
 - Как дела у господина премьер-министра? – попытался продолжить беседу король, однако мистер Питт уже бросился в атаку.
 - Лорд Пальмерстон недавно представил к высоким наградам союзных адмиралов, чьи корабли превратили в руины русскую крепость Свеаборг, и королева полностью поддержала его решение. Самая лучшая после Кронштадта морская крепость русских огнем нашего флота полностью стерта с лица земли. Согласно рапортам адмиралов, ядра наших линейных кораблей не оставили ни одного целого двора в Свеаборге.- Все обращено в прах и пепел! – пафосно произнес сэр Питт, но ни одна черточка на лице шведского венценосца не дрогнула от этих слов. Король Оскар учтиво слушал гостя. 
 - Пока наши корабли беспрепятственно расстреливали Свеаборг, русский флот трусливо дрожал от страха в Кронштадте и не смел высунуть своего носа из гавани, боясь быть немедленно потопленным огнем наших винтовых корветов. Против мощи наших паровых кораблей не может устоять ни одно государство Европы! – продолжал хвалиться британец, стараясь выжать из набега союзной эскадры на Свеаборг максимальную пользу и нагнать как можно больше страха на своего собеседника.
  Оскар вежливо покивал головой, выражая сэру Питту своё полное согласие мощью союзного флота, но едва тот успокоился, король сделал паузу, а затем вкрадчиво произнес.
 - Однако русские газеты сообщают лишь о частичном разрушении Свеаборга и минимальных жертвах среди гарнизона и мирных жителей.
 - Ложь! Наглая ложь, ваше величество. Этим лживым азиатам нельзя верить ни на грамм. Ни один город Европы не способен устоять под натиском нашей великой армады! – хвастливо заверил Оскара британец, истово веря в произнесенные слова. 
 - Но об этом же пишут датские и немецкие газеты, – продолжал гнуть своё Оскар.
 - Они, вне всякого сомнения, куплены на корню императором Николаем. Русские стремятся сделать хорошую мину при своем плачевном положении, ваше величество, и потому сознательно принижать степень своего ущерба от нашего флота.
 - Кроме этого, газетчики пишут об имеющихся потерях среди кораблей, напавшей на Свеаборг эскадры. Минимум четыре судна, – не унимался швед.
 - Клевета! Самая низкая и подлая клевета, которую только можно измыслить! Все корабли флота Её величества вернулись целыми и невредимыми. Надеюсь, что вы верите моему слову, ваше величество?! – запальчиво спросил Питт, глядя на своего собеседника задиристым петухом.
 - Я, конечно, полностью вам верю, сэр Питт – с достоинством произнес король – но вот мои депутаты ригсдага…
 - Что, депутаты ригсдага!?
 - Они так же читают газеты, и многие из них выражают сомнения.
 - Неужели ваших депутатов можно так легко провести с помощью банальных газетных статей, которые, вне всякого сомнения, оплачены русским золотом.
 - Возможно, в ваших словах есть доля истины, но многие из наших депутатов имеют торговые или иные связи с финской стороной. Согласно поступившей от финнов информации укрепления Свеаборга не так сильно разрушены, чтобы считать их руинами. 
 - Я не знаю, что наплели вам эти финны, но со всей ответственностью заявляю вам, ваше величество, Свеаборг мертвый город, – произнес сэр Питт, как будто вколачивал в стол железные гвозди.
 - Повторюсь, сэр Питт, что я нисколько не сомневаюсь в правоте ваших слов и говорю об этом только из желания разъяснить вам настроение членов ригсдага в преддверии его новой сессии – любезно произнес король, и британец сразу надулся от злости. Согласно  шведской конституции, окончательное решение о вступление страны в войну принимал парламент.   
  Проглотив горькую пилюлю, посол отбросил светский этикет и напрямую обратился к королю о главном вопросе своего визита.
 - Неужели слово вашего величества, который обладает большей политической дальнозоркостью, чем его подданные совершенно ничего не стоит в глазах господ депутатов?  Может, уже пришла пора окончательно решить вопрос о присоединении Швеции к союзу европейских монархов. Моя страна обещало вам военную помощь в борьбе с русскими, и она это доказала свои слова делом. Свеаборга больше нет, и я думаю, что теперь достаточно будет одного полка шведской армии, чтобы вернуть под вашу руку ранее потерянную Финляндию.
  Согласно донесениям наших агентов все воинские силы Николая находятся либо в Подолии и Крыму, либо в польском царстве и Прибалтике. Напуганный возможностью высадки нашего десанта под Петербургом, русский царь полностью оголил финские земли и они абсолютно беззащитны. Вам нужно только протянуть руку и сорвать спелое яблоко, ваше величество! – торжественно вещал Питт. 
  Оскар внимательно слушал своего собеседника и вновь учтиво кивал ему головой, однако совершенно не собирался поддержать сэра Питта действием. Он получил  в наследство страну без финских земель, и потому слова посла не пробуждали в его груди сладостных струн реванша, на которые так надеялся британец. Конечно, исповедуя здоровый прагматизм, шведский король не отказался бы от расширения своих владений за чужой счет, однако он хорошо понимал, одним полком шведской армии в войне с Россией не обойтись.
  Привыкший составлять свое мнение не только из одного источника, Оскар внимательно слушал и иные голоса кроме голоса мистера Питта, и они рисовали совсем иную картину. Грозный северный сосед был не настолько сильно ослаблен сражением за Севастополь, чтобы можно было бы надеяться на легкую победу.
 - Боюсь, что в таком большом деле одним полком здесь не обойтись, сэр Питт. Русский император в любой момент может перебросить часть войск из Прибалтики и оказать серьезное сопротивление. Таково не только мое мнение, но мнение и всего генерального штаба, – осторожно произнес король, чем вызвал шквал эмоций на лице посла.
 - Конечно, ваше величество, говоря об одном полке вашей армии, я говорил чисто фигурально, но ведь и так понятно, что вам достаточно будет сделать только один шаг вперед и Финляндия ваша. Что же касается возможной переброски русских войск из Прибалтики то, как только Швеция начнет войну, союзная эскадра вновь приблизится к русским берегам, и дрожащий от страха Николай ничего не сможет сделать.   
  Как не красноречивы были слова британца, вместо восторга они вызвали лишь легкую улыбку у короля Швеции. Он совершенно по-другому оценивал существующую реальность.
 - Я опасаюсь, сэр Питт, что даже присутствие вашего флота на Балтике не будет твердой гарантией успеха этого опасного предприятия. Русские солдаты очень сильны, упрямы и выносливы, и даже в малом количестве они способны причинить большие хлопоты. Зимой, когда ваши корабли будут вынуждены покинуть наши воды, они могут совершить переход по льду и атаковать Швецию. Подобный случай уже был в нашей истории и тогда, русская армия полностью сожгла Стокгольм.
  Услышав эти опасения собеседника, сэр Питт самодовольно улыбнулся и с видом завзятого картежника доставшего из колоды свой главный козырь, наклонив вперед голову, заговорщицки произнес.
 - Могу успокоить ваше величество и конфиденциально сообщить, что скоро, очень скоро русскому царю будет не до Финляндии. Как сообщил императору Франции генерал Пелесье, в ближайшие недели состоится решающий штурм Севастополя и это будет последний штурмом. На этот раз осечки не будет, поскольку наши войска полностью устранили те причины и ошибки, которые не позволили овладеть городом в июне. 
  Король, в очередной раз согласительно кивнул головой своему собеседнику, чем вызвал глухое недовольство в гневной душе сына Альбиона. Посол отметил, что каждый раз, когда его венценосный собеседник в знак  согласия кивает головой, он неизменно дает уклончивый ответ. Так случилось и в этот раз.
 - Право я очень польщен вашим доверием, сэр Питт, но следует ли считать падение Севастополя полной и окончательной победой в этой войне? Если Россия не развалилась после падения Москвы в 1812 году, то падение Севастополя явно не будет тем детонатором, который сможет развалить всю русскую империю. Вот если бы ваши войска овладели бы Крымом или произвели вторжение на Украину или вглубь России.
  Лицо британского посла разразилось гаммой бурных эмоций, которые переполняли его грудь. Ах, сколько различных слов он желал молвить своему венценосному собеседнику, однако был вынужден молчать ради достижения важной цели.
 - Всё, что вы только что прозорливо изволили перечислить, ваше величество, непременно будет! – клятвенно заверил короля сэр Питт.
 - Когда? – быстро уточнил Оскар, – когда это случится? Скажите хотя бы предположительные сроки.
  Кровь бурно прихлынула к голове мистера Питта, от осознания того, что беседа направляется в совершенно другое русло, а именно в русло торговли.
 - Вы требуете от меня невозможного, ваше величество, поскольку командование союзными войсками не входит в мою компетенцию. Возможно, это будет к концу года, возможно следующей весной или летом. Я не дельфийская пифия и не могу предсказывать будущее. Единственное, что я могу сказать с полной уверенностью, штурм Севастополя случиться раньше, чем ваши солдаты вступят в Финляндию.
 - Кстати о Финляндии. В прошлую беседу я так и не услышал от вас точного ответа касательно Аландских островов. Вы обещали уточнить позицию вашего правительства относительно будущего этого главного перекрестка Балтики. Каков ответ Лондона? Лорд Пальмерстон признает их принадлежность к Швеции?
  Замешательство царило на лице сэра Питта все несколько секунд, но их вполне было достаточно, чтобы предопределить ответ посла.
 - Понимаете ли, в чем дело, ваше величество, – начал юлить Питт – лорд Пальмерстон, безусловно, склоняется к варианту передачи этих островов в пользу шведской короны, однако не только мы одни решаем вопрос об Аландах. Есть еще наш союзник император Наполеон, а у него есть свое видение относительно дальнейшей судьбы этих островов. Со своей стороны мы естественно сделаем все возможное, чтобы Аланды отошли Швеции, но полной гарантии на данный момент мы дать не можем. Я говорю вам это открыто, поскольку являюсь другом шведского королевства и между нами не должно быть никаких недомолвок. Надеюсь, это маленький форс-мажор не станет камнем преткновения на пути дружбы между нашими странами.
  Король с пониманием и сочувствием кивал в ответ английскому посланнику, что порождало в нем сильный гнев от предчувствия неудачи.
 - Скажите, сэр Питт, а каков ответ Лондона на наше предложение о заключении дополнительных параграфов в нашем торговом договоре? В прошлый раз вы обещали озвучить мнение господина премьер-министра относительно этого вопроса.
  Ни один мускул не дрогнул у мистера Питта от столь неудобного вопроса.
 - Это очень не простой вопрос, ваше величество. Вы прекрасно понимаете, как трудно во времена войны поставить подобный вопрос на обсуждение в парламенте. Я известил о вашей просьбе лорда и получил ответ, что вопрос тщательнейшим образом прорабатывается нашим кабинетом для представления его парламентариям, – мягко сказал британец, стараясь убедить Оскара в возможности благоприятного исхода дела.
 - Точно, так как вопрос о предоставлении нам займа?
 - Совершенно верно. Вопрос о возможности предоставлении вам льготного займа требует очень больших усилий, ибо не секрет, что лондонское Сити имеет свое скрытое лобби среди наших парламентариев.
 - Я вас хорошо понимаю, сэр Питт. Вопрос о деньгах всегда решался с большим трудом, что в вашей стране, что в нашей Швеции, – закивал король, – что поделаешь, но такова жизнь. В этом вопросе иногда бессильны даже короли и премьер-министры.
  От тона, каким было это сказано, у Питта противно засосало под ложечкой, и все же он спросил короля.
 - Так что же вы скажете относительно присоединения к союзу против России, ваше величество. Вступление в него вашей страны, вне всякого сомнения, поможет быстрее решить столь важные для вашего королевства вопросы. Время быстро идет, ваше величество, и может статься, что вы опоздаете.
  Оскар неторопливо погладил свою жиденькую бородку и, не глядя на Питта, спросил.
 - Когда генерал Пелесье собирается брать штурмом Севастополь?
 - Через две-три недели, – ответил британец, затаив дыхание.
 - Думаю, что нам следует вернуться к обсуждению этого вопроса, после падения русской твердыни, мистер Питт, – с твердостью в голосе произнес король, и британец не рискнул больше касаться этой темы. Поговорив еще десять минут о различных мелочах, он поспешил откланяться, так и не притронувшись к королевским угощениям.
  Составляя письменный отчет Пальмерстону о своей встрече со шведским монархом, посол писал: «Позиция Стокгольма по поводу вступления в войны с Россией напрямую зависит от наших успехов в Крыму. Падение Севастополя - вот тот ключ, с помощью которого мы наконец-то сможем открыть тугую шведскую дверь и создадим новый очаг войны на границах русской империи. Война в Финляндии подтолкнет к активным действиям поляков, черкесов и крымских татар. Чем больше их будет, тем быстрее мы сможем обескровить русского гиганта и свести его положение до роли послушного исполнителя наших планов».
  Последние слова доклада очень понравились лорду Пальмерстону. Он любил, когда британские послы правильно улавливали основную цель британской политики. 
  «Надо будет отметить усердие сэра Питта и наградить его медалью короля Георга. Такое поощрение будет весьма своевременным для пользы дела. Питт увидит, что мы довольны его деятельностью и будет осаждать короля Оскара с утроенной энергией, в ожидании новых наград». 
- Подумал Пальмерстон и черканул золотым карандашом на маленьком листке бумаги, специально предназначенном для памятных записок.
  Приход инспектора по особым поручениям Мордрета несколько отвлек лорда от шведских проблем и переключил его на иную волну.
 - Я прочел статью вашего подопечного, мистер Мордрет, и остался очень доволен. Бойкое перо, – сказал лорд и указал посетителю рукой на кресло рядом со своим столом. Данное кресло было определенным знаком, что господин премьер-министр собирается вести доверительную беседу, а не намерен распекать Мордрета подобно Иуде на тайной вечере, усадив провинившегося прямо по центру кабинета.
 - Очень бойкое и очень опасное перо для тех, против кого оно обращено. Почитав в начале его досье, а затем статьи, я очень удивился тому, что он согласился на тайное сотрудничество с нами. Как вы его к этому склонили? Шантаж, грехи молодости или что-нибудь ужасное?
  Сидевший перед лордом прямой как телеграфный столб, Мордрет позволил себе лишь изобразить некое подобие улыбки на лице. Служака до мозга костей, будучи малоэмоциональным человеком, он находил подлинную радость жизни в общении с бумагами и своими подопечными.
 - Ничего особенного, господин премьер-министр, банальная нехватка денег и не более того. Наш писатель получает по пятнадцать фунтов за статью и столько же ежемесячно за сотрудничество.
 - Но насколько я помню из вашей справки, господин, – Пальмерстон на секунду запнулся и Мордрет немедленно поспешил прийти ему на помощь.
 – Энгельс. Фридрих Энгельс.
 - Да, господин Энгельс относиться к вполне состоятельным людям. Ведь у него есть своя доля в манчестерской фирме, не так ли?
 - Совершенно верно, но господин Энгельс постоянно помогает деньгами многочисленному семейству Маркс, чье финансовое положение далеко не безупречно. Все гонорары от статей, опубликованных в «Нью-Йорк Дейли Трибун» идут непосредственно господину Марксу, который официально оформлен корреспондентом этой газеты.
 - Какая братская привязанность между этими господами. Кто бы мог подумать, – фыркнул Пальмерстон, явно намекая на национальность фигурантов разговора. – Хотя, чего только не бывает в жизни.
  Лорд откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.
 -  То, что господин Энгельс придерживается принципа «деньги не пахнут», это мне понятно. Но только вряд ли одни финансовые проблемы заставляют господина Энгельса столь плодотворно сотрудничать с нами? Каково его подлинные мотивы, инспектор?
 - Конечно, нет,  господин премьер-министр. Энгельс революционный фанатик, который все еще не растратил свой юношеский пыл. Он твердо убежден, что ловко использует наше покровительство в своих тайных целях, венцом которой он видит всеобщую европейскую революцию.
 - Странно, как уживается в нем такой идеализм с немецким прагматизмом, который явно сквозит из каждой его строчки.
 - Мери Бернс это тоже удивляет, – вновь позволил себе скупо улыбнуться Мордрет, вспомнив подругу Энгельса, через которую к инспектору приходило много ценной информации.
 - Ну, каким бы странным господин Энгельс не был, но русского царя Николая в своей статье по поводу нашей войны с Россией, он очень сильно задел. Читаю и радуюсь душой от осознания того, что наши солдаты ведут святое дело, борясь с азиатским деспотом, превратившего свою империю в тюрьму народов. Нет лучше и благороднее дела, чем разрушить стены этой тюрьмы и даровать измученному народу долгожданную свободу вместе с основами европейской демократии.
  Ай да Энгельс, ай да господин революционер. После такой разгромной статьи теперь никто не посмеет утверждать, что, воюя с русскими, мы преследуем только свои корыстные цели. Нет, на своих штыках мы несем гибель тирану и свободу русскому народу и другим узникам царских застенков. И всякий свободолюбивый человек должен нам помогать! – говорил Пальмерстон, глядя торжествующим взглядом на сидящего перед ним инспектора Мордрета.
 - Позаботьтесь, господин инспектор, чтобы статью нашего революционного друга напечатали во всех ведущих газетах Англии, Франции, Бельгии и Соединенных Штатов. Кроме этого надо помочь русским изгнанникам отпечатать её на русском языке и через Финляндию перебросить в Петербург, для распространения среди интеллигенции и столичного бомонда. Они очень любят внимать словам пророка со стороны, откровенно не замечая своих мудрецов.
  Думаю, что для царя Николая сочинение господина Энгельса нанесет куда больший ущерб, чем поражение на Альме и даже потеря Севастополя, – чеканил свои мысли Пальмерстон. Инспектор торопливо записывал приказы лорда в свой блокнот. У него была прекрасная память и, в случае необходимости, он мог повторить речь лорда слово в слово, но сидеть истуканом и моргать совиными глазами перед высоким начальством, было верхом непочтения.
 - Все будет сделано, милорд, в самое ближайшее время . Но боюсь, русские несколько опередили нас на этом этапе идеологической борьбы. По распоряжению царя Николая во всех русских газетах опубликовано патриотическое стихотворение поэта Пушкина «Клеветникам России», которое имеет очень большой успех, как среди бомонда, так и среди простых людей, – осторожно сказал инспектор . Но негодования со стороны лорда не последовало.
 - Слава богу, что поэт Пушкин мертв, иначе неизвестно, что бы он написал в поддержку своего горячо любимого императора. Знаете, Мордрет, если бы русские знали свою силу, мы бы не сидели бы с вами так спокойно, а постоянно бы пребывали в страхе высадки русского десанта на побережье, – задумчиво произнес Пальмерстон и тут же опасливо захлопнул узкую щелочку своей души.
 - Я вас больше не задерживаю, инспектор, – холодно молвил он, и в тот же момент Мордрета сдуло невидимой волной, которая понесла инспектора в его любимую канцелярию, где готовились очередные порции идеологической отравы для недругов Британии.
  Распрощавшись с Мордретом и выслушав доклад своего секретаря о выполнении ранее полученных приказов и распоряжений, лорд Пальмерстон уже был готов отправиться на прием к королеве, как неожиданно в его кабинете возник военный адъютант премьер министра Чарльз Бишоп. В его задачу входило информирование лорда обо всех военных новостях и по напряженному лицу и сжатым губам адъютанта, премьер понял, что тот принес недобрые вести.
 - Что случилось, Чарльз, русские разбили нас в Крыму или напали на нашу эскадру на Балтике? – нахмурившись, спросил британский премьер. 
 - Нет, сэр. В Крыму и на Балтике все спокойно, но вот положение в Азии оставляет желать лучшего. Согласно поступившим сообщениям из Дели русский генерал Перовский вторгся в Ферганскую долину, сердце Кокандского ханства. Генерал Колигвуд не исключает возможности появление русских частей в Кашмире до конца года.
  От этих новостей лицо лорда Пальмерстона потемнело от злости, сбывалось самое кошмарное опасение для британцев, русский медведь был на пороге Индии.
 - Черт возьми, Чарльз! Как это могло случиться, ведь еще на прошлой неделе меня уверяли, что кокандцы обязательно остановят генерала Перовского благодаря своему численному превосходству и тем ружьям, которые мы им продали, и пушкам, отлитым под руководством наших специалистов. Я ничего не путаю?!
 - Никак нет, сэр, все верно. Скорее всего, азиаты оказались плохими вояками, на подобие турок, которые и шагу не могут ступить без совета наших офицеров.
 - Скорее все вы правы. Телеграфируйте Колигвуду, чтобы попытался устранить русскую угрозу руками афганцев. Пусть хоть этим эмир Кабула отработает наше покровительство. 
  Произнеся эти слова, Пальмерстон собирался покинуть кабинет, но Бишоп остановил его.
 - Прошу прощение, сэр, но боюсь, что афганцы не смогут быть полезными генералу Колигвуду. Как я вам докладывал четыре недели назад, они заняты отражением нападения персов на Герат.
 - Неужели эти азиаты разучились воевать!? Помниться ранее они оказывали нам очень стойкое сопротивление, – гневно фыркнул лорд.
 - Боюсь, сэр, положение под Гератом сильно изменилось за прошедшие недели. Согласно последним сведениям обстановка там довольно серьезная и эмир сам вынужден просить генерала Колигвуда об оказании военной помощи для отражения персов. Как утверждают афганцы, персидскими войсками руководят русские офицеры.   
  Пальмерстон буквально прожег негодующим взглядом лицо адъютанта, но тот мужественно выдержал это испытание. Гневно пожевав свои тонкие губы, британский премьер изрек.
 - Наши враги слишком далеко зашли, Бишоп.  Быстро разыщите военного министра и первого лорда адмиралтейства. Я жду их у себя после приема у королевы. Пусть поторопятся. Я хочу услышать их предложения как исправить положение, а не испуганное кудахтанье, как это было в прошлый раз.
  За положением под Севастополем пристально наблюдали не только из туманного Лондона, но и обитатель дворца Тюильри Луи Наполеон. Ему как воздух был нужен положительный результат в столь затянувшейся компании на востоке. Парижане и прочие французы все ещё любили своего императора, видя в нем твердую руку, которая не позволит банкирам и чиновникам растащить государство по своим бездонным карманам.
  На этом коньке он пришел к власти, но чтобы удержать её в своих руках, нужны были победы, пусть даже не столь блистательные, как они были у его великого дяди, но все же победы, которые так любит простой народ и под которые он может простить все что угодно. Император уже не- однократно требовал от Пелесье полного захвата Крыма и разгрома русской армии стоящей в Бахчисарае, но каждый раз «африканцу» удавалось находить веские аргументы не исполнять требования императора.
 - Зачем нам атаковать хорошо укрепленные русские позиции и терять солдат, когда к этому можно вынудить Горчакова, постоянно угрожая новым штурмом южной части Севастополя. Пусть русские, спасая Севастополь, штурмуют наши позиции и ослабляют свои и без того скромные силы. Они не делают это сегодня, но завтра общая обстановка заставит их напасть на нас, и мы к этому готовы, – писал Пелесье императору, всякий раз когда тот пытался навязать командующему свою тактику. - Прикажите, и я поведу своих зуавов на Бахчисарай, но только потом мне понадобятся тысячи новых солдат, поскольку русские совершенно не собираются бежать от звуков наших выстрелов.
  Император яростно сверкал очами, когда обрушивал на военного министра очередную порцию своего монаршего гнева, но всякий раз, излив душу, на вопрос генерала стоит ли искать нового командующего восточной армии, отвечал отказом. Второго такого твердолобого Пелесье, который сделает все возможное и невозможное ради выполнения полученного приказа, у Наполеона не было.
 - Мы в любом случаи будем в выигрыше: либо взяв Севастополь, либо разгромив Крымскую армию Горчакова. Осталось подождать совсем немного. К концу осени результат будет непременно, – заверял командующий Наполеона, и тот, недовольно бурча, делал специальные пометки на листках перекидного календаря, стоявшего на огромном письменном столе императорского кабинета.
  Как не торопил император генерала Пелесье к проведению наступательных действий, но одновременно с этим французский монарх вел активное зондирование на пути к подписанию мирного договора с Россией. Лучшего кандидата для исполнения столь деликатной миссии как граф Морни, сводный брата самого императора, трудно было бы отыскать.
  В Петербурге он был известен как активный сторонник улучшений франко-русских отношений и, кроме того, имел большое влияние в финансовых кругах многих стран. С ним французский император мог быть полностью откровенным и не бояться предательства, несмотря на то, что Шарль имел свои взгляды на политику, отличные от взглядов самого монарха. Их доверительная беседа произошла во дворце в Фонтенбло, где Наполеон проводил свой короткий отдых от дел государственных.
 - Знаешь, Шарль, вне всякого сомнения, Пелесье рано или поздно возьмет Севастополь. И этого будет вполне достаточно для завершения моей восточной кампании. Я, конечно, был бы не против нанести русскому императору куда более ощутимый урон, чем взятие Севастополя и уничтожение их флота, но его солдаты чертовски стойко дерутся, нанося нашей армии ощутимые потери. Должен признаться, но ты был прав в нашем давнем споре. Восточная кампания совсем не похожа на увеселительную прогулку, как заверяли нас англичане.
  Наполеон сделал паузу, но сводный брат не выказал никакого торжества от прозвучавшего признания. Он только чуть хитро улыбнулся, как это он обычно делал, и, неторопливо покачивая вино в бокале, ждал продолжения речи императора.
 - Эта война еще не придвинула нас к опасному краю экономической пропасти. Но она приносит нам больше расходов, чем доходов. Опростоволосившись со Свеаборгом, Пальмерстон требует от меня организации новой кампании на Балтике с участием большого количества мортирных кораблей, а так же солдат для высадки десанта в Кронштадте. Посылать своих солдат на  столь смертельно опасное дело британцы не желают.
  Знаешь, почему славный адмирал Дандас не повел свои корабли на штурм Кронштадта? Не знаешь, так я тебе скажу. На всех подступах к острову русские успели понаставить свои чертовы мины, которых, по словам Пэно, было подобно изюму в булке. Нет, конечно, если англичане хотят спалить Кронштадт вместе с русской эскадрой, пусть это делают. Я не против, но почему за этот пожар должна платить Франция, мне совершенно не понятно. Одним словом, я намерен взять Севастополь и, уничтожив русский флот, завершить войну с Николаем. Если Пальмерстон хочет, пусть воюет дальше сам, но мне будет нужен скорейший мир. В этом ты мне должен помочь.
  Граф Морни терпеливо дослушал речь своего брата и, поставив бокал, стал задумчиво гладить свою бородку, скрестив руки на груди.
 - Думаю, ты правильно сделал, обратившись со столь деликатным делом ко мне. Твоего министра иностранных дел графа Валевского русский император на дух не переносит. Его попытки наладить переговоры с Петербургом, ни к чему хорошему не приведут. Скажи, брат, на каких условиях ты готов заключить мир с русским царем?
 - Полное уничтожение русского протектората в Молдавии и Валахии, свободное судоходство по Дунаю кораблей всех стран, беспрепятственный проход через Босфор любых военных кораблей. Так же ограничение числа русских военных кораблей на Черном море и лишения России прав на устье Дуная, – сказал император, зачитав по памяти, заранее подготовленные пункты договора. 
 - Боюсь, что император Николай не примет никаких территориальных урезаний своей державы. Это слушком унизительно для него. По остальным пунктам, я думаю, с ним можно будет договориться при условии, если Севастополь будет в наших руках.
 - Об этом можешь, не беспокоится. Пелесье твердо мне обещал взять город, и я твердо верю своему «африканцу». Что же касается возможной несговорчивости русского царя, то угроза возможной войны с Австрией продолжает нависать над ним как дамоклов меч. Этот фактор сделает его более податливым на мирных переговорах.
 - Ошибаешься, мой дорогой брат. Этот фактор был вчера, сегодня же совершенно иной расклад в большой игре. Как рассказали мне вполне осведомленные люди, в Берлине специальный посланник царя Горчаков сумел найти общий язык с прусским канцлером Бисмарком и, как следствие этого, явилось тайное подписание договор о ненападении между двумя странами. Мои источники, конечно, не видели в глаза эти протоколы, но явным подтверждением их слов служит  резкое изменение внешней политики Пруссии по отношении к России. Вместо нейтрального статуса она теперь дружеский сосед.
 - Я этого не знал – с удивлением произнес Наполеон, чем только раззадорил графа.
 - Вот ради закрепления достигнутого успеха Горчакова император Николай и направил в Берлин  цесаревича Александра, над чем ты так пылко ломал голову в прошлом месяце. Король Вильгельм устроил специальный смотр частей берлинского гарнизона в честь высокого гостя, чем привел Александра в бурный восторг.
  Услышанные известия о явном ляпе господина министра вызвали раздражение у Наполеона, чему в тайне обрадовался граф Морни. Он не любил господина Валевского, с которым у него были свои счеты.
 - Отныне наследник русского престола души не чает в прусском короле, и даже шутя, называет его вторым отцом. Такие слова сказанные молодыми людьми дорогого стоят, и я твердо могу сказать, что с этого дня у Вильгельма будет прекрасная возможности влиять на будущего русского императора в своих целях.
 - Ты, безусловно, прав, Шарль. От такой возможности я бы тоже не отказался. Тем более по сведениям из близких кругов к русскому двору, здоровье императора Николая оставляет желать лучшего.
 Граф Морни удовлетворенно кивнул головой, и неторопливо допив свое вино, продолжил говорить.
 - Боюсь, что отныне, императора Франца будет очень и очень трудно подвигнуть к большой войне с Россией. Узнав об изменении позиции Пруссии к императору Николаю, австрийцы ни за что не согласятся воевать с русскими. Франц Иосиф до смерти боится остаться один на один с русскими, особенно если ему будет, пусть даже чисто гипотетически,  угрожать противостояние с Пруссией. Австрияки хороши, когда они дерутся в компании против одного, и трусливы один на один. Нам ли это не знать, – сказал Морни, напоминая Наполеону их детские годы, когда их мать Гортензия Богарнэ лишилась почти всех своих владений благодаря действиям Австрии. – Кроме того, после твоего предложения австрийцам удалить из Тосканы местного герцога, венский двор будет относиться с куда большим недоверием к любым твоим предложениям о сотрудничестве, чем прежде.
 - Но австрийцы могут свободно рассчитывать на мою военную помощь. Пусть откроют границу, и мои дивизии, устремившись на освобождение Польши, снимут с них как прусскую, так и русскую угрозу! – запальчиво воскликнул император, пропустив мимо ушей намек сводного брата.
 - Луи, мне ты можешь не говорить того, что с таким восхищением слушают твои любимые поляки. В отличие от них я хорошо знаю, что у нас не будет такого количества войска, чтобы совершить этот освободительный поход и в ближайшем будущем не предвидится. Кроме того, мы с тобой прекрасно знаем, что польский поход это больше пропагандный лозунг призванный напугать царя, чем реальный план.
 - И это говоришь мне ты, мой брат, с которым мы так много сделали для возрождения империи и нашего дома! – горько молвил император, но Морни не обратил на эти слова никакого внимания.
 - Да, это говорю тебе я, поскольку кроме меня нет на свете другого человека, который желал большего успеха твоим делам. Так уж распорядилась судьба, что на мою долю всегда выпадает необходимость одергивать твою пылкую и увлекающуюся натуру ради пользы дела.
  Я закрыл глаза на твое страстное желание поквитаться с русскими, используя грубую промашку Николая в отношении Турции, но время показало мою правоту в этом вопросе. Мы имеем множество мелких побед при полном отсутствии успеха в главном, победы над русскими. 
  Согласись, мой дорогой брат, что вместо нынешнего дорогостоящего кровопускания в Крыму, было бы куда приятней получить свой кусок турецкого пирога в виде Туниса, Крита, Сирии и контракта на постройку Суэцкого канала.
 - Ладно, бог с ними, австрийцами, они уже сыграли свою роль в устрашении Николая, однако он  все равно будет должен отдать мне что-то взамен Севастополя, иначе меня не поймут французы, – продолжал упорствовать император и брат не стал с ним спорить.
 - Как все большие события в истории порой зависят от капризных случайностей, – сказал  задумчиво граф Морни.
 - Это ты о чем? – переспросил его собеседник.
 - О той злополучной телеграмме, что прислал тебе русский царь, после провозглашением тебя императором. Не назови он тебя тогда месье, а братом, и между вами не было бы той искры личной вражды, которую так ловко раздули в твоей груди англичане. Тогда бы вы смогли спокойно поделить наследство «больного человека», а не воевали бы между собой на радость англичанам.
 - Ах, не начинай, Шарль! – недовольно буркнул император. Но хорошо знавший своего брата граф, видел, что подобные мысли уже не раз приходили на ум дорогому Луи.
 - Благодаря союзу между нашими державами, мы без всякой опаски и затруднения смогли бы переместить нашу западную границу к берегам Рейна и получить в вечное владение всю Ломбардию без всяких оглядок на Пруссию, Австрию и даже Англию – продолжал развивать свою мысль граф.
 - Замолчи, змей- искуситель! – гневно воскликнул император.
 - Как прикажите, ваше величество, но ты сам прекрасно знаешь, что за моими словами стоит реальная основа, а не эфемерные проекты, которыми в таком обилии накормили тебя британцы за последнее время.
  Братья помолчали, немного давая возможности разуму возобладать над эмоциями, и затем продолжили беседу.
 - Так ты сможешь наладить реальный канал для переговоров? Зять Нессельроде совершенно не годится для этой цели, поскольку господин канцлер уже не обладает той степенью влияния на русского царя, что имел прежде, – спросил примирительно Наполеон.
 - Конечно, ты прав, это не тот случай. Скорее всего, нужно будет выйти на Горчакова. Он сейчас в явном фаворе у Николая, по крайней мере, по дипломатической линии, – высказал свою мысль Морни. 
 - Ты хорошо знаком с ним?
 - Да, в начале прошлого года встречались в Вене на приеме у Констанции Хорни. Мы обменялись мнениями об условиях, при которых было возможно заключение перемирия. У нас наметился определенный прогресс, Горчаков высказывал твердое убеждение, что русский император согласиться на принятии четырех основных требований, но никогда не пойдет на территориальные уступки. Правда, были некоторые варианты решения этой проблемы, но неожиданно, по приказу Нессельроде, Горчаков был отозван домой, и всё закончилось ничем.
 - Тогда, Шарль, поезжай в Берлин, и попытайся узнать у него каковы виды русского императора на заключение мира.
  Этим тема беседы была полностью исчерпана, и граф Морни поспешил откланяться, чтобы в ближайшее время приступить к исполнению повеления своего императора. Как бы ни был уверен Луи Наполеон в крепости своих штыков, он хорошо помнил слова своего великого дяди, говорившего о невозможности сидеть на штыках, что заставляло рано или поздно заключать с противником мир.
  Пока братья Богарнэ вели государственные разговоры, на Лионский вокзал столицы вместе с множеством пассажиров поезда с юга, прибыл ничем не примечательный итальянец с документами французского подданного Джузеппе Ковальи. В это время в Париже было много южан, которые устремлялись в столицу второй империи в надежде на лучшую жизнь.
  На господина Ковальи у парижских полицейских ничего криминального не было, и потому итальянец без особых проблем легализовался в столичных трущобах, устроившись работать плотником. Эта работа была вполне знакома для тридцатишестилетнего революционера Феличе Орсини, которым на самом деле и являлся приезжий. 
  Всю свою жизнь этот человек посвятил только одной цели: объединения итальянских земель в одно единое государство и провозглашения в ней республиканского правления. Главным препятствием на пути этого священного дела итальянских революционеров были австрийцы, оккупировавшие половину северной Италии и римские папы, не желавшие ничего слышать об объединении Италии, довольствующиеся своей личной властью в папских землях, широкой полосой разделяющих страну на две половины.
  Если с австрийскими войсками итальянские карбонарии ничего не могли поделать, то изменить положение дел в отношении римского понтифика они имели возможность. Римского папу активно поддерживал  французский император, следуя давней традиции семьи Бонапартов. Французские солдаты охраняли границы папских владений, на французские деньги римский властитель содержал свой двор и укреплял свое влияние среди европейских стран. Достаточно было только устранить новоявленного императора «всех французов», как проблема с папством, этим вечным тормозом на пути объединения страны, была бы немедленно решена. Как говорится, нет человека и нет проблемы.
 Так думал Орсини, так думало множество итальянских вольнодумцев различных политических течений и ориентаций. Это обстоятельство умело использовала тайная полиция кайзера Франца.
Всячески поддерживая мнение карбонариев относительно отрицательной роли Наполеона в процессе создания новой Италии, австрийцы старались не столько отвлечь внимание революционеров от своих итальянских владений, сколько их руками устранить опасного потрясателя европейского равновесия. Таковы были нравы большой политики того времени.
               




                Глава II. Жаркая осень 1855 года.






    Предгорья тянь-шаньских отрогов, за снежными шапками которых скрывалось сердце кокандского ханства - Ферганская долина, встречали русские войска своей обыденной для августа жарой. Лето уже перешло в свою последнюю временную часть, а в здешних местах не было даже намека на скорый приход осени. Многочисленные фруктовые сады, окрашенные в зеленый цвет, щедро дарили людям свои плоды в награду за их кропотливый труд.
  Такое огромное количество всевозможных фруктов и овощей было в полную диковинку не только для русских солдат, но и большинства офицеров, привыкших в основном питаться капустой, репой, огурцами, яблоками и всевозможными ягодами.
  Неумеренный прием в пищу экзотических плодов юга, незамедлительно дал свой результат в виде массового расстройства стула и даже со смертельным исходом. Это вызвало большую тревогу у генерала Перовского, боявшегося лишиться  части своих солдат в самый ответственный момент похода. Поэтому он категорически запретил своим подчиненным употреблять местные фрукты, под угрозой предания провинившегося трибуналу. Слова генерала имели большой вес среди солдат, и потому безудержное поедание фруктов прекратилось, хотя многие из воинов нет- нет да и пробовали по-тихому запретные плоды.
  Окруженная с востока и юго-запада снеговыми хребтами Ферганская долина или «желтая земля» в переводе с местного языка, была обильно заселена подданными кокандского шаха, которые правда не совсем горели желанием сражаться за своего правителя. Большей частью это объяснялось неоднородностью населения проживающего в этом богатейшем месте Средней Азии, в котором согласно местным преданиям когда-то находился рай.
  Среди подданных хана числились как оседлые жители городов, занимающиеся торговлей и земледелием, так и кочевники, расселившиеся по горным долинам и склонам гор, где мирно паслись их многочисленные табуны и стада овец. Эти жители гор признавали власть хана над собой лишь номинально, постоянно выступая против непрерывных притеснений со стороны ханских чиновников. Часто терпение горцев лопалось и, объединившись между собой, они поднимали восстание, которое иногда приводило даже к низложению того или иного правителя Коканда. 
  После успешного взятия Ташкента, Перовский дал своему войску две с половиной недели отдыха, и пока солдаты отдыхали, полководец постоянно размышлял и прикидывал, стоит ли продолжить поход или ограничится достигнутым.
  Сверни сейчас Перовский поход, и никто из критиков не посмел бы сказать худого слова в его адрес. Столь оглушающего успеха по далекому проникновению на территорию азиатских просторов, русские еще никогда не добивались. Туркестан, Чимкент и Ташкент были достойными призами этого похода, однако генерал постоянно помнил, ради чего собственно этот поход и был затеян. Добившись успеха против кокандского хана, главного противника русской империи в этих землях, Перовский считал, что он не в праве отступить в тот момент, когда в его руках появился реальный шанс изменить стратегическую обстановку в этом регионе и тем самым нарушить главные планы коварного Альбиона.
  Находясь вдали от своих главных тылов, генерал посчитал возможным, раскрыть главный замысел кокандского похода перед своими офицерами, скромно умолчав об их имитационном предназначении.
  Собрав всех командиров на военный совет, Перовский выступил с краткой речью о сути их похода и степени важности его для России в борьбе с Англией. 
 - Теперь, когда вы знаете главную причину нашего пребывания в этих землях, я хотел бы знать ваше мнение относительно того, стоит ли нам идти дальше или, сославшись на объективные причины остановиться на достигнутом рубеже.
  Говоря так, генерал Перовский несколько кривил душой, поскольку он лично уже принял окончательное решение о продолжении похода, но очень хотел услышать это от своих офицеров. Опытный полководец, Перовский знал, что любой солдат и офицер охотнее исполнит приказание начальника, если будет видеть в своих действиях особую значимость и его сердце будет наполнено высокой идеей служения Родине. 
  К огромной радости Перовского все офицеры, начиная от младших командиров до полковников, горячо высказались за продолжения похода, видя в нем отличную возможность, насолить британцам, главным зачинщикам этой войны.
 - Если государь император прикажет, мы еще в этом году начнем искать пути в Индию! – воскликнул подполковник Романовский и его призыв, бурно поддержали все присутствующие на собрании офицеры. После этого Перовскому ничего не оставалось, как поблагодарить господ офицеров за верность воинскому долгу и объявить о скором продолжении похода на Коканд.
  Когда же о возможности похода в Индию узнали простые солдаты, то они так же выразили бурную готовность поквитаться с королевой Викторией, которую солдатская молва возвела в главнокомандующие союзнической армии.
 - Вот теперь то, мы тебе бельмы за Севастополь повышибаем! Теперь ты нам за все ответишь, англичанка! – азартно выкрикивали солдаты, не забывая отпустить колкое словцо в адрес женской части британской королевы.
  На такой решительной ноте русские войска в начале августа покинули Ташкент и, огибая горные склоны, приблизились к Ферганской долине. Вступая в густонаселенные земли, и не желая иметь лишних конфликтов с местным населением, Перовский строго настрого запретил солдатам самовольные экспроприации, приказав за все взятое платить серебром. 
  Первым крупным городом на пути к Коканду был Ходжент, расположенный на Сырдарье. Это был хорошо укрепленная крепость с многочисленным гарнизоном, взять которую штурмом без предварительной подготовки было невозможно.
  Используя фактор внезапности, а так же сильный страх кокандцев перед победителями Ташкента и их неуверенность в собственных силах, Перовский приказал немедленно развернуть против крепости всю имеющуюся в отряде артиллерию и открыть огонь по стенам Ходжента. Имея в запасе большое количество трофейного пороха, русский генерал мог позволить себе подобные действия, которые полностью окупили себя при штурме города.
  Бомбардировка Ходжента длилась свыше трех суток с небольшими перерывами, наводя ужас на защитников города, сея в их душах чувство безысходности и обреченности перед силой пришельцев. Утром 12 августа на штурм крепостных стен устремились две колонны под командованием капитана Михайловского и ротмистра Баранова.
  Солнце еще только чуть-чуть поднялось над горизонтом, а русские солдаты, одетые в белые рубахи густыми цепями уже бежали на штурм вражеской твердыни, яростно потрясая своим оружием и подбадривая себя громкими криками «Ура!».
  Когда первая колонна атакующих приблизилась к стенам Ходжента, то оказалось, что штурмовые лестницы были ниже крепостных стен. Все это выяснилось в самый последний момент, но русские солдаты не отступили перед неожиданностью, а стали яростно штурмовать вражеское укрепление, проявляя не дюжую смекалку и умение выходить из различных трудностей. Несмотря на отчаянное сопротивление кокандцев рота поручика Шорохова первая взошла на гребень крепостной стены и, переколов защитников, открыла беглый ружейных огонь по находившимся внизу воинам противника.
  Одновременно с этим, штурмовые роты ротмистра Баранова под непрерывным градом вражеских пуль, картечи, камней и даже бревен бросаемых со стен защитниками Ходжента в русских солдат, сумел приблизиться к крепости и без всякой задержки начать штурм. Охваченные порывом ярости атаки, не обращая на гибель своих товарищей, русские солдаты сумели быстро подняться на стены и своими штыками сбросить кокандцев вниз.
  Не давая противнику опомниться, солдаты ротмистра Баранова спустились со стен, взломали ворота, и впустили в город солдат доставивших к воротам Ходжента легкие пушки. Как и при штурме Ташкента в передних рядах наступающих войск был протоирей Малов, который словами и своим доблестным примером ободрял солдат к исполнению их долга, и те охотно слушали слова священника.
  Сломив нестройное сопротивление врага сразу за крепостными стенами, русские штурмовые роты неожиданно наткнулись на новое препятствие на своем пути к полной победе. Как всякий среднеазиатский город, Ходжент имел вторую внутреннюю стену, за которой успела укрыться половина кокандского гарнизона, явно не собирающаяся сдаваться на милость победителя. Об этом свидетельствовал хаотичный оружейный огонь со стен цитадели по русским солдатам, становившийся с каждой новой минутой все организованней и злее. 
  Капитан Михайловский, чья колонна первая вышла к воротам цитадели, с большим нетерпением дождался той минуты, когда сюда будут доставлены пушки и зарядные ящики и можно будет начать бомбардировку противника. Старые, оббитые толстыми листами железа ворота цитадели, не смогли долго противостоять русским ядрам и бомбам. Не прошло и получаса, как они рухнули на землю, открывая дорогу рвущимся к победе орлам генерала Перовского.
  Загнанный в угол гарнизон, оказал бешеное сопротивление. Каждый дом, каждую улицу и перекресток ходжентской цитадели приходилось брать с боем, оставляя после себя только одни трупы. Разъяренные отчаянным сопротивлением врага, штурмовики в свою очередь не проявляли жалости к защитникам Ходжента, платя смертью за смерть. Лишь только к вечеру затихла перепалка яростной стрельбы, время от времени продолжая нарушать тишину одиночными выстрелами.
  При защите Ходжента кокандцы потеряли до трех с половиной тысяч убитыми, чьи тела приходилось хоронить в течение недели, тогда как потери Перовского составили сто тридцать семь убитых и раненых.
  С падением Ходжента путь на Коканд армии Перовского был открыт, но в этот момент в дело неожиданно вмешалась третья сила в лице бухарцев. Возможно, правитель Бухары просто хотел напомнить русским о своем присутствии или хотел нанести коварный удар в спину, что для жителей востока вполне обычное занятие. Так или иначе, но уже на второй день после взятия Ходжента пришли тревожные вести.
  Казачий патруль, что нес боевой охранение, доложил генералу Перовскому, что южнее русского лагеря у крепости Ура-Тюбе замечено большое количество бухарцев, представляющих большую опасность для русских войск. 
  Поскольку крепость Ура-Тюбе располагалась в предгорье Заравшанских гор, надежно прикрывавших подступы к Гиндукушу, за которым уже находились британские владения и, желая полностью обезопасить свой тыл от возможного нападения противника, Перовский решил первым атаковать неприятеля. Это важное и ответственное дело, генерал поручил подполковнику Романовскому, а сам, полностью уверенный в своих силах двинулся к Коканду.
  Противник внимательно следил за всеми передвижениями русских войск, совершенно не собираясь отсиживаться за стенами Коканда. 25 августа у селения Карочкум, кокандская конница атаковала авангард армии Перовского расположенного на биваке. Враг очень надеялся застать русских врасплох, однако часовые вовремя заметили приближение кокандских всадников, которые были встречены ружейными выстрелами и шеренгой стальных штыков.
  Нападение было отбито с большим уроном для неприятеля. Но, как только русские снялись с бивака и продолжили путь, так кокандцы вновь атаковали их. Используя своё численное превосходство, враг стремительно атаковал со всех сторон, намереваясь отсечь русскую кавалерию от пехоты, которую кокандские всадники гораздо меньше опасались. Завязалась ожесточенная схватка, в которой победителем вновь вышли соколы майора Колпаковского, активно поддержанные огнем ракетных станков, развернутых по приказу подполковника Лерхе.
  Преследуя отступающего врага, русские солдаты подошли к берегу Сырдарьи, где находилась крепость Мархам. Едва только были собраны все силы армии, генерал Перовский отдал приказ о подготовке штурма вражеского укрепления. Сразу были развернуты двенадцать орудий, из которых начался обстрел Мархама.
  Из амбразур крепости кокандцы немедленно открыли ответный огонь, но хорошо пристрелянные орудийные расчеты быстро заставили замолчать вражеские орудия. Как только крепостная артиллерия была приведена к молчанию, был дан сигнал к атаке, и два штурмовых батальона под командованием полковника Григорьева устремились вперед.
  Укрывшись за каменными зубцами крепостной стены, кокандцы вели непрерывный ружейный огонь, от  чего многие из русских солдат падали убитыми или ранеными. Однако это не остановило штурмующих, которые под громкие крики «Ура!», стремительно набегали на вражеское укрепление. Сходу преодолев ров заполненный водой, солдаты штурмовой роты под руководством штабс-капитана Федорова бросились к воротам, взломали их и ворвались в крепость. Вслед за ними, ворвались и другие штурмовые соединения.
  На стенах и внутри крепости сразу завязалась рукопашная схватка, но, не выдержав жестокого и беспощадного штыкового боя, кокандцы были вынуждены отступить, оставив победителям свои  пушки, которых как оказалось потом, было двадцать четыре орудия. Батальон майора Ренау быстро очистил фасы крепости и, не дожидаясь подхода главных сил, стал обстреливать отступающих к реке кокандцев. Бросая оружие и амуницию, враг стремительно отступал, оставляя  Мархам победителям.
  Вместе с пехотой, в штурме крепости приняла участие и русская кавалерия, противником  которой вновь стали уже неоднократно потрепанные кокандские всадники. Скопившиеся на правом фланге русских войск, они попытались своей атакой сорвать штурм Мархама, но были быстро рассеяны русскими артиллеристами.
  Заметив приближение врага, штабс-капитан Фролов смело выдвинул вперед несколько ракетных станков, огнем которых вызвал панику и замешательство в рядах нападавших. Воспользовавшись заминкой во вражеских рядах, ротмистр Крымов смело атаковал противника и обратил кокандцев в бегство.
  Разгоряченный одержанной победой, Крымов устремился во фланг отступающего противника, желая полностью разгромить его. Оставив полусотню казаков для прикрытия артиллеристов, ротмистр быстро подошел к махрамским садам, перейдя широкий и глубокий овраг. В это время со стороны Сырдарьи показались толпы отступающих из крепости кокандцев с орудиями и значками.
  Не раздумывая ни одного мгновения, Крымов приказал атаковать огромную толпу противника и первым врубился в средину кокандской пехоты. Этот смелый налет моментально вызвал сильнейшую панику в рядах солдат противника, которые, не оказав никакого сопротивления, обратились в беспорядочное бегство.
  Казаки Крымова преследовали бегущих кокандцев на протяжении десяти верст, безжалостно рубя неприятельских воинов. От полного истребления кокандцев спасло появление нового большого отряда с пушками и ружьями. Крымов вовремя оценил изменение в положении дел и, дав по врагу несколько выстрелов, благоразумно отступил. У кокандцев было не менее семи тысяч человек, а люди и лошади у русских были сильно утомлены.
  Как потом оказалось, в крепости располагались главные силы кокандского хана общей численностью свыше тридцати пяти тысяч человек под командованием главного визиря кокандского хана Абдурахмана Амина.   
  Не менее громкий успех был и у подполковника Романовского, который с блеском одержал победу над бухарцами в Ура-Тюбе. Появление русских войск под стенами крепости было большой неожиданностью для противника. Только вчера они получили тайный приказ эмира напасть на слишком сильно зарвавшихся пришельцев, а русские уже стояли у стен крепости.
  Бухарский эмир долго придерживался ранее достигнутой договоренности о своем не вмешательстве в действие русских войск, которые были направлены исключительно против кокандского ханства. Обе стороны достойно выполняли взятые на себя обязательства, но после взятия Ташкента позиция эмира сильно изменилась.
  Владыка Бухары подвергся очень сильному нажиму со стороны представителя британской Ост-Индийской компании, сильно напуганного успехами русского оружия на востоке. Сразу усмотрев в действиях генерала Перовского прямую угрозу интересам Британии, мистер Кук стал активно сколачивать против русских коалицию среднеазиатских владык, но у него мало, что получилось.
  Хивинцы были очень напуганы умелой демонстрацией русских на берегу Аральского моря. Выполняя ранее утвержденный план, немногочисленные отряды русских казаков постоянно фланировали вдоль границе, что вызвало сильное волнение в Хиве. Жители этого ханства хорошо помнили смелые нападения русской вольницы на столицу своего ханства по прежним временам, и этого было вполне достаточно, чтобы отказать господину Куку в его просьбе.   
  Вслед за британским поверенным, к эмиру Бухары за помощью обратился хан Коканда, призывая вместе объединиться против иноверцев, угрожающих интересам всех среднеазиатских владык. Владыка Коканда Наср-Эддин умолял своего царственного собрата забыть прежние ссоры и обиды, однако эмир остался глух к его словам. Устранение главного торгового конкурента на востоке - было именно той причиной, по которой он согласился на нейтралитет в отношении русских войск.   
  Хотя бухарский монарх и считался правителем эмирата, но он во многом зависел от местного купечества, которое было заинтересовано в устранении кокандцев – своих главных конкурентов,  умело сочетавших торговлю с грабежом караванов соседей. Все дело, как всегда на востоке, решила взятка. Хорошо знавший тайные механизмы эмирского двора, мистер Кук сумел умаслить верховного визиря Пулад-бека имевшего большое влияние на эмира.
  Вняв голосу своего любимца, правитель Бухары решил послать тайный приказ малику Ура-Тюбе напасть на тылы русских войск в тот момент, когда те двинуться на Коканд. В случае успеха эмир мог претендовать на часть русской добычи, что полностью затыкало рот купечеству, а в случае неудачи все можно было списать на самодеятельность малика, что было вполне правдоподобным объяснением. Подобные действия эмирских подчиненных были весьма часты на востоке.
  Малик Ура-Тюбе еще не очнулся от сладкой неги утреннего сна, а солдаты подполковника Романовского уже пошли на штурм крепости. Внезапная атака пришельцев захватила врасплох воинов эмира, привыкших действовать при свете дня. Поэтому ни оружейный огонь, ни залпы картечи, открытые со стен крепости с большим опозданием, не смогли остановить русских солдат, бегущих в атаку.
  Три штурмовых роты стремительно атаковали вражескую твердыню, не дав возможность бухарцам сосредоточить свои силы в одном месте. Первыми успеха добились солдаты поручика Глуховцова, которые раньше других поднялись по приставным лестницам на вражеские стены и, переколов штыками их защитников, установили на крепостных зубцах свой ротный знак.
  Вслед за поручиком Глуховцевым успеха добились и другие русские отряды под командованием поручиков Фогта и Осинцева, сумевшие без особых потерь взойти на стены Ура-Тюбе. Уничтожив оборонявших стены воинов, штурмующие проникли внутрь крепости, где столкнулись с колонной бухарских воинов, испуганно метавшихся вдоль крепостных стен. Их пригнал для защиты стен города малик, но приказ был отдан с огромной задержкой.
  Превосходя нападавших общим числом, бухарцы сильно проигрывали русским солдатам в слаженности и сплоченности. Оружейный огонь и последовавшая за тем штыковая схватка, обратили воинов эмира в паническое бегство, оставив подполковнику Романовскому в качестве трофея пушки, вьюченных животных и знамена.
  Когда малик явился в Бухару с дурными вестями о падении Ура-Тюбе, эмир не долго раздумывал, что ему делать с неудачником. Одно универсальное движение правой брови на заплывшем от жира лице правителя и злосчастный малик уже никогда никому не смог рассказать всю правду о тайном указе своего коварного владыки.
  Избавившись от ненужного и опасного свидетеля, эмир решил не торопить события и не предпринимать никаких действий в отношении русского отряда, которому явно ворожит сам шайтан. Владыка Бухары был истинным сыном востока и тонко чувствовал запах опасности для своей власти.
  Когда главные силы генерала Перовского подошли к воротам Коканда, то их взору предстала большая крепость, достойная носить звание ханской столицы. Конечно, за многие десятилетия боевая крепость Коканд заметно утратила свое прежнее значение, по желаниям своих правителей постепенно обрастая красивыми и ажурными дворцами и покоями, однако свой главный остов, высокие стены и крепкие ворота, она еще сохранила. 
  Каменные стены, окружавшие ханскую столицу, шли непрерывными тремя рядами, и при этом каждая следующая стена была выше предыдущей. Взять такое укрепление простым штурмом было практически невозможно и потому, правитель Коканда хан Наср-Эддин отверг предложение Перовского о сдаче города.
  Имея в своем распоряжении одиннадцать тысяч человек отборной пехоты, огромный запас провианта, хан решил отсидеться за крепкими стенами Коканда в надежде на скорые перемены. Иронически поглядывая из высокой башни своего дворца на русский стан, Наср-Эддин твердо верил, что не сегодня так завтра в тыл проклятым пришельцам ударит бухарский эмир, соблазненный богатыми дарами и щедрыми посулами. Кроме этого, хан очень надеялся на своего двоюродного брата, которого он отправил в Маргилан за сбором нового войска. Одним словом, чем дольше враг простоит под стенами Коканда, тем меньше у него будет шансов унести отсюда ноги. По воле всевышнего нечестивые гяуры пришли сюда, по его же воле они найдут свой конец, и огромная гора из отрубленных вражеских голов вырастет у стен ханской столицы в назидание иным пришельцам.
  Генерал Перовский так же хорошо понимал, как опасно для его воинов стояние под Кокандом. Вот потому он и решился вновь применить метод массированной бомбардировки, уже опробованной на стенах Ходжента.   
  Здесь и пригодился весь тот трофейный порох, который с таким упорством русские артиллеристы везли с собой всё это время. Теперь все должно было быть пущено в дело для достижения главной цели этого похода взятия Коканда.
  Перовский лично проводил рекогносцировку возле стен ханской столицы и выбирал места для установления батарей. Все приготовления к штурму велись с максимально возможной быстротой и 16 сентября кокандцы были разбужены гулкой канонадой русских осадных батарей.
  Выставив впереди себя пехотное прикрытие на случай внезапной вылазки неприятеля, артиллеристы подполковника Лерхе стали методично обстреливать вражеские укрепления, намереваясь их полностью разрушить и открыть доступ внутрь крепости своим штурмовым колоннам.
  Противостояние русских бомб и кокандских стен, закончилось в пользу первых уже через полтора часа непрерывной бомбардировки. Расположившись чуть в стороне от артиллерийских позиций, генерал Перовский отчетливо видел в подзорную трубу многочисленные разрушения наружных стен Коканда. Сбитые каменные зубцы, огромные трещины и многочисленные обрушения фрагментов стенной кладки, наглядно свидетельствовали в правильности шага предпринятого Василием Алексеевичем.
  Кокандцы так же смекнули, чем грозит им вражеский обстрел и в течение дня, дважды совершали вылазки, пытаясь заставить замолчать русские батареи, однако всякий раз неудачно. Русские пехотинцы были готовы к отражению нападения и всякий раз, когда ханские воины с громкими криками бросались в атаку, их встречал густой ружейный огонь и залпы картечи из картечниц, заблаговременно приготовленных к бою.
  Действия пехотинцев и канониров были столь слаженны и четки, что мало кто из атакующих успевал добежать до русских позиций, а тех, кого миновали пули и картечь пехотинцы дружно принимали в штыки и, приподняв высоко вверх отчаянно извивающегося от боли человека, бросали на землю и добивали. Все это делалось для устрашения стоявших на стенах кокандцев и уже во время второй вылазки, противника желающих испробовать русской стали, было куда меньше, чем в первый раз.
  К первому вечеру бомбардировки, стены ханской столицы были похожи на швейцарский сыр, столь много было на них всевозможных повреждений и разрушений. Обрадованные столь удачными результатами стрельбы некоторые командиры предлагали Перовскому уже следующим утром атаковать врага, но генерал ответил отказом.
 - Еще не все разрушено из того, что следовало разрушить. Да и наш противник уже научился воевать против нас, –  произнес Перовский и предложил недоумевающим офицерам рано утром прийти на позиции осадных батарей. Когда это было исполнено, и начался обстрел вражеских укреплений, со стен Коканда ударили мощные оружейные залпы. Они длились около часа, а затем стали стихать, чтобы затем превратиться в вялую перестрелку и благополучно затихнуть к десяти часам утра.   
 - Враг хорошо изучил нашу привычку атаковать рано утром и ждет нас – любезно пояснил генерал находившимся в недоумении офицерам – атаковать Коканд утром, это для нас подобно смертоубийству, господа. Я нисколько не сомневаюсь, что мои славные орлы возьмут мне на штык этот город, однако я очень дорожу ими, ибо каждый из них сейчас для меня на вес золота. Помните, мало одержать победу над Кокандом, надо еще удержать её, а это подчас бывает куда труднее.
  Получив столь наглядный пример, офицеры больше не смели тревожить Василия Алексеевича своими предложениями и смиренно разошлись по своим местам.
  В это день русские пушкари все слаженнее и слаженнее проводили обстрел своих целей, что уже к обеду в двух местах произошел обвал больших участков наружной стены, при этом погибло много воинов стоявших в это время в карауле. Кокандцы в ответ провели большими силами  вылазку, но застать русских врасплох они не смогли, и были отбиты с существенными потерями.
  Ободренные успехом, артиллеристы подполковника Лерхе с удвоенной энергией принялись обстреливать вторые стены и к концу второго дня они так же имели многочисленные разрушения. Перовский остался очень доволен достигнутым результатом.
 - Господа, завтра атакуем, – объявил он на военном совете. – Но начнем штурм не утром как обычно, а в обед, когда враг нас не будет ждать.
 - Но может стоит дождаться полного разрушения стен и тогда идти на штурм? – спросил полковник Григорьев.
 - Нет, Иван Никифорович. Точно так же рассуждают и кокандцы, и они будут готовы к отражению нашей атаки. Я надеюсь, что завтра к обеду наши молодцы канониры довершат свою работу и вот тогда мы внезапно и ударим.
 - А если артиллеристы не успеют сделать проломы, что тогда?
 - Владимир Карлович, – обратился Перовский к Лерхе, – передайте своим орлам, что я очень надеюсь на них.   
  На следующий день, все произошло так, как и планировал Перовский. Начало обстрела крепости кокандцы встретили густым оружейным огнем, который постепенно сошел на нет. Убедившись, что и в это утро русские не собираются атаковать, кокандцы отвели своих солдат со стен, оставив только часовых.
  Артиллеристы не подвели своего генерала и уже к полудню, они пробили несколько проломов в глинобитных стенах, попутно согнав с них большинство часовых. Видя, как много погибло воинов при вчерашнем обрушении, кокандцы беспечно оставили свои посты, спасая свои жизни.
  Штурм начался ровно в два часа, когда пушки стихли и по звонкому свистку фельдфебелей, две солдатские колонны бросились в атаку. Действия русских были столь стремительными и неожиданными, что кокандцы заметили врагов только когда, они уже приблизились к развалинам наружных стен. Быстро преодолев их, русские отряды сразу приступили к штурму второй линии крепостных стен, преодолевая их либо с помощью лестниц, либо проникая внутрь через широкие проломы и пробоины.
  Напуганные внезапным нападением противника, кокандские воины метались в промежутке между двумя внутренними стенами под несущиеся с разных сторон громкие крики «Ура!». За считанные минуты штурмовые роты проникли на широкую площадь, где завязалась отчаянная схватка. Как не храбры и отважны были кокандцы в деле защиты своей столицы, но они не выдержали мощного штыкового удара и обратились в поспешное бегство.
  На плечах бегущего противника, русские солдаты ворвались внутрь города, и уже ничто не смогло удержать их победного шествия. Хан Наср-Эддин первым оставил свой дворец, едва только ему донесли, что русские проникли через третьи стены. Успев захватить только свои личные драгоценности, кокандский владыка трусливо бежал из города, даже не помышляя защите столицы.
  Вслед за ханом дружно бежали все его многочисленные подданные, без зазрения совести оставив Коканд на разграбление врага. Подобное поведение защитников столицы перед пришельцами  после прежнего ожесточенного сопротивления гарнизонов Чимкента, Ташкента и Ходжента, вызвало большое удивление среди русских солдат, которые ожидали затяжных уличных боев. С момента начала штурма города прошло всего два часа, а Коканд полностью пал к ногам победителей. Потери кокандцев составляли свыше шести тысяч человек убитыми и ранеными, тогда как у русских погибло семьдесят один человек, среди которых был полковник Григорьев, который шел в передних рядах вместе со своими солдатами.    
  Бежавший из Коканда хан Наср-Эддин очень надеялся на свежие войска, находившиеся в Маргилане, однако здесь его ждал жестокий удар. В лучших традициях Востока Дауд-бек, которому хан поручил командование войском, рассудил, что беглый хан совершенно лишний в сложившейся ситуации и без всякого сожаления приказал укоротить его на голову.
  Именно с этим подарком он явился к генералу Перовскому. Покорно склонив голову перед победителем, Дауд-бек выказал свою готовность признать протекторат русского царя над землями кокандского ханства, при сохранении власти за нынешней династией.
  Перовский холодно отклонил преподнесенный подарок, велев похоронить его вместе с другими останками Наср-Эддин, и выдвинул Дауд-беку свои условия. Коканд полностью уступает русским свои земли на левом берегу Сырдарьи вместе с городами Туркестан, Чимкент и Ташкент. За ханом остаются все города и земли Ферганской долины, но в городах Ходжент и Коканд будут стоять русские гарнизоны до особого распоряжения императора.
  Причины присутствия в этих городах Перовский объяснил Дауд-беку под большим секретом. Оказывается, русский император замыслил поход в Индию, и эти два города будут самой удобной базой для вторжения за Гиндукуш. Перовский настоятельно потребовал от Дауд-бека помощи в предоставлении знающих горные дороги проводников, что хан с радостью обещал исполнить.
  На востоке ничто не тайна, и потому разговор нового кокандского хана и русского генерала не стал исключением из общего правила. Вскоре о тайных замыслах русских знали в Фергане почти все. Молва немедленно полетела на юг, в Дели, вместе с известием об очередном успехе генерала Перовского. Там эти новости привели британцев в ужас, поскольку вести аналогичного содержания пришли в столицу владений британской Ост-Индийской компании из Персии, а вернее сказать из Герата, который был постоянным яблоком раздора между персами и афганцами.
  Правившие в Индии британцы придерживаясь своей вечной политической формулы «разделяй и властвуй», в этом споре неизменно поддерживали властителя Кабула. Англичане не желали усиления позиций Тегерана в этом вопросе и одновременно стремились задобрить афганцев, земли которых находились под протекторатом. Поэтому Лондон неоднократно под угрозой применения войск Ост-Индийской кампании заставлял персидских шахов смирять свои амбиции в отношении Герата. Получив по носу,» персидский лев» грозно щелкал зубами, но каждый раз послушно отводил свою армию от города, который Тегеран считал своим по праву.
  Так было не один раз, но теперь видно судьба решила сторицей вознаградить персов за прежние неудачи. Воюющий с британцами русский царь Николай решил оказать военную помощь своему южному соседу и направил в Тегеран не только транспорты с оружием, но даже своих военных, чего он никогда не делал ранее. 
  Генерал-майор Евдокимов рьяно занялся обучением двух полков шахской гвардии, из которых за три месяца подготовки получились неплохие воинские соединения. Именно они легли в основу того войска, которое летом правитель Тегерана двинул на Герат.
  В это время начальником гарнизона Герата был знаменитый воин Ахмат-шах, неоднократно доказывавший врагам кабульского султана своё ратное мастерство. Его имя знали туркмены на севере и пуштуны на юге, с чьими разбойничьими набегами он успешно боролся в этих местах многие годы, за что и заслужил уважение от своих врагов. Ахмат-шах был так же хорошо известен собственному народу, и многие афганцы говорили с оглядкой, что именно такого воина они с радостью видели бы на султанском престоле. Об этом хорошо знал и нынешний правитель Кабула, который и послал своего главного конкурента на самый опасный участок земель, подальше от столицы.
  За те полтора года, что просидел Ахмат-шах в Герате, он сумел расположить к себе местное население, и потому у него было множество ушей как на своей земле, так и на сопредельной территории. О намерении персов напасть на Герат он узнал заблаговременно, и когда персидское войско под предводительством Казим-бека перешло границу, Ахмат-шах встретил его во все- оружии. В крепости был заранее собран большой запас провианта, оружия и даже пороха для тех ружей и пушек, что имелись на вооружении гарнизона Герата.
  Хорошо помня, что самая лучшая оборона- это нападение, с помощью туркменской конницы Ахмат-шах совершил дерзкие нападения на авангард персидского войска. Персы только приблизились к окрестностям города, как ворота Герата внезапно распахнулись, и из них вылетело три сотни всадников, которые мгновенно устремились на вражеских пехотинцев, устало передвигавших натруженные от длительного перехода ноги.   
  Лихие кони кочевников быстро сокращали расстояние между туркменами и персидскими солдатами, которые всегда плохо держали конный удар и по всем раскладам должны были стать легкой добычей нападавших. Однако вопреки всем ожиданиям, персы не побежали, а стали быстро выстраиваться в ряды и, выставив вперед ружья, стали ждать врага.
  Расстояние между противниками стремительно сокращалось, но персидские ряды молчали. Первый ружейный залп раздался, когда до громко гикающей конной массы оставалось семьдесят метров. Не успел ветер отнести в сторону дымные клубы пороха, как раздались все новые и новые ружейные залпы, наносящие заметный урон продолжающим скакать всадникам.
  Последний залп был произведен практически в упор с расстояния в десять метров. Многие из туркменов попадали наземь вместе со своими конями, но ничто не могло удержать их стремительный бег. Мгновения, и вот уже всадники в зеленых халатах яростно рубились с пехотинцами, построенными в каре.
  Бой был жесток и яростен. Напористые туркмены своими острыми саблями смогли нанести сильный урон передним рядам персидской пехоты. Проворные клинки верховых зачастую одерживали вверх в поединке со стальным штыком своего противника, еще не до конца успевшего освоить все премудрости рукопашной схватки. Молодецкий выпад и пехотинец, как правило, падал с разрубленной головой или плечом. Однако моментально на смену павшему бойцу приходило два, а то и три штыка и славный сын песков должен был показать всю свою ловкость и сноровку, что бы не получить удар штыком и попутно защитить свою лошадь. 
  Минута шла за минутой, но персы упрямо держали спасительное для себя равнения и совершенно не собирались бежать, трусливо подставляя свои спины под хлесткие рубящие удары кавалеристов, как это было раньше. Не добившись быстрого успеха от атаки с фронта, не снижая накала атак, кавалеристы постепенно стали охватывать фланги неуступчивого каре, но пехотные ряды героически держались, опасливо прогибаясь в некоторых местах.
  Оправдывая свою грозную славу непобедимых всадников, туркмены продолжали отчаянно рубиться, твердо веря в свою скорую победу. Неся ощутимые потери в людях, они упорно наседали и наседали на вражеские ряды, демонстрируя чудеса верховой схватки.   
  В этом сражении кочевники были достойны победы, но фортуна сегодня смотрела в другую сторону. Выиграв драгоценные минуты боя, задние ряды каре успели перезарядить ружья и по команде офицеров дали по врагу сначала один залп, затем другой. Их последствия оказались столь губительными для туркменов, что они моментально отхлынули, прочь, оставляя персам тела своих павших воинов.
  Конечно, дети песков не были бы самими собой, если бы не притащили вслед за собой на арканах нескольких пленных, но больше атаковать врагов они не посмели. Получив передышку, персы успели перезарядить свои ружья и, сомкнув ряды, терпеливо ждали новой атаки, которой к их огромной радости не последовало. Прогарцевав еще некоторое время в опасной близи от неприятельского строя, обменявшись несколькими пистолетными выстрелами, туркмены благоразумно отошли, не желая снова испытать судьбу.
  Подобная стойкость персидской пехоты объяснялась наличием в её рядах русских инструкторов, которые в самый трудный и опасный момент сражения полностью взяли на себя командование. Именно под их руководством, персидские сарбазы не побежали перед конницей а, сомкнув ряды, как их учили, дали отпор врагу.
  Прибывший вместе с главными силами персов генерал Евдокимов, поздравил капитанов Серебрякова и Шехворостова с благополучным дебютом. Начало было действительно неплохим. При девятнадцати убитых и пятидесяти шести раненых со стороны персов, тела сорока двух кочевников лежали на земле перед каре.   
  Прибыв на место, генерал Евдокимов сразу приступил к рекогносцировке крепости, которая была довольно крепким орешком. Построенная по всем правилам фортификационного искусства прошлого века, она располагалась на земляном холме, окруженная массивными глинобитными стенами и широкими рвами. Все подступы к стенам Герата хорошо простреливались и потому любая атака была очень губительна для нападавших.
  Укрывшись за крепкими стенами, афганцы с огромным нетерпением ждали скорого штурма врага, однако его не последовало ни на следующий день после сражения, ни в последующие дни. По достоинству оценив сильные стороны крепости, Евдокимов отказался от губительной лобовой атаки и приказал начать рыть параллели и устанавливать осадные батареи. Укрепления строились очень тщательно, сразу в нескольких местах и главным образом против городских ворот через которые афганцы обычно предпринимали свои дерзкие вылазки.
  Вскоре, основательно прикрытые рядами траншей, осадные батареи открыли огонь по стенам, причинив при этом незначительный ущерб. Персидские ядра и бомбы только согнали со стен излишне любопытных горожан, но не воинские караулы, продолжавшие внимательно следить за врагом.
  Прогрохотав несколько часов кряду, пушки персов успокоились, поскольку свой главный удар русский генерал собирался наносить не ими. Трезво оценивая силы, имевшиеся в его распоряжении, Евдокимов решил применить для взятия крепости русскую излюбленную тактику, минный подкоп.
  Посовещавшись вместе с подполковником Рубцовым и инженер-капитаном Яблочковым, он пришел к мнению, что наиболее благоприятное место для штурма является юго-западный угол крепости. Утвердившись в своем решении, Евдокимов в ста метрах от выбранного места штурма приказал соорудить люнет, откуда специально выделенные из войска тысяча двести солдат под руководством инженер-капитана стали прокладывать минную галерею.
  Одновременно с этим, напротив юго-восточного угла крепости, стали возводить линию параллели и анфиладных батарей, куда были переданы пушки с самыми крупными калибрами, с помощью которых предстояло брешировать стены Герата. Русские дали этой батарее название «Громогласная».
  Все работы велись в основном ночью, так как днем афганцы свободно обстреливали персидские позиции со стен крепости. Подобная тактика осады была в новинку, как для афганцев, так и для персов, предпочитавших находиться вне зоны возможного обстрела.
  Приготовления персов не ускользнули от внимания Ахмат-шаха, который после нескольких дней ожидания штурма предпринял крупную вылазку для срыва осадных работ. Вылазка была направлена против траншей и двух батарей расположившихся перед главными городскими воротами. Ориентируясь на прежнюю тактику персов, Ахмат-шах решил, что именно отсюда будет нанесен главный удар.
  Темной ночью  ворота Герата распахнулись, и три с половиной тысячи отборных солдат под командованием сердара Абдурахмана устремились на врага. Нападение афганцев хотя и ожидалось, но оказалось полной неожиданностью. Часовые слишком поздно заметили в слабом свете луны темную толпу бегущих людей. Огонь, открытый занимавшими траншеи солдатами был не точен и суетлив, отчего большинство пуль прошло над головами афганцев, не причинив им большого вреда.
  Пушкари успели дать по наступавшим воинам залп картечи, но это не смогло остановить их стремительный бег. С громким победным визгом они ворвались в траншеи и батареи в предвкушении скорой победы. Она действительно была как никогда близка, однако, на беду афганцев русский генерал от своих лазутчиков знал о готовившейся вылазке и потому держал главные силы в полной боевой готовности. Как только ночную тьму прорезали выстрелы орудий и пронзительные крики афганцев, Евдокимов немедленно двинулся на выручку своих пушек.
  Афганцы уже большой частью перебили засевших в траншеях солдат и начали увозить в крепость пушки, как с тыла на них обрушились свежие силы персов. Хорошо зная порядки в персидском лагере, они думали, что их враги спят и у них есть хорошая фора во времени.
  Бой разгорелся с новой силой, но теперь удача отвернулась от афганцев. Уверенный в успехе  вылазки, Ахмат-шах не приготовил подкрепление и ничем не мог помочь храбрым воинам сердара Абдурахмана. Им пришлось в одиночку встретиться с превосходившим их по численности врагом.
  Выстроившись в каре, персы сначала дали залп из ружей, а затем сошлись с противником в рукопашной. На этот раз огонь был куда более эффективным, чем раньше и многие из нападавших получили ранения или были убиты. Однако вопреки ожиданию Евдокимова, афганцы не дрогнули и не стали отступать, а сами бросились на врага, потрясая саблями и шашками.
  Каждую пушку, каждую траншею персам приходилось отбивать у врагов. Все русские офицеры вместе с Евдокимовым находились в передних рядах, подбадривая дерущихся персов своим видом и уверенностью. В этом бою смертельное ранение получил капитан Шехворостов и был серьезно ранен штабс-капитан Жуков.
  На самого генерала Евдокимова напал любимец Ахмат-шаха, Гасан-бей. Высокого роста и богатырского телосложения он безжалостно рубил своей огромной саблей направо и налево, совершенно не обращая внимания на свои многочисленные раны. Зарубив одного из персидских телохранителей русского генерала, Гасан-бей пошел на самого Евдокимова, яростно потрясая окровавленным клинком. Многие из воинов замерли от страха, охватившего их от столь ужасной картины, но ни один мускул не дрогнул на лице Евдокимова. Подпустив воина к себе поближе, он с семи шагов всадил врагу пулю точно в правый глаз. Афганец громко вскрикнул и рухнул к ногам победителя. Из его простреленного глаза сильной струйкой на землю выбегала кровь. С этого дня за Евдокимовым прочно закрепилось прозвище «кровавый глаз».
  Гибель славного воина Гасан-бея стала для афганцев своеобразным сигналом к отступлению. Медленно, сохраняя строй, они отошли под защиту стен, и никто не решился их преследовать. Возвращение в Герат было встречено громогласными криками радости и стрельбой в воздух.
  В эту ночь афганцы по праву праздновали свой успех. Их трофеями стали три орудия, которые они успели увезти в крепость и почти двести человек убитыми и столько же ранеными у противника, тогда как у них самих было убито чуть больше сорока человек.
  Видя, что настроение у противника взлетело до небес от радости, а у персов уверенность в успехе поникла, на следующий день Евдокимов решил предпринять ответные действия. Едва только в стане персов закончился утренний молебен, как на стены Герата обрушились орудия «Громогласной» батареи. Владимир Алексеевич не собирался раньше времени раскрывать её секрет, но обстоятельства заставили генерала выложить свой козырь раньше времени.
  Без всякого перерыва батарея полыхала огнем все утро и обед. Молчание наступило только к вечеру, когда одна из противостоявших им башен частично обвалилась, и в двух местах десяти метровой крепостной стены появились большие проломы. Кроме этого были основательно снесены защитные зубцы стен и разрушено множество амбразур, из которых афганцы вели ответный огонь по «Громогласной» батарее. 
  К концу дня настроение у обеих сторон диаметрально изменилось. Теперь персы ликовали, а запертые в Герате афганцы убедились, что им достался сильный и опасный соперник, который не собирался отступать. Ахмат-шах срочно отправил в Кабул донесение, прося прислать крепости подмогу, лучше всего английских сипаев.
  Обратившись к султану за помощью, Ахмат-шах совершенно не собирался сидеть сложа руки в ожидании её прихода. Через два дня после обстрела он решил вновь испытать воинское счастье и совершил новую вылазку.
  Теперь он направил свой главный удар на «Громогласную» батарею, правильно разглядев в ней для себя главную опасность. На это раз славный полководец послал в бой шесть тысяч человек, вновь во главе с сердаром Абдурахманом.  Одновременно с противоположной стороны крепости, для отвлечения внимания врага, должны были совершить вылазку горячие сыны песка.
  Было десять вечера, когда, скрытно выйдя из крепости, афганцы сначала спустились в ров, а затем бросились в атаку на батарею и прикрывавшие её траншеи. Неудержимой лавиной катила черная людская масса навстречу своей смерти или победы. С трепетом и надеждой бились сердца храбрых воинов, но они не знали, что их судьба предрешена.
  Выложив свой один из главных козырей, генерал Евдокимов стал пуще огня оберегать «Громогласную» батарею. Хорошо изучив повадки своего противника, он нисколько не сомневался, что в самое ближайшее время Ахмат-шах обязательно предпримет новую вылазку и теперь против опасной для него батареи.   
  Согласно приказу генерала, с вечера пушкари заряжали орудия только картечью на случай внезапной атаки. Так же категорически запрещалось спать заступившей в траншеи дежурной смене и требовалось держать наготове ружья.
  Однако как не ждали в примыкавших к батарее траншеях, часовые вновь поздно заметили появление врага, что впрочем, не помешало защитниками «Громогласной» встретить его во все оружии. Дружные залпы картечи буквально разорвали передние ряды неистово бегущих в атаку афганцев, а ружейный огонь добивал тех, кому посчастливилось уцелеть.
  Открой персидские воины свой огонь чуть раньше, и очень может быть, что противник не смог бы добежать до их окопов. Однако часовые промедлили с объявлением тревоги, и потому воины Ахмат-шаха, обильно устилая телами погибших и раненых темный песок, упорно рвались к своей цели. Мгновения и вот они уже сошлись с персами в рукопашной схватке.
  Вместе с солдатами в вылазке принимали участие женщины и подростки, которые присоединились к ним в надежде на богатые трофеи. Когда завязался бой, они приняли в нем участие наравне с мужчинами, стремясь ножом, камнем, руками и даже зубами одержать вверх над своими противниками.
  Бой за параллели и редуты носил яростный, но очень затяжной характер. Через линию траншей и укреплений смогла прорваться только малая часть афганцев, так как персы не выказали трусости и смело вступили в бой с превосходящим их по силам врагом, не желая уступать ему ни в чем. По этой причине быстрый захват батареи не удался, весь орудийный расчет отчаянно защищал свои пушки.   
 С первыми залпами и выстрелами, которые прогремели под покровом ночи, в действие пришел весь персидский лагерь. Забили барабаны, пронзительно завыли трубы глашатых, и солдаты стали проворно выбегать из своих палаток и привычно строиться возле своих бунчуков.
  Ахмат-шах вновь жестоко просчитался в оценке мобильности и готовности своего противника. Прошедшие хорошую выучку у русских офицеров, персы смогли выступить гораздо быстрее, чем на то рассчитывал комендант Герата. Воинские соединения во главе с генералом Евдокимовым уже подходили к атакованной батарее, когда на сцене появились туркменские кавалеристы.
  Покинув город с противоположной стороны, они вначале атаковали караульные посты персов, а затем, используя скорость своих коней, легко миновали осадные параллели, выставленные Евдокимовым против этих ворот.
  Оставив за спиной кричащего противника, дети песка быстро развернулись и направили морды своих коней на персидский лагерь, свою главную цель атаки. Задумка Ахмат-шаха была великолепна. Одновременная атака противника предоставляла афганцам большую фору во времени и твердую гарантию на появление персидского подкрепления в самый важный момент сражения.
  Приближение к персидскому лагерю большого отряда вражеской кавалерии вызвало в нем большой переполох. Казим-бек собирался посылать гонца, чтобы вернуть ушедших с Евдокимовым войска, но находившийся в лагере полковник Щепотник быстро пресек панику и даже смог легко отразить нападение врага.
  Согласно своему боевому расписанию он находился возле четырех ракетных станков, чьим огнем, в случае необходимости, он должен был поддержать или прикрыть действия  генерала Евдокимова. Отправляясь в Персию, Владимир Алексеевич настоял на включении ракетных станков в число оружия необходимого ему для похода на Герат.
  Расчеты генерала на эффективность столь необычного для востока вида оружия полностью оправдались. Как только развернутые по команде полковника ракетные станки дали залп, в рядах скачущих во весь опор туркмен началась паника. Летящие в их сторону грохочущие и извергающие пламя снаряды на фоне темной ночи вызвали в их душах суеверный страх. С громкими криками «Шайтан! Шайтан!» они стремительно развернули коней и, не доезжая до лагеря, поскакали обратно. Яркие вспышки ракетных взрывов, обильно несущихся им в спину, окончательно отбили у туркмен желание воевать сегодня ночью. Атака на лагерь была отбита.
  Между тем события вокруг батареи развевались стремительно. Ведя подкрепление к сражающимся солдатам на «Громогласной», Евдокимов применил маленькую хитрость, которая принесла ему большую выгоду. Впереди войска он выдвинул специальную команду барабанщиков и трубачей, чьи громкие звуки были хорошо слышны в ночи и извещали борющихся о приближении отряда Евдокимова. Услышав треск барабанов и завывание труб, персы стали драться с новой силой, а афганцы уже думали не о бое, а о том, что пришла пора, отходить.
  Перед самым прибытием подкрепления, афганцы наконец-то смогли сломить сопротивление воинов второго редута и, переколов их, бросились к орудийной батарее. Огромная масса людей находилась боком к приближавшемуся к позиции пехотному каре, и было бы большим грехом не воспользоваться выпавшей удачей.
 - Стой, целься, пли! – командовал стоящий в первых рядах Евдокимов и шквальный оружейный огонь подобно сокрушающей молнии ударил в людскую толпу.
  С громкими криками и стонами попадали на землю раненые афганцы, проклиная своего коварного врага «кровавого глаза» сумевшего ударить в самый важный момент.
 - В штыки! – последовала новая команда русского генерала, и персы послушно устремившись в атаку, легко опрокинули противника. Этому способствовала не только большая потеря в рядах афганцев, но и гибель от персидской пули командира нападавших воинов.
 - Абдурахман убит! Кровавый глаз сразил Абдурахмана! – пронеслось по рядам афганских смельчаков, и эта скорбная весть поколебала их души куда сильнее, чем вся картечь и пули, выпущенные по ним в эту ночь противником.
  Лишившись любимого командира и яростно теснимые персами, воины Ахмат-шаха вначале отошли от батареи, где успели заклепать одно из двух захваченных орудий. 
  Грусть и уныние царило на улицах Герата на следующий день. Свыше трехсот человек осталось лежать по ту сторону крепостной стены, вместе с правой рукой Ахмат-шаха славным Абдурахманом. Впрочем, афганцы не остались в долгу перед противником. Как не плачевны были их дела во время вылазки, отходя в крепость, они унесли с собой много отрезанных голов, которые утром следующего дня красовались на кольях, установленных на гребнях крепостных стен.
  Вражеская батарея, словно в отместку за неудачное нападение на нее грохотала весь день, планомерно разрушая стены Герата. От артиллерийского огня рухнула еще одна башня, а количество проломов в крепостных стенах уверенно приближалось к десяти. Видя сильные разрушения оборонительных линий, Ахмат-шах ожидал скорого нападения врага, но его не последовало. Твердо держась своего первоначального плана, Евдокимов терпеливо ждал, когда будут закончены минные работы.
 Персы работали над подкопом круглые сутки, но мину под крепостную стену они еще так и не подвели. Инженер-капитан Яблочков твердо обещал Евдокимову закончить все дела в самое ближайшее время, и тот согласился подождать, пообещав капитану выплатить тысячу рублей, если подкоп будет закончен через неделю.
  В ожидании скорого штурма Ахмат-шах выжидал еще несколько дней, предполагая в этой пассивности какой-то хитрый ход врага, а затем вновь предпринял атаку на «Громогласную» батарею, основательно обвалившую стену юго-восточного угла крепости.
  На этот раз Ахмат-шах бросил против ненавистной батареи почти двенадцать тысяч человек, возлагая на эту вылазку все свои надежды. Ближе к полночи, дождавшись, когда тонкий серп луны затянут набегавшие облака, афганцы покинули крепость и бросились в атаку.
  Движение столь огромной массы людей было трудно не заметить, если постоянно наблюдаешь за врагом, и потому на этот раз персидские часовые не оплошали. Засевшие в траншеях и окопах солдаты открыли сильный огонь, к которому сразу присоединились пушки.
  Ночные сумраки наперебой разрывались огненными вспышками орудийных и ружейных выстрелов, которые безжалостно истребляли ряды бежавших вперед афганцев. Сраженные пулями и картечью афганские воины падали во множественном числе под ноги набегавших сзади товарищей, которые ни на секунду не останавливали свой стремительный бег. Это ужасное состязание жизни и смерти во многих случаях выигрывали афганцы, сумевшие несмотря ни на что добежать и даже ворваться во вражеские траншеи, однако общая победа была на стороне персов. Во всех местах, где афганцы сумели прорваться, они были переколоты или отброшены назад. 
  Потери афганцев были огромны и через четверть часа отчаянной схватки, они стали стремительно отступать, побросав перед траншеями горы холодного оружия, сабли, пики и ножи. Ахмат-шах вновь ждал скорого штурма, но он вновь не последовал.
  Было утро второго сентября, когда инженер-капитан Яблочков доложил генералу Евдокимову о благополучном завершении подземных работ. Минная галерея прошла под срединой крепостного рва и на четыре метра ниже уровня горизонта. С большой осторожностью в трех боевых рукавах было установлено 87 пудов пороха, и Евдокимов отдал приказ о штурме крепости 3 сентября. 
  Слух о русском подкопе давно достиг ушей Ахмат-шаха, но славный воин не смог по достоинству оценить нависшую над ним опасность. Славный меч ислама посчитал, что русские роют узкий проход под стенами крепости, через который может пролезть только один человек и потому, не стал мешать врагу вести подземные работы. Наоборот, Ахмат-шах с нетерпением ждал нападение врага, чтобы внутри крепости нанести персам сокрушительное поражение.
  Славный воитель ждал ночного штурма и в очередной раз ошибся. Русский генерал вновь действовал совсем по иному, чем ожидал Ахмат-шах. Ровно в семь часов утра загрохотали пушки «Громогласной» батареи, которые за полтора часа полностью обрушили стену на протяжении двадцати метров и взору изготовившихся к штурму солдат, открылось внутреннее пространство крепости. Не обращая внимания на вражеский огонь, афганцы смело бросились заделывать пролом и после часа кропотливой работы они смогли его завалить, понеся при этом большие потери в людях.
  Ахмат-шах лично руководил восстановительными работами разрушенной стены, стянув к предполагаемому месту штурма почти все свое войско. С широко раскрытыми глазами он с нетерпением ждал скорого боя, а он всё не наступал.
  Когда ему донесли, что враг обрушил на юго-западную часть стены сильный артиллерийский огонь, гримаса презрения пробежала по лицу воина.
 - Этим обстрелом «Кровавый глаз» хочет отвлечь мое внимание от своего главного места прорыва. Так не бывать этому – громко воскликнул Ахмат-шах и не стал дробить свои силы.
  Словно в подтверждение его слов, пушки проклятой батареи вновь добились успеха. От их бомб образовалась новая брешь пять метров шириной и сразу после этого, пушки принялись обстреливать пробоину картечью, мешая защитникам Герата её заделать.
  Враг явно собирался ворваться в крепость через этот пролом, когда Ахмат-шаху донесли, что русские своим огнем снесли половину зубцов юго-западной стены и побили много воинов. Кроме этого наблюдатели со стен заметили скопление вражеской пехоты вблизи наружного рва, что было расценено нукером как подготовка к штурму. 
 - Вот здесь будет главный удар! – вскричал Ахмат-шах, тыча в провал кованым кулаком кольчужной перчатки своему нукеру, который принес новость полководцу.
  Напуганный гневом своего командира нукер поспешно исчез с глаз Ахмат-шаха, но через четверть часа ужасный взрыв потряс стены Герата и огромный кусок стены вместе с двумя башнями рухнул вниз, подминая под себя множество людей и порождая огромное облако пыли, медленно расползающееся вокруг места взрыва.
  После подрыва подземной мины огромное количество жителей Герата потеряли рассудок и, посчитав, что началось землетрясение, в панике бросились в разные стороны, спасая свои жизни.  Не остались в стороне от простых горожан и солдаты гарнизона. Напуганные мгновенным  обрушением большого участка крепостной стены и сильным колебанием почвы, многие из них попросту побросали свое оружие и сломя голову ринулись как можно дальше от ужасного места, полностью позабыв о своем долге.
  С огромным трудом, силой своего авторитета, а то и просто силой, Ахмат-шах попытался восстановить порядок среди напуганных взрывом воинов, и это ему почти удалось. Постепенно возле полководца стало формироваться небольшое ядро воинов, глядя на стойкость и спокойствие которых, многие из афганцев устыдились своей внезапной слабости и выказали намерение вернуться на свои места. Однако противник не собирался даровать афганцам ни малейшего шанса. Едва только среди солдат гарнизона стало намечаться хоть какое-то подобие порядка, как с двух сторон через проломы в стенах хлынули штурмовые отряды персидских солдат.
  Забросав ров заранее приготовленными фашинами, персы без особых затруднений преодолели его и, поднявшись на вал, ворвались в город. Ахмат-шах дрался как истинный лев, стремясь с мечом в руках остановить наступление врагов, но все было напрасно. Под мощным напором персов его солдаты были оттеснены вглубь крепости, а затем поражены огнем легких пушек, которые противник успел подтянуть к проломам.
  Именно ядром одной из этих пушек и был сражен афганский вождь, когда повел своих солдат в последнюю для себя атаку. Чугунный шар в одно мгновение снес голову Ахмат-шаху, что впрочем, не помешало персидским солдатам преподнести этот окровавленный дар генералу Евдокимову в качестве победного трофея, сразу после полного овладения Гератом. 
   Персы ждали, что «Кровавый глаз» прикажет насадить голову своего врага на кол и выставить перед своим шатром, но тот неожиданно выказал милость к поверженному врагу, приказав с почестями похоронить его останки.
  Так 3 сентября персидскими войсками был взят Герат, падение которого резко изменило всю политическую обстановку как в Афганистане, так и прилегающих к нему стран и в первую очередь для властей Ост-Индийской кампании. Для них наступали чрезвычайно тревожные времена.







                Глава III. Испытание на прочность, итог. 






   Вернувшись в свою палатку после инспекционного осмотра войск, генерал Пелесье остался доволен тем, как его солдаты вели приготовления к новому штурму Севастополя. Тщательно изучив причины июньской неудачи союзное командование решило значительно сократить открытое пространство между русскими позициями и своими траншеями, для чего стали спешно закладываться новые параллели и окопы. Каждую ночь английские и французские солдаты усердно трудились по прокладке новых траншей, энергично работая киркой и лопатой ради сохранения своих жизней при проведении нового штурма севастопольских бастионов.
  Русские, внимательно наблюдавшие за действиями врага, внезапными вылазками пытались если не приостановить эти работы, то хотя бы затруднить их проведение. Почти каждую ночь, приблизившись под покровом темноты к вражеским траншеям, команды охотников нападали на солдат противника. Застигнутый врасплох неприятель спешно ретировался в тыл, бросая свой шанцевый инструмент. Пока к месту атаки подходили резервы, русские разрушали то, что противники успели сделать.
  Действие охотников были весьма эффективными, и тогда Пелесье отдал приказ о проведении тотальной бомбардировки русских позиций. Союзники, так же как и русские, испытывали определенные затруднения в снабжении порохом. Готовясь взять Севастополь, «африканец» приказал не экономить огневой запас, решив ради достижения общей победы ввести в дело один из своих главных козырей.
 Рано утром 17 августа около восьмисот неприятельских орудий обрушили свой смертоносный груз на русские позиции. По своей силе и огневой мощи данная бомбардировка значительно превосходила все прежние бомбардировки врага. От разрыва вражеских бомб вся земля на передовых позициях севастопольцев тряслась в течение нескольких часов. Оглушительный грохот полностью перекрывал все звуки на батареях и порой, для того чтобы сказать что-либо, защитники бастионов кричали друг другу в уши или объяснялись с помощью жестов.
  Кроме передовых позиций обороны от вражеской бомбардировки сильно страдал город. В этот день в Севастополе не было ни одного места, которое было бы безопасным от бомб или ядер противника. Многие городские дома, здания, склады получили серьезные повреждения. От союзных снарядов пострадала даже Михайловская церковь, куда во время богослужения упала бомба и повредила иконостас. 
  Прогрохотав несколько часов подряд, к полудню вражеские орудия стали замолкать и вскоре совсем умолкли, вернув тишину на израненные бастионы Севастополя. Главный удар врага был направлен на участок русской обороны, протянувшийся от Малахова кургана до 4 бастиона. Почти все укрепления передовой линии получили серьезные повреждения, и едва огонь осадных батарей стих, как уцелевшие от бомб и пуль солдаты гарнизона стали торопливо исправлять полученные разрушения.
  Приученные к тому, что после очередной бомбардировки союзники могут пойти на штурм, русские стали немедленно подтягивать к переднему краю обороны свои резервы, за что жестоко поплатились. Выдержав паузу в пару часов, неприятель вновь открыл по нашим позициям ураганный огонь, от чего придвинутые к переднему краю воинские соединения понесли серьезные потери. Не имея возможности укрыться от сыпавшихся градом бомб и ядер неприятеля, они мужественно стояли под вражеским огнем, пока не пришел приказ, отойти от передовой линии обороны.
  Особенно большой вред севастопольцам наносили осадные мортиры, которые имелись у союзников в большом количестве. Стреляющие по навесной траектории они могли не только проводить разрушение оборонительных сооружений, но и наносить большой урон живой силе, как гарнизону укрепления, так и подведенным для отражения атаки резервам.
  Из всей русской артиллерии мортиры составляли её малую часть, и потому ответный  огонь севастопольских пушкарей заметно уступал по своей эффективности огню противника. Все достижения настильного огня русских пушкарей заключались в подавлении нескольких батарей неприятеля и уничтожения его двух пороховых погребов. Особенно отличились артиллеристы третьего бастиона, которые смогли привести к полному молчанию английскую мортирную батарею на Камчатском люнете.
  Вражеская бомбардировка длилась до самой глубокой ночи, а затем, следуя коварному плану Пелесье, в траншеях противника загремели барабаны. Будучи уверенным, что противник пошел на штурм, генерал Хрулев вновь стал подводить резервы из глубины тыла и вновь, они оказались под губительным огнем врага. 
  В течение полутора часов русские солдаты стойко стояли под огнем противника, неся потери в живой силе, пока, по настоянию Хрулева, генерал Остен-Сакен вновь возглавивший оборону города, не отдал войскам приказ к отступлению в тыл. 
  Все с тревогой ждали утра следующего дня, и опасения севастопольцев были не напрасны. Едва только солнце взошло на небосклоне, как противник возобновил бомбардировку города с удвоенной силой. Теперь вражеские батареи обрушили свой огонь не только на Малахов курган и прилегающие к нему укрепления, но и 4 и 5 бастионы. Грохот выстрелов пушек непрерывно длился в течение пяти часов, временами чуть ослабевая, чтобы затем вновь достичь своего максимума. 
 Так продолжалось до двух часов дня, после чего огонь осадных батарей прекратился. Следуя приказу Пелесье, был дан небольшой отдых людям и орудийным стволам, которые регулярно охлаждали водой. Генерал очень опасался, что пушки могут отказать в самый важный момент.
  Желая помочь своим товарищам на Малаховом кургане и 4 бастионе, артиллеристы с Северной стороны и Константиновской батареи вели интенсивный огонь по расположению врага с целью принудить его батареи к молчанию. Итогом их стрельбы стало уничтожение четырех пороховых складов союзников, но они не смогли уничтожить ни одной осадной мортиры.
  Примерно около восьми часов вечера осадные батареи союзников прекратил обстрел русских позиций, но наступление ночи не гарантировало русским спокойной жизни. Ровно в одиннадцать часов вечера из английской траншеи напротив 4 бастиона неожиданно вылетело три белых ракеты, и раздались громкие крики и заливистая барабанная дробь, какая обычно бывает при начале штурма. Напрасно встревоженные часовые пытливо вглядывались в сторону вражеских траншей, пытаясь определить, покинули британцы свои позиции или нет. Ночная мгла была надежным щитом для коварного противника, который, оставаясь в траншеях, лишь только громко кричал, имитируя атаку.
  Измученные и утомленные за день севастопольцы стали торопливо выходить на банкеты, готовясь к отражению нападения врага, а генерал-лейтенант Хрущев в очередной раз двинул к передовому краю обороны резервы. Все ждали штурма, но Пелесье вновь поймал русских на фальшивой атаке. Едва только пехотные батальоны приблизились к бастиону, как на них обрушился сильнейший артиллерийский огонь.
  В ночной тьме союзники били исключительно по площадям, но их огонь был очень результативен. За два часа бомбардировки русские потеряли свыше девятьсот человек убитыми и ранеными. Было убито и ранено много офицеров, которые самоотверженно стояли вместе со своими солдатами, выказывая полное презрение к смерти. Осколком бомбы  в голову был убит генерал-майор Голев находившийся в это время на 4 бастионе и штуцерной пулей в ногу был ранен Александр Петрович Хрущев, терпеливо ожидавший вражеской атаки.
  Вместе с ними получил серьезное ранение генерал-майор Тотлебен, выехавший на позиции для осмотра нанесенного врагом ущерба и утверждения расположения новых оборонительных позиций. Еще раньше герой Севастополя был ранен в руку, но, несмотря на все протесты медиков, остался в строю. Теперь же ранение оказалось куда опаснее. Генерал получил сильнейшую контузию грудной клетки ядром и как не порывался Тотлебен остаться в Севастополе, на этот раз врачи были неумолимы. 
  Так город лишился своего последнего пламенного защитника, который ушел со своего поста вслед за Нахимовым. Перед отъездом он оставил инженер-полковнику Геннериху план создания новой линии батарей и параллелей, которые должны были надежно преградить путь врагу в случае его прорыва главных позиций обороны.
  Третий день бомбардировки мало чем отличался от двух предыдущих. Враг в течение многих часов вел непрерывный обстрел русских позиций, стремясь разрушить до оснований брустверы, завалить ров, выбить пушечную прислугу. И снова от бомб и ядер продолжали гибнуть солдаты резервных частей, придвинутых к переднему краю по приказу Остен-Сакена, так и не сделавшего нужно вывода.
  Единственно положительным моментом этого дня было то, что пытливые умы артиллеристов нашли довольно эффективный способ борьбы с вражескими мортирами. Так как  количество собственных мортир у русских пушкарей было небольшим, они приспособили для навесной стрельбы длинные орудия, имевшие различные повреждения не позволявшие использовать их по прямому назначению. С этой целью на батареях выкапывались ямы, куда под большим углом возвышения опускались пушечные стволы. Такие своеобразные мортиры могли вести навесной огонь по вражеским позициям, выбрасывая за один выстрел по десять-пятнадцать гранат. 
  Поздно вечером 19 августа в Севастополь приехал князь Горчаков в сопровождении графа Ардатова. Михаил Павлович был очень занят своими делами в Бахчисарае, но все же смог оставить их на время и приехать в осажденный город.
  Дмитрий Ерофеич встретил гостей в явно подавленном состоянии, столь мощной и разрушительной бомбардировки город еще не подвергался ни разу. Остен-Сакен стал торопливо докладывать о многочисленных разрушениях на батареях и бастионах города, которые не успевают исправляться.
 - Ещё несколько дней такой бомбежки и наши укрепления превратятся в руины! – с напускной дрожью в голосе докладывал генерал высокому начальству. Горчаков собирался понимающе кивнуть в ответ, но Ардатов опередил его.
 - Вести огонь такой интенсивности еще несколько дней у Пелесье пороху не хватит. Будьте реалистичны генерал. Эта свистопляска продлиться ещё день, максимум два.
  Ерофеич хотел огрызнуться о легкости рассуждения людей, находившихся вдалеке от передовой, однако собеседник не был тем штабным деятелем, к которым подобные упреки были уместны. Потому, проглотив обиду, он стал торопливо докладывать о многочисленных потерях в гарнизоне. 
 - В ожидании возможного штурма мы вынуждены постоянно держать свои резервы вблизи передовой, в результате чего несем большие потери. От вражеских снарядов и пуль наши потери исчисляются тысячью человек в день. Таким образом, ещё не вступив бой, наши резервы тают на глазах, и я боюсь, что в нужный момент мне не чем будет оказать помощь гарнизонам передовой линии.    
 - Степан Александрович Хрулев уже подробно информировал меня о коварной уловке генерала Пелесье. Скажите, генерал, как долго вы собираетесь попадаться на эту удочку? Сдается мне, что вся эта бомбардировка затеяна противником только с одной целью, обескровить ваш гарнизон перед главным штурмом города, – спросил Ардатов Остен-Сакена.
 - А что ваше превосходительство предлагает делать? Что конкретно? – вспыхнул от злости генерал.
 - Да, Михаил Павлович, что ты хочешь предложить сейчас, когда враг непрестанно громит нашу оборону и вот-вот начнется новый штурм? Как нам сохранить и без того истерзанный гарнизон крепости, которая по всему уже на ладан дышит? Критиковать, знаешь, легче всего. Ты дело говори – заступился за своего выдвиженца генерал-адъютант.
 - Рано ты, Михаил Дмитриевич, Севастополь хоронишь. Противник только третий день ведет бомбардировку города, а ты уже считаешь, что мы не сможем удержать город.
 - У меня подобного и в мыслях не было, Михаил Павлович! – резко насупился Горчаков – Однако постоянно посылать солдат на убой под вражеские бомбы я не намерен. Мои резервы не безграничны, ты это отлично знаешь. 
 - Знаю, и тем ни менее Севастополь будем держать до последней возможности. Таково повеление нашего государя, и тут двух мнений быть не может. Что же касается конкретных предложений по сохранению гарнизона Севастополя, то здесь я вынужден согласиться с планом  создания временного моста между двумя сторонами города. Хоть адмирал Нахимов и считал, что его сооружение ослабит дух защитников города, но ради сохранения численности гарнизона я готов его поддержать.
  Тень удивления скользнула по лицу Горчакова. Ранее Ардатов всегда резко выступал против сооружения временного моста через севастопольскую бухту, чем полностью связывал руки командующему крымской армии.
 - Дмитрий Ерофеич, с завтрашнего же дня приступайте к сооружению переправы – быстро сказал генерал-адъютант, стремясь на деле закрепить согласие строптивого посланника царя. Сам Ардатов, казалось, совершенно не обратил внимания на откровенную радость в голосе Горчакова. Случайно брошенный взгляд на лист календаря породил в его голове идею, которую Михаил Павлович лихорадочно обдумывал.
 - Мне кажется, господа, что я примерно знаю, на какое число генерал Пелесье назначил штурм Севастополя.
 - Когда!? – в один голос воскликнули все присутствующие.
 - В очередную годовщину бородинского сражения, – торжественно изрек Ардатов и, видя скепсис и недоумение на лицах собеседников, поспешил пояснить свою догадку.
 - Нынешний император Наполеон при всем своем величии большой позер. И потому всячески стремится добиться большого успеха именно в тот день, в который одержал громкую победу его великий дядя. Вспомните, к какой дате был приурочен предыдущий штурм города? К сражению при Ватерлоо. Вот и нынешний штурм будет приурочен к Бородинской битве.
 - Рад бы поверить в это, Михаил Павлович, да боязно, – честно признался Горчаков – хотя бы еще какое подтверждение было бы этому.
 - Подтверждение? Да сам противник наглядно подтверждает это, Михаил Дмитриевич! – воскликнул Ардатов – чем он все это время занимается? Роет новые параллели и закладывает новые батареи. Одновременно уменьшая расстояние до наших позиций. И пока он их не сведет к разумному минимуму новому штурму не бывать. В этом я ручаюсь.
 - Я могу сослаться на твое мнение в письме государю? – спросил Горчаков.
 - Можете, ваше превосходительство, – холодно бросил Ардатов, прекрасно понимая, куда клонит командующий. – Более того, я готов остаться в городе на все время этой бомбардировки, чтобы доказать правоту своих слов.
 - Вот и прекрасно. Дмитрий Ерофеич, приказываю больше резервы к переднему краю не подводить, дабы сберечь наших солдат от вражеского огня. Завтра я собираюсь лично посетить передовые позиции для поддержания духа наших воинов. Михаил Павлович, ты со мной?
 - Конечно.
 - Тогда, все свободны, господа. А ты, Михаил Павлович, задержись, – сказал генерал-адъютант, и все генералы, приглашенные на встречу с командующим, быстро покинули комнату.
 - Зря ты на меня обижаешься, Михаил, – миролюбивым тоном начал командующий, едва только они остались наедине. – За потерю Севастополя государь в первую очередь спросит с меня, а не с тебя.
 - Я, по-моему, никогда не подавал повода считать себя сторонним наблюдателем, ваше превосходительство. И всегда был готов разделить ответственность за судьбу города. Сейчас, когда в Севастополе нет Корнилова, Истомина, Нахимова и Тотлебена, я считаю своим святым долгом приложить все усилия для его защиты.
 - И потому ты так откровенно топчешь Ерофеича.
 - Я ничего не имею против него как человека, но вот тот пост, который он занимает, однозначно не для него. Мне было бы куда спокойнее, если бы Севастополем командовал Хрулев.
 - Своего знакомого выдвигаешь? – хитро спросил командующий, явно намекая, что Ардатов и Хрулев принимали участие в походе на Ак-Мечеть.
 - Да, хоть бы и так. Степан Александрович куда ответственен и инициативен, чем Остен-Сакен.
 - Полностью согласен с тобой, Михаил Павлович, – произнес Горчаков, а затем с печальным вздохом добавил, – если бы ты только знал, сколько писунов подобно Жабокритскому или князю Васильчикову пишут на тебя государю императору. Твое счастье, что он полностью верит тебе, да и воинская фортуна благоволит твоим начинаниям. Но ведь когда-нибудь и она может отвернуться от тебя. А вместе с тобой и от меня грешного.    
 - Я так тебя понимаю, Михаил Дмитриевич, что ты не хочешь снимать Ерофеича с должности. Правильно? – Горчаков дипломатически промолчал и Ардатов продолжил свою мысль.
 - Давай сделаем так, чтобы и овцы были целы и волки сыты – многозначительно произнес граф – пусть остается, но только оборона Городской и Корабельной стороны будет полностью находится в руках генералов Хрущева и Хрулева. И препятствий он им чинить никаких не будет.
  По лицу Горчакова было видно, что он очень доволен достигнутым решением, и ободренной неожиданной сговорчивостью императорского посланника, генерал-адъютант решил заговорить о главном. Эта тема давно беспокоила командующего крымской армии, и он ходил вокруг неё как кот возле сметаны, боявшийся тяжелой хозяйской палки.
 - Договорились, но я, однако, имел ввиду несколько другое. Государь в каждом письме меня торопит с проведением нового сражения с врагом, для облегчения положения Севастополя. Ты сам видишь, что Пелесье вцепился в него точно клещ и отступать не намерен. Сможет ли крепость продержаться хотя бы до октября. Тогда по числу штыков мы бы не только сравнялись с союзниками, но и даже превосходили бы их. 
 - Боюсь, Михаил Дмитриевич, что до октября месяца силами одного гарнизона мы не удержим город. Имея значительное превосходство в силах, Пелесье будет штурмовать город до тех пор, пока хотя бы не займет Корабельную сторону и не уничтожит наши корабли. В этом я полностью уверен – с горечью в душе признался собеседнику Ардатов.
  Горчаков понимающе кивнул головой, помолчал, а затем, глядя в сторону, сокрушительно произнес.
 - Государь торопит с принятием решения. Может, стоит ударить по врагу сейчас? Большой победы не одержим, но хоть чем-то Севастополю поможем. Заставим Пелесье штурм перенести, а там с Божьей помощью и до октября дотянем.
 - Бить надо кулаком, а не растопыренными пальцами, Михаил Дмитриевич. Да так, чтобы у противника враз половина зубов повылетало, чтобы он кровью плевал, и сопли по щекам размазывал. Так меня мой батюшка учил, и так я своим внукам наказывал.
  Горчаков вновь кивнул головой и, не глядя собеседнику в глаза, констатирующие спросил.
 - Значит ты против?
 - Сейчас, против. Не готовы еще мои стрелки с врагом тягаться.
 - Что написать государю? – осторожно поинтересовался Горчаков.
 - Так и напиши, что граф Ардатов категорически против нынешнего наступления на противника. Только напрасно людей погубим, и никакой пользы для Севастополя не будет.
 - Когда же ты полагаешь, нам следует наступать?
 - Примерно через месяц, никак не раньше – убежденно молвил граф, глядя прямо в глаза командующему. Тот не выдержал взгляда, отвел глаза в сторону, но продолжал активно зондировать почву.
 - А выдержит ли Севастополь новый штурм до начало нашего наступления?
 - Выдержит. Если им вовремя подбросить курское ополчение и Смоленский полк. А так же, если успеем возвести новую линию обороны, которую наметил генерал Тотлебен, перед своей вынужденной отставкой.
 - Тебе и это известно, – усмехнулся Горчаков, дивясь осведомленности царского посланника.
 - Мне многое, что известно, Михаил Дмитриевич. Служба, понимаешь, такая. Хлеб государев стараюсь не зря есть, – сказал Ардатов, помолчал, а затем, желая поскорее расставить все спорные точки, произнес.
 - Так что же мы решим относительно начала наступления?    
 - Я полностью доверяю твоему мнению и опыту, Михаил Павлович, но, – Горчаков замолчал, выдерживая паузу.
 - Значит договорились. Наступать будем, когда будут готовы мои стрелки, а все руководство будет под тобой, – подытожил Ардатов, предложив Горчакову формулу действий, когда вся ответственность за неудачный исход полностью ложилась на его плечи. По радостному блеску глаз собеседника понял, что именно эти слова генерал и хотел от него услышать. Командующий был очень рад столь удачному разрешению вопроса о наступлении, но все же не преминул сказать графу. 
 - Ты бы отписал государю про наши планы, Михаил.
 - Он и так в курсе событий, – коротко отрезал Ардатов, и Горчаков больше не стал возвращаться к этой теме.
  Ранним утром следующего дня, противник возобновил свою непрерывную бомбардировку русских позиций. Ночью французы провели фальшивую атаку напротив Малахова кургана, но на этот раз все потуги врага поймать русских на обмане, были напрасны. Как того потребовал Ардатов, русские резервы больше не подводились к ближнему краю обороны и вражеские ядра падали впустую, густо усеивая собой севастопольскую землю. 
  В этот день потери среди защитников Севастополя сократились, чуть ли не вдвое, чего нельзя было сказать о состоянии его бастионов. Методичный обстрел осадными орудиями медленно и верно приводил к их полному разрушению. Героические гарнизоны бастионов и батарей отчаянно боролись за живучесть своих позиций не щадя своих сил и, порой, жизней. Едва выдавалась возможность, они тут же бросались исправлять разрушенные бруствера или нагребать землю на пороховые погреба, дабы это была единственная возможность уберечь их от попадания вражеской бомбы. Однако, наносимый врагом урон было невозможно исправить за те короткие промежутки времени, которые дарил неприятель русским солдатам и матросам.
  Все это прекрасно видел князь Горчаков, обходивший передовые позиции вместе со своей свитой, несмотря на шквальный огонь врага. Он без тени робости обошел укрепления Городской стороны обстреливаемой в этот день не особенно интенсивно, посетил 4 и 3 бастионы и дал уговорить себя свите не рисковать жизнью, ради посещения Малахова кургана.
  Вместо Корниловского бастиона он посетил госпиталь, где собственноручно произвел награждение орденом Георгия 4 степени тяжелораненого подпоручика Безобразова. Командуя батареей из четырех орудий, 18 августа он вступил в неравный бой с двумя семипушечными неприятельскими батареями и заставил замолчать шесть вражеских орудий.
  Ардатов не сопровождал князя в его посещении передовой, а вместе с инженер-полковником Геннерихом обошел уже закладываемую вторую линию обороны.
 - Обратите особое внимание, Петр Карлович, на прикрытие Малахова кургана. Судя по силе вражеского огня, он, вне всякого сомнения, является главной целью будущего штурма противника. Поэтому именно на этом направлении в первую очередь должны быть возведены укрепления новой линии обороны.
 - Не беспокойтесь, ваше превосходительство. Генерал Тотлебен тоже считал это направление наиболее опасным и потому на этом участке обороны разработал такую систему, которая позволяет держать оборону даже в случае падения бастиона, – с азартом рассказывал инженер.
 - Значит, отстоим город? 
 - Отстоим, ваше превосходительство, если только войска будут, – осторожно проговорил Геннерих.
 - Обязательно будут. Уж об этом я позабочусь, – успокоил собеседника Ардатов и продолжил - а вас же прошу сделать этот участок обороны на ять.
 - Сделаем, ваше превосходительство, точно в срок, – заверил графа собеседник.
 Враг между тем усиленно обстреливал севастопольские порядки. Как всегда, больше всех досталось Корниловскому бастиону. От многочисленных попаданий неприятельских бомб, большое число пушек было выведено из строя, а орудийная прислуга была заменена бессчетное количество раз. По всем мыслимым и немыслимым законам артиллерия Малахова кургана уже давно должна была быть приведена к молчанию, и тем ни менее, русские артиллеристы продолжали сражаться, да еще как.
  Батарея поручика Будищева, оставшись при трех орудиях, своим ответным огнем сумела нанести огромный ущерб противнику. От прямого попадания русских бомб, на вражеской батарее расположенной на Камчатском люнете, произошел взрыв порохового погреба. В один момент на воздух взлетело свыше семи тысяч килограммов пороха и триста пятьдесят снаряженных гранат. 
  Сила его была такова, что у французов погибло свыше ста человек, и еще столько же было ранено, включая семерых офицеров. Кусок бревна, отброшенный на английскую траншею, при падении убил свыше двадцати человек, чем навел страшный ужас среди британцев, мирно сидевших на солнышке. Осколки камней и куски дерева, разбросанные в разные стороны, достигали даже наших окопов.
  Не отставали от своих товарищей и пушкари с 3 бастиона, которые после полудня не только привели к молчанию две вражеские мортирные батареи, но так же уничтожили большой пороховой склад у англичан. Сила его взрыва мало, чем уступала взрыву на Камчатском люнете. В один миг наши позиции накрыл шквал камней и досок с гвоздями, после чего в неприятельских траншеях повисла напряженная тишина, сменившаяся шквальным штуцерным огнем.
  Возможно от этих взрывов, возможно, нет, но к трем часа дня, вражеская бомбардировка стала стихать и вскоре сошла на нет, перейдя в вялую перестрелку.
  Князь Горчаков терпеливо дождался предсказанного Ардатовым ослабления вражеского огня и отбыл из города уже затемно. Артиллеристы Пелесье полностью прекратили огонь, и впервые за все время обстрела, над городом повисла продолжительная тишина.
  По лицу командующего было трудно определить, доволен ли он исполнением предсказания графа или нет. Добившись согласия Ардатова на сооружения моста, Горчаков был поглощен исполнением этого замысла.
  Хорошо изучив повадки генерал-адъютанта, Михаил Павлович был полностью уверен, что с момента сооружения моста, он не будет особенно драться за южную часть Севастополя. Князь не был предателем или изменником русскому делу, но он твердо держался своего плана предусматривавший переход войск на Северную сторону и принуждения противника к штурму русских позиций на Макензевых горах. 
  Сам план по своей сути был не плох, но с его исполнением полностью перечеркивалась судьба кораблей Черноморского флота, стоявших в севастопольской гавани. Для Горчакова они уже не имели никакой ценности, и самым лучшим вариантом было их затопление. С этим планом было много согласных, как в Бахчисарае, так и в Петербурге и даже в самом Севастополе. Однако с ним был совершенно не согласен граф Ардатов, у которого на флот были свои, далекоидущие планы.
  Горчаков так же хорошо понимал намерения Михаил Павловича и, согласно достигнутой договоренности, не собирался ему мешать. Справедливо полагая, что, в случае успеха, победная чаща не минует и его самого, как это уже дважды случалось. Поэтому, покидая Севастополь, он только спросил графа так, что его вопрос мог понять только посвященный.
 - Значит Бородино?
 - Скорее всего.
 - Останешься?
 - Нет. Мое главное дело там, а здесь пускай трудятся Хрулев и Геннерих. Я им полностью доверяю.
  Князь помолчал некоторое время, а потом, глубоко вздохнув, тихо, но внятно сказал:
 - Да поможет тебе господь, Михаил. 
  Больше не было сказано ни одного слова, да и к чему было, что-либо говорить, когда каждый из этих двух людей уже все для себя давно решил.
  После двадцатого августа, обстрел русских позиций не прекратился, но велся очень вяло, словно противник мелко гадил севастопольцам, желая затруднить ведение восстановительных работ. Это объяснялось тем, что запасы пороха за эти четыре дня обстрела у французов значительно сократились, и Пелесье терпеливо ждал очередного прибытия из Стамбула транспорта с боеприпасами. 
  Но если артиллеристы неприятеля вяло стреляли, то пехота развила бурную деятельность по приближению своих траншей к русским укреплениям. При этом действия неприятеля носили исключительно избирательные направления. Если у французов основными целями сближения были Малахов курган, второй, третий и шестой бастион, то англичане трудились исключительно вокруг четвертого бастиона и Язоновского редута.
  Русские охотники по мере возможности наносили вред земельным работам противника, но, благодаря численному перевесу, неприятель всегда брал верх над севастопольцами, и расстояние  между позициями с каждым днем уменьшалось.
  Наступил сентябрь, когда французские траншеи почти вплотную приблизились к внешнему рву Малахова кургана. Только сорок метров разделяло противоборствующие стороны, которые свободно обменивались ружейной стрельбой.
 В ночь на второе сентября французы попытались занять многочисленные завалы, преграждавшие свободный подход императорской пехоты к русским позициям. Все ночь шла яростная борьба между русскими охотниками и французскими пехотинцами, в результате которой большая часть заграждений осталась в руках защитников Севастополя.
  Пелесье очень хотел приурочить взятие Севастополя к 7 сентябрю, очередной дате Бородинской битвы, сделав тем самым достойный подарок для своего императора. Однако, скверные поставки пороха из Константинополя поставили жирный крест на этих планах «африканца». Как не яростно топал своими ногами генерал и как не обрушивал гневную брань на головы неповоротливых турков, новый обстрел русских позиций его армия смогла начать только пятого сентября.
  Собрав все свои силы в единый кулак, противник со всего маха ударил по защитникам Севастополя ровно в пять часов утра. В один миг мирно спящий город буквально утонул в огромном облаке дыма, образовавшемся от пушечных выстрелов и разрывов вражеских бомб. Порой, взошедшее на горизонт солнце не могло полностью пробить эту ужасную пелену, и тогда Севастополь погружался в гнетущую тень.   
  Громовые залпы первых выстрелов быстро сменялись беспрерывным гулом орудий, который продолжался в дальнейшем с неослабиваемой силой. Вначале огонь осадных батарей был обращен преимущественно на Городскую сторону, против 4-го и 5-го бастионов. Вражеская бомбардировка продлилась до двух часов дня, после чего неприятель сосредоточил свой огонь по левому флангу севастопольской обороны, главным образом по Малахову кургану и второму бастиону.
  Ярость и непрерывность этого обстрела была такова, что многим защитникам севастопольских бастионов казалось, будто ад разверзся вокруг них. Непрерывным потоком на русские укрепления падали ядра, бомбы, гранатная картечь и ружейные пули, сея смерть и страдания в рядах защитников бастионов. Весь этот кошмар продолжался свыше двух с половиной часов, после чего все повторилось вновь. В течение трех часов мортирные батареи противника методично разрушали укрепления Городской стороны, чтобы потом вернуться к бомбардировке Малахова кургана и второго бастиона.
  В продолжение этой ужасной канонады, враги иногда с умыслом прекращали ее, с тем намерением, чтобы в эти паузы из опасения штурма, русские сосредоточивали на бастионах войска, после чего неприятель вновь принимался обстреливать их еще с большею силой.
  Также интенсивно шел обстрел и самого Севастополя, Большой и Южной бухты. От этого, в черте города возникло несколько пожаров, с огнем которых удалось справиться с большим трудом, благодаря исключительно мужеству горожан.
  Был уже вечер, когда одна из бомб противника упала на стоявший у северного берега Большой бухты военный транспорт «Березань», и вызвала на нем пожар. Все усилия экипажа потушить огонь оказались неудачными. К тому же, сорванное волной судно стало двигаться к недавно наведенному мосту через бухту, грозя поджечь его. Желая спасти сооружение, ближайшие корабли открыли огонь по транспорту и выпущенные мим ядра разнесли в щепки борт обреченного корабля. Однако полученных пробоин оказалось недостаточным, чтобы сразу его потопить. Завалившись на один бок, «Березань» еще долго горела в ночи, освещая огнем своего пожара бухту и оба берега.
  Продолжая основательно расшатывать русскую оборону, с рассвета шестого сентября, французы и англичане обрушили мощь своей артиллерии на укрепления Севастополя с новой силой. Артиллерийский огонь подобно хищному животному то вгрызался в израненные героические бастионы города, то обманчиво отступал прочь, чтобы с удвоенной силой броситься на потерявшую бдительность жертву.
  Русские батареи, по возможности, отвечали неприятелю. Все, кроме Малахова кургана и второго бастиона, чьи орудия через час после рассвета, были вынуждены замолчать. Бруствер передней батареи Корнилова бастиона от многочисленных попаданий вражеских бомб был почти совершенно срыт, а неглубокий ров во многих местах осыпался.
  От ядер противника, непрерывно падавших на бастион, несколько раз загорались туры, что, в конце концов, привело к возгоранию туровой одежды порохового погреба. Заметив на Малаховом кургане дым, неприятель немедленно стал обстреливать это место навесным огнем из мортир. Создалась реальная угроза взрыва порохового погреба, но самоотверженными действиями саперов и рабочих Замостского полка под начальством прапорщика Ножкина эта угроза была полностью устранена. 
  Не обращая внимания на вражеские пули, ядра и картечь люди с остервенением забрасывали огонь землей, каменной крошкой, сбивали пламя шинелями и, позабыв обо всем, гасили его языки голыми руками. Сам прапорщик был серьезно ранен в руку, погибло около тридцати нижних чинов, но они все же отстояли от огня пороховой погреб, где в этот момент находилось огромное количество пороха. Так сражались севастопольцы, и никто из них не думал, что делает что-либо героическое.
  Ардатов приехал в Севастополь вечером шестого сентября в полной уверенности, что утром седьмого французы непременно атакуют наши позиции. С этой целью в течение всей ночи к переднему краю стали стягиваться войска, однако генерал Пелесье преподнес защитникам Севастополя очередной сюрприз. Осматривая в подзорную трубу истерзанные фасы Малахова курганы и второго бастиона, генерал пришел к выводу, что укрепления врага еще недостаточны разрушены.
  Получив жестокий щелчок по носу в июне, когда генерал ошибочно посчитал, что русские батареи приведены к полному молчанию, теперь Пелесье собирался действовать наверняка.
 - Я желаю, чтобы на момент штурма ни одна пушка этого проклятого кургана не могла выстрелить по моим солдатам. Поэтому пусть наши артиллеристы проутюжат его ещё один день, а если понадобиться то пусть стреляют и четвертый, и пятый день. Терпения и пороху у меня не занимать – сказал «африканец» своим генералам, когда на военном совете встал вопрос о начале штурма Севастополя.
  Опасаясь возможной утечки информации, Пелесье свято хранил в тайне свои планы, даже от самых близких своих подчиненных. Кроме того, он не желал расслаблять своих солдат указанием точной даты наступления, требуя от них постоянной готовности к скорому выступлению.
  Не имея возможности проникнуть сквозь завесу секретности относительно планов врага, Ардатов возлагал всю свою надежду на дозорные секреты, выставляемые впереди русских позиций.
 - Вы уж братцы постарайтесь на славу, – говорил граф дозорным, которым предстояло заступить в караул перед вторым бастионом и Малаховым курганом. – Сейчас у нас вся надежна на ваши глаза и уши. Точно знаем, что супостаты должны напасть на Севастополь, но вот когда это будет -  нам неизвестно. Так же точно знаем, что будут наступать на Корниловский и второй бастионы.  К ним ближе всех подходят вражеские траншеи, и по ним больше всех ведется огонь из этих траншей и батарей. Помните, что от вашего внимания зависят сотни и тысячи жизней ваших товарищей. Подадите сигнал о штурме, и мы будем подтягивать к передовой главные силы. Ошибетесь, и многие из ваших братьев погибнут зазря от вражеских пуль и бомб, стоя в ожидании возможной атаки. Знайте, тех, кто вовремя известит о приготовлении врага к штурму, я награжу по-царски. Пусть просят чего захотят.
  Радостный блеск в глазах солдат, которые хорошо знали чего стоит слово Ардатова, был лучшим ответом графу на его слова.
 - Не беспокойтесь, ваше превосходительство, умрем, а дело сделаем, – браво заверили его разведчики, и, повернувшись через левое плечо, они устремились к передовой, где по-прежнему грохотала вражеская артиллерия.
  Наставляя пластунов перед выходом, Михаил Павлович не скупился на обещания, поскольку в этот момент он был подобен стрелку, который имел право только на один единственный выстрел. Слишком многое в этой войне зависело от того, отстоят севастопольцы свой город или нет.
  Всю эту ночь граф провел в Корабельной стороне, находился в тревожном ожидании скорого штурма. Чем ближе приближалось утро, тем сильнее становилось его напряжение. Почти в каждом стуке копыт или протяжном крике чудились ему сигналы тревоги, однако, все было обманом.
  Наступил рассвет, выглянуло солнце, а тайные дозоры не подавали сигналов.
 - Уснули они там, что ли!?- раздраженно думал Ардатов и тут же одергивал себя – надо подождать, надо дождаться известий от пластунов.
  Вместо ставшего уже привычным штурма на рассвете, французы обрушили на город новый град ядер и бомб, стремясь уничтожить то, что не успели разрушить в предыдущие дни. Главными мишенями обстрела, как и прежде, был Малахов курган и второй бастион. В течение всего светового дня вражеские пушкари непрерывно обстреливали эти многострадальные позиции, собирая свою кровавую жатву среди его славных защитников.
  В свою бытность генерал Тотлебен вел успешную борьбу с саперами противника, стремящихся подвести под брустверы Корниловского бастиона минную галерею. Правильно определив направление подземных работ, русские удачно заложили свою контргалерею и первыми успели произвести подрыв мины. В результате взрыва, обе французские галереи были разрушены, у неприятеля погибло свыше двадцати человек, и вместе с ними были похоронены все коварные планы врага.
  Столь удачная деятельность русских саперов сразу же породила массу слухов среди французских солдат, что все подступы к Малаховому кургану пронизаны подземными ходами, в которых заложены мины огромной силы. Стоит только начать атаку бастиона, как сидящий в нише русский сапер с помощью проводов произведет подрыв зарядов в нужном ему месте.
  С целью успокоения солдат и поднятия их настроения, французские пушкари с помощью фугасов забросили на русские позиции несколько бочек с порохом. От взрыва одной из бочек на Корниловском бастионе произошел обвал бруствера банкета одной из передовых батарей, на семь метров. Проявляя мужество и отвагу, под шквальным огнем вражеских стрелков, саперы подпоручика Софронова смогли быстро ликвидировать этот дефект обороны, потеряв при этом до четырнадцати человек убитыми и ранеными.
  Вслед за русскими бастионами, противники вновь подвергли обстрелу и сам город. Снова запылали дома, казенные постройки. Одна из вражеских бомб попала в один из пороховых складов на Николаевской набережной. Раздался оглушительный взрыв, от которого погибло много мирных жителей. Множество  снарядов противника падало рядом с наведенным через бухту мостом, но судьба вновь хранила его от повреждений.
  Так прошел этот день и на израненный город, спустились ночные сумерки. И вновь Ардатов напутствовал пластунов, чья очередь настала идти в секреты. Это были лучшие дозорные, за плечами которых были и отчаянные схватки с неприятельскими лазутчиками, и долгое сидение в засаде возле самых передних траншей врага, когда одно неверно движение или кашель становились последними. Ардатов крепко верил в этих людей, и они не подвели.   
  Наступило 8 сентября, которое стало главным испытанием для севастопольского гарнизона. Прошедшим вечером генерал Пелесье, после долгого осмотра русских укреплений назвал окончательную дату и время начала штурма Севастополя. Несмотря на численное превосходство союзников не только над осажденным гарнизоном, но и над всеми русскими силами в Крыму, французский генерал очень опасался возможности контратаки армии Горчакова во время штурма города. Именно по этому, начало штурма было сдвинуто с утренних часов на полдень.   
 - Если мы нападем на город утром, то Горчаков будет иметь время для выдвижения своих войск и атаки наших тылов. Если же мы пойдем на штурм укреплений в полдень, то русские не успеют до наступления сумерек собрать силы и будут вынуждены отложить свои действия до следующего утра. Кроме этого,  враг привык, что мы обычно атакуем утром и это будет для него большой неожиданностью. – Так говорил на военном собрании грозный «африканец» и никто из генералов не подал против его слов свой голос, как это было перед прежним штурмом.
  Как и прежде, свой главный удар Пелесье наносил по Малахову кургану и батарее Жерве, намереваясь в этом месте прорваться к Корабельной стороне и отрезать Городскую сторону от остальных сил русской армии. Чтобы отвлечь внимание осажденного гарнизона и окончательно сбить его с толку, Пелесье приказал атаковать по всему периметру обороны противника, нанося отвлекающие удары.
  Общее руководство правого фланга союзных сил было поручено генералу Боске, под командованием которого находилось три штурмовые колонны. Против Малахова кургана должна была действовать десятитысячная колонна под командованием генерала Мак-Магона, почти наполовину состоящая из африканских зуавов.
  Средняя колонна, так же имевшая численность в десять тысяч человек, под руководством генерала Ламотружа собиралась атаковать куртину между Малаховым курганом и вторым бастионом, которая была основательно разрушена непрерывным обстрелом осадных мортир.
  Третья штурмовая колонна генерала Дюлака, хотя и имела приказ взять второй бастион, по своей численности в восемь тысяч человек несколько уступала первым двум, и её действия имели чисто вспомогательное значение.
  При каждой из штурмовых колонн находились: по две команды саперов, пехотных рабочих, а также команда минеров. Первая - с перекидными мостами и лестницами, другая - с укороченным шанцевым инструментом, для проложения пути штурмующим войскам; а третья - для отыскания контрмин и уничтожения приводов, приводящих к их взрыву.
  Англичанам, по плану Пелесье, вновь достался третий бастион, о который они сломали зубы в июне. Для его штурма британцы выделили две дивизии под командованием генерала Маркгама и шотландскую дивизию под командованием Колин-Кемпбеля. Общая их численность составляла почти одиннадцать тысяч человек при резерве в шесть с половиной тысяч отважных бобби.
  В состав левого, вспомогательного фланга войск противника под общим командованием генерала де-Салль, входила сардинская бригада генерала Чиальдини, общей численностью в тысячу человек. Кроме неё в распоряжении союзников имелась дивизия генерала д’Отемара, которой предстояло осуществить штурм четвертого бастиона силами одиннадцати батальонов в четыре тысячи солдат. Против пятого бастиона должна была наступать дивизия под командованием генерала Левальяна, имея в своем составе четыре с половиной тысячи французских штыков.
  Таковы были вражеские планы, которым в самом начале их исполнения подставили ножку русские дозорные, дежурившие в секретах у Малахова кургана. Именно они первыми донесли Ардатову о готовящейся атаке.
 - Ваше превосходительство, во вражеских траншеях замечено большое количество солдат в полной форме, – со сдержанной гордостью докладывал графу один из пластунов рано утром.
 - В полной форме!? Это точно? – переспросил солдата Ардатов, с напряжением глядя в его красные от усталости и недосыпа глаза.
 - Так, точно. В полной форме. Мы все в этом ручаемся.
 - Спасибо, братец! Будем живы, сочтемся! – сказал граф и ничуть не стесняясь обтрепанного вида собеседника, крепко обнял его.
  Вскоре сообщение дозорных получило подтверждение со стороны наблюдательного поста на Инкерманских высотах. С помощью телеграфа, они сообщили севастопольцам о движении большой войсковой колонны неприятеля, в направлении Корабельной стороны. Это сообщение сломило последний лед сомнений в принятии окончательного решения по переброске резервов к передовой.
  Приказ был отдан, но коварный противник вновь преподнес страшный сюрприз. Едва только войска стали приближаться к бастионам обороны, как в очередной раз загрохотали вражеские орудия. Жестокий обстрел обрушился не только на бастионы и батареи города. Ядра и бомбы густым дождем падали на русские укрепления и на время полностью отрезали переднюю линию обороны от главных сил гарнизона.
  Эта бомбардировка продолжалось до полудня. Затем огонь осадных батарей резко ослаб, а потом и вовсе прекратился. Расценив это как очередную уловку врага по уничтожению резервов, выдвинутые к передовой войска не двинулись с места, терпеливо дожидаясь дальнейших развитий событий.
  Решив, что враг начал обедать, многие защитники бастионов так же решили перекусить. Уже над наскоро разведенных кострах начала бурлить вода в котелке, как внезапно в небо взлетели три белых ракеты и воздух сотрясли громкие крики: «Вива ля император!!!».
  Всего сорок метров разделяло шестую французскую параллель ото рвов Малахова кургана, к которым устремилась живая волна людей, одетых в цвета Второй империи. Ах, как дорого заплатили бы французы за эту атаку даже при таком малом расстоянии, если бы все уцелевшие пушки Корниловского бастиона были бы заряжены шрапнелью, а не ядром. Из всех орудий кургана, только шесть пушек встретили врага залпом шрапнели, но она была не в силах остановить яростно бегущих в атаку зуавов.
  Не обращая внимания на павших от картечи своих товарищей, алжирцы на одном дыхании добежали до наполовину засыпанного рва и буквально взлетели на крутизну. В это время на бастионе находилось чуть более восемьсот человек, полностью застигнутых врасплох нападением врага.
  Не успев занять банкеты бастиона, русские солдаты не показали спину врагу а, выставив вперед штыки, мужественно встретили накатывающуюся на них лавину вражеских солдат. Миг и внутри бастиона завязалась отчаянная схватка. Закрыв своими телами командира бастиона генерал-майора Буссау, солдаты принялись яростно отбиваться от наседавшего врага. В ход шли штыки, приклады, банники, камни и даже кулаки.
  Под численным напором врага защитники кургана гибли один за другим на внутреннем пяточке бастиона, успевая, как правило, расплатиться с неприятелем за свою смерть. В числе первых, от вражеской пули пал комендант Малахова кургана генерал Буссау, категорически отказавшийся покинуть свой бастион, несмотря на уговоры солдат. Вслед за ним, в ожесточенной схватке с врагом пали все офицеры Корниловского бастиона, полностью разделив горькую участь со своими боевыми товарищами.
  Последним из них погиб поручик Цуриков. Когда один из французских зуавов, знаменосец огромного роста с гордостью воткнул трехцветный штандарт, увенчанный золотым императорским орлом на куртине бастиона, поручик смело бросился на него. Быстрым ударом сабли он зарубил знаменосца, сбросил вражеский триколор в ров и тут же был поднят на штыки, визжащими от ненависти зуавами.
  Стремясь спасти бастион, капитан-лейтенант Карпов повел в атаку ратников курского ополчения стоявших на второй линии обороны, но помощь подошла слишком поздно. Укрывшись за горжевой насыпью, французские стрелки хладнокровно расстреливали всех, кто пытался перебежать по мосту через тыловой ров, а тех, кто все-таки смог сделать это, убивали штыками в узком проходе шириной в шесть шагов.      
  Только отбив атаку Карпова, и окончательно перебив всех защитников Малахова кургана, французы смогли водрузить на нем свое знамя, которое стало победным сигналом для генерала Мак-Магона находившегося в передних траншеях. Желая как можно быстрее закрепить успех, генерал двинул на курган в подкрепление зуавам солдат 7-го линейного полка, которых повел вперед сам лично.
  Едва оказавшись на кургане, Мак-Магон моментально ударил во флаг батареи Жерве, чьи защитники мужественно отражали наступающего на них неприятеля. И вновь успех сопутствовал французам. Подвергшись двойному удару с фронта и фланга, казанские егеря полковника Китаева не выдержали и, оставив батарею противнику, отошли ко второй линии обороны.
  Ободренные своим успехом, зуавы полковника Корнюлье бросились преследовать казанцев, намереваясь на плечах отступающих захватить вторую линию обороны и выйти к Корабельной стороне, но неожиданно фортуна отвернулась от них.
  На помощь егерям смело бросился батальон Пражского полка, который вначале остановил отступавших егерей, а затем вместе с ними ударил в штыки по врагу. Бросок пражан был столь стремителен и внезапен, что бравые зуавы были легко опрокинуты и очень не многие смогли укрыться в своих передовых траншеях, спасаясь от русских штыков. Батарея Жерве вновь стала русской и уже ничто, не могло изменить положение дел. Еще трижды за день, гарнизон подвергался нападению, как с фронта, так и с левого фланга, но каждый раз враг откатывался назад, устилая телами своих павших, те сорок метров, что разделяли воюющие стороны.
  Одновременно с войсками Мак-Магона на штурм второго бастиона устремились солдаты генерала Дюлака. По сигналу ракеты пять тысяч солдат покинули свои окопы и устремились на самое слабое место русской обороны - 2 бастион. От вражеского огня часть орудий бастиона были повреждены, а защитный ров во многих местах осыпался.  Так же как и защитники, Малахова кургана, гарнизон 2 бастиона был застигнут врасплох, и не успел оказать серьезного сопротивления врагу. Пехотинцы генерала Сен-Поля без особого труда пробежали сорок шагов, преодолели ров и с громким воплем: «Вива ля Франс!» ворвались на банкеты. Солдаты Олонецкого батальона, побросав недоеденную кашу, только успели схватить свои ружья, как были атакованы вражеской пехотой.
  Как не храбры и отважны были русские солдаты, но противник выбил их с бастиона и, увлекшись победой, не закрепившись на бастионе, стал преследовать, оттесняя к батарее Геннериха. 
  На плечах отступающих французы смогли ворваться в расположение батареи, но и здесь были остановлены подоспевшим на помощь батальоном Кременчугского полка. Завязалась жестокая рукопашная схватка, и, не выдержав штыкового удара, неприятель обратился в бегство.
  Едва только враг был отброшен с батареи Геннериха, как канониры тут же дали по отступающим французам залп картечи, нанесший большой урон солдатам империи. Сразу после залпа майор Вакгаузен решительно повел солдат в атаку, и теперь русские, преследуя бегущих французов, ворвались во второй бастион. Полковник Жавель не долго пробыл в роли коменданта бастиона. Пытаясь остановить наступление противника, он был безжалостно сброшен русскими штыками в ров вместе с императорскими знаменами, временно украсившими куртину бастиона.
  Промежуток между Малаховым курганом и 2 бастионом, солдаты генерала де-Ламотт-Ружа атаковали несколько позже своих товарищей. Здесь надо было преодолеть больший промежуток открытого пространства, а так же миновать тройную линию волчьих ям прикрывавших русскую позицию.
  Это обстоятельство позволило гарнизону вовремя заметить противника и встретить его во все оружие; оружейными залпами и картечью. Будь у русских полноценный гарнизон, возможно враг был бы отброшен вспять, но четырем с половиной тысячам гренадерам Пикара и Бурбаки, противостояла неполная тысяча Муромского полка. Именно этим объясняется тот факт, что французы смогли приблизиться к куртине и взойти на неё.
  Опрокинув слабый заслон муромцев, они двинулись дальше, и под огнем батареи Геннериха прорвав вторую линию обороны, вышли к Корабельной стороне. Это был самый громкий успех французов в этой атаке, но за него пришлось заплатить жизнями бригадиров Пикара и Бурбаки, а так же не прикрытыми флангами, на которых засели остатки Муромского полка и выбить их оттуда, не представлялось возможным.
  В это время к передней линии обороны спешно подходили долгожданные резервы, которые вел лично генерал Хрулев, начальник обороны Корабельной стороны. Из-за клубов пыли и дыма он не мог разглядеть, что творилось на Малаховом кургане, и по ошибке посчитав, что гарнизон отбился от врага, генерал двинулся в сторону 2 бастиона.
  Это место в севастопольской обороне, по общему мнению, было наиболее опасным для вражеского прорыва и потому Степан Александрович ринулся именно сюда, потеряв те драгоценные минуты которые бы могли в корне изменить обстановку на Малаховом кургане.
  Резервы уже подходили к бастиону, когда солдаты де-Ламотт-Ружа прорвали куртину и обрушились на укрепления второй линии обороны. Видя, что враг вот-вот ворвется в Корабельную сторону, Хрулев приказал  Ладожскому полку продолжать движение, а сам вместе с двумя батальонами Шлиссельбургского полка направился к батарее Геннериха. Батальоны только приближались к месту боя, а враг был уже отбит, и куртина вновь оказалась в руках севастопольцев.   
  Хрулев уже праздновал успех, когда ему доложили о захвате неприятелем Малахового кургана. Генерал моментально почернел лицом и, оставив на куртине шлиссельбуржцев, поскакал на курган, к которому в это время подходили свежие части Севского полка.   
  Противник тем временем предпринял новый штурм русских позиций, намереваясь повторить свой прежний успех. Бригада Сен-Поля и дивизия Ламотт-Ружа вновь покинули свои траншеи, но теперь обстановка на поле боя была совершенно иной. В этот раз атакующие цепи встретили густой ружейный огонь и выстрелы картечью, из пушек бастиона и куртины, которые в азарте боя французы не потрудились заклепать. Совершив эту роковую ошибку, теперь они щедро расплачивались за неё своими жизнями. Многим, многим солдатам французского императора это небольшое расстояние в сорок метров оказалось роковым.
  По плотно рядам бегущих солдат противника била картечь бастиона и куртины, били ядра пушек Парижской и Лабораторной батареи, вели огонь корабли «Владимир» и «Херсонес», которые, невзирая на пули вражеских стрелков, приблизились почти к самому берегу.
  Весь этот огонь столь основательно опустошал ряды наступающих солдат, что, когда они попытались овладеть русскими укреплениями, то легко были отражены их защитниками. Потери среди французов были ужасны. На куртине 2 бастиона погиб бригадир Сен-Поль и был смертельно ранен генерал Биссон, погибли или были ранены все штаб-офицеры штурмовой колонны и потому, отступавшими частями командовал капитан Лаварден. Бригады Пикара и Бурбаки, штурмовавшие куртину справа от 2 бастиона, были столь основательно потрепаны, что по приказу Боске их отвели в тыл.   
  Видя, что русские проявляют отчаянное упорство, Боске обратился за помощью к Пелесье, требуя прислать свежие силы и артиллерию, с помощью которой он намеревался окончательно смести защитников куртины. Командующий немедленно откликнулся на просьбу генерала и прислал четыре батареи вместе с бригадой Мартинели.
  Казалось, столь весомая помощь поможет Боске переломить ситуацию. Но вышло совершенно по-другому. Особенности местности перед куртиной были таковы, что пушки были вынуждены двигаться длинной цепочкой друг за другом. Как только батареи приблизились к передовой, они сразу попали под шквальный огонь пуль и картечи. Не успев сделать ни одного выстрела, большинство пушкарей было перебито.
  Не отходя от своих орудий, погибли полковники Суши и Гюген, получил смертельное ранение майор Рапатель. Единственной, кто смог открыть огонь по врагу, была батарея Дюшанэ, однако и она не смогла долго продержаться. Бомбы и ядра русских батарей и кораблей быстро выбили всю орудийную прислугу и привели в негодность все пушки.
  Осколком разорвавшейся гранаты был тяжело ранен в бок сам Боске, все время невозмутимо стоявший у бруствера передней траншеи. Генеральская свита с криком бросилась к нему, но раненый повелительным жестом остановил их кудахтанье.
 - Пошлите гонца к Дюлаку, я хочу, чтобы он атаковал немедленно!! – крикнул Боске, не желая покидать поле боя. Его желание было немедленно исполнено, и вскоре французы в третий раз устремились на штурм 2 бастиона и куртины. 
  Наибольший успех сопутствовал атакующим цепям при штурме куртины. Поддержанные огнем с Малахового кургана, французы смогли захватить часть куртины прилегающей к бастиону, но дальше продвинуться не смогли. Картечь пушкарей с батареи Геннериха и пушки Парижской батареи поставили надежный огневой заслон солдатам Мартинели на подступах ко второй линии обороны.
  Успехи бригады Мароля, подошедшей из тыла, были куда менее весомы. Неся огромные потери от картечи, французы могли только закрепиться в наружном рве 2 бастиона и вели яростную перестрелку с солдатами Ладожского полка, которые сверху забрасывали их камнями.
  Испытывая жесткие мучения от раны, генерал Боске мужественно терпел терзавшую его боль в ожидании, когда трехцветное знамя взовьется над валами 2 бастиона, но так и не дождался этого момента. Солдаты генерала Сабашинского твердо держали свои позиции. Едва только французы, ведомые генералом Маролем, все-таки смогли подняться на бастионные валы, как попали под штыковую атаку русских. Завязалась рукопашная схватка, в которой от удара штыков погиб сам Мароль и многие его офицеры.
  Лишившись командиров, французы моментально дрогнули и обратились в неудержимое бегство, нещадно поражаемые огнем, как с валов бастиона, так и с бортов русских кораблей. Наружный  ров второго бастиона и все пространство перед ним было густо усеяно телами погибших, которые лежали друг на друге буквально несколькими слоями.
  Вслед за этим французы потерпели неудачу и в сражении за куртину. Подошедшие подкрепления русских выбили французов из захваченной ими части укрепления, несмотря на их отчаянное сопротивление. Не помогли даже гвардейские гренадеры генерала Понтенэ, которые были присланы сюда лично генералом Пелесье для одержания победы. При поддержке Лабораторной батареи, чьи орудия смогли полностью нейтрализовать фланговый огонь с Малахова кургана, солдаты полковника Нейдгарта сошлись с врагом в рукопашной схватке и отбросили его с куртины. Французская пехота ничего не смогла сделать с неистовыми русскими солдатами, хотя постоянно имела над ними почти трехкратное превосходство в штыках.
  Потери французов в этой атаке были очень чувствительны. От русского ядра погиб генерал Понтенэ, которого все в один голос называли самым одаренным генералом в империи. Погибли генералы Мелине и Монтер, тяжело ранены Бланшар и Уриха. Все это успел услышать Боске, прежде чем серая пелена боли не поглотила его сознание и раненого генерала, спешно отправили в тыл. Французы были полностью отражены по всей линии обороны за исключением Малахового кургана. Там прочно засел Мак-Магон, успешно отбивая попытки Хрулева его отбить.
  Британские войска, расположившиеся напротив 3 бастиона, или как его называли «Большой Редан», вели себя согласно особенностям своего национального характера. Милостиво предоставив право французам первым влезть в кровавую драку, они хладнокровно дожидались её результатов. Лишь только когда на Малахове кургане взметнулось императорское знамя и продержалось более двадцати минут, генерал Кордингтон отдал приказ о штурме русских позиций.         
  Англичане не сильно преуспели в постройке новых траншей и параллелей, и потому им предстояло пройти чуть меньше трехсот шагов под жестким огнем противника. Как результат этого - большие потери среди наступавших солдат.
  Штурмовая колонна генерала Ширлея приняла на себя главный удар пушек бастиона и от того большая часть потерь легла на их плечи. От пулевого ранения в голову погиб полковник Унет, а сам генерал от удара ядра лишился ноги и был спешно унесен в тыл.
  Единственное, что смог сделать принявший командование солдатами полковник Бамбури, это остановить дальнейшее продвижение своих войск, и огнем поддержать колонну полковника Виндгама, у которого наметился явный успех.
  Его колонна наступала на тот участок бастиона, который особенно сильно пострадал от вражеской бомбардировки, и там находилось всего три исправных пушки. Их огонь никак не мог остановить наступление славных бобби, которые, благодаря основательно засыпанному рву, легко ворвались на бастион. Владимирцы, вместе со своим командиром полковником Перелешиным, мужественно защищались. Полковник лично принимал участие в рукопашной схватке, в которой ему оторвало пулей два пальца и распороло руку ударом вражеского штыка. Истекая кровью, Перелешин продолжал руководить боем, пока не потерял сознание, и не был на руках унесен в тыл.
  Используя численный перевес, британцы смогли вытеснить остатки Владимирского полка ко второй линии обороны и принялись спешно заклепывать русские пушки. Усердно предавшись этому занятию и время от времени постреливая в сторону русских, они полностью проморгали их контратаку, за что жестоко поплатились.
  Полковник Венцель приведший в качестве подмоги две роты Якутского полка, принял под свое командование потрепанных владимирцев и, не теряя ни одной минуты, бросился в штыковую атаку. Их порыв вовремя поддержали два батальона суздальского полка под командованием полковника Мезенцева, наступавших со стороны батареи Никонова. 
  Так как суздальцы были ближе к британцам, то на них и обрушился их губительный огонь из штуцеров. Сраженный двумя пулями пал полковник Мезенцев, но русские солдаты не дрогнули и, повинуясь призыву подполковника Артемьева, бросились в штыки.   
  Столь героический поступок по вызову огня врага на себя, позволил солдатам полковника Венцеля быстро и без особых потерь достичь бастиона и ворваться в него. Подвергнувшись двойному удару с фланга и фронта, британцы не выдержали и бежали.
  Когда полковник Виндгам предстал перед генералом Кордингтоном, то охваченный горячностью боя он стал возбужденно попросить у него резервов для проведения нового штурма.
 - Вы действительно надеетесь еще что-либо сделать? – спросил генерал.
 - Да!! - пылко заверил его Вингдам.
 - В таком случае, возьмите резервы, – молвил Кордингтон, не утратив невозмутимости. Полковнику были выделены шотландцы Колин-Кемпбеля и, встав впереди колонны, Виндгам обратился к ним с пафосной речью:
 - Господа офицеры, вперед! Пойдем в порядке, и если только не расстроимся, то бастион наш! - воскликнул Виндгам, указывая шпагой направление, куда должна была следовать колонна. Шотландцы покорно двинулись на бастион, но было уже поздно. Подошедшие со второй линии обороны два батальона Селенгинского полка, полностью перевесили чашу весов в пользу русских.
  Имея в своем распоряжении несколько орудий, незаклепанных неприятелем, за которые из-за недостатка перебитой артиллерийской прислуги, встали селенгинцы, картечью и ружейным огнем, русские методично выбивали неприятельские ряды. Только небольшой кучке англичан удалось достигнуть рва бастиона и засесть там; но поручик Дубровин с охотниками, вызванными из Владимирского полка, спустился в ров и частью истребил, частью забрал в плен всех, скрывавшихся во рву неприятелей. Среди пленных оказался и сам Виндгам оглушенный в результате сброшенного на него большого куска камня.
  Одновременно со вторым штурмом 3-го бастиона, англичане атаковали смежные батареи небольшими колоннами и были везде остановлены. На батарее Яновского, влево от бастиона, их опрокинул полковник Дараган с двумя баталионами Суздальского полка и частью  курской дружины полковника фон-Аммерса. На штурмовых же батареях, вправо от бастиона, англичане опрокинули Сводный резервный Минско-Волынский батальон, но вслед затем были выбиты за вал шестью ротами Камчатского полка под командованием майора Торнау.
  Больше в этот день британцы не атаковали. Когда к генералу Кордингтону прискакал гонец от генерала Симпсона с вопросом почему «Большой Редан» все еще не взят, тот спокойно ответил.
 - Передайте его превосходительству, что на сегодня больше атак не будет. Мы уже полностью исполнили свой долг, и предоставляем нашим французским союзникам право биться за Севастополь до последней капли крови. Своей крови - холодно уточнил генерал и в этом, была вся суть британского характера.
  Если англичане атаковали русские позиции только к часу дня, то французские части под командованием генерала де Сальи атаковали Городскую сторону с еще большим часовым опозданием. Причиной подобной нерасторопности послужила плохая видимость, из-за которой генерал не разглядел условного сигнала. Пока войска Боске упорно атаковали Корабельную сторону, против 4 и 5 бастиона стояла напряженная тишина.
  Только после того, как специальный гонец привез приказ генерала Пелесье, французские войска покинули свои траншеи и бегом устремились на штурм бастионов. Дивизия Левальяна наступала двумя колоннами; бригада Трошю атаковала угол 5 бастиона и люнет Белкина, тогда как бригада Кустона устремилась к люнету Шварца, до которого от передовых траншей было не более пятидесяти шагов.
  Благодаря малому расстоянию до русских позиций, французы позволили защитникам сделать только несколько картечных выстрелов, после чего приблизились к укреплениям и бросились в штыковую атаку. Используя численное превосходство, французы смогли прорваться через амбразуры правого фаса люнета Белкина и серьезно потеснить его гарнизон сначала к левому фасу, а затем и вовсе отбросить в Городской овраг.
  Обрадованные успехом, французы решили штурмовать вторую линию обороны, однако их дальнейшее наступление, было остановлено картечью и ружейным огнем 5-го бастиона, на котором штурм тогда уже был отбит. Одновременно с этим, подоспевший с Чесменского редута, командир Житомирского полка, полковник Жерве, с одним из своих батальонов стремительно атаковал неприятеля в штыки и выбил французов с люнета.
  Не желая смириться с неудачей, Левальян приказал штурмовать повторно. Вновь, благодаря близкому расстоянию, французы смогли достичь люнета и даже ворваться в него, но после жестокой схватки были полностью выбиты оттуда подошедшим подкреплением, в виде двух рот Минского полка, прибывших с Чесменского редута во главе с самим генералом Хрущевым. В результате жаркой схватки французы были отброшены к своим траншеям, потеряв множество людей убитыми и девяносто человек пленными; в числе последних находился подполковник Ле-Баннёр.
  В отличие от своего соседа, люнет Шварца не был захвачен лобовой атакой противника, во многом благодаря картечному огню, который велся из нескольких орудий 5 бастиона. Сам  генерал Кустон, который вел одну из своих колонн на штурм этого укрепления, был тяжело ранен в ногу и покинул поле боя. Так же от картечного огня выбыли из строя многие офицеры бригады, что самым пагубным образом сказалось на управлении войсками.
  Понеся большой урон и спасаясь от губительной картечи, французы бросились в глубокую лощину около 5 бастиона и залегли в обрыве, откуда до люнета им оставалось не более 40 шагов. К большому несчастью солдат императора, там ещё весной, были заложены, три камнеметных фугаса с гальваническим приводом, на случай штурма бастиона. Как только неприятель столпился в лощине, фугасы были немедленно взорваны.
  Дым еще не рассеялся полностью, а те, кто уцелел от ужасного взрыва, уже были атакованы ротою Подольского полка под командованием подпоручика Банковского. Озлобленные непрерывным обстрелом и большими потерями среди личного состава, русские солдаты перекололи всех, кто не успел вовремя поднять руки и покорно бросить оружие к ногам мстителей. Всего в плен было взято шесть офицеров и семьдесят восемь нижних чинов.
  После взрывов гальванических мин атака на 5 бастион шла довольно вяло, потому что французы сильно боялись новых взрывов. Поэтому они ограничивались лишь громкой перестрелкой с гарнизоном бастиона. Во время стрельбы загорелась туровая одежда внутренней крутости, которая угрожала перейти на пороховой погреб. Возник критический момент, с которым гарнизон бастиона блестяще справился. Стремясь спасти бастион и своих товарищей, солдаты Белостокского полка храбро сражались с огнем, тогда как остальные их товарищи густым ружейным огнем отогнали неприятеля от бруствера и заставили скрыться его в траншеях.
  Неудачей закончилась попытка штурма 4 бастиона войсками генерала д’Отемара, которые согласно плану командующего наступали вместе с сардинцами. По замыслу Пелесье, 4 бастион был должен быть взят совместным ударом с фронта и фланга, причем роль «пушечного мяса» во фронтовой атаке отводилась сардинцам.
  Как только прозвучал сигнал штурма, французская колонна во главе с генералом Риве устремились к промежутку между 4 и 5 бастионом, намереваясь выйти в тыл 4 бастиону и захватить его с горжи. В момент атаки к ним присоединился отряд генерала Трюшона из дивизии Левальяна, вместе с которым был начальник штаба дивизии Левальяна, полковник Ле-Телье-Валазе. Кроме этого, в помощь сардинцам была направлена бригада генерала Бретона, которая должна была вселять в них уверенность, а так же контролировать действия столь ненадежных  итальянцев.
  На бумаге все было прекрасно, и 4 бастион должен был непременно пасть, однако, едва лишь эти полки тронулись с места, как жестокий картечный огонь полностью перемешал все карты союзников. Едва пройдя половину пути, сардинцы бросились отступать и никакими силами, нельзя было заставить их двигаться вперед. Пытаясь остановить итальянцев, погиб генерал Бретон, что самым пагубным образом сказалось на наступлении французов.
  В распоряжении генерала де Салю были отнюдь не самые лучшие и стойкие части, все самое лучшее было брошено Пелесье на Малахов курган. Поэтому, как только вслед за Бретоном погибло несколько штаб-офицеров, французы поспешили отойти в свои траншеи. Такая же участь постигла штурмовую колонну генерала Риве.
  Стремясь подать живой пример своим не очень активным солдатам генерал постоянно находился в передних рядах наступающих войск. До цели оставалось всего двадцать шагов, когда от очередного залпа русской артиллерии пал генерал Риве, а генерал Трюшон был сильно контужен взрывом вражеской гранаты. Одномоментно лишившись командиров, французы решили больше не испытывать судьбу и отступили.
  Около трех тридцати пополудни, генерал де Саль, собрав в траншеях дивизию Левальяна, которая потеряла общими выбывшими более тысячи шестисот человек, собирался вновь атаковать 4 и 5 бастион в содействии с дивизией д’Отемара и резервов. Но в это время пришел приказ от генерала Пелесье, ограничиться канонадою по русским укреплениям.
  Подобное решение французского главнокомандующего было обусловлено его желанием, сковать русские войска боем и не допустить их переброски к Малаховому кургану, где в этот момент решалась судьба всего сражения. Кроме этого, не будучи уверен в том, что занятие Малахова повлечет за собою падение Севастополя, он хотел сохранить свои войска в целости.
  Тем временем вокруг Малахова кургана шло ожесточенное сражение. Русские стремились всеми силами вернуть утраченную позицию, тогда как французы хотели расширить свой плацдарм в обороне неприятеля. Узнав, что Боске выбыл по ранению, к месту сражения прибыл сам Пелесье, взяв в свои руки ведение штурма русских позиций. Повинуясь его приказам, французы еще трижды пытались овладеть вторым бастионом, но каждый раз откатывались обратно под ударами штыков и картечи обороняющихся.
  Терпя неудачу со вторым бастионом, Пелесье решил ударить по батарее Жерве, которая примыкала своим левым флангом к Корниловскому бастиону. С этой целью «африканец» послал Мак-Магону подкрепление в три тысячи человек вместе с мортирной батареей, доведя общую численность французского гарнизона кургана до восьми тысяч человек.
  В атаку на батарею Жерве Мак-Магон бросил зуавов из дивизии Вимпфена, под командованием генерала Корнюлье. Поражая защитников батареи из своих штуцеров с фланга и тыла, они смогли беспрепятственно приблизиться к русским позициям и ударили в штыки.
  Батальон Казанского полка храбро встретил врага, намереваясь погибнуть, но не отступить. Их ярость и ненависть к противнику была столь велика что, даже находясь в меньшинстве, они смогли не только остановить натиск неприятельских стрелков, но даже отбросить их с центра батареи. За врагом остался только левый край, который зуавы смогли удержать только благодаря огневой поддержке мортир с кургана.   
  Видя, что защитники батареи несут сильные потери от огня вражеской артиллерии, на помощь им была послана батарея майора Гринича. Развернувшись в тылу батареи, канониры открыли ответный огонь и вскоре французские пушки были полностью подавлены.
  Не желая уступать русским, генерал Мак-Магон приказал выставить новую мортирную батарею, но и она вскоре замолчала под огнем пристрелявшихся пушкарей Гринича. Охваченный азартом  боя Мак-Магон в третий раз выставил свои пушки, но результат был еще плачевнее. Русские не только сбили батарею противника, но и нанесли сильный урон неприятелю. Одно из их ядер попало в зарядный ящик французов, от чего погибло большое количество солдат.
  Едва только на Малаховом кургане взвился столб огня и дыма, как солдаты Казанского полка, бросились в штыковую атаку и в считанные минуты смогли полностью очистить свою батарею от императорских зуавов. Генерал Корнюлье вместе с отступающими алжирцами был сброшен в ров, где и погиб придавленный упавшими сверху телами исколотых солдат.
  Если дела на батарее Жерве у русских шли хорошо, то отбить Малахов курган у врага им никак не удавалось. Храбрец Хрулев приведший к Корниловскому бастиону две роты Белозерского и Ладожского полка, переколовший несколько сот французов, оказавшихся на его пути, попытался с ходу захватить курган.
  Соскочив с лошади, он построил солдат в шестирядную колонну и бросился в атаку, намереваясь ворваться в бастион через горжевой проход. Все пространство, по которому надлежало наступать нашим войскам, простреливалось огнем густой цепи алжирских стрелков, занимавших траверсы и блиндажи Корниловского бастиона. Они стреляли почти в упор по головным рядам колонны Хрулева. От пуль врага солдаты падали десятками, но ведомые храбрым генералом они продолжали наступать, невзирая на ужасные потери.
  Уже остается не более тридцати шагов до траверса, за которым находились французы, как вдруг Хрулев получил пулевое ранение. Вражеская пуля полностью оторвала ему палец на левой руке. Превозмогая боль, генерал сделал еще несколько шагов вперед, когда разорвавшаяся рядом с ним граната контузила его в голову, и Хрулев упал. Бежавший рядом с ним ординарец штабс-капитан Павлов едва успел подхватить потерявшего сознание генерала на руки, как сам получил тяжелое ранение в плечо. Страдая от сильной боли, он смог вынести раненого командира из-под огня противника и тем спас его.
  К этому времени был ранен командир Ладожского полка полковник Галкин, а так же перебиты все старшие офицеры. Лишившись своих командиров, солдаты сразу остановились и отошли, под непрерывным огнем зуавов. Став позади горжи, за траверсами или укрылись за развалинами строений, яростно перестреливаясь с противником, не в силах преодолеть открытое пространство.
  Приняв от Хрулева командование резервами Корабельной стороны, генерал Лысенко немедленно бросил на штурм кургана несколько рот своей дивизии, часть Ладожского полка и часть курского ополчения. Но и эта атака была отбита французскими стрелками, а генерал смертельно ранен примерно на том же месте, где и Хрулев.
  Место погибшего немедленно занял генерал Юферов. Он смог быстро перестроить основательно потрепанные в прежних атаках батальоны резерва и в третий раз повел их на штурм кургана.
  На этот раз фортуна была чуть благосклоннее к русским солдатам. Преодолев по узкому мосту насквозь простреливаемый врагом ров, наши солдаты ворвались в узкий проход в горже бастиона, где завязался жестокий рукопашный бой. В небольшом проходе шириной в шесть шагов возникла яростная рукопашная схватка, которая обернулась для русских солдат полной катастрофой. Не имея возможность быстро ворваться внутрь укрепления, они вынуждены были толпиться у прохода поражаемые выстрелами засевших на траверсах зуавов.
  Мало кто из храбрецов вернулся обратно. Почти все они сложили свои головы либо от вражеских пуль, либо от сабель и штыков врага. Сам генерал Юферов, находясь в голове своей колонны, был окружен неприятельскими солдатами, и на предложения сдаться, отвечая ударами сабли, пал геройскою смертью.
  Почти в одно время с ним был смертельно ранен один из отличнейших русских офицеров флигель-адъютант Войков. Собрав несколько охотников, он повел их на курган со стороны батареи Жерве и пал сраженный пулей в грудь на вылет. Капитан-лейтенант Ильинский, после смерти генерала Юферова ставший главным командиром при войсках у Малахова кургана, попытался атаковать неприятеля со стороны куртины; но и здесь все усилия храбрецов были напрасны. Оттеснив расстроенные остатки наших войск, зуавы стали спешно заделывать горжевой проход телами павших солдат, как единственным подручным средством для этого.
  К трем часам пополудни к кургану, по приказу Горчакова, по мосту с Северной стороны подошли свежие силы: Азовский, Украинский, Одесский и резервный Смоленский полки. Вслед за ними, узнав о ранении Хрулева, прибыли сам главнокомандующий и граф Ардатов.
  Еще до их прибытия генерал-лейтенант Мартинау, получивший командование над всеми войсками в Корабельной стороне, повел на штурм Малахова кургана Азовский и Одесский полк. Эти малочисленные, но закаленные в боях полки двинулись чрез горжу без выстрела, с барабанным боем. Но и на этот раз все усилия храбрых воинов остались безуспешны. Вновь в узком проходе горжи завязалась отчаянная рукопашная схватка. Перебираясь через горы трупов, русские солдаты уже ворвались внутрь бастиона, но в самый ответственный момент генерал Мартинау был смертельно ранен штуцерною пулею, что  и повлияло на исход сражения. Лишившись командира, солдаты дрогнули, потеряли драгоценные секунды и были либо перебиты, либо отброшены за горжевой ров.
  Ни Мак-Магон, ни Пелесье еще не были окончательно уверены в своем скромном успехе. В это самое время судьба Севастополя висела на волоске. Но главная угроза для защитников черноморской твердыни исходила не от врага, а от своих же начальников.
  Едва только стало известно о смерти генерала Мартинау, как Остен-Сакен стал настойчиво предлагать оставить Южную сторону в связи с падением главного пункта обороны Малахова кургана. Горчаков так же придерживался того же мнения, но не торопился высказаться в поддержку Ерофеича, справедливо опасаясь Ардатова. Не будь здесь и сейчас царского посланника, князь бы с чистой совестью отдал бы приказ об отходе на Северную сторону, как он того и хотел. Однако, зная характер Михаила Павловича, главнокомандующий терпеливо выжидал дальнейшего развития событий.
 - Не вижу особых причин для оставления наших позиций, – резко осадил Остен-Сакена Ардатов, - Даже если не сможем отбить у врага бастион, я считаю, что оборону Корабельной стороны мы можем успешно держать и далее. Однако возвращение Корниловского бастиона, я считаю первейшей задачей, стоящей перед нами сейчас.
 - Да сколько можно солдатской  кровушки проливать за эту высоту Михаил Павлович! Не лучше ли их сберечь для других дел? – пафосно воскликнул Ерофеич и моментально осекся от неприязненного взгляда графа.
 - У вас, генерал, видимо сильно расшатались нервы, раз вы позабыли, что эта наша с вами прямая обязанность проливать за царя и Отечество свою и чужую кровь. И сейчас мы не имеем право жалеть ни солдат, ни себя, когда враг топчет нашу землю. Если вы считаете, что сейчас, вот так просто можно будет отдать неприятелю наши бастионы, без пролития его крови, то я настойчиво рекомендую вам немедленно подать в отставку, и отправиться на лечение чтобы успокоить расшатавшиеся нервы! 
 - Михаил Павлович! – пытался одернуть его Горчаков, но граф не желал останавливаться.
 - Если господин генерал так сильно печется о солдатских жизнях, то пусть подойдет и посмотрит на солдат, что стоят у Малахового кургана и требуют, чтобы их вели на штурм бастиона!
 - Не желаете ли вы принять командование над войсками Корабельной стороны и отбить у неприятеля Корниловский бастион!? – пыхнул гневом князь, упорно цеплявшийся за вариант отхода на Северную сторону. Говоря эти слова Горчаков, пытался осадить не в меру зарвавшегося посланника, но Ардатов не привык отступать.
 - Разрешите принять командование? – холодно отчеканил граф, глядя прямо в глаза собеседнику. Горчаков судорожно проглотил в горле сухой комок и, стараясь вывернуться из щекотливого положения, быстро произнес: - Как вам будет угодно, Михаил Павлович.         
  Ардатов молча кивнул головой и, повернувшись через левое плечо, быстро покинул командующего. Едва только дверь закрылась за графом, как волна липкого страха охватила Горчакова. За Михаила Павловича государь с него спросит совсем по иной мерке, чем за Корнилова, Истомина или Нахимова.   
 - Каков наглец, ваше высокопревосходительство! – возмущенно пискнул Ерофеич, но князь оборвал его громким криком, вперив в генерала разгневанный взгляд.
 – В отставку!! На лечение!!! Шагом марш!!! 
  Вечерело, когда Ардатов прибыл к кургану. К этому времени французы уже основательно заняли редут и сверху непрерывным огнем обстреливали подходы к укреплению, стремясь отбить у русских желание вновь идти на штурм кургана. 
  Притаившись за разбитой стеной дома, Михаил Павлович в бинокль внимательно разглядывал тыловой ров с узким мостиком усеянный  павшими солдатами и горжевой проход, чуть ли не в человеческий рост, вперемешку забитый телами русских и французов.
 Охваченные азартом боя и ненавистью к противнику, многие солдаты, стоявшие на подступах к кургану, постоянно требовали немедленно вести их в бой.
 - Ваше превосходительство, Михаил Павлович! Веди нас на проклятого врага, спасу нет глядеть, на их знамя, на нашем бастионе! – возбужденно кричали они Ардатову, позабыв обо всем на свете.
 - Подождите братцы. Чуть стемнеет, и двинемся лягушатников в ров сбрасывать, – отвечал им Ардатов, пока еще не имея представления как ему брать курган. В том, что это будет тяжелое дело, и что, возможно, он будет убит при этом, граф старался не думать. 
  Несколько пуль выбили кирпичную крошку рядом с Ардатовым. Противник явно заметил его присутствие, и, не желая зря испытывать судьбу, генерал отступил вглубь укрытия.  Повесив на шею бинокль, он уже собирался пойти к командирам, как из-за угла появился инженер-полковник Геннерих вместе с солдатом, аккуратно поддерживавший его под руку. Голова Геннериха была обвязана бинтом, сквозь который проступали алые пятна крови.
 - Зачем вы сюда пришли, Петр Карлович!? – удивленно воскликнул Ардатов, но инженер недовольно махнул рукой.
 - Голова, сильно болит от контузии голова, а я вам о многом должен сказать, – произнес Геннерих бледный как смерть, постоянно морщась от боли. - Я думаю вам это надо знать, Михаил Павлович. По приказу генерала Тотлебена на случай захвата Малахова кургана противником, было заложено несколько фугасов. Один из них находится рядом с горжей, но мы к нему не успели провести электрический провод – скороговоркой выпалил Геннерих прежде чем резкая гримаса боли перекосила его лицо. Инженер стал быстро оседать на руки своего спутника.
 - Где!? Где находиться, этот чертов фугас, Петр Карлович!? – прокричал Ардатов буквально в ухо инженеру, боясь, что он потеряет сознание.
 - Он знает, – чуть слышно проговорил Геннерих и скосил глазами в сторону солдата. Это действие отобрало у него последние силы, и инженер обвис безвольной куклой на руках графа.
 - Доктора! Скорее, доктора! – громко крикнул граф к стоявшему рядом адъютанту и, не теряя времени, обратился к спутнику инженера. 
 - Кто таков? Знаешь, где фугас под горжей? 
 - Саперный унтер-офицер Чеснович. Так точно знаю ваше превосходительство – четко доложил помощник Геннериха.
 - И как нам к нему добраться тоже знаешь?
 - Так точно, через горжевой ров. Там находится замаскированный лаз, который ведет к нужной нам подземной галерее. Отыскать его дело плевое.
 - Сможешь подорвать? – прямо спросил Ардатов и от его слов, у собеседника глаза заблестели азартным блеском.
 - Сделаем, ваше превосходительство.
 - Сделай, родной. Сделай, а иначе столько людей погибнет и Севастополь с ними, – взмолился граф. Чесновича был готов немедленно броситься в горжевой ров, но Ардатов удержал его, приказав подождать того момента, пока войска будут готовы к атаке.
  Охваченный лихорадкой скорой смертельной схватки, граф с нетерпением слушал доклады офицеров и торопливо отдавал нужные приказы, время от времени, сверля пылающим взглядом горжевой ров. Услышав известие о скором штурме кургана, солдаты принялись подбадривать друг друга радостными криками. Все рвались в бой и никто не испытывал ни малейшего страха перед возможной смертью.
  Убедившись, что все готово, Ардатов махнул рукой саперу и тот, замерев на секунду, оторвался от спасительной стены, стрелой полетел к горже кургана. Французы с большим опозданием отрыли беглый огонь по бегущему в их направлении саперу, но Чеснович, словно заговоренный пролетел все открытое пространство и кубарем скатился в горжевой ров.
 - Есть! – радостно выкрикнул Ардатов и тут же обратился к пехотинцам Азовского полка, желавшими первыми ворваться на курган, дабы посчитаться за своих погибших товарищей. - Выступаете сразу после взрыва, без раскачки. И не колонною, а гурьбой ребята. Дорога каждая секунда. Главное сбить зуавов с горжи, а там мы подоспеем.
 - Не сомневайтесь, Михаил Павлович, сделаем, – не по уставу отвечали солдаты генералу, но Ардатов не обращал на это никакого внимания. Требовать от солдат в такой момент положенного обращения, по глубокому убеждению графа, было верхом глупости.
  Тем временем у горжи Корниловского бастиона события текли своим чередом. Вначале зуавы только забавлялись столь неординарным поступком русского солдата, посчитав Чесновича просто неадекватным человеком. Явно собираясь поразвлечься над русским чудаком, они принялись методично обстреливать край рва, ожидая, что рано или поздно сапер попытается выбраться наружу.
  Так продолжалось несколько минут, которые показались Ардатову вечностью.
 - Давай, сапер, давай! – слетали с его губ страстные призывы, но Чеснович упорно не подавал признаков жизни. Сердце Михаила Павловича забилось в неистовом темпе, когда со стороны горжи, в направлении рва двинулось несколько стрелков, с явным намерением разобраться с непонятным русским.
 - Огонь! – приказал Ардатов и сейчас же из всех укрытий, по приближающимся ко рву зуавам загрохотали выстрелы. Русский огонь был столь плотен, что вражеских солдат буквально разбросало в разные стороны, что вызвало большое замешательство среди остального гарнизона. На траверсах тревожно забегали алжирские стрелки, заподозрив что-то неладное.
 - Давай Чеснович! Давай родной! Вре… - не договорил Ардатов и в этот миг страшной силой взрыв сотряс Малахов курган.
 - Вперед братцы!!! Дави их ребята!!! Режь их в бога душу!!! – яростно кричал граф своим солдатам, сопровождая свои призывы бранными словами, которым мог позавидовать любой извозчик. Крики Ардатова сорвали с людей хлипкие остатки человеческой сути, и теперь их уже ничто не могло остановить на полпути. Выкрикнув из своей груди глухой звериный рев, они, неудержимой лавиной, ринулись вперед, жаждя только одного: убивать, убивать, убивать.
  Ещё не осели клубы дыма и пыли, ещё не пришли в себя оглохшие и ослепшие от взрыва зуавы, а людская масса некогда бывшая ротой Азовского полка уже перебежала по мостку горжевой ров и, обтекая горжевой вал, ворвалась внутрь укрепления.
  По яростным крикам, лязгу и истошному вою доносившегося с кургана, граф ясно представлял картину творившегося там в этот момент. С какой охотой он сам оказался  среди атакующих азовцев, чтобы предаться рукопашному бою с врагами, но, к большому сожалению Ардатова, в эту минуту его место было в тылу. Отбросив в сторону душевные эмоции, граф твердой рукой строил штурмовые колонны, и направлял их на курган в помощь сражающимся товарищам.   
  Французы, которых азовцы еще не успели сбить с траверсов неповрежденного края горжи, пытались остановить их наступление оружейным огнем, но он уже был не столь губителен как прежде. Кроме того, отчаянные крики погибающих за их спинами товарищей, лишали зуавов спокойствия за свой тыл и потому многие из них безбожно мазали. Все это, позволяло русским колоннам, быстро переходить по мосту через ров и проникать внутрь редута. 
  Ардатов уже отправил на курган полтора батальона поддержки, прежде чем сам двинулся на штурм вместе с ротой Ладожского полка. Сдав командование над резервами генералу Пахомову, граф решил лично пойти на курган, строго наказав генералу отправить вслед за ним еще одну роту, для полного закрепления успеха.
  Зуавы ещё вяло постреливали с траверсов кургана, когда Ардатов вместе с солдатами миновал заваленный телами убитых горжевой ров и приблизился к укреплению. За всю свою жизнь графа повидал немало ужасных «прелестей» войны, но то, что он увидел в узком проходе горжи, потрясло его до глубины души.
  По сути дела, прохода как такового не было вообще. На всем своем протяжении в шесть шагов, он был полностью забит человеческими телами, лежащими друг на друге нескольким рядами. Высота этого завала доходила до пояса взрослому человеку и чтобы проникнуть в редут, атакующим солдатам приходилось с разбегу запрыгивать на столь отвратительное препятствие.
  С огромным внутренним омерзением, Ардатов преодолел это ужасное место, прежде чем, оказался внутри укрепления. И тут, Ардатов в полной мере смог оценить минерское мастерство Тотлебена. Мощный взрыв фугаса почти полностью уничтожил горжевой вал, вместе  с находившимися за ним вражескими солдатами.
  От взрыва так же сильно пострадали стоявшие на траверсах кургана стрелки, а также французы, стоявшие вблизи руин наблюдательной башни кургана. В числе пораженных взрывной волной был и сам генерал Мак-Магон, лично руководивший обороной кургана. Крупный осколок камня угодил ему прямо в лоб, от чего герой штурма русской твердыни потерял сознание и в таком состоянии был взят в плен солдатами Азовского полка.
  Его пленение крайне скверно сказалось на всей обороне кургана. В столь важный и ответственный для французов момент, не нашлось той твердой руки, которая была способна пресечь панику в рядах французских солдат, возникшую после подземного взрыва. В первую очередь сильно испугались зуавы. Храбрые и отважные в бою, они ничего не смогли противопоставить своему первобытному страху перед неизвестным оружием врага, способного внезапно поражать их из-под земли.
  С ужасом и отчаянием бросились алжирцы в разные стороны от места взрыва, сбивая с ног и заражая своим страхом самих французов. Не прошло и двух минут, как все они принялись испуганно метаться по бастиону, пугливо озираясь по сторонам, в ожидании новых взрывов русских мин.
  Именно в этот момент, со штыками наперевес, через горжу прорвались азовцы. Отлично понимая свою жертвенную обреченность, они торопились свершить свою кровавую месть, прежде чем падут от вражеских пуль и штыков.
  Клубы пыли и дыма еще только начали оседать на израненную землю Малахова кургана, а азовцы принялись безжалостно уничтожать врага, всеми возможными способами. На момент атаки на кургане находилось свыше семи тысяч солдат императора, но у них не хватило сил отбить атаку «русских дьяволов» как впоследствии назовут азовцев бежавшие с кургана французы.
  Густые клубы пыли, поднявшиеся над Малаховым курганом после взрыва мины, не позволили Пелесье быстро разобраться в обстановке. Лишь только когда с кургана исчезли императорские знамена, и в сторону французских траншей устремились толпы беглецов, командующему стало ясно, что Мак-Магон все же потерпел неудачу.
  Не желая смириться с неудачей, Пелесье отдал приказ вновь штурмовать курган, бросив в атаку дивизию гвардейских егерей Камплона. Им предстояло пройти всего сорок шагов открытого пространства разделяющие передовые траншеи французов и русские бастионные рвы, но на этот раз им в полной мере пришлось испытать на себе силу картечи защитников кургана.
  По быстро приближающимся к бастиону французам, азартно палили пушки 2 и 3 бастиона, вели огонь батареи Корабельной стороны, стрелял и сам Малахов курган, из своих так и не заклепанных врагом пушек.
  На банкетах, сильно пострадавших от ядер и бомб неприятеля, егерей Камплона ждали солдаты Ардатова, своей кровью заплатившие за право на обладание Корниловским бастионом, и уже ничто не могло их заставить покинуть это место. 
  Пулями, штыками и прикладами, они уверенно сбрасывали в ров рвущихся на курган французов, укладывая новый слой человеческих тел, поверх тех, кто уже погиб ранее. Егеря Камплона несли огромные потери от русской картечи и пуль, однако не собирались отступать. Подбадривая друг друга гортанными криками, французы упорно лезли на склон бруствер а, взобравшись на него, смело бросались в рукопашный бой с защитниками кургана.
  Однако упорство и героизм императорских егерей, столкнулись с героизмом и упорством людей, которые были готовы умереть на своем месте, но не отступить. В самый жаркий момент боя, одному из защитников кургана вдруг показалось, что на переднем бруствере вдруг мелькнул морской мундир, шитый золотом.
 - Нахимов! – радостно выкрикнул солдат и тут же пал сраженный вражеской пулей. Однако его крик был услышан и подхвачен другими защитниками кургана.
 - Нахимов!!! Павел Степанович!!! – радостно кричали солдаты, и сила этого имени поднимало из их сердец небывалую храбрость и отвагу, и нагнетало в души врагов сильный страх.
  Схватка моментально вспыхнула с небывалой силой и яростным накалом со стороны русских, против которого егеря Камплона были не суждено устоять. Смятые и раздавлены в считанные минуты, они бросились бежать прочь от Малахова кургана, спеша укрыться в своих траншеях. 
  Пелесье, однако, не был бы самим собой, если бы не попытался вновь штурмовать курган. Видя, как храбро сражались солдаты Камплона, генерал решил еще раз бросить их в бой, дав им в помощь, полк гвардейцев из своего резерва, твердо веря, что они будут той соломинкой способной переломить хребет верблюду. Командование этой штурмовой колонной Пелесье возложил на генерала де Фуа, с которым «африканец» служил вместе в Алжире.
  И в третий раз, на Корниловский бастион, полностью утративший свой первоначальный вид, под громкие крики, прославляющие императора, стали накатываться плотные цепи французов. Всего шесть пушек Корниловского бастиона могли вести прямой огонь по врагу. Все остальные были либо повреждены, либо их прислуга была полностью выбита. Казалось, что уже ничто не сможет помешать гвардейцам, вновь водрузить императорское знамя над позицией русских, но на помощь Ардатову, вновь пришел инженерный гений генерала Тотлебена.
  Едва только курган был очищен от врага, к Михаилу Павловичу подвели несколько человек, которые все это время находились в полуразрушенной арке башни кургана, откуда начинались минные галереи бастиона. Атака французов застала саперов в тот момент, когда они проводили подземные работы согласно приказу полковника Геннериха. Грязные, усталые и измученные нехваткой воздуха люди, доложили Ардатову о нескольких фугасах, которые были заложены в галереи накануне наступления неприятеля и не были взорваны из-за отсутствия приказа.
  Ардатов возблагодарил небо за помощь, в который раз посланную ему в самую трудную минуту этого дня. Едва только ряды вражеских солдат приблизились к русским позициям, как четыре взрыва, неторопливо и величаво прогремели над истерзанным полем битвы.
  Мощные пороховые заряды, установленные русскими минерами для отражения нападения врага блестяще выполнили свою задачу. При помощи провода, минеры приводили в действие заложенные под землей фугасы по приказу Ардатова, находившегося на переднем крае обороны. Внезапные подземные взрывы произвело сильнейшее впечатление на врагов. Не успевал осесть один столб земли поднятый взрывом, как под ногами противника немедленно грохотал новый, что вызывало уцелевших солдат в страхе бежать прочь, спасая свои жизни. 
  Среди погибших или раненых от взрывов мин, было очень много офицеров, которые шли в атаку передних рядах. В числе последних оказался командир егерей генерал Камплон получивший ранение ноги, а сам де Фуа получил серьезную контузию. Лишившись командования, атака французов моментально захлебнулась. Напуганные взрывами солдаты дрогнули и подгоняемые залпами ружей и картечи, поспешили ретироваться.
  Беглецы еще только прыгали в родные траншеи, а по всему воинству уже шел панический слух о том, что все пространство перед Малаховым курганом напичкано русскими минами. Подрыв минных фугасов на Корниловском бастионе и в его предполье прочно вселил сильный страх в души французских солдат. Получив наглядный урок, теперь они просто боялись покинуть свои траншеи, и ни о какой новой атаке не могло идти и речи.
  Об этом Пелесье в один голос заявили командиры передовых частей, когда командующий заговорил о подготовке новой атаки Малахова кургана.
 - Вы только зря погубите сегодня лишнюю сотню солдат, ваше превосходительство, но успеха так и не добьетесь, – убежденно произнес полковник Полиньяк, трижды в этот день, водивший своих солдат на штурм русских бастионов. Получив два ранения, он упорно не желал идти в тыл и Пелесье никак не мог упрекнуть его в трусости. Мазанув раненого офицера тяжелым, давящим взглядом, генерал угрюмо промолчал в ответ на его слова. Как не сильно кипела его душа, он хорошо понимал, что с усталыми и деморализованными солдатами взять Севастополь сегодня не удастся. 
  Он еще некоторое время наблюдал за русскими позициями в подзорную трубу, тяжело переживая столь неожиданный «удар в спину» от своих солдат. Затем, оторвав свой гневный взгляд от так и непокоренной русской твердыни, швырнув трубу в руки адъютанта, отбыл в тыл, ни с кем не прощаясь. Поле боя осталось за русскими, а Севастополь с честью выдержал своё самое главное испытание.





                Глава IV. Уж постоим мы головою за Родину свою.

               




  Прошло ровно полторы недели после неудачного штурма союзниками Севастополя. Едва только закончилось перемирие, во время которого обе стороны убрали своих погибших и раненых с поля боя, как вновь на русские укрепления обрушился град ядер и бомб. Не добившись успеха в начале сентября, Пелесье не собирался успокаиваться, твердо намереваясь взять Севастополь до конца года. Именно за эту настойчивость и упорство при выполнении полученного приказа Наполеон и назначил Пелесье на столь высокий пост.
 - Пусть русские кроты перероют все пространство вокруг кургана и нашпигуют подходы к нему новыми фугасами. Малахов курган будет моим, после того как наши пушки сравняют с землей всё, что там только еще осталось. Подождем, пороху у нас на этот редут хватит, – твердым голосом говорил генерал своим подчиненным, желая как можно быстрее вытряхнуть из их душ «минную» боязнь. Выкинув руку в сторону севастопольских бастионов подобно древней пифии, «африканец» убедительно вещал своим слушателям, – третьего штурма они не выдержат.
  И вновь осадные мортиры принялись утюжить позиции 2 бастиона и Малахова кургана, сосредоточив против этих многострадальных укреплений героического Севастополя всю свою огневую мощь. И вновь вражеские бомбы и ядра падали на творения генерала Тотлебена, медленно, но неотвратимо разрушая их, попутно сокращая численность гарнизонов маленьких крепостей.
  Никто из севастопольцев не ожидал, что враг столь быстро возобновит бомбардировку Малахова кургана, намереваясь во чтобы то ни стало захватить его. Все то, что удалось исправить на нем в дни перемирия, было уничтожено планомерным обстрелом врага в течение первых трех дней бомбардировки. Несмотря на болезнь и вражеский обстрел, полковник Геннерих почти каждый день бывал на Корниловском бастионе, стремясь сделать все, чтобы не допустить его повторного захвата. 
  Были прорыты новые подземные галереи и заложены новые мины. Исходя из печального опыта, Геннерих приказал соединить траншеей Малахов курган с остальными русскими позициями, на чем ранее настаивал генерал Хрулев, и в чем его поддержали Ардатов и Хрущев. Последний был назначен командующий гарнизоном Севастополя вместо срочно выехавшего на лечение генерала Остен-Сакена.
  Выполняя приказы инженера-полковника, команда русских саперов работала на кургане в три смены, однако ни у кого не было твердой уверенности в удержании Малахового кургана. Настолько крепко и яростно вцепился в него генерал Пелесье.
  Уже на следующий день после возобновления врагом бомбардировки Корабельной стороны, вопрос о судьбе города вновь стал на военном совете. Теперь уже никто из тех, кто ранее сомневался в удержании Южной стороны города, не помышляли об её оставлении. После отбития штурма, все члены военного совета как один настойчиво просили Горчакова оказать помощь Севастополю, путем нанесения удара в тыл вражеских войск.
  Главнокомандующий и сам прекрасно понимал, что без большого полевого сражения оказать эффективную помощь осажденному городу невозможно. О необходимости наступления говорил Ардатов, этого же требовали находящийся на излечении в Бахчисарае Нахимов и Тотлебен, на этом в своих письмах настаивал сам государь император. Одним словом все были за, но как это часто бывает в жизни, благие намерения резко спотыкались при выборе метода воплощении их в жизнь. И дело было совершенно не в том, что Горчаков предлагал наступать на французские позиции на Федюхинских высотах, а Ардатов крепко стоял за наступление на англичан со стороны Инкермана. Главный пункт преткновения был иным.
  Князь Горчаков твердо стоял за прежний метод руководство войсками, искренно считая, что достаточно только разработать толковый план и скрепив его своей подписью спустить в войска, возложив на них всю ответственность за исполнение задуманного. Так действовал светлейший князь Меньшиков, так был готов действовать новый главнокомандующий Крымской армией. Категорически против этого был граф Ардатов.
  Нет, конечно, Михаил Павлович был за толково составленный план, но категорически против принципа «подписано и с плеч долой», так упорно исповедуемого высоким армейским начальством. Ардатов прекрасно понимал, что с подобным подходом к исполнению было совершенно невозможно победить такого маститого противника как англичане и французы. 
  Главным залогом боевого успеха граф считал специальную подготовку солдат к условиям будущего боя. Исповедуя суворовские методы, Ардатов настаивал, чтобы они заблаговременно учились действовать среди крутых склонов крымских гор, где им в скором времени предстояло воевать.
  Умело скрывая свое неудовольствие к речам Ардатова, князь был вынужден согласился с его предложением. Однако Ардатов хотел большего. В качестве единственного способа уменьшения людских потерь от штуцерного огня противника, граф настойчиво требовал введение нового вида солдатского построения. Михаил Павлович предлагал отказаться от столь привычной атаки врага плотным строем штурмовых колонн, заменив их рассыпными цепями стрелков.
  Столь эффективный метод борьбы с боевыми колоннами врага, граф почерпнул из истории войны за независимость Северо-Американских соединенных штатов. Тогда американские повстанцы впервые применили рассыпанный строй против сомкнутой колонны британских войск и одержали победу, над противником значительно превосходивший их своей численностью.
  Князь Горчаков жарко протестовал против подобной ломки старых традиций, но царский указ с тремя словами «Я так желаю», заранее припасенный Ардатовым, заставили командующего Крымской армии тут же сменить громогласный рык на обиженно-насупленное молчание. Так продолжалось около двух минут, после чего между генералами начался торг.
  Горчаков ожидал, что Михаил Павлович будет требовать в своё подчинение чуть ли не половину его армии, но тот  повел себя как истинный дипломат и ограничился распространением реформ лишь на три полка. Желая полностью отрезать Горчакову пути назад, граф публично поблагодарил его за понимание и поддержку в столь важном государственном вопросе, глубокую суть которого дано постичь не каждому. Подобный реверанс со стороны Ардатова вполне устроил Михаила Дмитриевича и, к огромному огорчению армейских сплетников, между двумя Михаилами возникло хрупкое подобие мира.
  Едва только Горчаков отдал в прямое подчинение Ардатова оговоренные соединения, как уже на следующий день начались учения по заранее подготовленному Ардатовым плану. День за днем под постоянным присмотром графа, солдаты полков ходили на штурм горных склонов, столь   непривычным для себя разомкнутым строем.
  Напрягая силы и нещадно обливаясь потом, одолевая крутые склоны балок, оврагов и горок, они негромко поминали недобрым словом строевые реформы Михаила Павловича, а так же немецкого черта Клаузевица, который затуманил мозги такому хорошему человеку как Ардатов. Подобное отношение солдат к графу было обусловлено его запретом в полках телесного наказания нижних чинов, строгая выплата солдатского денежного довольствия, а так же хорошее питание. Зная, что Ардатов непременно будет пробовать солдатскую пищу, интенданты строго следили за закладками в походные котлы.   
  Вслед за солдатами, много хлопот своими новшествами доставил Ардатов и полковым офицерам, когда некоторые их них стали скрыто саботировать его начинания. И тут им пришлось испытать на себе твердость характера Михаила Павловича. Не взирая на чины и былые заслуги, господа саботажники были моментально удалены из полков и заменены теми кто, по мнению Ардатова больше подходил для исполнения его планов.
  Их граф давно выделил из большого числа офицеров прибывших в действующую армию со всей России, путем личных бесед. И здесь, он делал ставку не на послушных исполнителей чужих идей, а на тех, кто, по мнению Ардатова, мог самостоятельно действовать в трудную минуту.
  Таковы были суровые военные будни особой дивизии графа Ардатова… По прошествию трех месяцев непрерывной муштры и тренировок, нужный результат был достигнут. «Полки нового строя», как за глаза называли их недоброжелатели, стали гораздо маневреннее и подвижными, чем остальные соединения армии Горчакова. За считанные минуты они разворачивались в цепи, быстро взбирались по крымским кручам или проводили странные для всех перестройки.
  Конечно, Михаил Павлович отлично понимал, что своими действиями наживал массу смертельных врагов, однако граф старался не думать об этом. С неукротимой энергией он создавал свои полки, с помощью которых намеревался деблокировать Севастополь.
  Князь Горчаков занимал двоякое положение в отношении деятельности Ардатова. С одной стороны энергичная деятельность посланника вызывала у него сильное раздражение, и одно время князь всерьез подумывал о подаче прошения  государю с просьбой освободить его от командования армии. Однако соблазнительное предложение сделанное ему графом, удержало Горчакова от этого шага.
  Вначале Михаил Дмитриевич с нетерпением ждал, когда этот всезнайка оступится, и уж тогда с чистой совестью князь мог требовать от царя удаления Ардатова из Крымской армии. Однако господин посланник был в явном фаворе у капризной госпожи фортуны. Военные успехи у Ардатова следовали один за другим, и Горчаков изменил свое отношение к нему.
  Теперь князь руководствовался чисто прагматическим чувством, поскольку со всех одержанных побед Ардатова, ему, как руководителю, так же перепадало своя доля почестей. До поры до времени подобный расклад вполне устраивал Михаила Дмитриевича, и потому командующий Крымской армии не препятствовал бурной деятельности графа. Подобное поведение князя, однако, совершенно не говорило о том, что в случае военного конфуза он будет на стороне Ардатова. Как говорится « служба службой, а табачок врозь». 
  Вот так обстояло дело накануне, когда на военном совете армии Горчаков зачитал письмо царя о необходимости нанесения удара по противнику с целью освобождения Севастополя от вражеской осады. Как и следовало ожидать, мнения присутствующих резко разделились.
   Генерал-лейтенанты Липранди, Бутурлин и генерал-адъютант Коцебу стояли за идею князя Горчакова о наступлении на врага в районе Федюхинских высот и Гасфорта. В случаи успеха, русские войска не только отрезали союзные части от вод реки Черной, но и позволяли создать постоянную угрозу нападения на главные тылы противника в районе Сапун-горы. При таком положении дел Пелесье был бы вынужден прекратить подготовку нового штурма.
  Генералы Хрущев, Крыжановский и князь Васильчиков высказывали мнение о нанесении удара по врагу силами севастопольского гарнизона. По их замыслу главный удар следовало нанести по вражеским позициям со стороны пятого и шестого бастиона, там, где его никто не ожидал, и неприятельские укрепления были откровенно слабо защищены.
  Совершенно противоположную точку зрения высказал генерал-майор Попов. Он твердо стоял за идею графа Ардатова, предлагая нанести удар по врагу со стороны Инкермана, что по сути своей, полностью повторяло прошлогоднюю попытку, чуть было не увенчавшуюся победой русского оружия над британцами.
  Вице-адмирал Новосильский замещающий выздоравливающего Нахимова был готов поддержать кого угодно, твердя только одно, что пассивное положение русской армии крайне пагубно как для самого Севастополя, так и для Черноморского флота.
  Обсуждение плана нападения на врага было очень бурным, но малопродуктивным. Каждый из генералов приводил множество аргументов в пользу своего плана, попутно развенчивая предложения соседа. Так прошло около получаса, пока молчавший все это время граф Ардатов не попросил слово.
  Все разом замолчали и устремили озадаченные взоры на царского посланника. Стояла напряженная тишина, когда Ардатов встал из-за стола и обратился к Горчакову с просьбой поручить всё командование предстоящей операции ему.
  Сказать, что слова Ардатова вызвали сильное удивление среди членов военного совета, значит не сказать ничего. Почти все присутствующие считали, что операцией будет командовать сам Михаил Дмитриевич и в глубине души сочувствовали Горчакову, ибо ему предстояло свершить невозможное, разгромить лучшее воинство мира. Затаив дыхание, севастопольский генералитет с удивлением смотрел на человека, который столь необдуманно ставил на кон все свои былые победы и достижения. 
 - Вы, Михаил Павлович, желаете лично возглавить операцию по деблокаде Севастополя? – с нескрываемым удивлением переспросил главнокомандующий внезапно объявившегося самоубийцу.   
 - Совершенно верно, ваше высокопревосходительство. Надеюсь, вы не откажете мне в этой просьбе, – сказал Ардатов и, подавшись вперед, положил рядом с собой небольшой кожаный портфель, который неизменно носил собой.
  Неизвестно, что подумали в этот миг генералы, но Горчаков расценил этот жест как готовность графа к предъявлению благородному собранию очередного письма царя с неизменным вердиктом Николая Павловича «Я так желаю». Поэтому, не желая прилюдного принижения своего авторитета как главнокомандующего, Горчаков поспешил удовлетворить столь необычную просьбу Ардатова.
 - У меня нет никаких причин отказывать вам в этой просьбе, Михаил Павлович, но хочу напомнить, что наступление следует произвести как можно скорее. Враг не сегодня-завтра возобновит штурм города и может так случиться, что мы будем вынуждены оставить южную часть Севастополя. Готовы ли вы уложиться в столь малый временной срок для подготовки нанесения удара? 
 - Да, – без колебания подтвердил Ардатов – генерал-майор Попов давно разработал план нового наступления на вражеские позиции со стороны Инкермана. Мне понадобиться несколько дней, чтобы внести окончательные коррективы и подготовить войска к сражению.
  Этими словами Ардатов полностью отрезал себе все пути к отступлению, и в случае неудачи ему не на кого было бы жаловаться и обвинять в своих просчетах. Поэтому Горчаков тут же, в присутствии военного совета, объявил о назначении Ардатова командующим предстоящего наступления, и его решение было оформлено приказом по армии.
  Готовясь нанести удар по вражеским позициям, в своих действиях граф Ардатов всего лишь на один день опередил своего визави генерала Пелесье. Желая реабилитироваться перед своим императором за прошлые неудачи, командующий восточной армией собирался 18 сентября предпринять новый штурм севастопольских бастионов и до наступления холодов, хотя бы захватить южную часть города и уничтожить стоявшие во внутренней бухте, корабли Черноморского флота. Это бы позволило Пелесье во всеуслышание утверждать, что основная задача этой войны выполнена, и французские войска могут возвращаться домой.
  Победная новость из-под Севастополя была нужна официальному Парижу подобно глоток воздуха утопающему. Тайно купленные русским царем столичные газеты смачно описывали обо всех тяготах и невзгодах, которые претерпевают французские солдаты на далекой чужбине. Последние репортажи корреспондентов о неудачном штурме Малахова кургана были своеобразным холодным душем, который остудил многие горячие головы поклонников Второй империи. Теперь главным вопросом, волновавшим парижан и всех остальных французов, был- когда закончится эта затянувшаяся война.
  Намереваясь на этот раз обязательно взять Севастополь, Пелесье снизил численность обсервационных сил до пятидесяти тысячи человек. Все остальные солдаты из 110 тысячной армии союзников были отправлены в штурмовые колонны; сорок шесть тысяч против Корабельной стороны и четырнадцать тысяч против Городской стороны.
 Тылы обсервационных сил со стороны оврагов Килен-балки прикрывали английские дивизии генерала Бентинга и Кордингтона, вместе с восемнадцатью орудиями, которые занимали очень выгодное положение и могли полностью простреливать все ближайшие подходы к британским позициям. В качестве резерва прикрытия на случай внезапной атаки русских имелась шотландская бригада Камерона. Этих сил, по мнению британского командующего генерал-лейтенанта Симпсона, было вполне достаточно, чтобы можно было отразить нападение врага или в худшем случае продержаться до подхода главных британских сил, дивизий Бернара и Ингеленда. 
  На Федюхиных высотах, прикрывавших подход к Сапун-горе, главному оплоту тыловой обороны союзников, стояли французские войска общей численностью восемнадцати тысяч человек при 48 орудиях, под начальством генерала Гербильона. На правой, восточной возвышенности, находилась первая бригада дивизии Фошё с шестью орудиями. Рядом с большой балаклавской дорогой, на господствующем пункте среднего возвышения, стояла вторая бригада той же дивизии и часть бригады Вимпфена, из дивизии Каму при шести орудиях. Левую же, западную возвышенность, занимали войска Каму, которые прикрывали подход к реке Черной и имели так же  шесть орудий.
  Высоты Гасфорта были заняты сардинскими войсками, в числе 9 тысяч человек, при 36 орудиях под начальством генерала Ла-Мармора. На правом крыле, примыкая к речке Варнутке, стояла дивизия Моро, на левом фланге дивизия Тротти; а позади в резерве бригада Джустиниани, кавалерия полковника Савоару - четыре эскадрона и крепостная артиллерия.
  Всё пространство балаклавской долины между Гасфортовыми и Федюхиными высотами прикрывали кавалеристы генерала Морриса вместе с британской кавалерией генерала Скерлета общей численностью в тридцать эскадронов. Турецкий корпус, состоящий из десяти тысяч человек под началом Али-паши, занимал высоты правее села Камары. Генерал д’Алонвиль, с двумя батальонами пехоты и двенадцатью конными орудиями, стоял на биваках в Байдарской долине.
  В случае атаки русских войск на реке Черной, союзники могли выставить против них на первый случай до тридцати пяти тысяч человек, а потом должно было подойти подкрепление в виде кавалерии Скерлета и французских частей с главных позиций на Сапун-горе.
  Такова была дислокация вражеских войск со стороны Черной речки, которая была хорошо известна графу Ардатову благодаря умелой работе разведки, большей своей частью состоявшей из балаклавских греков. Постоянно рискуя быть схваченными врагами, они регулярно приносили драгоценные сведения о силе противника с того берега реки, разделявшей воюющие стороны.
  Именно эти разведывательные сведения легли в основу наступательного плана Михаила Павловича, который подразумевал нанесение по обсервационным позициям врага не одного, как это было озвучено на совете у Горчакова, а сразу два равноценных по своей силе ударов. Это было очень необычным для тактики того времени ,и поэтому, не желая тихого саботажа со стороны генералов, граф до последнего дня держал общий замысел операции в строгой тайне.
  По замыслу Ардатова, один из ударов следовало наносить со стороны Инкермана по британскому лагерю, который по сведениям разведки был не столь сильно укреплен, как предполагалось ранее. Гордые бриты не извлекли должного урока из прежнего наступления русских и свели всю свою оборону лишь к увеличению числа батарей и караульных секретов. Наступление на английские позиции было поручено корпусу под командованием генерал-адъютанта Реада. В его состав входили батальоны Бородинского полка, солдатам которого отводилась важная роль в будущем сражении.
  Михаил Павлович хотел лично повести своих подопечных в бой, но должность командующего наступлением делало это намерение невыполнимым. Поэтому общее командование батальонами было возложено на полковника Штольца, человека жесткого, но как показали учения, способного к блестящей импровизации. Его Ардатов изначально готовил к роли своего заместителя, на случай возможной гибели или ранения.
  Второй удар, предполагалось нанести в направлении Гасфорта, отрядом, во главе которого стоял генерал-майор Попов, соавтор предложенного Ардатовым плана. Им предстояло разгромить сардинцев и, угрожая возможным ударом по Балаклаве, главной базе англичан, выманить на себя французские силы, прикрывающие Федюхинские высоты. Чтобы хоть как-то ослабить натиск противника на отряд Попова, в который входил Смоленский полк, второе детище Ардатова, отряд генерал-лейтенанта Липранди должен был связать главные силы врага отвлекающим боем у трактирного моста.
  С этой целью была начата демонстративная переброска части сил к переправе через реку Черную, дабы утвердить противника в мысли о скором наступлении русских войск в этом месте. Вражеские лазутчики моментально донесли об этом генералу Симпсону, а тот в свою очередь Пелесье. Тот поблагодарил британца за сведения, но не предпринял никаких серьезных мер, расценив эти действия как явный отвлекающий маневр противника от стен Севастополя. Уж больно открыто и демонстративно действовали русские.
  Главный удар противника, по мнению Пелесье, можно было ожидать со стороны 2 бастиона с одновременным нанесением удара по тылам союзников в районе Килен-балки. При удачном стечении дел, этот удар мог привести к прорыву блокады Севастополя с юга и сорвать приготовления союзников к штурму крепости. В пользу этого говорили донесения лазутчиков заметивших большое скопление новых войск по ту сторону Килен-балки. Именно туда были перенацелены основные силы британцев из тылового прикрытия, посчитав, что русские не будут повторно штурмовать узкий проход на плато Инкермана. 
  Конечно, в рассуждениях генерала Пелесье был свой здравый смысл, но граф Ардатов видел главную задачу будущего сражения несколько в ином свете. Будучи убежденным реалистом, он стремился не отсрочить очередной вражеский штурм Севастополя, а нанести противнику максимальный урон, который заставил бы его отложить свои наступательные планы как минимум до весны будущего года.
  В ночь перед наступлением, граф Ардатов был в прекрасном настроении, чего с ним уже давно не бывало за последние два года. Вместе со всеми солдатами и офицерами он отлично выспался днем и, подкрепившись из полевого котла, отдавал последние приказы.
  Штурмовые колонны уже стали по темноте выдвигаться к месту атаки, когда перед Ардатовым предстали казачьи пластуны. Вот уже несколько дней проводили казаки скрытое наблюдение за позициями противника в районе предполагаемой атаки.
 - Ну что, Северьяныч. Ничего подозрительного не заметил? Всё ли тихо? – спросил граф старого казака, за плечами у которого был не один вражеский «язык» и несколько тайных рейдов по ближайшим тылам противника.
 - Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, всё без изменений. Через полчаса у англичан должна быть смена караула, а через час мои ребята снимут их в два ножа.
 - А дозорные секреты? –  пытливо уточнил граф.
 - Нет их там. За это я вам, ваше превосходительство, головой ручаюсь. Сам лично наблюдал за этими позициями три дня и ни разу возле них дозорных не заметил.   
 - Это хорошо. А вот скажи, Северьяныч, как, по-твоему, ждут они нас или нет? – поинтересовался у пластуна Ардатов.
  Казак на секунду задумался, а затем, тряхнув головой, убежденно произнес:
 - Никак нет. Не ждут нас басурмане. Они больше всего на пушки свои надеются, да на полки, да на овраги и крутогоры.
 - Дай бог, чтобы твое чутье не подвело. Ведь в случае чего, нам твоя оплошность по такой цене встанет, что мало не покажется, – Ардатов на мгновение замолчал, а потом добавил, – Ладно, Северьяныч, ступай к товарищам и помни, я на вас крепко надеюсь.
  Пластуны не подвели. Когда батальоны Штольца выходили на ударные позиции перед укреплением противника, закрывавшего вход на инкерманское плато, все посты врага были сняты пластунами, и некому было в ночной тиши поднять тревогу.
  По сигналу командиров, развернувшись в цепи, русские солдаты стали быстро и сноровисто взбираться по крутому горному склону. Благодаря ранее приобретенным на тренировках навыкам, пехотинцы не производили большого шума, а те звуки, которые возникали от их движения, надежно заглушал сильные ветер, дувший в эту ночь.
  Находившиеся в люнете англичане, слишком поздно обнаружили приближение противника. Передовой цепи русских солдат оставалось пройти всего несколько шагов, прежде чем они смогли бы ворваться на вражеские позиции. Раздался один выстрел, затем другой и люнет охватила лихорадочная суета.
  Из шести орудий, имевшихся в распоряжении англичан, только одна пушка смогла вовремя дать выстрел по русским цепям ядром, что впрочем, не принесло им большого ущерба. Орудийная прислуга остальных пушек была сметена ружейным залпом бородинцев, которые, подобно могучему морскому валу, неудержимо надвигались на врага.
  Еще не успел рассеяться пороховой дым от пушечного выстрела, как люнет заполонили русские солдаты со штыками наперевес. Короткая схватка с не успевшими бежать прочь канонирами, и они уже двинулись дальше, освобождая место тем, кто ними поднимались и поднимались вслед за ними. Словно воины из зубов сказочного дракона выраставшие из земли, поднимались со склона все новые и новые ряды бородинцев. Прошло несколько минут, и все передовые позиции британцев оказались в руках солдат Штольца. Первая победа была на удивление легко одержана, но самое трудное в лице королевских гвардейцев генерала Бентинка, ждало их впереди.
  Прикрывавшие центральную позицию инкерманского плато, они были захвачены врасплох внезапным появлением противника, но это было лишь сиюминутным замешательством. Никакой враг в мире не мог своим появлением заставить англичан, потерять своё природное хладнокровие и воинскую выучку.
  Под требовательные крики капралов и сержантов, рыжие и конопатые Гарри, Бобби, Эдди и Тэдди бойко выбегали из своих палаток и принимались строиться в боевые порядки, без всякого на то опасения. До противника было никак не меньше двухсот метров, а как было всем известно, ружья у русских бьют только со ста двадцати метров. На этом и строился весь расчет европейцев в этой войне, и как показывала боевая практика, он был всегда безупречно верен. Всегда, но только не на этот раз.
  У той тысячи русских солдат, что успела подняться на плато и выстроилась двумя шеренгами, в руках было смертоносное изобретение прусского гения, господина Дрейзе. Оно выгодно отличалось он штуцерных ружей, что держали сейчас в руках английские пехотинцы тем, что заряжалось не с дула, а с казенной части. Но самое главное в изобретении пруссака заключалось в стальной иголочке и патроне с бумажной гильзой и капсюлем. С помощью ударника в виде длинной иглы пробивался капсюль, происходил выстрел и всё содержимое ствола, моментально сгорало. Благодаря этим особенностям, число выстрелов из прусского оружия возрастало до 10 в минуту тогда, как англичане могли дать только один – два выстрела в минуту. И прицельная дальность изобретения господина Дрейзе составляла шестьсот метров.
  Пользуясь тайной поддержкой канцлера Бисмарка, русские агенты в Берлине смогли закупить у Дрейзе не только те две тысячи ружей, на которые так рассчитывал Ардатов, но даже ещё четыре с лишним тысяч винтовок, изначально предназначавшихся для прусской армии.
  Тайно доставленные в Россию, они поступили в личное распоряжение графа Ардатова, который вооружил ими солдат Бородинского и Смоленского полков. Две недели, пехотинцы изучали чудные фузеи и вот теперь, им предстояло держать испытания, перед самым грозным экзаменатором в мире.
  Послушно вскинув к плечу винтовки, бородинцы тщательно целились в противника, быстро строившегося в свои боевые порядки. Короткая команда и вот громкий залп расколол воздух над плато, затем другой, третий, четвертый, посылая в сторону противника, бесконечный град свинцовых пуль. С поражающей быстротой падал на англичан этот смертоносный груз, бесстрастно опустошая их плотные ряды.
  Множество британцев было ранено или убито еще до того момента, как смогли занять свое привычное место в строю. Словно красные кегли, сбитые невидимой зловещей рукой падали на землю гвардейцы английской королевы, так и не успев сделать ни одного выстрела по врагу. В  числе раненых в первые минуты сражения оказалось много офицеров, поскольку их места согласно диспозиции находились впереди солдатского строя.
  Правда, сам генерал Бентинк получил ранение в этом бою, находясь в глубоком тылу своих войск. Шальная пуля на излете пробила левое генеральское предплечье, и не принесла большого вреда здоровью командиру королевских гвардейцев. Однако это ничуть не помешало ему тут же сдать командование бригадному генералу Эшли и под присмотром верного адъютанта, на коне отбыть в лазарет.
  Командование Эшли продлилось чуть меньше двух минут. Прусский свинец пробил бок британского генерала, и он рухнул на каменистую землю инкерманского плато, не успев назначить своего приемника.
  Быстрое выбытие из строя командиров, стало той роковой причиной, по которой, выстроившиеся в боевые шеренги солдаты, были вынуждены мужественно стоять под пулями противника не получая команды на открытие ответного огня. Минута шла за минутой, люди десятками падали сраженные вражеским огнем, а господа офицеры так и не могли определиться кто из них командир, пытаясь строго соблюсти кастовую субординацию.
  Долго, преступно долго, продолжалась эта неразбериха, за время которой англичане несли всё новые и новые потери. Наконец кто-то из оставшихся офицеров решился дать команду открыть огонь, и сильно поредевший строй солдат Её величества, вскинув свои штуцера, дал ответный залп по врагу.
  Выстрелы англичан, конечно же, принесли потери в ряды бородинцев, но они были очень малы, по сравнению с потерями среди самих королевских гвардейцев. Стрелки Штольца подобно машине смерти, не взирая ни на что, продолжали стрелять и стрелять по британскому строю, исправно опустошая свои патронные сумки.
  Много, ох как много людей погибло за то время, которое ушло у британских гвардейцев на перезарядку своего оружия. Пока они насыпали порох в дула своих штуцеров, а затем забивали шомполами свинцовые пули, русские методично выбивали передние ряды неприятеля.
  Когда ружья были заряжены и курки взведены, вновь возникла путаница с правом подачи общей команды. Вновь безрезультатно улетали драгоценные секунды этого кровавого боя, который с полным правом можно было назвать избиением. Наконец проблема была решена, но тут появилась новая беда.
  Пока все внимание гвардейцев было приковано к батальону бородинцев, к ним с боку, незаметно выдвинулась штурмовая колонна Томского полка. Без всяких помех солдаты полковника Гуськова развернулись в боевой порядок, дали залп из своих штуцеров, а затем устремились на врага в штыковую атаку.    
  Стоит ли говорить, что подобные действия противника привели британцев в полное замешательство. В результате чего их второй залп был полностью смазан, а провести третий солдаты генерала Бентинка просто не успели. Выставив вперед штыки, англичане с ужасом следили за приближением противника, чьи цепи, могучими волнами накатывались на них. 
  Лишенные общего командования, понеся сильный урон от непрерывного огня противника, они не смогли долго противостоять яростному натиску русской пехоты и позорно бежали, оставив врагу свои позиции. 
  Действие главной штурмовой колонны под командованием генерала Реада против бригады генерала Торна находившейся справа от центральной позиции генерала Бентинка были так же успешны, но не столь эффективны как у бородинцев Штольца.
  Благодаря ночному покрову они смогли тайно приблизиться к позициям англичан и дружно атаковали их. Внезапность и быстрое продвижение русских пехотинцев во многом снизили результативность стрельбы британских канониров и стрелков, которые пытались остановить наступление Владимирского полка. Неся заметные потери от штуцерного огня противника, русские солдаты все же смогли приблизиться к противнику и завязать рукопашный бой.
  Неизвестно как сложилась бы схватка владимирцев с элитным подразделением дивизии герцога Кембриджского, но в самый важный момент на фланг и тыл противника обрушились егеря шестой дивизии. Они вслед за Томским полком поднялись на плато и стремительно атаковали врага, не оставляя ему ни единой возможности сражаться. Зажатые с двух сторон, британцы были вынуждены отступить, не в силах противостоять сильному натиску врага.
  Стоявшая на левом фланге бригада генерала Монфреди не была атакована русскими в отличие от остальных сил дивизии Бентинка. Услышав выстрелы и крики своих товарищей, англичане с тревогой ждали появление русских полков перед собой, но время шло, а враг не появлялся. Строго придерживаясь своей диспозиции, не взирая на стрельбу у соседей, Монфреди не двигался с места, терпеливо ожидая приказа к действию от своего командира генерала Бентинка. Это промедление оказалось роковым для его солдат. Когда заподозрив неладное Монфреди все же на свой страх и риск двинулся на помощь Бентинку, то угодил под удар Суздальского полка, который был послан Ардатовым для закрепления достигнутого успеха. Схватка была яростна и кратковременна. Оказавшись в невыгодных условиях, англичане не выдержали штыкового удара и трусливо побежали. Не прошло и полутора часа, как русские полностью сбили все передовые заслоны неприятеля, и вышли к первому лагерю англичан.
  Почти одновременно с наступлением у Инкермана, врага атаковали войска генералов Липранди и Попова. Первыми нанесли удар по позиции сардинцев на склоне Телеграфной горы егеря подполковника Кондратьева. Несмотря на густой огонь противника, они сначала выбили врага из передних траншей, а затем вынудили отступить итальянцев к чоргунскому мосту, на ту сторону реки. 
  Как только Телеграфная гора была очищена от неприятеля, на ней была развернута батарея, которая обрушила свой огонь, как на стоявших у моста сардинцев, так и на гору Гасфорт. Здесь находились главные силы генерала Ла-Мармора.
  Стремительное начало сражения, а так же мощное прикрытие артиллерии генерала Бельгарда, не позволили сардинцам помешать переходу через реку частей пятой дивизии под командованием генерала Мартинау. Видя столь успешное развитие операции, генерал Попов без всякой раскачки стал вводить в дело свои главные силы.
  Специальному наблюдателю, находившемуся в плетеной корзине воздушного шара, с высоты птичьего полета было хорошо видно, как русские войска переправились через Черную речку и, не останавливаясь ни на одну минуту, двинулись к Гасфорту. Об этом событии он поспешил известить находившегося у отрогов Килен-балки графа Ардатова, с помощью нехитрой комбинации сигнальных флажков.
  Разорив русскую казну на покупку винтовок Дрейзе, Михаил Павлович не устоял перед соблазном приобрести на нужды действующей армии воздушный шар, последнее чудо науки. Чудо, правда, было не столь уж последним, так как его явление прогрессивному человечеству состоялось еще в прошлом веке. Тогда же, воздушный шар применили в качестве наблюдателя при осаде крепостей. Этот дебют оказался удачным, но без особого продолжения в дальнейшем.
  От одного десятилетия к другому, научное чудо улучшали и модернизировали, но на военную службу в массовом порядке так и не призвали. В условиях быстрого перемещения воюющих войск, воздушный шар был абсолютно бесполезен даже как разведчик и потому, по прошествию времени он превратился в забавную игрушку для развлечения почтеннейшей публики различных ярмарок или развлекательных аттракционов.
  Во время посещения одной из таких ярмарок Европы, граф Ардатов и совершил свой подъем в небо, который оставил в его душе незабываемые впечатления. Эта восторженность, впрочем, не помешала ему трезво оценить свойства воздушного шара, который был неоценимым помощником в нынешней позиционной войне. Проанализировав, как много времени обычно терялось при доставке донесения в штаб и отдаче нужного приказа, Ардатов без всякого колебания вписал воздушный шар в число закупаемого в Пруссии военного снаряжения.
  Сказано-сделано, и вот теперь поручик Томич висел над Федюхинскими высотами, прочно привязанный крепким канатом к огромному вороту, стоящему на земле. Поднятый в воздух около часа назад, офицер прекрасно обозревал всю округу, которая была перед ним как на ладони. 
  Осторожно опершись на шаткий борт корзины, поручик видел и расположение вражеского войска, и действие наших соединений. Время от времени, не доверяя остроте своего зрения, Томич прикладывал к глазам подзорную трубу, с помощью которой он контролировал склоны Сапун-горы, пытаясь заметить приближение к месту боя подкрепления из основного лагеря союзников.
  Там пока ещё было тихо, и потому офицер с большим интересом наблюдал, как пушки генерала Шевелева разносили в пух и прах позиции французов у Трактирного моста. Заняв удачную позицию, русские артиллеристы в короткий срок выбили почти половину французского отряда, оборонявшего предмостковые укрепления, и потому солдаты Московского полка без особых потерь смогли захватить эту переправу через Черную речку.
  Командующий обороной Федюхиных высот генерал Гербильон не стал предпринимать попыток отбить мост, справедливо полагая, что теперь русские бросятся штурмовать центральную высоту, и вот тут-то французские пушкари и стрелки посчитаются с ними за всё. Этому способствовала сама матушка природа, сделавшая горные склоны, обращенные в сторону русских обрывистыми и крутыми, тогда как склоны, обращенные к французскому лагерю, были пологими и плавными. Кроме пушек установленных на самой макушке Срединной высотки, она была опоясана несколькими рядами траншей, куда уже густо набились французские стрелки, вооруженные исключительно штуцерами.
  Все они с нетерпением ожидали того момента, когда, построившись в штурмовую колонну войска генерала Липранди, бросятся в атаку на эти неприступные кручи. Канониры уже вбили в жерла своих пушек заряды картечи, стрелки азартно водили стволами ружей в поисках цели, но русские почему-то не спешили подставляться под их свинцовые гостинцы. Выстроившись в шеренги, они сначала ждали, пока через реку переправятся пушки, потом их зарядные ящики, а потом они и вовсе потеряли к сражению всякий интерес, застыв у подножья высоты подобно оловянным солдатикам.
  Пока Липранди проводил возле Трактирного моста имитацию скорого штурма, соединения генерала Попова атаковали Гасфорт. Сардинцы, только что разбитые в бою за Телеграфную гору, испытывали сильный страх перед противником и потому не оказали атакующим русским серьезного сопротивления. Лишь только Калужский полк пошел в атаку, как итальянцы стали покидать свои позиции, даже не пытаясь дать отпор неприятелю. Генерал Ла-Мармор ничего не смог сделать со своими подопечными и был вынужден отступить к Балаклаве, откуда уже выступил корпус Али-паши вместе с британской кавалерией генерала Скерлета. Так развивалось знаменитое сражение у Черной речки.
  Тем временем сражение у Инкермана шло своим чередом. Было уже около восьми часов утра, когда, стремясь отбросить врага с плато, против русских вступила дивизия Кордингтона переброшенная Симпсоном от Килен-балки. Вместе с ней из британского лагеря выступила бригада Камерона. По своей численности они заметно превосходили отряд Штольца, героически прикрывавшего действия штурмовой колонны генерала Реада, которая после выхода на плато Инкермана, двинулась атаковать французские позиции на Федюхиных высотах с тыла.
  Планируя это сражение, Ардатов изначально ставил своей главной задачей уничтожение французов засевших на Федюхиных высотах. Поэтому, едва добившись успеха, он направил все свои основные силы не на английский лагерь, как это сделал в прошлом году Данненберг, а двинул их на позиции генерала Гербильона.   
  Штольц со своими батальонами, перерезав единственную дорогу к высотам, должен был не допустить своевременного подхода помощи врагу. Непростое положение полковника, усугублялось еще тем, что пушки, обещанные ему графом в качестве артиллерийского прикрытия, не успевали подойти, застряв где-то по дороге. 
  Первыми на русских двинулись шотландцы Камерона. С развернутыми знаменами, гудящими волынками и плотно сомкнутыми рядами, дети гор уверенно приближались к врагу, намереваясь задать ему жестокую трепку. Именно стойкость и мужество этих воинов спасла англичан в битве при Балаклаве, когда «тонкая красная линия» смогла выдержать напор русских медведей и отбросить их.
  По мере приближения к врагу возгласы удивления и изумления пробежали по рядам шотландцев. Вместо привычного построения в каре или шеренгу, русские встречали их тремя растянутыми цепями. Задние ряды стояли в полный рост, другие присели, опершись на одно колено. Что же касается третьего, переднего ряда, то он и вовсе лежал на земле, что вызвало здоровый смех среди шотландцев. Опрокинуть столь хлипкое построение врага для них не составляло большого труда.
  Прикинув расстояние до вражеских шеренг и наличие в них небольшого интервала между солдатами, генерал Камерон приказал открыть огонь по противнику с дистанции в двести метров.  Приказ генерала моментально разлетелся по шеренгам и был принят к исполнению. Выставив вперед штыки, четко отбивая шаг, гордые сыны небританского отечества шли навстречу своей судьбе, ничего не подозревая о том коварном сюрпризе, что их ждал впереди.
  Все началось, как только солдаты Камерона миновали отметку в триста метров. Одна за другой в сторону шотландцев загремели залпы и к их огромному изумлению, вражеские пули долетали до них.
  С громкими стонами в передних рядах наступавших стали падать раненые и убитые солдаты и офицеры, но закаленные в прежних боях шотландцы только дружнее смыкали ряды и продолжали идти на врага, как ни в чем не бывало. 
  Наличие у врагов столь большого числа штуцеров несколько насторожило Камерона, однако полностью уверенный в стойкости своих солдатах, генерал не изменил уже отданный войску приказ. Шотландцы продолжали движение вперед, и тут произошло нечто невероятное. Вопреки всему, русские цепи внезапно произвели новый залп, затем другой, третий, четвертый, что было совершенно невозможным. Поверить в реальность событий заставляли солдаты, дружно падавшие на землю после каждого залпа. Однако самое ужасное заключалось в том, что в русских шеренгах не происходило никакого движения. Оставаясь в первичном положении, русские солдаты не двигались для перезарядки своего оружия.
  Отныне каждый шаг вперед шотландцы оплачивали собственной кровью, ибо каждая выпущенная в их сторону пуля находила свою цель в плотных солдатских рядах. Это было настоящим избиением. Вооруженные ужасным оружием, русские стрелки мстили врагу за Альму, Балаклаву и Инкерман, когда от вражеских штуцеров гибли их боевые товарищи, не имевшие возможности ответить огнем на огонь.
  По-прежнему надрывно били барабаны, ревели волынки, призывая солдат неустрашимо идти вперед. Сержант грозными криками заставляли держать строй, а офицеры своими стеками педантично выравнивали поредевшие солдатские ряды. Наступление к указанной командиром отметке продолжалось, но чем ближе она становилась, тем все сильнее истончались людские шеренги. Наконец шотландцы достигли злосчастной отметки. Прозвучала команда и, вскинув ружья к плечу, бригада дала ответный залп. С какой нечеловеческой радостью кричали стрелки Камерона, видя, как падали сраженные ими враги. Эту радость трудно описать и с чем-либо сравнить, это надо было просто видеть. Но едва только солдаты поставили ружья к ноге для перезарядки, как свинцовая коса вновь прошла в действие и те, кто еще мгновение радовался своей мести, получил аналогичный ответ со стороны русских.   
  Неизвестно каковы были причины побудившие Камерона отдавать приказ на дальнейшее продолжение оружейной дуэли, а не начать сближение с врагом. Возможно слепая вера в силу своих солдат и зримая малочисленность врага, а быть может, повинуясь военному уставу, генерал не посмел отказаться от привычных методов ведения боя. Так или иначе, но Камерон совершил свою вторую роковую ошибку, решившую исход дела в пользу врага.
  Вступив в оружейную перестрелку с врагом, шотландцы сразу поняли причину наличия интервала между вражескими солдатами, который исправно сохраняли им жизнь. С каждой минутой боя они в разы теряли больше людей, чем терял противник. Моментально выяснилась еще одна хитрость русского построения.
  Едва только шотландцы встали, как русские стрелки перешли на спорадические выстрелы, ведя огонь самостоятельно тогда, как солдаты Камерона вели стрельбу строго по команде своих офицеров. Эта малозначимая черта в условиях обычного боя, стала той маленькой соломинкой которая, в конце концов, смогла переломить хребет верблюду.
  Камерон с ужасом наблюдал, как стремительно таяли ряды его бригады под непрерывным огнем врага. Прошло чуть меньше десяти минут боя, и генерал отдал приказ на сближение с противником. 
  Уже не выли волынки и не трещали барабаны, все музыканты бригады выбыли из строя. В атаку на врага солдаты шли под команды уцелевших офицеров и сержантов. Медленно, как приписано уставом они проходили очередные десять метров, останавливались, давали залп, а затем, зарядив оружие, двигались дальше, под губительным огнем врага. Шотландцы сломались, когда до русских цепей оставалось сто сорок шагов. Вернее сказать им помог сломаться Камерон, пораженный в голову русской пулей.
 - Генерал убит! Русские сразили Камерона! – разнеслось по рядам шотландцев, и эта весть стала последней каплей, переполнившей чашу их страданий. Их ряды моментально заколебались, остановились, а затем стали стремительно отходить назад. Отходили все. И солдаты, и офицеры, давно уже понявшие, что сегодня не их день, и сейчас самое важное спасти свои жизни.   
  Русские еще некоторое время палили им вслед, но затем дружно замолкли по приказу полковника Штольца. Раненый шальной пулей в руку, полковник категорически отказывался покидать поле боя.
 - Молодцы ребята! Славно надавали супостатам! Постояли за Родину свою!  – радостно кричал солдатам ранее всегда выдержанный офицер, и солдаты отвечали ему радостным гулом.   
 - Ничего, ничего! Нам бы только ещё немного продержаться, а там и подмога подойдет! – убежденно говорил Штольц и никто из бородинцев не сомневался в правдивости его слов. От одержанной над врагом победы у всех было приподнятое настроение, и мало кто подозревал, что главное сражение было еще впереди.
  Не успели шотландцы подойти к лагерю, как их место заняли кумберлендцы и йоркширцы Кордингтона. С презрением и брезгливостью смотрели англичане на отступающих в тыл, своих старых недругов шотландцев. Старые кровные счеты были ещё сильны между подданными к