Банька

             - Боже ж мой! – Николай, сидя на кровати, спустив ноги на пол, тщательно сильными надавливающими движениями, растирал больную ногу. Разговаривал с ней, будто с отдельным человеком.
 - Ну, давай, милая. Ну, давай. Ну, што же ты опять-то, сердешная, бунтуешь? Господи ж, ты Боже ж Мой. Ну, вот. Вот. Вот и ладно. Вот и хорошо. Не-е-ет, брат. Мы еще повоюем. Мы еще…  Попробовав встать с кровати, скривился от боли.
 - Ничего, милая. Ничего. Вчера-то тоже вон как бунтовала. А потом ниче. Расходилась потом-то голубушка. Делов-то уж больно много. Никто, поди ж ты, не сделат их за нас с тобой-то.
   "Да. Не ко времени Прасковьюшка-то слегла. Не ко времени. Да што уж тут и говорить-то.  Чай, понимаю. Не дундук же я, чай, какой.  Дочка-то ведь одна у нее. На край света отпустила родимую. В чужую сторонушку. В чужие люди. Да и далеко ведь уж больно. Не сбегаешь. Не спросишь, как ей живется-то там, да можется.  А этот, охальник-то, еще и на глаза не побоялся явиться. Осрамил девку-то! Перед всем чесным народом осрамил! А она, ну прям, как околдовали ее будто! На мать глаз поднять боится. А с него, супостата этакого, глаз не сводит. Тьфу ты!... Хоть и не родная она мне, да за родную ж держал все эти года-то....  И мне ж тоже ж невесело на этот срам-то смотреть.  Да ладно. Чево уж там. Забрал ведь с собой. Не бросил. Ну, поухмылялся. Поерепенился малость: «мол, сама виноватая… мало ли кто посмотрит, да приставать начнет...»  Ну и што ж теперь-то. Поди, слюбится, сладится еще у них. А вот Прасковьюшка-то извелась совсем. Боится, что изведет он ее там, вдалеке-то от родных. Коль не люба ему. Слегла родимая. И говорить–то у ей не получатся. Мычит, будто корова тельная. Господи ж ты, Боже ж мой!"
             Николай, вторично сделавший попытку встать, сморщился от боли. Превозмогая боль в раненой когда-то ноге, никак не отпускающей, не смотря на сравнительно большой срок в десять прошедших со дня возвращения его с фронта лет. Сделав несколько шагов по комнате, размяв наконец-то бунтующую ногу, продолжал уже веселее:
 - Вот и умница. Вот и ладно.
             Тяжело припадая на больную ногу, подошел к огороженной дощатой заборкой спаленке, где спала его Прасковьюшка. Напряженное в разводах от слез лицо жены время от времени вздрагивало.
 - Опять ночь-то не спала, видать. Опять слезы лила. Умывал ведь я тебя на ночь-то, родимую.
             Николай помотал головой из стороны в сторону, вздохнув удрученно, задернул цветастую занавеску, заменяющую дверь в спаленку.
"Да, Прасковьюшка! Какой я тебя красавицей брал за себя! А годы-то… А жизнь-то не щадит никогошеньки. Да и война эта проклятая сказывается. Сколько людей пришло поломанных, да искалеченных... Эх-ма!... А уж полегло-то и того боле..."
             Николай заковылял к печке.
 - Протопить, поди уж, надобно. Свежо на дворе-то становится. Холодно. Не лето уж. Октябрь на дворе-то. А дрова-то еще вчерась принес. Вот и молодец, получается! - разговаривая сам с собой, Николай натолкал в подтопок дровишек, чиркнул спичкой. Вмиг занявшаяся береста, весело потрескивая, сгорала в рыжем пламени огня. Языки пламени принялись лизать бока умело сложенных поленьев.
 - Вот и ладно. Вот и хорошо. А мы сейчас кашу пшенную сварим.  Да, Мурка? А ты опять лодырничаешь? Мыши-то вон опять в сенях скребутся. А ты кашу есть собралась? Ах ты ж Боже ж ты мой.  Мурка, мурлыча, терлась об ногу хозяина. Подняв хвост трубой, ходила вокруг Николая кругами.
 – Да погодь, не до тебя пока. Вишь, завтрак готовлю.
"А опосля-то еще дров нарубить надобно. Зима не за горами. Одному-то мне управиться тапереча тяжко будет. Сложить поленницу некому. Наколотые дрова под дождем, да снегом не оставишь. На зиму дров-то много надоть. И дом протопить. И баньку справить. Да, штоб на всю зимушку хватило."
 - Да щас, покормлю тебя, погодь. Вот только за водой схожу, а там, глядишь, и каша готова будет.
Николай снял с гвоздя, вколоченного в стенку сеней, коромысло, взял оцинкованные ведра и направился в сторону калитки. Бимка, приветливо виляя хвостом, направился было за хозяином.
 - А ты куда? А дом кто сторожить будет? Мурка? 
             Пристыженный пес, глянув виновато на хозяина, поплелся в свою будку.
 – То-то же. Щас вот приду и тебя покормлю, не смотри так, будто забыли про тебя все. 

            Николай, прихрамывая на больную ногу, шел по узкой улочке, с одной стороны которой тянулись глухие высокие дощатые, потемневшие от времени и дождей заборы соседей. С другой   стороны близко, почти вплотную, к неширокой  улочке подступал лес. Высокие березы, стоявшие вдоль дороги, покачивая верхушками под порывами ветра, роняли на землю пожелтевшие листья.
"Ну, прям чистое золото!" – отметил про себя Николай, глядя на планирующие с высоты на землю резные листья.               
             Дойдя до конца улочки, Николай тяжелой поступью начал подъем в гору, которая, изогнувшись дугой влево, выводила идущих по ней на соседнюю, более широкую улицу, на которой находилась ближайшая для людей, живущих на его улице, колонка. Поднявшись на горку, Николай остановился передохнуть, обернувшись, посмотрел назад. Спуск назад казался еще круче и не заканчивался на уровне дороги, ведущей на улочку. Как раз в месте изогнутого подъема обрывался ряд растущих вдоль улочки деревьев. В образовавшемся прогале виден был спуск с дороги в лощину. На расстоянии примерно тридцати метров внизу виднелись кочки земли, поросшие осокой - жесткой, режущей руки, продолговатой травой, среди затянувшегося тиной болота, среди которых кое-где росли островками и камыши. 
"А споткнешься ежели?" – подумал встревожено Николай. – "Да. С дороги вовремя не свернув, да не притормозив, как раз в болоте-то и окажешься. Ладно ежели еще руки да ноги целыми останутся. Обратно с водой-то как пойду? С моей-то ногой?.. Под горку, да с тяжестью! Это потяжелее, пожалуй, будет, чем в гору то подниматься." - Думал расстроенный предстоящим испытанием Николай.- "Эх-ма! Сколько порогов оббил сосед Александр, сколько раз подписи собирал в разные инстанции. Да толку-то што. Так вот и мучаемся, сколько уж лет. И сам Александр-то, тоже ведь не молодой уже. Войну тоже прошел. Награды имеются. Да, што нам теперь от ентих наград-то?! Кады жить невмоготу! И к ветерану войны не прислушались. А  ведь вся надежда всей улицы на нем держалась. Да... Пока Прасковья-то была на ногах", - продолжал размышлять Николай, - "ему таскать воду-то не позволяла. Жалела. Знала, что не сподручно ему с его ногой-то да по такому кривому, да крутому спуску-то с полными ведрами будет."
 - Ладно! – вздохнув, решился Николай. - Как-нибудь, с Божьей помощью.
Вернувшись с полными ведрами домой, убрал с плиты разопревшую кашу. И умыв проснувшуюся жену, принялся кормить ее с ложки. В углу кухни урча поедала свою порцию Мурка.
             В окно спальни, где находились хозяева, заглянула лайка. Помня о недавнем наказании ее хозяином за эту ее любознательность, заглянула осторожно, приподняв только верхнюю половину морды над подоконником. Стоящие по обыкновению торчком уши были опущены вниз и крепко прижаты к вискам.  Вначале появился бесшумно в овале окна лоб, ставший из-за  опущенных и прижатых к краям морды ушей бугристым.  Затем надбровные дуги, из-под которых смотрели прямо на Николая большие темно-коричневого цвета любопытные глаза. Николай, почувствовав взгляд, обернулся.
 – Ах, ты Шельма! Опять напугала до смерти. Да што ж такое-то. Нагулялась, говоришь? Есть захотела, Бестия? За што я только тебя кормлю, такую дурынду? Бимка-то хоть дом сторожит, а ты шастаешь где ни попадя!
             Управившись по дому, Николай принялся за дрова. Солнце встало высоко. Ласково пригревало спину. Колоть дрова ему нравилось.
  "Самая што ни на есть мужицкая работа", - думал Николай.  "Только вот нагибаться, чтобы собрать потом поленья  с земли, да в поленницу сложить, уже сложнее. Нога больная нагнуться низко не дает. Но ничего не поделаешь. Зима на носу! Придется как-то управляться и с этой работой". Нарубив на целую поленницу дров, Николай выпрямил затекшую спину, сдвинул на затылок фуражку, вытер рукавом легкой холщовой куртки пот со лба. Черные смоляные волосы, тронутые кое-где сединой, были влажными от пота. 
Вспотевший от тяжелой работы, Николай поковылял к дому. "Не простыть бы", - подумал, - "а то ведь в миг! И не заметишь как. Не лето ведь уже. Не лето." 
             Поднимаясь по чисто вымытым дощатым, окрашенным в красно-коричневую  масляную краску ступеням невысокого крыльца, Николай услышал бряцанье щеколды и звук открывающейся калитки. Бимка предупреждающе тявкнул. Николай, обернувшись, увидел в проеме калитки двух  нерешительных, опасающихся без разрешения войти в калитку женщин. Впереди стояла  немолодая сухонькая, с выбившимися из-под ситцевого старушечьего платка седыми волосами женщина. Одетая в темного цвета кофту и такого же невзрачного вида  длинную, чуть не до пят, юбку, она имела вид странницы. Из-за ее плеча несмело поглядывала сгорбленная с морщинистым лицом старушка, одетая тоже в весьма скромную  темного цвета одежду.   
 - Можно, хозяин? - спросила стоящая впереди женщина.
 - Кого ищете, бабоньки? – отозвался на зов Николай.   
 - Прасковья-то Лукина - не здесь ли проживает? – подала в свою очередь пришедшая. – Не ейный ли мужик-то, ты будешь?
 - Ну, здесь. А вы-то чьи будете? Штой-то, не припоминаю я вас. - отозвался Николай,  всматриваясь в лица пришедших.
 - Да с тобой-то, Милок, не знакомы, стало быть, мы. Вот с Прасковьей-то мы из одной деревни будем. Да дома ли она? – забеспокоилась говорящая.
 - Да дома! Где ж ей еще-то быть таперича. Да вы заходите, коль пришли! Што ж, так и будете ворота подпирать?
Женщины, зайдя в дом, перекрестились на икону, стоящую на полочке в переднем углу помещения.
 - Мир вашему дому! – произнесла пожившая и много повидавшая на своем веку, женщина. – А, хозяйка-то где? Не видать ее.
 - Дома хозяйка. Приболела вот только. Да, вы проходите.
 - А звать-то тебя как?  - обратилась женщина к Николаю.
 - Да Николаем и зовите.  А вас как величать прикажете? 
 - Серафима я. А это свекровь моя, стало быть. – женщина обернулась к спутнице.
 - Евдокией меня кличут. Евдокией Митрофановной – скромно представилась попавшая в поле зрения старушка.
 - Ну вот и  ладно. – сказал Николай, - к Прасковьюшке вас щас отведу. В спаленке она. Уж который день лежит.
 - Да, пошто так-то? Аль случилось чего?
 - Да, дочь уехала незнамо куда.  На край света увезли голубушку. Да, мужик-то уж больно  гнилой попался. Опозорил девку-то! Да потом приструнился. Видать, гнева-то Божьего поостерегся.  Да все одно – не люба она ему! Как пить дать, не люба! Вот и слегла моя Прасковьюшка-то. На неровной почве. – доктор сказывал. Сказывал, што внимание да покой  ей надобны. Тогда и отойдет, даст Бог, хвороба-то ентова.
 - Ах ты, бедная ты моя! Подруженька сердешная! – запричитала Серафима, приближаясь к лежащей на кровати Прасковье. - Пашенька! Да как же ты так-то, а? Да что же ты мне слово-то даже не молвишь?
 - Да не может она. – заступился  за лежащую женщину муж. – Который день уже молчит.
Прасковья, завидев пришедших, беззвучно заплакала. Из переполнившихся глаз слезы потекли извилистой струйкой по ее морщинистым щекам, оставляя на них соленые следы.
 - Узнала! Узнала, Голубушка! – продолжала причитать пришедшая. Покудахтав над лежащей, сменилась вдруг в лице, словно вспомнив что-то мучавшее ее. Евдокия, присев на стоящий возле заборки стул и глядя на лежащую на постели Прасковью, поджав губы покачала головой. 
 - Ну, вы тут покудова побалякайте. А я пойду - обедом займусь. Не отпускать же вас голодными. Не по-людски это. Я щас. Я давеча, еще утрецом-то, свининку в чугунке на огонь ставил. Уж и готовая, поди. Лапшу, тока, запущу. И обедать станем. А уж опосля-то. Вольному воля.
При этих словах Николая, Евдокия прислонилась лбом к дощатой заборке. Затряслась в беззвучном плаче. Серафима, высморкавшись по-бабьи в скомканный, непонятно откуда взявшийся вдруг в ее руках носовой платок, направилась к свекрови.
Николай, заприметив непонятную для него реакцию гостей на его слова, спросил:
 - А што ж я вам не так сказал-то, бабоньки? Аль обидел вас чем? Ах! Я старый дурак! Да вы же с дороги, поди, тока. А я вас уж и обратно направляю. Не гоню! Не думайте! И погостить – места всегда найдем.   
             Эти слова Николая только подхлестнули ревущих женщин.
             Евдокию будто прорвало. Худенькие плечи старушки содрогались при каждом всхлипе. Серафима подошла к ней, повернув ее голову, прижала к себе и, полуобняв одной рукой, оглаживала другой ее спину. 
 - Ну, буде тебе. Буде. – уговаривала ее Серафима, сама еле сдерживая слезы.
 - Да, што ж случилось-то, бабоньки? – Николай стоял растерянный от такого поворота событий.
             Прасковья, лежащая на постели, заворочалась. Глаза ее опять наполнились слезами.
 - Прости ты нас, непрошенных гостей, Николай! И ты, Прасковьюшка, прости родимая! – Неспроста мы к вам наведались-то! Да вот, вижу, не ко времени. – Серафима, отойдя от Евдокии, тяжело опустилась на край кровати. – Погорельцы мы, Прасковьюшка! И некуда нам головушку горемычным приткнуть! Родных-то у нас, считай, никого и не осталось! У нее-то, - Серафима кивнула в сторону свекрови, - совсем никогошеньки! Все ушли - царствие им небесное. Война проклятущая всех забрала. Кто совсем не вернулся… Кто домой помирать пришел…  А теперь вот и нет уж никого. А у меня из родных-то, только сестрица двоюродная и осталась, помнишь небось, Зинку-то! В деревне-то все бабы ей волосья повыдергать мечтали. Так и сейчас, такая же непутевая и осталась. Увидала нас с бабкой-то, да и на порог даже не пустила.
 - Да в деревне-то люди испокон веков одним двором жили. Неужто не помог никто? – Николай, забыв про обед, опустился на стоящий рядом с кроватью стул. 
 - Да из деревни-то сорвались мы. Уж года три, как в город перебрались. На краю города домишко купили. А потом вишь че приключилось-то! К властям надоть идти на поклон! Может, помогут?! - Серафима переводя просящие, полные надежды глаза с Николая на Прасковью и затем назад с Прасковьи на Николая, искала подтверждение своим радужным намерениям.
             Николай покачал с сомненьем головой.
 – Ну, попробовать-то надоть!  Тока….
 - Може, пустишь на месяц-другой?!... Помоги, Христа ради! Некуда нам идти-то больше! Совсем некуда! – Серафима со слезами на глазах подалась к Николаю.
С кровати донеслось мычание. Говорящие меж собой повернули головы к больной.
 - Сказать што-то хочет Прасковьюшка-то! – пояснил хозяин и, наклонившись к жене, спросил:
 - Што? Што, родимая?
Прасковья показала глазами на гостей.
 - Штоб помог им, сказать пытаешься? – Николай внимательно следил за выражением глаз больной. Прасковья моргнула.
 - Да, сам не дурак! Неужто на улицу выгоню? Не бревно я, чай, бесчувственное!  Вот щас накормлю вас всех. А уж опосля-то и думать будем, где разместиться-то им.
             
             Утро выдалось погожее. Подмороженная ранними заморозками земля местами начинала оттаивать под еще теплыми, прогревающими лучами солнца. Последний месяц осени, ноябрь, мало чем отличался от предыдущего. Ночью подмораживало. Утром же вставало яркое, не желающее сдавать свои позиции солнышко. 
             Николай, припадая на больную ногу, грузной походкой уставшего от жизни человека, возвращаясь с полной авоськой продуктов из продуктового магазина, завернул на свою улицу. Две его собаки: трехлетняя, черношерстная маленькая дворняжка Бимка и породистая лайка, подросший щенок, подаренная когда-то давнишним знакомым, сопровождали, по обыкновению, своего хозяина в его недолгих отлучках из дома.  Бимка трусцой бежал сбоку  чуть впереди Николая, временами оглядываясь на хозяина. Дека, светлого палевого цвета, изящная своенравная лайка вихляющей походкой шла впереди. Из подворотни соседского дома с громким лаем, взорвавшим, нарушившим какую-то особую умиротворенность ясного  солнечного морозного ноябрьского утра, выскочила взрослая большая темно-шерстная дворняга. И направив свою агрессию на вышагивающую впереди мирно идущей процессии  лайку, оказалась в полуметре от нее. То, что произошло в следующее мгновение, потрясло пожившего и повидавшего немало в своей жизни Николая. Чужая большущих размеров собака огласила вдруг окрестности небольшого поселка громким взвизгивающим воем! В одно мгновение маленькая Бимка, бросившись наперерез грозной собаке, вцепилась зубами в ее горло и повисла на ней.  Не сразу понявшая, что произошло, Дека, отбежав, стояла чуть в стороне и смотрела с любопытством на поединок. 
 – Бимка! Фу! – закричал Николай. Бимка, разжав зубы, отскочила от чужой собаки. Здоровенный пес, скуля, удалился внутрь своего двора. На шум, поднятый собаками, вышла соседка, полная пожилая женщина.
 - Что случилось?! Здравствуй, Николай. - В глазах, направленных на соседа, была тревога. 
 - Да вот, собаки тут отношения выясняли. Штой-то Барс-то твой бросается на кого ни попадя.
 - Да сама не знаю, что с ним делать, Николай. Последнее время он как с цепи сорвался. После того, как чужие парни его камнями да доской чуть не убили, отлежался, да чуть в себя пришел, стал кидаться на всех подряд.
 - Да што же это такое на белом свете-то делается! Што им неймется-то! Силушку свою некуда приложить, што ли?! Хуже фашистов становится народ! Совсем одурели! Николай, осуждающе покачав головой, направился было дальше.
 - Постой, Николай! Что у тебя спросить-то хотела… Неужто и вправду, люди говорят, будто ты каким-то погорельцам баню свою, только что отстроенную, под домишко отдал? Да еще сам и обустроил ее под жилье-то? И печку им там сам сложил? И часть огорода своего забором из своих же досок им отгородил? И калитку им, якобы, сделал, чтобы они выход свой отдельный имели?
 - Ну, раз говорят… - Николай улыбнулся своей редкой скупой улыбкой.    
 - Да сдурел ты, что ли совсем, сосед? Да тебе ли о ком-то заботиться-то сейчас впору?! Самому бы тебе не мешало бы помочь. Как ты? По дому-то управляешься? Прасковья-то так и не встает?
Николай, обреченно махнув рукой, повернулся было в своем направлении.
 - А что, власти то? Так и не помогли этим твоим погорельцам, видать? – продолжала говорить женщина уже в спину собеседнику. Направившийся было уходить, Николай повернулся к соседке:
 - Да, уж где только не были. А мне-то с моей ногой простаивать там часами в очередях на  приемы-то ихние...  Хоть бы стулья аль скамейки какие поставили, чтобы не стояли люди, ожидаючи их по полдню то. А присесть могли. Не  молоденькие, чай, к ним ходют-то! А старые все больше. Воевавшие. Здоровье свое за них же, окаянных, положившие!  Легче печку своими руками сложить, чем ходить да унижаться...
            Николай вновь махнул обреченно рукой. 
 - Твоя правда, Николай. Ну, заходи когда, по-соседски. Может, надо что будет.
 - Спасибо на добром слове, Маруся. Пойду я. Время-то не стоит на месте. Мне еще много чево успеть-то севодня надоти.
               

            Лето пролетело быстро. На деревьях кое-где уже начали появляться желтые листья. Матерчатая кепка, покрывающая убеленные сединой волосы, намокла по  ободочку, соприкасающемуся со лбом, тяжело шагающего прихрамывающей походкой человека. Николай остановился передохнуть. Последнее время сердце давало сбои. Вот еще и астма частыми приступами перекрывала дыхание, не позволяла дышать полной грудью. Возвращаясь с местного судостроительного завода, где только что договорился о привозе дров на зиму, шел, прихрамывая, тяжелой неторопливой походкой по своей родной улице, где прожил добрую половину своей непростой, полной тягот и лишений жизни. Встречавшиеся на пути соседи и просто знакомые здоровались, приветливо кивая головами. Подходя к своему дому, Николай заметил почему-то приоткрытую калитку соседствующего с ним дворика. Подойдя вплотную к калитке, заглянул внутрь  дворика. На тропинке, ведущей к маленькому домику, который строился когда-то самим Николаем, первоначально для иных целей, стояла молодая кряжистая крупных размеров женщина в ярком цветастом брючном костюме. Обесцвеченные перекисью и завитые химической завивкой кудри на голове, а также ее большие  выпуклые  беззастенчивые, смотрящие каким-то почти плотоядным взглядом глаза завершали облик их хозяйки, выказывая совершенно определенного склада характер пришедшей. Женщина стояла вполоборота к Николаю, дымя зажатой меж двумя пальцами сигаретой, поворачивая время от времени в сторону голову, чтобы выпустить дым изо рта. Затем, снова вернув голову в первоначальное положение, прищюрив глаза, осматривала по-хозяйски оценивающим взглядом стоявшую перед ней маленькую избушку. Подбежавшая к хозяину Бимка залаяла на чужого человека. Женщина обернулась.
 - Вам чего здесь надо? – грубо спросила незнакомка.
 - Да, вот. Смотрю, почему калитка открыта, - сказал удивленный грубостью незнакомого человека, Николай. – Сам ее закрывал. А сейчас, смотрю, открытая стоит. А сами-то вы кто будете?
 - Я-то? – сменила вдруг резкий тон на более сговорчивый пришедшая. – Племянница я  Серафимина. Ключ мне нужен от домика-то ее. У вас он, что ли?
 - А што же ты, племянница, на похороны-то не пришла?  Да и Евдокию Митрофановну лет семь тому назад без Вас хоронили. А мне Серафима сказывала, што и нет у них родных-то вовсе. 
 - Что значит, нет?! Как это нет?! Когда вот я! Перед Вами стою! Единственная наследница ее!
 - Наследница, говоришь?! – Николай долгим, изучающим взглядом посмотрел в глаза собеседницы.
 - Что вы меня взглядом-то буравите?! – не выдержала пришедшая. - По закону теперь этот домишко мне принадлежит! Ключ так отдадите? Или милицию сюда привести?!
 - А где же вы все эти пятнадцать лет были, Наследница?! – спросил в свою очередь Николай, проигнорировав вопросы обнаглевшей особы. - Когда им жить-то негде было? 
 - А я-то тут причем? Я пятнадцать лет назад еще девочкой нецелованной была. С матерью моей они не в ладах были. А мне, что теперь, отказываться от наследства, что ли, законного?  Матери-то моей, самой уж, и нет давно! Да что я тут с тобой еще объясняюсь! – перешла вдруг на «ты» женщина.
 - Здравствуй, Николай, – поздоровался подошедший пожилого возраста сосед.
 - Здравствуй, Саша, – Обернулся к соседу Николай.
 - Что за шум, а драки нет? – шуткой спросил подошедший.
 - Да вот, наследница у Серафимы объявилась!
 - Вон, оно как?! – Александр  поднял изумленные глаза на незнакомую женщину.
 - Не хотите по-хорошему?! С милицией приду! Закон все равно на моей стороне! – отрапортовала женщина. И, обойдя стариков, направилась вдоль улицы.
 - Не пойму я что-то, Николай. Домишко-то ты узаконивал, что ли? И оформил, видать, на Серафиму?  - Александр покачал головой, увидев утверждающий кивок соседа. - Зачем тебе понадобилось-то это?
 - А пенсию как бы они получали? И в больницу без прописки не примут.
 - И что теперь делать намерен?
 - Што тут поделаешь? – удрученно произнес поникший Николай. – Сам видишь, как все обернулось. Не судиться же мне с ней! Да и на што он мне? В двух домах за раз проживать одному-то?
 - Да в своем ли ты уме, Николай?! А квартирантов пустить не думал? Или же продать? Тебе деньги не нужны, что ли? Ты вот на дрова-то из пенсии своей сколько копил? А колоть эти самые дрова сам, что ли, в свои восемьдесят с лишним лет, станешь? А нанять кого, так ведь опять деньги нужны. А крышу тебе чинить уже не надо? В прошлом месяце еще сетовал, что не знаешь как выкрутиться. А в будущем-то году обещают до нашей улицы тепловые сети дотянуть. На соседней-то уже некоторые подключились – у кого деньги-то были. Будь у тебя деньжата-то, так и старость в тепле проведешь. Мороки с дровами не станет.
 - Твоя правда, Александр. Пока моя Прасковьюшка-то жива была, мы еще как-то  вытягивали на две-то пенсии. А таперича уж год, как все высчитываю, да высчитываю копейки энти. То  ли лекарства купить на них, то ли еды какой. Раньше, когда по моложе то был, хоть поросят держал. Сильно оне нас с Прасковьюшкой-то выручали. А таперича уж не под силу мне ходить-то за ними.
 - Вот и я тебе о том же толкую. Свое отдаешь, а сам пропадаешь. Пошли-ка, Брат, в милицию. Туда, видать, эта особа отправилась.
В участковом отделении милиции выслушали их неохотно. 
 - Что вы от нас хотите, дедушки? Это Вам в нотариальную контору надобно обращаться. А  вернее, в суд. 
 - Это в его-то восемьдесят с гаком лет по судам таскаться?! – Александр встал, – за ветерана не вступитесь?! Да мы всей улицей подтвердим, что он это своими руками все сделал!
 - Ладно, Дедок. Хватит. Услышали мы Вас. Домой идите. Разберемся.
      
            Следующие две недели Николай не находил себе места. Привычная работа по дому тяготила. Все казалось лишенным какого-то смысла. Никогда еще не опускались так руки. Приходилось заставлять себя делать необходимые, делавшиеся раньше на автомате и с удовольствием дела.
            В начале третьей недели после их с Александром похода в милицию в  опустевшем после Серафиминых похорон дворике появились люди. Николай, узрев посторонних, заглянул за калитку. У дверей домика возился с замком одетый в милицейскую форму  небольшого роста молодой мужчина. Рядом стояла молодая сельского вида женщина, возле которой лежали на земле большая багажная сумка и туго набитый рюкзак.
 - Што же вы такое тут творите?! – возмутился Николай. – Кто вы такие?! И што вы здесь делаете?
 - Участковый милиционер! – представился представитель закона.
 - Да у нас, вроде, другой был! – опешил Николай.
 - Да какая разница-то? Ну, на соседнем участке я ответственный.
 - А што же тоды, ты здесь делаешь? – не переставал допрашивать пришедших Николай.
 - А здесь, дедушка, мы теперь жить будем.
 - Как это?!... Жить?!!... – изумился Николай. – Это же мое хозяйство! Моими, вот ентими самыми, руками кажный гвоздочек вбит! – Николай стоял, потрясенный услышанным.
 - Да не к нам все эти вопросы, дедушка. – Молодой человек приветливо улыбался, не желающий начинать свою жизнь на новом месте с конфликта с соседями.
 – Не смогли вы договориться с прямой наследницей-то, а она тоже не захотела вам уступать. Когда стали на нее в милиции-то давить, она и заявила, что хочет дарственную оформить на наше отделение. А уж дальше-то. Досталось тому, кто первый на очереди на жилье стоял. Самым нуждающимся, короче.
 - Вам, стало быть?! – Николай, державшийся всегда прямо, не смотря на выпавшие на него трудности нелегкой жизни, как-то сразу осел, превратился в ссутулившегося дряхлого  старика. Сердце сжало. Будто свинцовая рука держала его в своей ладони, медленно, но неотвратимо сжимая все сильнее и сильнее. Свет в глазах мгновенно померк. Старик схватился за столбик калитки, медленно сполз по нему на землю.

            - Ну, слава тебе! Пришел, наконец, в себя! Доктора позовите!
Николай очнулся в больнице, лежа на койке.
 - К вам там пришли. – молоденькая медсестра жалостливо глядела на немощного, но не утратившего своей природной привлекательности старика с открытым добрым лицом, – я сейчас  халаты им выдам, и они к вам поднимутся.
 - Спасибо, доченька. – Николай оглядел палату. Три пустые койки стояли расправленными. Один пожилого возраста мужчина, прихлебывая чай из бокала, рассматривал картинки в журнале.
 - На обеде остальные, - сообщил он Николаю,- может, вам сюда принести обед-то?   
Николай поводил головой из стороны в сторону.
 - Ну, как знаешь тогда. – перешел почему-то сразу на «ты» сосед по палате.
            В палату зашли Александр с Марусей, старые добрые соседи Николая, прожившие с ним бок о бок не один десяток лет.
 - Что это ты валяться-то вздумал?! – Александр, как всегда, говорил полушутя, полусерьезно. – Выбирайся, давай, быстрее отсюда. Дрова нам с тобой еще предстоит на зиму заготовить. Я уж договорился с нашими местными ПТУ-шниками. За три ведра яблок помогут они тебе.
 - Не урожай нынче? А мы на что? Со своего сада соберем! Верно, Марусь?
Немолодая с морщинистым лицом и натруженными руками, которые непривычно покоились на ее коленях, женщина тут же закивала в знак согласия со своим мужем.
 - Поправляйся, Николай!

               


Рецензии
Ни совести у людей, ни сердца. Хотя не так. Вон соседи Николая к нему пришли. Не оставят. Вот на таких добрых людях и земля-то держится. Всех жаль. Хороший рассказ. Жизненный.

Кира Стафеева   20.11.2018 22:11     Заявить о нарушении
Спасибо, Кира.

Голышкина Клавдия   20.11.2018 23:12   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 44 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.