Зимние каникулы в деревне

Прекрасные годы моего советского детства проходили в эпоху расцвета Советского Союза. Не один ушат грязи вылит на те времена, немало сказано плохих слов, придумано множество неправдивых определений, самое безобидное из коих «расцвет застоя!» Фраза от тщедушных ценителей недавней старины на слух ложиться отлично, конечно, но подсознательно взывает к неприятию. Столь вычурные толкования доброго отрезка времени моей логике поддаются с трудом и оправдываются лишь безграничностью человеческой фантазии. Заряженные веяниями неблагодарной политики историки акцентируют выводы якобы научных изысканий на непонятном образе брежневского застоя, но моё видение склонно воспринимать ушедшие годы именно как расцвет. Во время цветения завязывается плод, созревание которого являет на какой почве в какой обстановке происходило зарождение и формирование. Детям послевоенного государства были создана хорошая среда для получения качественного образования и небыстрого взросления, была предоставлена свобода выбора профессии и обширная область применения навыков, соответственно, лучших условий, на мой взгляд, не было выдумано за всю историю человечества.

Советский народ в полной мере наслаждался недолгим периодом второй половины двадцатого столетия, когда общество достигло пика наибольшего спокойствия за своё будущее. Великая страна не на словах заботилась о подрастающем поколении, в воздухе витала уверенность в завтрашнем дне и мирной жизни под защитой самой могучей армией в мире. На новые высоты поднялась доверительная дипломатия с ведущими игроками на политической арене мира. Может и напускной, но мы полагали, что пришла пора вечной дружбы народов земного шара. После подведения итогов Второй мировой войны даже несмышлёному октябрёнку не требовалось разжёвывать, почему любой худой мир лучше самой доброй баталии.

Наибольшим достижением тех лет считаю расцвет добрососедских отношений между людьми разных национальностей и многочисленных народностей нашей Родины, не страшно было путешествовать по стране, родители без боязни пускали детей на улицы городов и весей. Люди отличались радушием и отзывчивостью, в основном были сердобольные, тщеславием от положения в обществе, внезапно больших денег и принесённых ими мнимых привилегий не порченные. Зарплаты получали одинаковые, стабильно, главное, чем радовались. Понятно, мерился народ примерно одним уровнем достатка, на жизнь без излишеств хватало, а за счёт продуктов из деревни удавалось кое-что скапливать. На лотереи надеялись мало, хотя билеты и облигации покупали часто и от неожиданного выигрыша естественно не отказывались.

Взрослые поголовно работали на заводах и фабриках, колхозах, совхозах, дети набирались жизненного опыта по детсадам и школам. Каникулы пролетали в санаториях, пионерских лагерях и деревнях у дедушек-бабушек. С последним прекрасно помогло послевоенное массовое переселение сельской молодёжи в города. Урбанизация, так сказать. Родители наши, значит, некогда в городах прижились, родители родителей в деревнях остались. Оседло хозяйство вели, скот держали, птицу разводили, огороды засаживали овощами и фруктами, дополнительные участки картофелем, урожаем с которых поддерживали убежавшее потомство. За что обязывали постоянно навещать, полоть помогать, рыть-копать и жуков колорадских собирать. Из города в деревню отвозили устаревшую технику, назад рюкзаками продовольствие тащили. В общем, всё равно держались вместе и крутились, как позволяло время.

Мои ближайшие навскидку плюс-минус десятилетие современники остались последними поколениями, вкусившими радости беззаботного советского детства. Наши дети взрастали уже в другой стране, в иных экономических условиях и чуждых, не боюсь такого определения, ценностях, в чём виноваты естественно мы сами. Пусть и отчасти, но снимать с себя вину без анализа произошедшего – дело неблагодарное. За что боролись, на то напоролись, можно приговорить…

Моим в основной массе погодкам досталась привольная жизнь, учёба в городе, беззаботные каникулы за городом. Свои школьные каникулы я проводил на малой родине родителей, в деревне с известным всей стране названием – Останкино. Догадываюсь, слыша столь знакомый топоним, фантазии выставляют на передний план знаменитую останкинскую телевышку, расположенную в Москве, но мне сразу представляется летний рай в полусотне километров от областного центра, в доме любимой и единственной бабушки Тани. Ну, не совсем в доме, разумеется, а на обширных просторах горьковского заволжья, имеющего историческое название Красная Рамень. Местность эта впитала типичную природу Русской равнины, собрала под единым названием не один десяток деревень и занимает немалую территорию на малозаметной возвышенности левобережья Волги напротив современного города Нижнего Новгорода.

Бабушка Таня, урождённая Сухарева Татьяна Милентиевна, переехала на постоянное место жительства в Нижегородской губернии в семилетнем возрасте, с отъездом родителей из тревожной Москвы 1917-го года. Что происходило в Российской империи в семнадцатом году прошлого столетия, можно узнать, пролистав исторические учебники – я рассказывать о том не буду, но мои предки из столицы гибнущей страны перебрались в провинцию, в родовые места. Моя прабабка по материнской линии была одной из многих потомков заводовиков Кузьмичёвых, имевших несколько кузнечных артелей и не особо большой весовой заводишко, расположенный в Останкино. Про родовое сословие бабушка умалчивала, видимо наученная одною ею памятными событиями, лишь изредка проговорившись, внуки слышали, называла она прадедов «заводские». Но это не сословие, мною полагается, а принадлежность к одной из ветвей мелких промышленников.

Предки, что имели нажитого, потеряли сначала во времена революционные, остальное при раскулачивании в ненавистные тридцатые годы двадцатого столетия. Напоминанием былой роскоши оставались необычайно выразительные чёрно-белые фотографии, благодаря мастерству фотографов вобравшие в оттенках скудного салонного освещения все реверансы тогдашнего образа жизни. Каждая из фотографий – шедевр, от просмотра которого невозможно оторваться. С детским восторгом внуки рассматривали картонные карточки с изображением незнакомых прабабушек и прадедушек, по случаю редкой фотосессии разодетых в рюшечные кукольные платья и строгие офицерские мундиры. Вычурные рамки хитросплетениями обвивали затемнённые лица наших родственников и визуально придавали механотворной картинке объёмность.

На каждом снимке люди были запечатлены строго вполуоборот – можно догадаться, что была такая мода. Нам всегда хотелось заглянуть за эти загогулины и подсмотреть, на что устремлены мечтательные взгляды прародителей. На плотном сером картоне под матовыми изображениями в ажурных картушах красовались также вензеля держателей московских фотосалонов – поставщиков услуг их императорского двора. Фотоснимков было много, хранились они в не менее красиво оформленном кляссере, отчего время их старило бережно.

Нетронутыми временем остались и несколько старых церковных книг. Страницы в потрёпанных молитвенниках были блёклыми, наощупь казались рассыпчатыми, дотронуться и перевернуть страшно, но витиеватые старославянские шрифты прекрасно контрастировали и читались легко. Правда, без запинки все слова могла читать одна бабушка, остальные при распознавании букв устаревшей глаголицы проявляли медлительность. Альбомы вынимались часто, когда собиралось значительные семейные застолья, вернее по завершению оных, книги реже и только по большим религиозным праздникам. Каждый фолиант секретно берёгся в старинном непреподъёмном деревянном сундуке с коваными обводами.

Несмотря на всевозможные катаклизмы на смене эпох, Татьяна Милентиевна всю жизнь оставалась человеком верующим. До Великой Отечественной войны успела родить троих ребятишек – народила бы больше, но её муж Фёдор Иванович, ушедший на войну добровольцем, пропал без вести в подмосковных баталиях в первые месяцы войны. Сама она была четырнадцатым ребёнком у своих родителей, но из-за известных передряг и отсутствия нормальной медицины выжило всего двое: она и брат Александр, намного её старший.

Двое старших детей Татьяны Милентиевны, повзрослев, переехали жить в тогда уже город Горький, младший сын при родном доме остался. Женился, пристроем расширил избу на две комнаты и в дальнейшем содержал и обустраивал жилище на свой лад. Водопровод, канализация до выгребного колодца, тёплый туалет с раковиной и унитазом – всё это было в бабушкином доме только благодаря золотым рукам моего крёстного. Горячей воды в избе не было, но на то существовали печь и баня. Газовая плита с огромным газовым баллоном тоже изредка помогали, конечно, но размещались в дальней комнате и служили только для варки варенья, консервации солений и быстрого подогрева пищи в течение дня.

У бабушки в Останкино постоянно гостили я и младшая моя сестра Танюшка, получившая имя в честь бабушки. Летние каникулы пролетали на воле. На озёрах, в полях, лугах и лесах. В постоянных играх, гонках на велосипеде. Хотелось бы больше гостить в деревне в летнее время, но выходило всего пару месяцев, так как почти на целый месяц нас отправляли в пионерский лагерь впитывать идеи страны советов.

Пионерлагерь «Спутник» терялся недалеко от уездного городка Семёнов, где-то среди староверческих скитов, небольшими селениями разбросанных по девственным лесам и нехоженым урочищам дальнего заволжья. Времяпрепровождение такое имело какой-то особый колорит, разнообразием не впечатляющий и многими не принимаемый, потому что отдых по распорядку дня, ежедневные линейки с лозунгами и передвижения парами в составе отряда под барабанную дробь напрягали. Нежеланные подъём-отбой по горну и тем более быркие зарядки приветствовались мало кем в здравом уме, но мы с сестрой относились как к данности и при отправке в лагерь не куксились. Заботился о нашем дисциплинарно продуманном отдыхе мамин заводской знакомый по имени Прафсаюс. Кто это был, в те времена я не знал, но неведомый помощник ежегодно помогал с путёвкой своей честной работнице, от души полагавшей, что вольный летний отдых в деревне тоже нужно разбавлять, причём идеологически правильно направленно.

Ну, а зимние каникулы вопреки всеобщей социалистической идеологии проходили вольно и приносили не только радость от полной свободы, игры в хоккей и катания на коньках и салазках, да и просто неугомонной беготни «по делу», но и неосознанное прикосновение к веками сложившимся традициям, обрядам и крестьянским взглядам на жизнь. Традиции, кстати, подбрасывали подросткам тех лет немалую копеечку. Пусть наличие денежек недолго длилось по времени, но и не требовало сил для выклянчивания их у родителей!

В семидесятые года двадцатого столетия, когда хоккейная сборная Советского Союза блистала на различных мировых соревнованиях, не оставались в стороне и малолетние болельщики. Множество пожарных копаней, рассыпанных вдоль тихих деревенских улочек и спрятанных в проулочные упятия, ежедневно галдели неугомонной ребятнёй. Дополнительной подливки воды для намерзания льда такие катки не требовали – природа о том прекрасно заботилась сама, припуская мороз. Подходящие для хоккея заснеженные просторы ребятня просто разгребала лопатами, в качестве ворот ставила обычные магазинные железные ящики, в те поры служившие тарой для молочных или винных стеклянных бутылок. Когда содержимое ящиков распродавалось, их складировали возле магазинов, а такого вездесущие мальчишки упустить не могли. Часть стеклотары растаскивали, приспосабливали под хоккейные ворота и гоняли шайбу, не зная усталости. Хоккеистов было не унять до позднего вечера. Ребячий гомон успокаивался только тогда, когда незаметно подступившая темень начинала мешать видеть резиновый кругляш, и от безысходности игроки расходились по домам. Столбов освещения на самодельных водоёмах не предусматривалось, потому к вечерним теленовостям хоккейные площадки уже пустели.

Подобные спортсооружения для игры в хоккей делались по всей стране, к гадалке не ходи, а вот каким был останкинский и всех ближних деревень спортинвентарь – это целое искусство подручного самодела. «Останкинский Опытный Завод», как уведомляли заводские ворота, в советские времена производил много всякой всячины. В основном разнообразные металлоизделия, но наиболее интересной «всячиной» была продукция для сборки советских пылесосов марки «Циклон», а именно механические принадлежности к нему – пылевсасывающий гибкий шланг и телескопически наращиваемые друг дружкой алюминиевые трубки, сантиметров по сорок каждая. Из бракованных алюминиевых трубок, как следует догадаться, останкинские малолетние хоккеисты и мастерили свои хоккейные клюшки. Весь выявленный заводской брак не всегда отправлялся прямиком на переработку; довольно часто он выбрасывался на местную небольшую свалку, с которой отходы производства растаскивались местным населением, а особенно вездесущими мальчуганами.

Четыре трубки поочерёдно стыковались одна в другую, последняя переламывалась на длину лопасти настоящей хоккейной клюшки, и полученный крюк плющился увесистой кувалдой вместе с местом сгиба. Искусство получения твёрдости лопасти заключалось в умении правильно сплющить её саму и место перелома, чтобы клюшки хватило не на один хоккейный день. Переусердствуешь кувалдой – лопасти хватало на пятнадцать минут игры, недоусердствуешь – тогда крюк отламывался за то же непродолжительное время. Если рихтовка проходила правильно, клюшка получалась лёгкой и твёрдой. Единственным неудобством было то, что у самодельного спортивного снаряда черенок круглый. Держать руками приходилось крепче, потому как от удара по шайбе он начинал проворачиваться в скользких рукавицах, быстро леденевших от постоянных падений. Кому провороты не давали покоя, тот попросту насаживал последнее согнутое звено на квадратный деревянный черенок. Так и руке становилось удобнее, да и расходного алюминия требовалось намного меньше.

Приходя домой после бурного светового дня, я раскладывал промокшую одежду и валенки на огромной деревенской печи, а рукавицы и носки рассовывал по горнушкам. Эти наружные углубления в печах, обычно глубиной в полтора-два кирпича, специально выкладывались печных дел мастерами для повседневной сушки всякой мелочи. На полный прогрев печь топилась по утрам, по вечерам температура поддерживалась подтопком, который также благоразумно был предусмотрен печниками. Располагался он сбоку, чуть ниже основного горнила топки и служил ещё для подогрева пищи в течение дня. Печь в избе – это постоянный объект для споров между детьми за право ночёвки. Ну, то есть чья выпадала очередь ночевать на тёплой печи сегодня – моя или девчонок. Побеждало бабушкино мнение.

Какие вкусные пироги делала баба Таня – слёзы на глаза наворачиваются от детских воспоминаний. Тем горше, что внуки были непосредственными участниками их производства. С вечера бабушка замешивала в огромной кастрюле тесто и оставляла до утра. Утром, провожая сны, мы какое-то время ещё сладостно дремали под еле слышное потрескивание сгорающих в печи поленьев и тихого постукивания по разделочной доске кухонного ножа. Начинкой заставлялся весь стол. Бабушка подготавливала её для пирогов, успев до этого сделать уже немало хозяйственных дел, включая растопку печи. Пропустить удовольствие от проб разновкусной пирожковой начинки было невозможно; кто из внучат отнежился, вставали первыми и окружали стол. Щепотку одного, другого… чайную ложечку пятого…  Белоснежный отваренный рис и куриные яйца, лук и капуста, яблоки и различные варенья, творог, мясной фарш и печень – да, разве упомнишь все разновидности начинки? Дети никогда не пропускали ответственный момент катания пирожков, когда Баба Таня доставала из упечи кастрюлю с опарой, вспучившейся за ночь до свисания с краёв, а поднятая ею крышка подвисала как на облаках. В эту секунду возле стола крутились даже самые ленивые. Отрывая алякиши, бабушка раскатывала их в толстые блины и раскладывала начинку. Затем раздавала внукам чаплашки с заготовками, выделяла каждому персональный алякиш из остатков облаков, и мы лепили фигуры любой формы, какую подсказывала наша детская фантазия.

Пока помощники возились со своими замысловатыми формами, притом продолжая подворовывать и съедать лишние кусочки сырого теста, бабушка успевала скатать целый противень ровных фигур, но и на три детские фантазии оставляла место в середине. Когда противней набиралось четыре штуки и больше, Баба Таня начинала скутывать печь. Я очень любил наблюдать за этим действом, стоя за её спиной. Страшной закопчённой кочергой, поочерёдно разбивая прогоревшие поленья на мелкие угольки, она разугливала топку, загребая жар в загнётки и расчищая середину от золы и сгоревшего мусора. Затем, ловко манипулируя деревянными катками и длинноручными ухватами, к дальней стенке горнила ставила чугунки с похлёбками, глиняные плошки с кашами, в центр укладывала противни с пирогами и закрывала устье большой металлической заслонкой.

Выпечке для готовности требовалось обычно тридцать-сорок минут, после чего подносы доставались, и их содержимое выкладывалось на стол, полностью застланный грубой рулонной бумагой. Каждый пирожок бабушка смазывала подсолнечным маслом. Большое гусиное перо макала в кружку с маслом и выверенными мазками промасливала полученные произведения искусства для смягчения и придания им привлекательного поджарого блеска. Ватрушками, пышками, голышками, пирожками всех форм и размеров, и с различной начинкой занимался целый стол. Ещё с десяток минут пироги доходили до полной готовности под полотенцами, создававшими и удерживающими нужный температурный режим...

Первая партия уминалась до того, как успевали сдёрнуть полотенца! После пятого пирога мы уже лежали на диване пузом кверху и с языками на бок, охая и вздыхая от  пересытия, как домашние коты от парного молока или сворованных в подполье сливок! Через пятнадцать минут отдыха после быстрого насыщения, разгоралось новое желание ещё что-нибудь попробовать, и мы принимались за ватрушки, пышки и голышки, но проталкивали их внутрь уже с топлёным молоком или охлаждённым клюквенным морсом. Невозможно было оторваться от свежеиспечённого удовольствия даже с переполненным желудком. Поедая выпечку, мы для развлечения просили бабушку рассказать её любимое стихотворение неизвестного автора, которое она выучила ещё будучи ребёнком, когда жила в Москве. Стих читался с непередаваемым вдохновением, и всегда нас очень веселил. Я всё-таки удосужился однажды записать его со слов бабушки, ибо первоисточник в  печати и автора она не знала, и звучал он примерно так:

По хозяйству я помощник, в доме дворником служу,
Сорок лет у господина за порядками слежу.
Барин мной всегда доволен, редко он меня ругал,
В воскресенье раз в неделю пятачок мне выдавал.
Раз прислал мне барин чаю и велел его сварить,
Но я отроду не знаю, как проклятый чай варить?!
Вот я взял полфунта чая и весь высыпал в горшок.
Положил я луку, хрену и морковки корешок.
На таган я чай поставил, да лучиной замешал,
За огнём смотрел я зорко, чтобы чай не убежал.
Чай мой вышел – объеденье! Раз ещё прокипятил,
А потом для украшенья сверху маслица подлил.
Снял горшок я, сажу вытер и поставил чай на стол.
Положил к тарелке ложку, тут и барин подошёл.
«Чай готов – извольте кушать!» – Снял я с барина пальто.
«Молодец, приятно слушать, вот хвалю тебя за то.
Если будешь ты примерно, как сейчас, всё исполнять,
То на праздники, наверно, подарю рублишек пять».
Пять рублей вот это деньги! Можно вволю погулять!
И Акулька-недотрога меня будет уважать.
Слышу, барин рассердился, меня в горницу позвал,
В волоса мои вцепился и таскал меня, таскал.
Сильно очень он ругался, злой по горнице ходил,
Тут попалась ему палка – вплоть до кухни проводил.
Долго думал и гадал я, чем не смог я угодить,
Наконец я догадался: чай забыл я посолить…

Ох, как мы ухохатывались от процесса варки чая, а особенно от догадки дворника…

Долгие деревенские зимние вечера я коротал в обществе моей любимой бабушки Тани и двух младших сестёр, родной и двоюродной. Так как все свои дневные неотложные дела мы заканчивали с приходом темноты, а смурнеть зимой начинает рано, то вечерами с удовольствием наслаждались бабушкиными рассказами. Она пересказывала нам различные истории про Иисуса Христа. Не читала Библию или выдержки из неё и немногочисленных старинных книг, хранящихся в её большом секретном сундуке, а именно пересказывала своими словами. Простенько так говорила, как будто Иисус был её давний хороший знакомый, и у нас создавалось впечатление, что и живёт он где-то тут, рядышком, поблизости. Увлекая нас недлинными историями, она незаметно подводила нас к мысли, что надо обязательно наизусть выучить некоторые «песенки», которые скоро предстояло петь на праздновании Рождества Христова. Мы и не сопротивлялись – учили, а в навечерие повторяли, что в головах отложилось.

Вы знаете, как хочется кушать в Сочельник? Ну да, когда «до первой звезды нельзя», а ты мало понимаешь почему?! Целый день гонялся по деревне, забежал пообедать, а тебе говорят, что ещё часик-полтора подождать придётся. Не знающий таких долгих перерывов, желудок заставляет глаза искать по упечи что-нибудь съедобное. Но бабушка, она же – Бабушка! Минут через пяток после первых вопросов о еде она уже звала внуков за стол, приговаривая: «Звезда уже взошла, наверное, просто из-за облачков её не видно». А нам только того и требовалось, что быстрее покушать! Усаживались за стол, а Баба Таня накладывала в одну общую тарелку сочиво, которое имело не очень приглядный вид, но оказывалось непревзойдённо вкусным. Набухший рис, жаром печи вытомленный в чугунке, слегка, чтобы приторно не казалось, заправлялся мёдом и небольшим количеством подсолнечного масла – вкуснота, пальчики оближешь! А запивали мы сладкое сочиво тёплым, слегка кисловатым клюквенным морсом. Опустошать тарелки бабушка не помогала – она хоть и баловала внуков, да и всех домашних вкуснейшей выпечкой, сама же благоверно соблюдала Рождественский пост.

Рождественское утро начиналось рано. Довольно трудно в зимние каникулы просыпаться чуть свет, но осознание начинающегося праздника быстро разгоняло утреннюю леность и мы, наспех одевшись, высыпали на улицу. Собиралась гурьба полусонных ребятишек и несколько таких групп, человек по пять-шесть, ходили по деревенским домам и «песенкой» восславляли рождение Христа. Вваливается, значит, такая голосящая ватага в избу и с приветствия начинает песнопения:
–– Здравствуйте хозяева! С праздником вас, с Рождеством Христовым!
–– Ну, здравствовать и вам! С чем пришли, гости дорогие? – почти заученно приветствовали хозяева.
–– Мы пришли восславить рождение Христа! – ровным хором оповещала ватага, как будто загодя тренировавшаяся произношение.
–– Милости просим! – продолжали хозяева и становились чуть сбоку, чтобы песнопения лились в сторону икон и зажжённой возле них лампадки.
–– Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…, – проговаривая выученный текст, запевала наша ватага.
–– Вроде все ребятишки знакомые, а вы чьих будете? – почти в каждой избе спрашивали хозяева, кивая на меня и мою младшую сестру. В деревнях все друг друга знают, а мы с Танюшкой были новые лица. Городские же!
–– Мы к бабе Тане на каникулы приехали! – успевали отвечать мы с сестрой и подхватывали остальных, – … в нем бо звездам служащии звездою учахуся …
–– Это к какой же Тане? – не унимались хозяева.
–– К Бабе Тане Секуновой! – опять выкрикивали мы и догоняли, – … Тебе кланятися Солнцу правды и Тебе ведети с высоты востока: Господи, слава Тебе!
–– А кто родители ваши? – неугомонно продолжали спрашивать хозяева.
–– Нина и Слава! … Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит …
–– Так вы Нинушкины? – окончательно удостоверялись недоверчивые домовладельцы, догадываясь, что Нинушка дочь Татьяны Милентиевны.
–– Да, Нинушкины и Славушкины! … Ангелы с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют … – даже если мы с сестрой и сбивались с ритма от каверзных вопросов, то остальные ряженые пели, не отвлекаясь, – … нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог!

Кукольные сценки про вертеп мы уже не показывали, а ещё совсем недавно, по рассказам бабушки, такие представления устраивали каждые приходящие ряженые. Когда ватага заканчивала галдеть, хозяева благодарили славящих, чем могли: кто печеньем, кто пряниками, кто конфетами, но в основном – монетками! От трёхкопеечной и до двугривенной. Очень редко, но за хорошее усердие могли отблагодарить и вожделенным полтинничком, а так как в деревне хозяйских подворий немало, то в карманах накапливалась внушительная сумма. В разные года я «наславливал» от четырёх и до десяти рублей. Приходишь домой после святок, довольный, как после получки работяга, и для пересчёта вываливаешь монеты на стол. Представляете, какое это удовольствие? А какое было наслаждение каждые полчаса пересчитывать своё несметное богатство? Ох…

Возвращаясь в город после столь плодотворных зимних каникул, я первым делом бежал в спортивный магазин, чтобы приценится, хотя и так все цены наизусть знал. Заводская клюшка Мукачево, а в городе мы гоняли шайбу только фирменными, стоила три рубля семьдесят копеек – как такое забудешь? Самое интересное, что свои кровно заработанные богатства тратить по мелочам было жалко, но как не жмись, а наславленных деньжат хватало не больше, чем на месяц. Сестра была бережнее, в этом плане, и я завидовал её богатству, когда растрачивал своё.

Как же я благодарю своих родителей, явивших меня миру в те далёкие добрые времена, и бабушку Таню, подарившую и памятно раскрасившую неповторимое, беззаботное начало жизни!..


Рецензии
Замечательный рассказ. Порадовали.
Желаю успехов Вам!
С уважением,
Татьяна.

Татьяна Шмидт   02.03.2017 16:48     Заявить о нарушении
Благодарю за визит и слова добрые...

Юрий Назаров   02.03.2017 18:05   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.