Попытка идиотки про себя ч. 2

Прежде, чем продолжить наше «путешествие по волнам моей памяти», позволю себе небольшое отступление, вернее, замечание.

 В наше время почти все уважающие себя ресурсы (в смысле – опасающиеся возможного судебного преследования) помещают на главной странице, если есть повод, заявление примерно следующего вида: данный сайт содержит материалы эротического (порнографического) характера, могущие нанести моральный вред вашим нравственным, религиозным и  прочим убеждениям, а так же не предназначенные для лиц младше 18 лет. И т.д. и т.п.

Чтобы со спокойной совестью заниматься тяжким трудом мемориальных изысканий, попробуем и мы разобраться в вышеупомянутых вопросах. Прежде всего, что такое вообще, эротика (так же порнография)? Об этом спорят, но позволю себе отстаивать мнение: эротика – это любой материал, имеющий СОЗНАТЕЛЬНУЮ задачу возбуждения в человеке сексуального влечения. Порнография – то же, но имеющее низменную, животную окраску (короче – эротика в лошадиных дозах). Из этого вытекает вопрос – ставлю ли я подобную задачу, повторюсь, СОЗНАТЕЛЬНУЮ, в этой повести? Поклянусь под присягой – и не думаю. Да, практически всё время сюжет вращается вокруг сексуальных проявлений, но в той мере, в какой это происходит вообще в жизни, с каждым из нас, хотим мы этого или нет. Может быть, какие-то моменты могут показаться шокирующими, но они вызваны необходимостью полностью и откровенно представить все факты, могущие пролить свет на проблему, заявленную ещё в первой части: Почему – Я – Такая?

 Конечно, человеческая природа выискивает любые поводы «воспрянуть духом» (см. рекламу, гламур-журналы,  вся история моды!) Но, простите, к этому я уже не имею никакого отношения.
Итак, мы разобрались, как смогли, с эротикой – порнографией. А в отношении лиц, не достигших 18 лет, если они присутствуют, то – кыш отсюда! (Так они и послушались!)

Но всё, всё, наконец-то мы выбрались из формальных дебрей на простор вдохновения, теперь по сути…
Выскочив из палат детского сада, я оказалась – на улице… До начала учебного года ещё оставалось несколько месяцев, в течение которых за мною практически не было пригляда, вернее, очень поверхностный  – через соседей, каких-то почти случайных знакомых, даже дворников. Мама ни в коем случае не могла пожертвовать работой (службой, как она называла) ради таких пустяков, продержать меня в садике ещё какое-то время категорически отказались, да и я была против. Сёстры отбывали летние «галеры» в пионерских лагерях, папа, как всегда, взбивал винтом своего корабля (простите, судна) солёные волны далёких морей.

К тому же, именно тогда мы получили новую кооперативную квартиру (улучшенной планировки) предел мечтаний тогдашнего населения советской империи и переехали в другой район. Всё лето я совершала исследовательские экспедиции в окрестностях нашего дома, и в конце концов стала забредать в такую глушь, что рисковала совсем сгинуть в каких-нибудь  заокраинных болотах, или попасть на обед к Людоеду, а то и к Синей Бороде. Но тут засветилась впереди перспектива такого грандиозного события, что полностью переменило строй моих мыслей и направление усилий. Папино судно прибывало на днях в «домашнюю гавань», то есть в родной порт.

Это не было обычным возвращением экипажа из длительного рейса, это было ПЕРВОЕ  его возвращение с новым капитаном – папой.

Тут надо остановиться на некоторых неписаных традициях и порядках, существовавших тогда на флоте (и бесследно исчезнувших с развалом пароходств и растворением моряков в безбрежном море иностранных компаний и «удобных флагов»).  Те значительные права и привилегии, которыми безоговорочно пользуется капитан на судне, во многом переносятся и на членов его семьи. Особенным уважением пользуются, во-первых, супруга (королева!), во-вторых, кто-то из детей, обычно или старший, или как-то выделенный экипажем, так сказать, за особые заслуги (принц или принцесса). Эти обстоятельства были хорошо усвоены мной в предшествующий период – в результате наблюдения, с тайной завистью и восхищением, за «светской» жизнью капитанских семей. И вот теперь вступить в свои законные права предстоит нам! Говоря – нам, я совершенно чётко уточняла – мне! Потому что: представить в роли первой леди вечно спешащую, постоянно ворчащую маму было невозможно. Да и коммунистические принципы  не поощряют в членах КП монархических замашек. Сестёр я даже не брала в расчёт. Эти долговязые неуклюжие девочки-подростки совершенно увязли в своей борьбе с прыщами, двойками по алгебре, полнеющими не всегда там, где хочется, частями тела и прочим. Взойти на трон предстояло мне, и готовиться к иногурации я стала загодя.
Не стоит даже пытаться вспомнить и перечислить все мыслимые и немыслимые способы, достойные арсенала  иезуитов, с которыми я добывала необходимое облачение и аксессуары. Если с новым платьем всё было более-менее просто – «не встречать же мне папу в старом!», то со взрослыми иностранными колготками, комбинацией, красивыми (как в журналах) трусиками, шляпкой в цвет платью, туфельками на каблуке и солнечными очками пришлось немало повозиться (до сих пор, через столько лет, не рискну раскрыть эти умопомрачительные тайны, чтобы не поставить под угрозу отношения между мной, сёстрами и мамой, это имеет гриф: сов.секретно, хранить вечно).

Ещё труднее было подготовить средства «боевой раскраски», то есть макияжа. Ежу понятно, что нельзя нанести всё положенное на лицо за неделю до события. Или даже за день. Да что там день! Минутой ранее – и вся подготовка полетит в трубу, вернее в раковину, смытая безжалостным мылом в маминой руке (жена капитана почти не пользовалась косметикой, и детям старалась не спускать). Но! Восходящая на трон принцесса должна сиять ярче звезды, покорять сердца подданных красотой и совершенством, поэтому – какие могут быть колебания или моральные запреты – всё во имя Победы!

И вот настал этот заветный день, час, минута…
Папа, потрясающе красивый в своём капитанском кителе, немного похудевший, сияющий молодыми ярко-серыми глазами (это я, я больше всех похожа на него!) приехал с утра на такси с Экономии, подгоняет «женский батальон», часто звонит куда-то, с кем-то ругается, успевая по ходу пьесы то жене молнию на спине поправить, то дочкам коробку с антресолей снять, то, выйдя на балкон, крикнуть таксисту: «Ещё минутку!» Эта минутка грозила затянуться ещё неопределённо долго, но раскрутить маховик женских сборов папа был бессилен. Воспользовавшись всеобщей суматохой, я уединилась в своём «закутке» - гардеробной, ещё не освоенной, и поэтому отданной мне во временное владение. Там я много раз отработанными движениями, почти как престидижитатор за ширмой, разложила всё по порядку, отчаянно вздохнула – поздно отступать, и бросилась в бой. Когда минут через двадцать наше «августейшее» семейство всё же двинулось на выход, я уже проскочила незамеченной на лестничный марш и понеслась вниз, словно вырвавшаяся на волю лань, частой дробью стуча каблучками. Распахнув лапы дверей подъезда и на миг ослепнув от яркого солнца, я тут же проскользнула мимо брюзжащего таксиста («сколько можно!») и оказалась внутри машины. Там прижалась вплотную к дверце, почти спрятав лицо под полями надвинутой на бок соломенной шляпки. Все наши благополучно расселись по местам, папа даёт команду: «Всё? Поехали!», таксист жмёт на газ и срывает «Волгу» с места, как будто опаздывая к умирающему. Ле…ети…им!

Дорогой мучительно волнуюсь, а вдруг мама пойдёт на принцип и отправит домой, например, с одной из сестёр, или придумает способ смыть красоту прямо в порту, или… или… В общем, пока мы ехали до Экономии (один из районов порта) я тысячу раз умерла, и столько же раз воскресла, говоря себе: «Я должна быть сегодня принцессой! Я буду сегодня принцессой! Ничто и никто не смогут мне в этом помешать!» Когда мы выгружались возле проходной, решимость моя уже достигла фанатичной стадии: «…или смерть!» В то же время природное хитроумие, к тому же изощрённое обстоятельствами, описанными в первой части повести, позволяли мне довольно долго откладывать момент решительного объяснения. Мы уже стояли на причале, в толпе таких же женщин и детей – членов семей моряков, но не смешиваясь с ними (капитанские!), ожидая подхода рейдового катера. Скоро появился и он, выбрасывая в сторону сизоватое облачко отработанных газов. И в этот момент я вдруг явственно ощущаю на себе изумлённый, переходящий в возмущение, взгляд мамы. Уже не прячусь, поздно, момент истины! Голос мамы дрожит, в нём почти слёзы: «И, а ну ка, покажи мне своё лицо! Боже мой! (поминание имени Божьего атеисткой мамой означало высшую форму душевного потрясения). Мама стоит, беспомощно-судорожно поводя руками, и, похоже, совсем забыв про цель нашего прибытия сюда. По обе стороны от неё молчаливыми статуями укора застыли сёстры, их лица потихоньку заливает краска мучительной зависти. Они-то не посмели и думать ослушаться. Так и стойте теперь каланчами!

Наконец, мама выходит из состояния ступора, оглядывается, небывало требовательным голосом, тем более на людях, зовёт мужа. Папа, уже принявший на себя капитанские функции, то есть быть царём и ангелом-хранителем всех собравшихся людей, недовольно подходит. Мама, видимо, не находя слов, только кивает головой в мою сторону: «Полюбуйся!» Папа любуется несколько секунд, причём взгляд его полон недоумения. Я отвечаю ему самой неотразимой из своих улыбок. Он вновь оборачивается к маме: «Да что случилось, в конце концов?!» Мама, теперь раздражённая и мужской тупостью, делает шаг вперёд и широким округлым жестом обрисовывает моё лицо: «Эта чертовка накрасилась!»
Тут хочу сделать небольшую ремарку. Если вы думаете, что я незамысловато по-детски размалевала себя, как часто показывают в юмористических фильмах, то глубоко ошибаетесь! Не зря было потрачено столько времени, сил, средств, чтобы втайне от всех, не имея возможности толком спросить совета, обсудить -- пройти все эти штудии женской прелести и коварства. Даже сейчас, посмеиваясь над своими детскими порывами, удивляюсь сама себе – эту высшую школу я прошла одним махом, окончила с отличием и навсегда. Поэтому тогдашний мой внешний вид мог шокировать только пуританку маму (ну, может ещё кого-нибудь, в положительном смысле).

Так что я совершенно спокойно стояла под внимательным папиным взглядом, при этом ощущая так же внимание всех  окружающих, невольно ставших свидетелями наших семейных отношений. В какой-то момент я ощутила даже, что глаза папины дрогнули неким большим, чем родительский, интересом. Пожалуй, папа невольно, на краткий миг, посмотрел на меня как на женщину. (Не удивительно, без ложной скромности скажу, или повторюсь, что с раннего возраста имела вполне гармонично развитое тело, ничего от Гадкого Утёнка, только – лебединое. И – привет фрейдам – можете теперь ставить свои диагнозы, откапывать Эдиповы комплексы, вот она я!)

Папин взгляд всё больше наполнялся добродушной иронией, улыбка уже открыто появилась на губах. Я поняла с душевным восторгом – победа за мной! Он оборачивается к маме: «Вот хитрованка! Ну, что ж теперь, в море её будем купать?» Мама только обиженно поджала губы. Мне стало её немного жаль, ведь в своём броске на Олимп я болезненно оборвала её педагогические путы-присоски, которые она совершенно искренне считала своей любовью ко мне. Так же было некоторое сожаление-раскаянье в отношении сестёр, которых я просто беспардонно спихивала с причитающегося им места. Вновь я воспользовалась той форой, которую дала мне судьба (или кто похуже) и, прикрывшись детской ангельской внешностью, предельно жестко добивалась своей цели (независимо от её пользы и значимости).
К тому времени катер уже упёрся своей широкой и плоской носовой площадкой в причал, матрос в спасательном жилете набросил петлю швартового каната – гашу на береговой кнехт, а другой конец намотал на аналогичное устройство на борту. После этого он подошёл на кромку причала, вопросительно глядя на моего папу. Снова только капитан, папа несколькими короткими фразами организовал посадку, сам встав рядом с матросом, и помогал разношёрстному, как цыганский табор, коллективу погрузиться на борт. Уже совершенно принцесса, я с лёгкой иронией наблюдала за суетой, уверенная – моя очередь – после всех, взойти одной, которую почтительно ждёт корабль (бриг, каравелла). Так и вышло. Пропустив всю живую очередь, папа и матрос одновременно вопросительно полуобернулись ко мне, их правая и левая руки соответственно, обращённые ко мне, приподнялись, приглашая, и они стали оба похожи на средневековых кавалеров, совершающих поклон прекрасной даме. Я подошла к краю, где резиновая оконечность катера будто прилипла к серому бетону. Ничто не мешало мне просто шагнуть на палубу и смешаться с прочими пассажирами в салоне. Но! Я почти придворным жестом протянула обе  руки в сторону мужчин. Те послушно подхватили мои узкие ладошки своими обширными – и провели на катер. Наверное, со стороны это выглядело очень эффектно, потому что через стекло иллюминаторов увидела полные изумления и зависти глаза сестёр.

На верхней палубе катера, перед окнами салона, располагалась прелестная белая скамейка, словно перенесённая сюда с одной из аллей Летнего Сада, и я мгновенно поняла, где  будет место благородной принцессы – не в полном людей помещении, а здесь, на вольном воздухе, в одиночестве и мечтах. Я решительно остановилась, так что мои кавалеры проскочили вперёд несколько метров. Не дожидаясь, когда папа выкажет недовольство, я уселась на скамейку, слегка обернувшись к нему, при этом «сделав глазки» матросу. Тот, совсем молодой ещё парень, не ожидал такой прыти от семилетней девочки и покраснел сконфуженно. Папа попытался быть строгим: «И, пройди в салон, или в каюту спустись!» -- «Но, пап, там так душно и тесно! У меня голова заболит!» -- «Здесь нельзя одной находиться!» -- папа ненароком бросил взгляд на матроса. Тот, получивший ещё более прелестный взгляд, радостно встрепенулся: «Да я присмотрю за барышней, ничего с ней не случится!» Папа пожал плечами: «Ладно, И, только за борт не свались!»

Матрос лихими размашистыми движениями собрал швартовый, явно рисуясь перед зрительницей; катер, натужно зашумев двигателем, винтами, завибрировав корпусом, дал задний ход и отвалил от стенки. Я сидела на скамеечке, на всякий случай вцепившись в её край обеими руками. Было жутковато, но уж страх-то свой я не собиралась открывать. Дочь капитана не может бояться моря!

Матрос, завершив свои вахтенные дела, присел на край лавочки, явно не зная, как вести себя со столь необычной птицей. В это время рейдовый, набрав ход, устремился в сторону моря, рассекая волны острым форштевнем (о, эти морские вкусные словечки, я их знала лет с пяти, когда взялась за Дефо и Сабатини!) Ветер закрепчал, волнение, почти незаметное в порту, по мере приближения к губе усилилось, и теперь постоянная солёная морось, сорванная с пенных бурунов, зависла над палубой. И хотя ярко и жарко светило солнышко, постоянное попадание холодных капель (у нас и в августе t мор.воды + 12 градусов!) вызывало дрожь. Наконец-то сообразивший что-то предпринять матрос снял с себя форменную курточку и очень галантно укутал ею мои плечи. Я благодарно улыбнулась ему и кивнула  с достоинством, за малым не предложив руку для поцелуя. Воодушевлённый парень присел совсем вплотную, как бы для защиты от ветра и брызг. Я не стала отодвигаться, ощущая его почти взрослую мужскую силу и надёжность, не лишнюю «посреди океана». Матросик не совсем уютно чувствовал себя, поражаемый двумя факторами: юный возраст (7 лет, а выглядит барышней) и статусом – дочь капитана. Несколько раз мне казалось, что он порывается положить свою руку мне на плечо, и в сладком ужасе замирала. Но ничего не происходило, и я немного разочаровалась, как будто лишённая ещё одной победы.
Между тем, вдали, в районе приёмного буя, показалась громада судна. Я ещё ни разу не видела новый папин пароход (на самом деле, конечно, не пароход, но так моряки говорят) и поэтому даже привстала, восхищённая его красотой и размерами. Матрос тоже поднялся. Заметив мой неподдельный интерес, начал, как взрослой, объяснять его конструкцию. «Судно повышенного ледового класса, видишь, какой у него скошенный нос – может льды ломать без ледокола! Построено в Финляндии, всё есть: сауна, бассейн, спортзал. А в каютах! У нас в городе гостиниц таких нет, какая тут отделка!» Плохо разбираясь в отдельных технических терминах, я с бьющимся сердцем понимала одно: вот-вот, и всё это средоточие могущества, красоты и удобства – будет моим! 

С одного из бортов судна был спущен парадный трап. По сути, это металлическая наклонная лестница с верёвочными леерами – перилами, которую то спускают, то поднимают вдоль борта. 
Именно к ней устремился наш катер, сделав обширную полупетлю, чтобы удобнее пристать.
И вот тут открылось неприятное обстоятельство. Волна, не  так заметная по ходу движения катера (хотя и так приведшая к разгулу «морской болезни» в душных помещениях) ходила вдоль борта крутыми холмами, заставляя нос катера просто летать мимо крайних ступенек трапа с амплитудой примерно метр – полтора. Уже  стою на верхней посадочной площадке (рампе) катера и с ужасом наблюдаю эти гигантские качели. Боже мой, мамочка, КАК это преодолевать!

Рядом стоит, крепко ухватив под локоть, матрос. Мы держимся за поручни, от которых до носовой оконечности катера ещё добрых три метра гладкой палубы, потом зазор с полметра, и – ходящий ходуном трап, на котором притулилась фигура матроса в спасательном  жилете, словно брата -- близнеца моего попутчика. В другое время это могло было бы показаться забавным, но сейчас…

С трудом прихожу в себя. Замечаю, что на верхней палубе судна собралась большая группа моряков. Все они что-то оживлённо обсуждают, спорят, громко кричат (может быть, и мне). Но нет времени разбирать. Считаю про себя секунды – метры…
Вот рампа поднимается, проходит линию трапа, доходит до верхней точки, застывает на пару секунд – и снова идёт вниз. Примерно пять секунд, чтобы достичь края и с опусканием вниз – перепрыгнуть на трап. Надеюсь, тот малый подхватит меня, если прыжок не очень получится…

Всё это время из рубки катера идёт оживлённый радиообмен с судном, можно разобрать отдельные хриплые фразы, которые то папа, то неведомый «Казимирыч» отсылают друг другу, словно играют в невидимый пинг-понг. Вдруг разбираю в их абракадабре суть – катер отойдёт, судно снимется с якоря, поменяет положение относительно ветра и волны, снова встанет на якорь…В общем, даже вам, мой сухопутный читатель, будет понятно, что надвигающаяся пауза грозила затянуться надолго, и начисто лишить моё прибытие на судно всякой торжественности и высокого смысла. Мне стало ясно: теперь – или никогда!
Мой страж, тоже имеющий уши, несколько ослабляет хватку, готовясь сойти вниз. Как бы подчиняюсь ему, делая движение в ту же сторону. Он совсем отпускает меня, считая миссию законченной. Нет, таких, как я – мало кокнуть, надо ещё гроб заколотить!
Слежу за движением рампы. Вот, прошла условленную линию…

Резко, как в садике, когда нужно было ошеломить противника, бросаюсь вперёд – и вверх. Добавочная сила тяжести придавливает все члены, особенно ноги. Кажется даже, что это повис на плечах матрос. Нет, он безнадёжно позади…

Подбегаю к заветному краю, когда он застыл в апогее. Вдруг боюсь – догонит -- не прыгну, но свалимся в море. Поэтому не жду движения вниз – отчаянно прыгаю – прямо на грудь опешившего от ужаса судового матроса. После секундного объятия, придя в чувства, опускаюсь на ступеньку. «Спасибо, что поддержали…» Слышу краем уха и вижу краем глаза, как папа, высунувшийся из окошка рубки, кричит и машет кулаком. Это совсем не страшно. Из другого окошка капитан катера «вставляет пистон» матросу. Нисколько его не жалею. Робок.

С достоинством, ликуя внутри, поднимаюсь по трапу вверх. Эй, кто-нибудь, повторите мой подвиг! Моряки, столпившиеся у фальшборта, одобрительно галдят. Думаю, только близкое присутствие заинтересованного лица – папы – мешает им устроить мне овацию. Но и так – всеобщий восторг. Уже почти поднявшись, встречаюсь взглядом с одним из новых подданных – седые пышные усы, серебряные виски под бывалой фуражкой, морщины лучами вокруг глаз – улыбается: «Вот, едрит твою, морячка!» Дарю ответной улыбкой.

Наверху вступаю в живой коридор мужчин. Все они вышли встречать своих жён, детей, но ввиду заминки обратили всё внимание на меня, тем более я им такой фортель показала! (к слову, иногда встречаю некоторых из той команды, уже пожилые все: 50 – 60, а помнят тот прыжок – через четверть века!)

Вдруг вижу чрезвычайно подтянутого, в безукоризненном кителе и белоснежной строгой фуражке, невысокого (по сравнению с остальным составом) человека. Он шёл ко мне, и все расступались, давая дорогу. Я поняла – это единственно достойный моего общества представитель экипажа. Словно встречая высокого гостя, он отдал честь, слегка кивнул: «Павел Казимирович, старший помощник капитана!» «И» - едва не добавила – младшая дочь капитана. «Капитан просил показать вам судно, не возражаете, если начнём с мостика?» Принцесса не возражала, и Павел Казимирович, с совершенно серьёзным видом, подставляет мне локоть и ведёт в святая святых – штурманскую рубку! Это был, пожалуй, самый звёздный миг моего детства. Никогда больше не ласкала меня так судьба, не дарила такими подарками!
 Никогда не знаешь, достигла ты вершины в чём-то, или нет – пока не увидишь себя спускающейся вниз. Потом, чаще всего, было – вниз. Но и подвалы должны были быть изучены и нанесены на карту .Но это было позже…

А пока – принцесса с бьющимся от счастья сердцем идёт по палубе океанского судна – и НИЧЕГО не знает о будущих бурях и бедах. У неё – праздник, так оставим её в этом дне, пожелаем удачи и терпения. Скоро её понесут жестокие вихри страстей, и что её ждёт?
 Но пока, прощай…


Рецензии
Прелесть, прелесть и ещё раз - прелесть! Какую же чудную прозу ты пишешь, дорогая моя Ника-Иринка! Обожаю!

Виктория 10   26.02.2011 15:51     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.