Диагноз - рак

     Одинцово. Морозное утро 28 декабря 2008 года. В просторном вестибюле здания женской консультации, похожего на трансформаторную будку, расставленные вдоль стен кушетки и стулья в половине девятого утра заполнены людьми. Единственное свободное место у двери запасного выхода. Именно она распахнулась в тот момент, когда на пороге появилась доктор, на прием к которому мой талон. Жду недолго своей очереди. Вхожу в кабинет.

     – А что вы так боитесь? – саркастически подмечает врач, заглядывая в корень моих проблем:

     - А вы знаете, что у вас...?

     - А что это значит?

     - Пожалуй, я возьму биопсию. Татьяна, принеси инструменты. Нет, погоди, пусть посмотрит заведующая.

     Медсестра Татьяна принесла инструменты. Врач, тем временем, посоветовавшись с заведующей, решила отложить намеченные манипуляции и выписала кучу направлений на другие исследования. Результаты стали известны 13 января, когда закончились рождественские каникулы.

     В документах значилось, что у меня на фоне тяжелой дисплазии найдены подозрительные клетки, которые цитологическая экспертиза идентифицировала как плоскоклеточный рак. Врачи долго советовались, оставляя меня ждать в коридоре, что делать. Наконец, оформили направление в Балашиху, областную онкологическую больницу, для повторного обследования и лечения. Мелькнула мысль: до Балашихи не доеду, особенно, если начнутся всякие там биопсии, а нельзя ли куда-нибудь поближе? Этот вопрос я задала и врачу.

     - Я могу направить вас только в областную больницу, - ответила доктор. - Если у вас есть возможность обратиться куда-либо еще – действуйте, но как можно скорее. Если вам откажут - возвращайтесь. Будем вас лечить сами, как знаем.
    
     В тот же день мне следовало получить в местном цитологическом отделении так называемые «стеклышки» для перепроверки результатов исследований в специализированной лаборатории. За стеклышками нужно было пройти через все Одинцово до военного госпиталя, на территории которого располагалось данное отделение.

     К середине дня, когда все стало более или менее ясно, распогодилось, я вышла, не замечая палящего солнца, и в темпе направилась по окраинам города к военному госпиталю. Выйдя к ЛЭП, решила срезать небольшое расстояние и пройти по узкой тропочке в один человеческий след, ведущей через снежное поле, где до меня, возможно, этим же утром, прошли хозяин с собакой. Так шла я до середины снежного поля, не замечая, что снег хорошо подтаял, уплотнился в следах человека и собаки, пока не раздался какой-то звенящий хрустальный треск, будто разбегающийся от меня в разные стороны. И тут, на ходу, я вспомнила, что в этом районе ЛЭП, как раз подо мной, расположилось небольшое озерцо, или болотце, мимо которого летом я проходила десятки раз. И тут же, одновременно оценивая расстояние, которое предстояло пройти, подумала о том, что останавливаться нельзя – на ходу вес легче, и со всей полнотой осознала созерцаемое таяние снега. Несколько следующих шагов, и я на краю поля. Душа заходила ходуном. Постояла, огляделась – все так же безмятежно блестела снежная равнина, прижатая давлением солнечного света. Остаток пути, метров двести, прошла по оттаявшей  обочине Красногорского шоссе.

      Дома продолжила размышлять над возможностями. Как-то не хотелось их обнулять. Ружейным залпом в тишине явилась идея: а не рискнуть и не податься ли в МНИОИ им. А.П. Герцена? Располагается он достаточно близко от Одинцово, недалеко от станции Беговая. Добираться удобно, на электричке, в отличие от поездки в Балашиху.

     В институте необходимо было показать поликлинические исследования, а также представить новый материал. Практически перед закрытием местного медицинского центра Телла-он-клиник дозвонилась в процедурный кабинет. Милая, милосердная медсестра Раечка спасла меня в тот же день. Так у меня появилось еще одно «стеклышко», в контейнере, и утром 14-го января я поехала в институт Герцена с материалами для проверки и перепроверки.

     В бюро пропусков получила разовый пропуск в лабораторию цитологии, на четвертый этаж нового корпуса, и уже в половине десятого утра лаборанты  пообещали в течение двух-трех часов сообщить о результатах.

     Недолго думая, решила поближе познакомиться с институтом, к которому еще во времена работы в «Медицинской газете» испытывала симпатию и уважение. Правда, не удалось в те годы взять здесь ни одного интервью - словно в большом муравейнике, в котором кипела своя, непонятная, особенная жизнь, там не было места моим вопросам. Никого не удавалось застать в кабинетах. При том, что в палаты и операционные входить посторонним запрещалось. Теперь моему вниманию предстала другая сторона общения с институтом, уже в качестве его пациента.

     Первым делом я обследовала сеть переходов между старым и новым зданиями, затем спустилась в оранжерею, в которой среди писаных полотен художников и живых цветов аккуратно расположилось мини-кафе. Время подходило к 11. Ароматы свежей выпечки напомнили мне, что я еще не завтракала, а массивные деревянные стулья и столики располагали к тому, чтобы остаться в оранжерее за чашечкой чая с лимонной слойкой.

     ...В выданном мне на руки заключении лаборатории цитологии крупным планом выступали два сухих и безжалостных слова: «плоскоклеточный рак». Диагноз подтвердился. Что дальше?

     Скажу прямо, что ни страха, ни жалости к себе я не испытывала. Чтобы делать какие-то выводы, следовало выяснить, будут ли меня тут лечить… Для этого нужно было записаться на прием к врачу и завести амбулаторную карту. В регистратуре для первичных больных получаю талончик в кассу для оплаты оформления карты, регистратор уведомляет, что приём у врача состоится на следующее утро, 15 января.

     Дома на семейном совете с мужем допоздна решали, что делать. На прием поехали вместе, на электричке. Всю дорогу стояли в тамбуре, в душе у обоих – чувство разрешенного конфликта: диагноз ясен, яснее не бывает. В институте, чтобы уменьшить волнение, до прихода врача читаю японские танка и хокку, останавливаясь на некоторых, и перечитывая их заново.

«На рисовом поле,
У самой сторожки в горах
Стоны оленя.
Он сторожа дрему прогнал,
А тот его гонит трещоткой»

«Окрасилось дно реки
Глубоким зеленым цветом.
Словно бежит волна,
Когда трепещут под ветром
Ивы на берегу»

«Уж осени конец,
Но верит в будущие дни
Зеленый мандарин»

«Майские дожди!
Заплыла лягушка
В дом через порог»

«Чистый родник!
Вверх побежал по моей ноге
Маленький краб».
… Мы первые. Заходим, в руках держу список вопросов, подготовленных для обсуждения с врачом. Здороваемся. У меня на мгновенье отнимается язык, собираю всю волю... Инициативу берет врач – Ольга Александровна Нестерова.

     - Начнем с того, кто вы?

     Представляемся. Кратко излагаю историю болезни и свою обеспокоенность здоровьем мужа: не мог ли он от меня заразиться. Врач убеждает нас, что рак не заразен. Результирующий листок рука врача прикалывает степлером в карту. На время осмотра врач просит мужа выйти из кабинета. После осмотра задаю все свои вопросы. Ольга Александровна отвечает тихим и очень спокойным голосом, мало и по существу. Ее руки, в особенности, тонкие и сухие пальцы с коротко остриженными ногтями напоминают мне руки лучшего стоматолога одинцовской поликлиники, доктора невероятно трудоспособного, талантливого и неподдающегося искушению собственными успехами.

     Стоимость лечения обсуждали с мужем за пределами врачебного кабинета, в соседнем холле со встроенным храмом Всецарицы. В семейный бюджет укладывалось только обследование. Но дополнительные расходы предполагались и на лечение, с учетом непредсказуемости его результатов. Для меня, в данный момент неработающей, это была заоблачная высь, но муж настаивал, надо лечиться и деньги (отпускные) пока есть, главное, чтобы эти расходы не увеличивались в объеме. Но разве можно все предусмотреть?

     Итак, мы решили, что я должна лечиться в МНИОИ им. Герцена. Началось детальное обследование. Направляла к специалистам и договаривалась о сроках проведения исследований О.А. Нестерова. Обследование проходило оперативно, качественно и обошлось в целом в 25 тыс. руб. В эту сумму не вошла процедура МРТ, за которую мне из кассы вернули деньги, потому как в день запланированного исследования аппарат вышел из строя. Обошлись цистоскопией, да и той, наверно, можно было бы пренебречь.

     Вскоре мы с врачом обсудили кандидатуру хирурга, так как выяснилось, что мне показана операция. Выбор был небольшой – из двух старших научных сотрудников нужно было выбрать одного. Фото обоих хирургов были помещены на одном из сайтов в интернете. Как можно выбрать хирурга по фото? Вы смотрите на руки хирурга. Ничего личного, как говорится. Что-то мне подсказывало, что именно эти руки. Утром поговорили, а уже вечером я отправила О.А. смс-сообщение с пожеланием о том, что хотела бы, чтобы меня оперировал хирург Антипов.

     Обследование подходило к своему завершению. Экспертные заключения специалистов заполнили мою амбулаторную карту. На завершающем этапе меня осмотрели хирург – Виталий Александрович и радиолог Людмила Владимировна Демидова. Обсудив с лечащим врачом, то есть с Ольгой Александровной Нестеровой, все нюансы лечения, я узнала, что на первом этапе у меня будет операция, на втором – при необходимости – лучевая терапия.

     В отделении онкогинекологии я получила лист, который назывался «Заключение экспертной комиссии» за подписью заведующей Е.Г. Новиковой. Любимый институт от меня не отказался и ходатайствовал перед Министерством здравоохранения о выделении квоты на проведение комбинированного лечения.

     Вместе с сыном мы отправились в МОНИКИ, в приемную МЗ МО, на проспект Мира. Отстояли очередь и к концу рабочего дня успели получить анкету и талон на сдачу документов в назначенный день.

     Утром 5 февраля холод забирался под подошвы, все окрестности МОНИКИ были уже исхожены, когда в одном из корпусов распахнулась дверь и добродушный охранник впустил погреться какую-то парочку. До рассвета оставалось меньше часа.

     Согласно полученному номерку, я должна была приехать к обеду. Но как-то так получилось, что уже с утра с первой "семеркой" сдала документы, тут же сообщив об этом по телефону лечащему врачу. Настали долгие часы ожидания…

     Наконец, 8-го февраля О.А. позвонила и сообщила, что нужно приехать и оформиться в стационар – пора готовиться к операции.

     Собираюсь. Муж снова провожает. На душе тепло и спокойно, ведь он рядом. В приемном отделении достал нотбук, работает, проверяет расчеты академика. Оформляюсь. Идем в отделение. Муж знакомится с хирургом. Домой на выходные не отпускают. Утром следующего дня приезжает снова, едем вместе в ортопедический салон, покупаем жесткий широкий пояс и гуляем по Москве…

     Вечером следующего дня из Боткинской больницы приносят заказанные противотромбовые чулки… До операции одна ночь и половина дня. Я готова. Приезжает муж и мы долго сидим в оранжерее, сначала на диванчике, затем за столиком – кафе давно закрылось, стеклянный купол роняет на нас огни этажей, словно звезды…

     Прощаемся, на его глазах наворачиваются слезы. У меня что-то в груди сжимается в комок.

     - Все будет хорошо, - то ли спрашивает, то ли утверждает он.

     - Все уже хорошо, - отвечаю и жму его руку…

     Муж отправляется домой, за семь прожитых нами лет он впервые в отпуске.

     12 февраля. В палату входит анестезиолог – проверяет давление, инструктирует о последовательности событий дня.

     11 ч 30 мин. Иду в перевязочную и уже не помню, что говорю – сильнодействующее лекарство дает о себе знать.

     ...Открываю глаза – передо мной на цепи висит, качаясь, металлический треугольник. Меня перекладывают с кровати на кровать. Мелькает мысль «сейчас начнут». Чувствую судорогу, прокатившуюся по передней брюшной стенке, кидаю «ой», потом «ничего, ничего, все в порядке», сознание гаснет.

     Просыпаюсь уже утром. Оказывается, вчера я очнулась в послеоперационной палате, всю ночь хорошо спала, а утром пришла медсестра и поставила капельницу. Что-то полушепотом пытаюсь говорить подошедшему ко мне врачу – Елене Александровне Рониной. Она берет мою руку и считает пульс, а я отчетливо ощущаю, как обжигает меня тепло ее рук, как иссушает бездонная глубина ее карих глаз. Наконец, она уходит, я остаюсь под капельницей и спокойно отношусь к вшитой в меня лимфовыводящей трубке и катетеру с прикрепленными к ним пластиковыми «сумками».

     14 февраля. Суббота. День святого Валентина. Мне дают потоптаться у постели. Радуюсь, что стою на ногах.

     15 февраля. Приезжает муж и привозит куриный бульон, который варил сам. Очень вкусный куриный бульон! В белом халате он сидит рядом со мной в послеоперационной палате, а я реву от одного только вида «рогатой» капельницы.

     Ночью слегка подвыпившая медсестра С. разбила градусник у моей постели. С какими же невероятными усилиями она собирала ртуть, чтобы в сердцах снова забросить собранные ртутные шарики под кровать! Измеряю температуру. 38. Не может быть! – Щеки холодные. Ртуть? Встаю с постели, болтается дренажная сумка, помогаю С. собирать ртуть. Два крупных шарика ей удается поймать на бумажный лист.

     16 февраля. Сняли лимфодренаж – процедуру проделал сам хирург Антипов, обработал шов и «запаковал» в жесткий пояс. Почувствовала легкость пушинки. Пришел муж, принес отварную куриную ногу. Собираемся спуститься в оранжерею, но приносят три наполненные по 10 кубиков шприца и новую капельницу. После процедур моё самочувствие ухудшилось. Жалуюсь Рониной, наконец, она соглашается отменить уколы. В оранжерею мы с мужем не спустились – постель.

     Рекомендации Е.А. Рониной по некоторым позициям входили в разногласие с рекомендациями В.А. Антипова, который не рекомендовал много жидкости, а также ряд препаратов. Но как это ни парадоксально, оба были правы. Ронина - потому, что если в организме жидкости мало – дольше и болезненнее будет выздоровление. Антипов – потому, что если жидкости много – усилится выделение лимфы и появятся отеки. Что касается препаратов – на мой взгляд, чем меньше, тем лучше, ведь каждый специфический препарат имеет побочный эффект.

     Нервничаю по поводу квоты: выделена или нет. Успокаивают: квота будет, подождите, идет процесс оформления…

     18 февраля. Каждое утро просыпаюсь, не понимая, где я. Нужно очень сосредоточиться, чтобы понять, что я в институте, что мне сделали операцию и что я сейчас лежу в палате. Сначала в №3, затем в послеоперационной, теперь в №6. Знаменитая чеховская палата №6. Шучу ведь! Боже мой, шучу.

     19 февраля. Приехал сын. Мальчик мой! Заботится. Два дня подряд варил и тер мне свеклу.

     Очень хорошая погода: солнце палит, за окном минус 10, а снег на крыше тает и слышна капель! На завтрак какао и омлет. Отлично! Выписали линекс и мезим. Перелом в сторону весны. Начинаю помогать медперсоналу: произвожу ватные палочки, марлевые салфетки.

     Каждый день приезжает муж. Делает всё, что от него зависит. Устал, наверно, ведь все делает вовремя, а это так трудно.

     22 февраля. Объявили, что выписывают на следующей неделе. Квоту на операцию, наконец, выделили. Скобы сняли через одну. Мужнины бульоны и курочка пошли на пользу – покалывания в области шва прекратились. Трентал обессиливает меня, но солнышко согревает и укрепляет. Встаю проветривать палату, сама открываю окно.

     Кажется, у меня начались месячные. Интересное ощущение, ведь теперь они проходят по-другому, незаметно. Наверно, в эти дни надо соблюдать пост.

     23 февраля. Сняли оставшиеся скобы. Приезжал муж. На работе испачкал нагрудный карман чернилами – пролилась перьевая ручка, это часто бывает.

     24 февраля. Звонил муж – сооружает высокую кровать. Иду в больничный храм, заказываю службу за здравие и службу о поминовении усопших, покупаю и ставлю свечи. Звоню в службу такси, прошу, чтобы прислали машину к институту 25-го февраля к 12 ч.

     25 февраля. В 11 ч. приехал сын. Привез одежду. Я не выспалась – в палату накануне перевели пациентку со стомой, проходящую химиотерапию. Она всю ночь стонала и храпела, а с утра жаловалась на медперсонал. В 12 ч дня Елена Александровна проводила нас, объяснив, где и как сделать нефросцинтиграфию перед лучевой терапией. На прохождении лучевой терапии настаивал хирург – он беседовал со мной и с мужем и убедил его. Очень не хотелось продолжать лечение в радиологии. Ведь гистология – исследование по удаленным материалам, и какая разница, что там нашли! Казалось бы, зачем еще лучевая! Не день, не два, а полтора месяца предстояло еще торчать в больнице, балансируя на гранях бытия… А хирург, не признавая никаких отказов, сказал, как отрезал, что лучевую терапию надо пройти обязательно, и не чудить!

     Спасибо, Виталий Александрович, за этот простой и мудрый совет.

     В полдень к институту подъехала ржавая «четверка», и очень добродушная женщина в мужской заячьей шапке махнула нам из нее рукой, когда мы с сыном выбрались на парадное крыльцо старого корпуса института. В мыслях тучи последних напутствий Елены Александровны Роининой, а в сумке кирпичом – запечатанный конверт с ходатайством на лучевую терапию, аналогичным ходатайству на операцию. Радоваться надо, что лечат, а у меня не получается… кажется, что побочных эффектов слишком много! Как бы это чувство в себе побороть...

     Едем комфортно, женщина ведет машину аккуратно и всю дорогу что-то рассказывает о своем покойном муже. Через час подъезжаем к дому.

     Ну и дела... Три часа убираем, главным образом, из кухни, скопившийся за две недели мусор, моем столы и пол, протираем пыль и варим обед – постный суп и картошку. Торжествую, ведь я уже дома! Кровать, сооруженная мужем в комнате, очень удобна, после обеда ложусь на нее по диагонали (так ноги выше головы, что препятствует их отеканию) и быстро засыпаю. Через час – полтора просыпаюсь и в робком свете вечерней зари с радостью наблюдаю из комнаты за играющими тенями и отражениями сына, занятого домашними делами на кухне.

     Дома время пошло более непредсказуемо, но привычные дела помогли мне прийти в себя, почувствовать, что мой труд, моя забота востребованы, желанны и просто необходимы семье. Вскоре сын уехал в общежитие, а муж остался до выходных на своей московской квартире. Пять дней я не выходила из дома, продолжая больничный режим и проветривая комнату. Стирала потихоньку, готовила супы, компоты из сухофруктов, каши с курагой, обрабатывала шов согласно больничным предписаниям… Муж и сын общались со мной по телефону, чаще звонил муж. На выходные он приехал. Я очень обрадовалась. Поужинали, ложимся спать на высокую постельку. Между нами бьет родничок радости, позади столько всего пережитого вместе… Своей щекой чувствую его теплое родное плечо и засыпаю, но ненадолго, радость не дает уснуть. Ворочаюсь с боку на бок и снова оказываюсь в его объятии, чувствуя большую мягкую руку, обнявшую мой живот.

     Утро – варю кофе! Несу на подносе в комнату. Поднос кажется тяжелым, но радость перевешивает. Я снова стою на ногах, хожу, несу мужу кофе как ни в чем не бывало! Это после такого-то «харакири»! Минус 27 лимфатических узлов, минус орган, минус окружающая его клетчатка и часть кровеносных сосудов!

     4 марта. Неожиданный телефонный звонок. У мужа умер двоюродный брат Алексей. Известие на весь день выбивает его из равновесия. Гражданская жена Алексея Галина в больнице с онкологией. День нервотрепки и мучительных переживаний.

     5 марта. Утром едем в больницу на Полежаевскую, там должны сделать нефросцинтиграфию. Ждем три часа в пустой просторной комнате, одна кушетка, одно окно на двоих. Совсем не скучно. Муж временами что-то набирает на нотбуке. Наконец, приглашают. Исследование длится полчаса. Результат еще через час. Уходим, заплатив 3 тыс. руб. Солнце растапливает остатки снега на городских улицах. Там, где утром были снежные бугры – растекшиеся лужи. С Беговой электричка резво бежит в Одинцово. Едем в тамбуре. Я допиваю купленный на платформе чай, запивая соленые орешки, муж успел доесть горячий беляш с чаем до прихода электрички. За мутным стеклом автоматических дверей стремительно тает снег. Кажется, что с нами едет и Алексей, добродушно вглядываясь в проталины вокруг почерневших от сырости деревьев. Вечером раздается телефонный звонок – это уже зовут оформляться в радиологию…

     6 марта. Муж посещает жену Алексея Галину и возвращается домой. Я оформляюсь в радиологическое отделение, знакомлюсь с новым лечащим врачом и тоже возвращаюсь на выходные домой. Отпуск мужа заканчивается.

     ...6 марта день был предпраздничный, радостный даже в больничных палатах. Пациентов отпускали домой на праздник, кого-то оформляли на выписку. Старший научный сотрудник  радиологического отделения Людмила Владимировна Демидова, поправляя очки на носу, тоненько хихикнула, напомнив: «Я же вам говорила, что вы к нам придете!». Глаза в глаза мы встретились и поговорили о том, что собственно, представляет собой лучевая терапия.       

     На лестницах мелькали цветы и подарки. Люди в белых халатах принимали поздравления от пациентов и друг от друга. Казалось, им точно было не до меня, но добрая сестра-хозяйка выделила мне койку в четырехместной палате с умывальником и принесла чистое постельное белье. Врач, ответственный за мое лечение,  внимательно изучила мою историю болезни...
    
     В палате уже находились три пациента: семнадцатилетняя школьница Вика, из Тюмени, Эля –  лет тридцати, из Норильска,  временно проживающая в Москве, и Алла Николаевна – тихая, симпатичная старушка, инженер-конструктор на пенсии, из Химок. Все, кроме Вики, собирались домой на выходные.
    
     Вечером домой приехал муж,  с  тюльпанами. Объяснил, что цветы купил к празднику.
   
     С утра муж уехал на похороны Алексея.  Тревога ожидания буквально свалила меня с ног – я легла на свою высокую постель, но тут же встала, сев за компьютер… «Заныли» ноги и шов. Ушла на кухню, шумно глотнула воды, словно выпрашивая у времени несколько глотков… Вернулась. В комнате на шкафу, свернувшись калачом, дремала кошка Веснушка, упрямо игнорируя мои метания.
   
      Лёшу видела всего один раз. Случайно. Встретили его на Тимирязевском рынке,  прогуливаясь с мужем в начале мая  200N года. Муж часто рассказывал о нем, и мне представлялся  кроткий, застенчивый, с красивой и очень ранимой душой, человек из интеллигентной семьи.  Ему было всего 52, любил книги, выращивал на своей даче цветы, сожалел о потерянной в годы перестройки профессии и о том, что, отдав лучшие молодые годы работе, так и не успел продолжить свой род… Подруга Галя то уходила от него, то возвращалась. Жалко Лешу, но муж никогда не вмешивался в его личную жизнь.

      …Наутро настроение у меня было совсем не праздничное, несмотря на то, что 8-е марта, и траурный цвет мокрого асфальта и деревьев забелил выпавший снег. Давно проснувшись, мы с мужем не вставали, и не убирали постель. Наконец, какая-то невидимая пружина выпихнула меня из постели. Иду на кухню, готовлю завтрак на двоих – сын не приехал, загрипповал и остался в другом городе, в общежитии, чтобы случайно не заразить меня. Молча завтракаем,  телевизор работает без звука. В хрустальной вазе на столе раскрылись красные чаши тюльпанов.
    
     Собираюсь в магазин. Хоть ненадолго куда-нибудь выскочить из давящей атмосферы  уютного, теплого каменного склепа! Муж напоминает взять мобильник.  Беру с собой телефон. Иду, окунувшись в безветренную прохладу странного дня. Крупными хлопьями падает редкий снег, скрывая из вида все, что далее пяти шагов.  Мужчины торопливо скупают тюльпаны и спешат туда, где будут их дарить.  Букеты живых цветов напоминают о празднике. В магазине больше любуюсь, чем покупаю, но сумка с продуктами оказывается неподъемной! Фрукты, творог, хлеб, пакет молока – всего-то 4 – 5 килограмм, а нести не могу…в буквальном смысле «трещу по швам».  Выхожу из магазина и звоню мужу, прошу встретить на полпути к дому. Жду, приютившись между двумя рослыми деревьями посереди тротуара.
    
      Муж с рюкзаком. Погрузили сумку в рюкзак, прогулялись под снежными хлопьями. Пришли домой. Муж занялся разбором книг. Полгода он терпеливо перевозит свою библиотеку с полок, сделанных мною до болезни из старых паркетных досок. В его московской квартире, полученной по наследству от бабушки, уже подготовлены настоящие книжные полки.   
    
     Понедельник. Стираю, готовлю, глажу. Днем смотрим с мужем какой-то фильм на dvd, а вечером провожаю мужа –  свободное от книг место в рюкзаке заполняю баночками с домашней готовкой. Проводив мужа в чистой наглаженной рубашке, причесанного, помытого, в таких же чистых носках и брюках, пытаюсь разобраться, почему поникли тюльпаны: они выпили всю воду и, похоже, уже давно стояли в сухой вазе…
    
     Вторник, 10 марта. Приезжаю в стационар в 7.30. В палате только Вика, она еще спит.  На тумбочке рядом с кроватью – куча направлений. Следом за мной приходит Алла Николаевна, за ней – Эля.  После всего идем на завтрак. Ждем обход. Перед обедом лечащий врач посылает меня на рентген. Успеваю пообедать и возвращаюсь: обход. Консилиум. Долго мнут живот и мышцы пресса, сердятся, шутят, что хороший пресс, наконец, решают начать лечение с 11 марта и везут на каталке в отделение КТ. Врач рисует фломастером на теле границы полей для облучения. Эх, русское поле, я твой тонкий колосок!
   
      Веду дневник. Записи продолжаю только после ужина. Телефон под подушкой, и я не слышу, как несколько раз звонит муж. Три не принятых вызова (!) Отзваниваю. Муж говорит раздраженно, грубо и жестко. Он уже дома.
    
     11 марта. Позвали на завтрак. Позавтракала. Зазвонил телефон. Муж приехал, он уже в вестибюле с сумкой, которую я не смогла увезти. Выхожу. Присели в жесткие кресла. Холодный ветер врывается с каждым движением тяжелых железных дверей. Говорим минуты две, или пять. Он смягчается, целует, идет на работу. Провожаю его и возвращаюсь в палату.
   
      Распахивается дверь,  заглядывает энергичная женщина в очках, отражающих свет окна:
    
     -  Студеникина! На РОКУС.
   
     Догадываюсь, что это радиолог. Иду за ней, чтобы не потеряться. «Рокус» – аппарат лучевой терапии. На стене кабинета – молитва оптинских старцев, начертанная на узких деревянных дощечках, скрепленных в одну скрижаль.  Пытаюсь узнать, сколько времени продлится сеанс лучевой терапии, и слышу в ответ от ассистента радиолога: «это не имеет значения». Лежу на высокой и узкой кушетке под аппаратом и смотрю на открывающуюся диафрагму «Рокуса»…
    
     После первого сеанса немного изменился вкус. Поужинала с аппетитом. На ужин была зеленая фасоль, салат из свежих помидоров, котлета, йогурт, апельсин.
   
    …Вечером к Эле пришел ее гражданский муж, принес огромный букет желтых тюльпанов. Ночью Эля разрыдалась. Никто не спал.
   
     Вика – красавица, словно живая картинка. Для нее - три проекта лечения, но консилиум не может утвердить ни один  –  ситуация сложная… Вика ждет, когда же, наконец, начнут лечить. Ждет и хрустит кукурузными хлопьями и зелеными яблоками уже вторую неделю.
    
     Спокойна во всех отношениях молчаливая Алла Николаевна. Только мобильный телефон ее хлестнет, порой, тишину песней: «Я знаю точно, растает лед, в тиши полночной иволга запоет…», - ей звонит сын.
   
     Звоню мужу и желаю ему спокойной ночи.

     Утро. Просыпаюсь от тихого всхлипывания Эли. Эля зовет врача, жалуется на плохое самочувствие, встает в постели на колени и начинает выть. Предлагаю ей заварить душицу или мяту – отказывается. Звонит ее муж, она просит его приехать и увезти ее домой. Он приезжает, но Элю не отпускают домой - ей еще не все прокапали.
   
      - Обе-е-ед! – доносится из коридора, и мы, как пингвины на лед, кроме Эли, выскакиваем из палаты, гремя  тарелками и ложками.
    
     На первое – слегка пересоленный гороховый суп, на второе – гречка с языком, на третье – компот из черешни,  по-моему, со вкусом марганцовки. Что-то поела.
    
     Погода меняется с солнца на облачность. При такой погоде лежу пластом, слабость, сонливость. Загружаю мозги: читаю молитвы из «Семейного православного лечебника», за себя и за Элю. Отлежалась, пошла за водой на кухню – чем-то надо запить мерказолил, который не приняла ни после завтрака, ни после обеда, вылив компот в раковину… Кипяток пахнет паленой накипью.
    
     У Аллы Николаевны понизился гемоглобин. Черный цвет содержимого шприца в руках у медсестры, которая пришла ставить старушке укол, слегка шокирует, хотя это всего лишь обыкновенное железо.
    
     Пасмурная погода сменилась дождем. Застучали капельки по крыше и подоконникам. Какая-то птичка за окном запела необычно, трелями. Уж не соловей ли? Но как же рано еще для соловья! Лежим. Открыли окно. Эля уснула. Вика показала мне свой рисунок и спросила, что я об этом думаю. Поговорили. Что-то похожее на танцующую пару из известного западного фильма, который она, конечно же,  не смотрела…
   
      - Ужинать! – снова из больничного коридора раздается требовательный женский голос. Идём на ужин. Осилила только картофельное пюре и стакан кефира. После ужина буфетчица заглянула в палату: «Все поужинали?». Эля не ходила ни на обед, ни на ужин, но есть, по-прежнему, отказывалась.
    
     Выхожу запить лекарство, и возле сестринского поста встречаю доктора,  в коротенькой узкой курточке, такую худенькую, тонкую, хрупкую! Улыбнулась, повернувшись ко мне, в какой-то мысленной беседе, и попрощалась затем до завтра.         
    
     13 марта. Сегодня все желающие могут уйти домой на выходные, так как в субботу и воскресенье не проводятся никакие процедуры. Мне скорее хочется смыть с себя стойкий запах больничных котлет.
      
     Позвали на «Рокус». Жду своей очереди.
    
     Завтрак. Молочная гречневая каша, сыр, какао, масло, хлеб и какая-то упакованная сдобная слойка. Слойку крошу голубям на больничном дворе и доедаю на платформе Беговая…
    
     Моя прихрамывающая (!) походка привлекает внимание…  В тамбуре электрички чувствую чей-то пристальный взгляд… Наконец, где-то в районе одной остановки до Одинцово, слышу вопрос: «Сейчас выходите?» Отвечаю: «На следующей» и слышу: «Жалко»... Ох уж эта «шакалья» жалость!            
   
      Минуя турникет, «заруливаю» на рынок. Электричка трогается в путь, унося с собой подозрительного гражданина. На рынке беру сыр, йогурт, немного яблок на ужин.   
    
      Дома первым делом принимаю душ, смываю противный больничный запах, пропитавший тело и волосы. Снимаю пояс. Живот все еще оттягивается вперед. Ходить без пояса невозможно.
    
      Хорошо поститься в субботу и воскресенье и не наедаться «от пуза» на неделе, чтобы держаться в форме от выходных до выходных, не создавая лишних проблем себе и врачу.
   
     ...Сил хватает, чтобы приготовить ужин и кое-что постирать. После восьми вечера звонит муж и желает спокойной ночи, а еще говорит, что вроде бы прихворнул и если утром в субботу почувствует, что болен – вечером не приедет. Грипп гуляет с января, и люди «угощают» друг друга вирусами. Дома только кошка Веснушка, если все разболеются, то кто же навестит ее на неделе?

     Начала принимать облепиховое масло по 1 чайной ложечке за 40 минут до еды, и шиповник (с крапивой через раз) по полстакана за полчаса до еды. Подташнивать перестало.
    
     Суббота. Часам к восьми приехал муж, приготовила помидоры с сыром и жареную картошку. Муж ел, спеша и проливая вино, видно, неделя после отпуска прошла беспокойно. Наливал себе «Джин» и нервно закидывал в рот вялую (завяленную, пока он мылся), жареную картошку. Хотел пельменей, но, постепенно насыщаясь, успокоился и, поставив  какой-то фильм на dvd, прилег. В воскресенье проснулись рано, до рассвета. Муж часов до 7 поработал за нотбуком, я дремала. Вдруг, словно включился вентилятор – муж быстро заговорил о смерти Леши и о болезни его жены Гали. Он то и дело поворачивался ко мне, но, по-моему, ему совсем не важно было, проснулась я или нет,  это был просто монолог. Наконец, он сделал паузу и спросил:
   
     - Куда ты?
    
     - На кухню.

    Захотелось горячего малинового морса, потому что неожиданно заболела голова. Разбавила чайную ложку варенья в чашке подогретой кипяченой водой. Морс меня освежил. Вернулась в комнату, забралась под одеяло... Муж продолжил свой монолог. Утомившись, он прилег рядом со мной, по ТВ начались «Умники и умницы». Чувствует, что заболевает: появился насморк и ломота в мышцах. Ушла на кухню варить кофе. Принесла завтрак. Муж налил себе «Джин». После кофе попросил чаю. Принесла чай, нарезку докторской колбасы и сыра и несколько кружочков лимона. Поинтересовался, давно ли я смотрела электронную почту. Включила компьютер – 146 писем за неделю… Связь постоянно рвется, и, когда, наконец, все письма уже прочитаны, и это все  спам, - пришло время готовить обед.  Веснуха пела свою весеннюю песню.
    
     К 8 вечера муж наполнил рюкзак и тележку книгами и уехал. Прибрала комнату, помыла посуду и, когда он отзвонил, что уже на месте, уснула на холодной широкой софе, сложить которую у меня не было сил.
    
     В понедельник утром поспешила к открытию в городскую лабораторию ИФА –  проверить гормоны щитовидки. До электрички  добралась на маршрутке, которая поравнялась со мной на месте автобусной остановки. В институт вернулась с опозданием. Переоделась, заварила чай. Мой доктор беспокоится: "Так нельзя, Лариса Геннадиевна…" "Да я, да у меня еще облепиховое масло…" "Ложись."
   
      Ложусь и расстегиваю бандаж. Смотрит на мое разноцветное «художество» - дома после душа подправила линии полей химическим карандашом. Вынимает из кармана черный маркер и черным обводит  розовые и синие линии. Молча смотрит, убирает маркер и тихо выходит из палаты, затворив за собой дверь.
    
     17 марта. Бегу на обработку раньше всех, по пути встречаю лечащую. «Доброе утро!», в ответ едва заметно кивает и отмечает взглядом мое исправление. На завтрак – хорошо разваренная гречневая каша на молоке с водой. Вкусно, а главное, полезно. Сыр, масло, кофейный напиток осилить уже не могу и пью чай с печеньем. Эля повеселела после выходных, собралась на улицу, в киоск за газетами, сильно наследив в палате присохшей к подошвам обуви грязью. Увидев свои ошметки, она принесла откуда-то веник и совок и, уходя, смела все, что предстало перед ее взором –  Викины крошки, чьи-то выпавшие волосы, осыпавшуюся грязь, в одну кучку на совке.
   
      …В открытое окно врывался солнечный свет, и ветер временами задувал в окно выхлопы приезжающих и отъезжающих машин. Позвонил муж, сообщил, что простужен и работает дома, и что у него еще осталась домашняя еда, которую я приготовила ему в воскресенье. Все процедуры у меня сегодня во вторую смену, предупредила, чтобы не волновался, если не дозвонится.

      Вечером, в половине одиннадцатого, звонит сын, говорит, что едет домой навестить Веснушку. После одиннадцати звоню  пожелать ему спокойной ночи и с ужасом слышу, как свистит электричка, в которой он все еще едет!  Электричка совсем другого направления пришла по расписанию Звенигородской и теперь уносила его  в Усовский тупик,  рассекая с неистовым свистом ночную мглу. Наудачу, через час она поехала обратно в  Москву и он вернулся на московскую платформу, с которой благополучно отчалил домой. Через два часа отбил сообщение о прибытии. Слава Богу!
    
     Утро 18 марта. Живот отчего-то распух. Малоподвижный образ жизни. После завтрака вышла на прогулку. Солнцем залиты улицы.  Иду вдоль зданий. Ветрено. На дорогах узкие длинные лужицы, которые я неуклюже перешагиваю. По пути покупаю воду и три апельсина, которые вряд ли съем до конца недели. Назад, на территорию института, просачиваюсь сквозь приоткрытые транспортные ворота. Погода резко меняется. Проводив меня до дверей корпуса, солнце прячется за снеговую тучу.
    
     Переобувшись в холле, тащу  в палату всю свою амуницию и признаюсь девочкам, как хорошо я погуляла. Переодевшись в халат, беру книгу, написанную Иоанном Кронштадским, читаю нравственные наставления.
   
      - Обедать! –  доносится из коридора. Встаем, берем тарелки и чашки и двигаемся в сторону буфета. На обед борщ, компот и макароны с курицей. Согласно памятке, полученной в первые дни после поступления в стационар, свекла нам запрещена. Почему же она в больничном обеде? Для воспитания. Свекла, квашеная капуста, копченая колбаса и соленые огурцы – это то, от чего мы должны  отказаться надолго, если не навсегда, и это мы должны решить  именно здесь. Как же тяжело переносили лучевую терапию те, кто игнорировал памятку и не мог устоять перед соблазном похрустеть соленым огурчиком! Не приведи Господь.

     Свекольный бульон послужил хорошим соусом для курицы, а макароны были оставлены на ужин и употреблены с сыром, оставшимся от завтрака. 

     На ужин предложили тушеную цветную капусту, которая тоже «запрещена», с котлетой, и кефир. Кефир иногда разливали половником, как в этот раз, иногда – прямо из пакетов. Похрустела печеньем, запила чаем и принялась перечитывать Иоанна Кронштадского. Кефир выпила перед сном.

    В памятке разрешен кагор, но он очень сладок, что совсем не полезно для почек. Некоторые мои соседки уплетали «халвовый» торт.    
   
    Ночуем втроем – Элю муж увез домой.
   
     19 марта. Что-то разболелось в верхней части шва, особенно это чувствуется при покашливании и при вставании с постели. О своей бронхиальной астме до этого я не вспоминала.
    
     Изо дня в день за окном галдят галки. Улетела та птичка, что заливалась трелями под дождем, а галки галдят и галдят, и ничто их не смущает. Все кишки прогалдели! К ним поутру с половины седьмого и до самого завтрака  присоединяется  медперсонал, собирающийся на посту.  Будто и те и другие яйца класть собрались! Самое удивительное – откуда их столько? Капельницы разносит – одна единственная медсестра, уколы ставит – другая, постовая.  Все остальные днем исчезают, как тени, но по утрам они ликуют и  жарят пончики.

     На завтрак: рисовая каша, копченая колбаса, масло, хлеб и какао. Печенье и чай. От всего остального отказываюсь.

     Эля приехала. Выглядит счастливой. Привезла врачам Тирольские пироги с вишней. Вика в чате – щелкает клавишами на своем мобильном телефоне. Алла Николаевна в халате на кровати, читает газету – пример дисциплины  больничного поведения. Как это у нее получается – ни на что не жаловаться и есть все подряд? Наблюдаю… Терпит. Терпит плов и тушеную картошку с мясом на ужин, терпит болезненные укладки на «Гоммомеде», колит, кандидоз и уретрит… Если человек это все терпит, значит, можно перетерпеть, не принимая дополнительно никаких лекарств и не жалуясь врачу на подобного рода «неудобства».  Алла Николаевна всегда уверенно сообщала консилиуму, что у нее «все нормально». Конечно, терпеть колики из-за квашеной капусты я не собиралась. В отличие от Аллы Николаевны, меня больше устраивал капустный рассол.
 
     Обед поглощаю весь. Сегодня, как и в прошлый четверг, гороховый суп, язык с гречкой и очень вкусный компот из черешни.

     К Вике   приехала мама. Она долго беседовала с врачом. Когда вернулась, заявила, что Вику отпускают домой. Консилиум  решил не облучать Вику и порекомендовал ей мягкую химиотерапию по месту жительства.  Итак, наша точеная красавица завтра улетает с мамой в Тюмень.

     20 марта. Пятница. После обеда отпустят домой.  Прощаемся с Викой, грустно расставаться… Палату покидает  весенний прелестный цветок.
    
     Походка моя стала увереннее,   иду вдоль Хорошевского шоссе, преодолевая сопротивление ветра, разгулявшегося вокруг открытой  еще новостройки.  Любуюсь высотным многогранником: очищенный от строительных лесов, но еще не остекленный, он резко выдается в пространстве пересекающихся магистралей.

     Выходные прошли в привычном ритме. С  электрички – на рынок,  -  овощи, сосиски, сыр. Еще раз, из дома, –  за хлебом,  в городскую лабораторию ИФА за результатами исследований гормонального фона. Дома – душ, стирка, готовка. Сын приехал повидаться, с ночевкой. В субботу – готовка, отдых, ужин для мужа и новое кино на dvd. В воскресенье долгий приятный разговор с мужем до вечера.         
   
    23 марта. Вернулась в институт к половине девятого утра. Гормоны в норме, хотя показатели слегка разъехались. Продолжаю  пить мерказолил в поддерживающей дозе. Лечащий врач назначила бифидобактерин. Первый день укладки на «Гоммомеде». Облепиховые свечки как нельзя кстати.
    
     Вечером остались вдвоем с Аллой Николаевной. Вика уже дома,  Эля уехала домой с мужем. Утром отказалась от лазера: ничего лишнего. Мне назначили дополнительную лазеротерапию, но, "поймав" лечащего врача на посту, уговорила отменить лазер, который не являлся необходимым. Звоню сыну и мужу, желаю спокойной ночи и ложусь спать.
      
     24 марта. Утро. В коридоре тихо. За окном расчирикались воробьи.  Солнце бьёт лучами в стену палаты. Алла Николаевна приходит с «Рокуса», моя очередь идти.  После «Рокуса» сдаю кровь на гемоглобин и - завтракать. На завтрак моя любимая разварная гречневая каша и кофейный напиток с молоком. Самочувствие хорошее. Скоро обход.

     В коридоре тихо-тихо, куда-то подевались все медсестры, в т.ч. постовые.
    
     После обхода Эля уезжает с мужем домой. Мы с Аллой Николаевной остаемся вдвоем, Аллу Николаевну навещает бывшая соседка по палате – Лена, она теперь в другом отделении, ждет операцию, принесла с собой общественную работу: задание изготовить несколько стопок марлевых салфеток для процедурного кабинета.
    
     25 марта. Погода рвет и мечет – то снег, то солнце. Выхожу на короткую прогулку до киоска – в моей ручке исписался стержень. В магазине попутно покупаю воду, в аптеке – облепиховое масло. Как только вернулась в палату – пошел мокрый снег. Алла Николаевна забеспокоилась, оказывается, уже завтра ее выписывают домой, а наша лечащая сама ложится на операцию.
   
     Чувствую себя по погоде. Съела пол-апельсина – половинкой поделилась с медсестрой. Зовут на обед, а есть не хочется… Опять борщ и курица с макаронами, компот из персиков и яблок. Пара сушек с компотом заменила мне обед.
    
     Алла Николаевна научила, как надо запекать яблоки в микроволновой печке. Съели по печеному яблоку.
    
     Эля принесла в палату запах выкуренных сигарет. Ветер за окном утих, веточки почти не колышутся. Холодает. Эля канючит, что хочет домой, к своему «котеночку». Отдыхаем. Хочу сушку с чаем.
   
     Муж позвонил, сообщил, что приехал в Одинцово, подлил водички Веснухе и добавил «сухариков». Пожелали друг другу спокойной ночи.
   
     26 марта. Проводили Аллу Николаевну. На ее место пришла молоденькая Юля из Волгограда. Завтракает и обедает из какой-то баночки типа детского молочного концентрата.
   
     Вечером постовая медсестра предложила жировую клизму. Все отказались.

     27 марта. Пятница. На завтрак – вкуснейшая слоеная булочка-рулетик с маком, каша, масло, сыр… После завтрака и процедур отдаю врачу письменное заявление, сообщаю, что у меня все нормально, и, не дожидаясь обеда, торопливо собираюсь домой, получив бифидобактерин.      
    
     30 марта. 7.50. Я снова в палате. В выходные оплатила коммунальные и телефонные счета, походила по рынку и магазинам, забыла купить хлеб. Непреодолимое чувство усталости. Самочувствие неустойчивое. В воскресенье дважды стирала, но больше лежала, так как часто схватывало сердце. После воскресного отъезда мужа сразу же легла спать, отправив сыну смс и получив от него ответное сообщение с пожеланием спокойной ночи.
   
      Понедельник. В больничном коридоре шум, гам, беготня. Моя новая соседка настойчиво угощает меня «рафаэлками», я стойко отказываюсь. Замечаю, что нет Эли – ее выписали еще в пятницу. Заходит врач, спрашивает: «Как дела, Лариса Геннадиевна?» - отвечаю:  «в пределах нормы». Одобрительно кивает и обновляет  «орнамент» на моем теле.
   
     После завтрака в палате появляются еще две новые пациентки – Ольга из Иваново и москвичка Татьяна Николаевна. Ольга с Юлей уходят на прогулку.  Однажды они принесли пяльцы для вышивания. Ольга вышивала красивее. Татьяна Николаевна отыскав какие-то романы в местной библиотечке, принялась за чтение.
   
      На «Рокус» позвали только после обеда (котлета из индейки, макароны, консервированная кукуруза, компот, протертый овощной молочный суп).
   
     31 марта. Утром врач порадовала сообщением, что на следующей неделе мое лечение заканчивается. Что-то  слабею. Постовая медсестра принесла комплект постельного белья, положила рядом со мной, на край постели.  Завтрак (гречка). После завтрака –  большой обход. Заведующая отделением химиотерапии ободряюще теребит мою ногу... На обед рассольник и картофельное пюре с кабачковой икрой. От рыбы отказываюсь.  Перед ужином выбираемся с Юлей в магазин. Покупаю воду, она – сосиски. Возвращаемся. У самых дверей отделения замечаем в небе крупную одинокую птицу, тяжело летящую над больничным двором.

     Ужин: плов, селедка и кефир. Не могу.  Банан, оставшийся с обеда, селедка и хлеб с маслом не впрок. В палате душно, несмотря на приоткрытое окно, и совсем не спится.
    
     1 апреля. На прогулке заглядываю в ипподром. Объезд лошадок. Красиво бегут в попонах и в упряжках… Упрямые, необъезженные смиряются под седоками, опытные – черной молнией рассекают воздух, дух захватывает до слез… Мне нравится наблюдать за лошадками.  На обратном пути  покупаю гематоген. После обеда становится немного лучше. На ужин ем только несладкий йогурт «Активия».
             
     2 апреля. Что-то девчонки проснулись рано, еще не рассвело. Юля помыла голову, Татьяна Николаевна чистит зубы. Поднимаюсь самой последней. Мне сегодня на УЗИ, сказали не завтракать. Привожу себя и постель в порядок. Заколка падает из рук, тапки – с ног… Главное, что ничего не болит! Муж позвонил, сказал, что ночевал в Одинцово, кошка ничего не ела, соскучилась и громко мяукала, когда он вечером подходил к двери. У него все нормально.
   
     3 апреля. Пятница. Предпоследняя укладка на "Гоммомеде".

     После завтрака - домой.
    
     Последняя неделя. У меня все нормально.

    

    


Рецензии
Возможно, Вам будет это интересно: "Онкология - болезнь творца" http://www.proza.ru/2012/06/18/1091

Анна Коган 2   28.03.2015 11:57     Заявить о нарушении
А Н Н А! Спасибо за отклик.

Лариса Студеникина   04.04.2015 00:00   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.