Шпионы

Представьте себе Ленинград. 1962 год. Тогда было поветрие на любительскую киносъёмку. И мы с моим «заядлым»  другом Саней Щербаковым не избежали этого поветрия – заболели самодельной киношкой. Сценарий был написан всего за один академический час. Пока учителка по спецпредмету читала свою заунывную лекцию о судовых приборах связи и управления, я делал вид, что кропотливо переписываю всё ею сказанное. На самом деле это был мой первый литературный опыт как сценариста. К концу урока я подсунул готовое произведение Сане. Когда он читал, я внимательно следил за выражением его лица: он то улыбался, то азартно бил кулаком по парте, то подскакивал, а то и почёсывал стриженый под полубокс затылок.
– Ништяк! – наконец произнёс он. Детектив в стиле Агаты Кристи. А то и почище.
Он крепко пожал мне руку. И потом, когда мы пешком возвращались домой после занятий, он время от времени молча повторял это рукопожатие, показывая тем самым окончательное и бесповоротное одобрение начертанного мною сценария.
– Да, это будет простенько, суровенько и со вкусом. Это ты хорошо придумал, – размышлял он вслух. Настоящие шпионы от такого сюжета не успеют добежать до туалета. Готовится фильм века, не иначе.
Следующим этапом нужно было достать кинокамеру, распределить роли, подготовить экипировку и костюмы, выбрать натуру. С первой задачей справились просто: получив стипендию, отправились в ателье проката и взяли там восьмимиллиметровую камеру «Кварц». Камера была очень приличная и для наших задач подходила на все 100%.
– Солидный аппарат, – констатировал мой «заядлый» друг, – и главное – трансфокатор, можно плавно приближать или удалять план. Я бы делал фильм на крупных сюжетных деталях, на близкой натуре. Если это человек, – в нашем случае шпион, –  то чтобы был виден холодный взгляд непроницаемых глаз и стальной прищур в прорези прицела. Если это пистолет… Кстати,. где достать пистолет? Хотелось бы видеть, как выкатывается из дула горячая пуля и летит в трепещущую жертву. Жертва также крупным планом. На коже видны поры, угри и бородавка, мелкий пот покрывает лоб и переносицу и стекает по морщинам вниз, на землю. На земле ползают разные букашки, гусеницы, дождевые черви, валяется смятая пачка «Беломор-канала»…
– Саня, ты натуралист! – отметил я.
– Есть немножко, – ничтоже сумняшеся подтвердил рассказчик. – И вот, представь себе, на весь этот ползающий и копошащийся мир, который мы видим через линзу кинообъектива, падает сражённое тело намеченной нашим шпионом жертвы. Это ведь катастрофа, вселенское затмение, может быть, даже апокалипсис для ползающей по земле твари.
– Ну, это ты хватил!
– Дело в том, что, возможно, я тоже являюсь какой-нибудь букашкой или даже микробом для мироздания. А кто-то большой и неведомый однажды придавит меня, как блоху, а я даже знать не буду, кто, откуда и зачем.
– А почему только тебя?
– Ну, и тебя заодно…
– А пока этот кто-то нас не придавил, – подытожил я, – давай снимать кино. Но только без лишних натуралистических подробностей. Сценарий утверждён, камера есть, начнём на развалинах довоенного Дома культуры.
Первые пробы оказались на редкость удачными. Шпион, он же Александр Щербаков, со старым фибровым чемоданом плутал в развалинах, сохранившихся как некий артефакт, оставшийся после фашистских бомбёжек. Я подкарауливал его за выбитым в стене проёмом. Оператор трансфокатором приближал план: у шпиона затравленный вид, глаза бегают, как у кота в ходиках, и вдруг закатываются вверх. Это я из засады сбиваю его с ног, отбираю чемодан, чемоданом же добиваю по голове. Пытаюсь бежать. Но шпион – парень не промах – успевает схватить меня за лодыжку. Падение. Потасовка. Роем ногами снег, мелькают кулаки, лица искажены… Снято!!! Оператор требует дубль. Мы отказываем, плёнки в обрез.
Следующую натуру решили снимать в заброшенном форте на подходах к Кронштадту. Со стороны Сестрорецка ближайший форт «Тотлебен» достигался одним часовым броском по припайному льду Финского залива. Для съёмок собралось семь добровольцев с нашего курса. Весь реквизит, который мы сумели собрать, это две старые рапиры, пневматическое ружьё и два деревянных пистолета, выструганных под «парабеллум» и выкрашенных в чёрный цвет.
Форт «Тотлебен», возведённый на искусственном острове, был заложен в 1907 году, не единожды надстраивался, сообразно требованиям времени, но ни разу не был использован по своему боевому назначению. На акватории Финского залива к северу от острова Котлин этот форт и ещё 16 таких же укреплённых и вооружённых 11-ти дюймовыми морскими орудиями каменных дредноутов в течение 50-ти лет  представляли несокрушимый заслон на пути к городу Петра. Длина этого непотопляемого бетононосца, вытянутого по широтной линии, равнялась семистам метрам. В поперечнике он был не более пятидесяти. Этакий бетонный оазис на водной пустыне Маркизовой лужи. Отдельные дерева, высаженные нашими предками, принялись, вросли корнями в остров и придавали ему уют, а в летнее время – «кучерявую пейзажность». Основным и единственным строением на острове был и остаётся до сегодняшнего времени сплошной двухъярусный казематный траверс с узкими окнами в металлическом переплёте. У стен – бетонные лестницы с коваными перилами. Вместо кровли плоская бетонная площадка с командными пунктами и орудийными фланцевыми фундаментами, на которых в своё время восседали дальнобойные морские пушки большого калибра. В Отечественную к ним добавили ещё и зенитный комплекс. У причала для маломерных судов в центре здания, на фронтоне в виде аттика, в лавровом венке располагался в давние времена российский герб. В 60-х годах на аттике по обе стороны чугунного венка (двуглавый орёл улетел тогда из России) оставалась лишь надпись:

                ФОРТЪ               ТОТЛЕБЕНЪ               
                о
                1897                1907

Хотя в большевистское время форт и назывался «Первомайский», время оставило нам его истинное название. Для шпионского фильма это было лучшим местом. Съёмки велись на пределе наших возможностей. Все трюки выполнялись вживую. А это были и прыжки с верхнего пятиметрового казематного яруса в снежные сугробы, с одновременным ведением огня из деревянного «парабеллума», и дуэли на рапирах, и преследования в пустых потернах нижнего яруса, и жесточайшие кулачные бои с применением старинных кирпичей с тиснением «П.Беляевъ», высыпавшихся из стен бывших артиллерийских арсеналов. Тогда мы ещё не знали, что параллельно с нами режиссёр Теренс Янг создавал свой первый шпионский фильм «Доктор Ноу» с миллионным бюджетом. Видимо мы были заражены общим микробом. Джеймсом Бондом, о котором мы ещё ничего не знали, у нас числился Саня Щербаков. Его профиль римского легионера уже тогда соперничал с  Шоном Коннери анфас.
В конце всех натурных работ, когда у нас кончилась плёнка, мы всей съёмочной группой забрались в верхний бетонированный гриб наблюдательного пункта и там из остатков деревянных дверей и старых веток развели костёр и распили бутылку портвейна под номером 33. Костёр всех нас больше закоптил, чем согрел. А портвейн согрел, но не захмелил. И это нас не удручило. День выдался удачным, плодотворным и наша группа чувствовала себя уверенно и смело. Мы только-только преодолели шестнадцатилетний рубеж пребывания на этой, как нам тогда казалось, увлекательной планете Земля. 
На обратном пути по льду Финского залива Саня опять время от времени подходил ко мне и молча жал руку, выказывая тем самым признательность и одобрение в плане наших совместных действий.
– Теперь, – рассуждал он, – нужно перенести съёмки в городские условия. Там по нашему сценарию мы должны отснять сцену в подземном переходе и перехлестнуться с милицией. Вот  где мы возьмём милиционеров, я не знаю. Задача не из лёгких. У меня, конечно, батя сам участковый. Но попробуй, скажи ему о наших планах – выпорет.
– Это самый сложный момент в фильме, – согласился я. Боюсь, на этом мы споткнёмся. Но сцена в туннеле всё равно необходима. В следующее воскресенье нужно ехать к Московскому вокзалу. Там подземные переходы подходят к нашему сюжету. Мы, а вернее ты, закладываешь взрывчатку в урну и смываешься… И по сценарию должны появиться органы правопорядка. Переодеться в «мильтонов» нереально. Придётся переписывать концовку сценария или уговаривать твоего батю.
– Легче уговорить постового порегулировать движением машин на перекрёстке, чем моего батю появиться в форме перед нашей кинокамерой. Для него ж служба – святое дело, а форма – почти иконостас.
– Так что ж, теперь молиться на него? – съязвил я.
– В принципе, мы на него и молимся. Всю семью, а это четыре рта содержит. Двух оболтусов, меня и брата, выучить надо, одеть и накормить, да ещё в люди вывести. Если он узнает, что я такой ерундой занимаюсь, мне точно не поздоровится.
– Почему ерундой? – обиделся я. Ты у нас главный герой, шпион без страха и упрёка. Может быть, со временем станешь Николаем Рыбниковым. Ты на него, кстати, чем-то похож.
– Ну, тогда ты станешь Юрием Яковлевым, тоже похож, – в тон мне подпел главный герой.
Фильм получался. Мы проявили отснятую плёнку, сделали монтаж и на предварительном просмотре поняли, что это почти шедевр в детективном жанре. Переплюнуть нас мог только Теренс Янг. Но мы тогда о нём даже не догадывались. Оставалось завершить фильм финальной сценой в подземном переходе с привлечением людей в форме.
Через неделю мы оказались на Московском вокзале. Все знают его незабываемую архитектуру в ренессансном стиле с круглыми декоративными колоннами, высокими венецианскими окнами и строгой часовой башней в центральной части. Любознательный читатель наверняка должен знать, что вокзал сей был построен к открытию железной дороги в 1851 году и назывался тогда Николаевским в честь государя-императора. То есть события, которые я описываю, происходили через 110 лет от постройки самого вокзала. День был выходной. Народу скопилось не то чтобы много, но и не мало. Мы прошли к подземным переходам, прорытым уже в советское время и ведущим к железнодорожным перронам. На одном из перекрёстков сходящихся под прямым углом туннелей под стеклом висела «Схема переходов Московского вокзала». Я до упора завёл пружину кинокамеры, и мы стали работать. Во-первых, нужно было запечатлеть саму схему, приблизить намеченный участок, на который должна лечь ладонь шпиона, с перстом указующим именно в ту точку, где закладывалась взрывчатка. Взрывчатка представляла собой довольно объёмный пакет, завёрнутый в газету «Советский спорт». Пакет содержал в себе трёхлитровую банку из-под огурцов, завёрнутую в обрывки старых обоев и в ватин, выдранный из перелицованного пальто.
Оделись мы тоже подстать шпионам: во всё чёрное. На Сане был полувоенный морской китель с блестящими медными пуговицами, разглаженные по стрелке брюки, на шее красный мохеровый в клетку шарф, волосы зачёсаны под «ёжик», взгляд проницательно-ироничный с холодным стальным блеском, нос – вперёд, губы в полуулыбке матёрого агента ЦРУ. На мне – полупальто с шалевым воротником из мутона, суженые внизу брюки, из которых я быстро вырастал и, главное, – импортная финская папаха из чёрной цигейки, «одолженная» мною у отца.
– Нужно дождаться, чтобы передвигающийся туда-сюда люд рассосался, – сообщил Саня, он нам только мешает. Сделаем такой кадр: я тяжёлой походкой раненного в ногу иду по пустому туннелю, надвигаюсь на камеру, заслоняю свет…
– А дальше идёт заставка – Конец фильма. Так?
– Нет, не так! Дальше ты меня снимаешь уже со спины: я подхожу к урне и забрасываю в неё пакет с адской машинкой, оглядываюсь и вижу «мильтона»…
– Всё тот же вопрос: «Где его достать?»
– Нарисуем. Безвыходных положений не бывает, – весело заключил Саня, и мы стали ждать, когда освободится туннель.
Ждать пришлось долго. Народ отдельными фрагментарными группами, а то и порознь, наполнял пространство подземного перехода и передвигался в нужном ему направлении. Наконец, Саня не выдержал и обратился ко мне:
– Ты не знаешь, куда они все идут, как заговорённые. Шастают, словно кроты в норе. Места им мало наверху, что ли? Мы-то, понятное дело, кино снимаем. А им чего неймётся? Сидели бы по своим квартирам, телевизор бы смотрели, да чай из блюдца прихлёбывали. Мешают людям делом заниматься.
Наконец, туннель опустел, будто народ счёл своё пребывание здесь и сейчас неуместным. Будто дошли до него упрёки моего друга. В середине перехода, правда, плелась в нашу сторону согбенная старушка с явными признаками спондилёза, и мы решили её дождаться. Старушка плелась медленно и, когда дошла до нас, подняла вверх голову и спросила:
– На метро попаду я здесь, сынки, или надо куда сворачивать?
– Бабушка, – ответил ей шпионским голосом герой ещё не вышедшего на экраны фильма, – на метро всё прямо и прямо без поворотов и дублей.
– Так здесь конца не видать, – запричитала старушка, – ой, не дойду я до финиша-то, ноги уже заплетаются. Подсобите, сыночки, Христа ради, помолюсь за вас в церкви. Не дойти мне одной до метро-то.
Саня отдал мне пакет со взрывчаткой и сказал командирским голосом:
– Стой здесь! Доведу бабушку до метро и сразу вернусь. Ничего не поделаешь. Такова, видно, наша шпионская доля.
– А вы что, шпиёны, что-ли? – спросила старушка.
– Да, вроде того, – сострил Саня.
– Ох, шпиёны, шпиёны, кругом одни шпиёны, – проскрипела старушка, – главное, чтоб человек был хороший…
Хороший человек Саня взял под руку старушку и бережно повёл её по направлению к метро. Такого сюжета в нашем сценарии не было. И мне не оставалось ничего другого, как ждать у схемы подземных переходов.  От нечего делать я поигрывал своей блестящей и внушительной съёмочной аппаратурой, примерял её на ближний и дальний план, нацеливал на безупречно вычерченную схему под толстым стеклом, которое на определённых углах  давало зеркальное отражение. Я  видел себя в надвинутой на глаза папахе, народ, проходящий за моей спиной, посверкивающий выпуклой линзой объектив нашего главного инструмента – любительской восьмимиллиметровой камеры «Кварц». Люди, текущие по лабиринту подземных улиц, обращали на меня внимание, – и это было заметно, – косили глазами в сторону праздношатающегося «господина» в каракулевой шапке лодочкой, с большим пакетом подмышкой  и дорогой техникой, которая ещё только входила в наш быт. Одна пожилая женщина провинциального вида даже приостановилась около меня и минут пять изучала мою персону, открыв при этом рот. Сначала мне польстило столь пристальное внимание, а потом привнесло некоторое раздражение, и я навёл на любопытствующую даму свою кинопушку. Сначала дама отпрянула, а когда я нажал пусковую кнопку, и камера застрекотала, наворачивая на свои бобины плёнку с историческими кадрами, объект съёмки стал отмахиваться руками и крестить воздух руками, будто вся нечистая сила в этот момент слетелась именно сюда.
– Хороший кадр, – подумал я, – надо будет вставить куда-нибудь при монтаже. 
Долгое отсутствие главного шпиона и хорошего человека в одном лице меня стало беспокоить, и я решил оглядеть окрестности, поднявшись на крытую часть Московского вокзала. На всём обозреваемом пространстве Сани не было видно. Зато передо мною как из- под земли вырос дородный старшина в безукоризненной милицейской форме. Сначала я почувствовал тяжёлую длань на моём плече, а когда обернулся, то увидел бесстрастное лицо, покрытое тонкой вуалью власти. Поэтому у меня и появилось впечатление, что я стал свидетелем некой телепортации:  никого не было и вдруг, на тебе – живой, говорящий объект, да ещё облачённый в мундир, со сверкающей кокардой на фуражке и блестящим целлулоидным  козырьком.
– Пройдёмте, –  сказал обладатель фуражки казённым голосом.
– Вот и милиция для нашего кино, – подумал я.
Мы молча двинулись в сторону привокзального милицейского участка. О мотивах моего задержания я уже догадывался. Несколько зевак с любопытством, а некоторые, наверняка, и со злорадством, наблюдали картину нашего шествия: впереди похожий на финского шпиона гражданин с кинокамерой, сзади блюститель порядка в синей униформе с медными пуговицами, напоминающий дореволюционного городового. Среди зевак я заметил пожилую даму, которая открещивалась от меня в подземном переходе. Она всё также стояла с полуоткрытым ртом и, я бы сказал, зачарованно наблюдала за происходящим. И почувствовал я в тот момент, что именно она была тем доброхотом, который сообщил в милицию о подозрительной личности, стоящей в стратегическом месте особо важного объекта на территории СССР. И я опять навёл на неё объектив своего аппарата, что тут же вызвало бесовскую улыбку на её простом и постном лице, и она погрозила мне костлявым пальцем. Следующий за мной милиционер пробубнил мне в затылок:
– Не положено, гражданин!
– Хороший кадр, – опять подумал я, – надо будет вставить куда-нибудь при монтаже, если не конфискуют, конечно, технику вместе с плёнкой.
Мы спустились по лестнице, ведущей в метрополитен, и, не доходя до турникетов, свернули в выгороженное пространство, где в мраморной стене была вырезана дверь с красовавшейся на ней табличкой.


                ОТДЕЛЕНИЕ МИЛИЦИИ
                МОСКОВСКОГО ВОКЗАЛА

Помещение оказалось небольшим: два письменных стола, расположенных на одной линии, и ряд стульев, расставленных вдоль стенки. Тут же стоял большой массивный сейф с цифровым замком. Старшина молча указал мне на стул, а сам сел за письменный стол и упёр в столешницу руки так, что локти оказались выше головы.
– Будем признаваться или будем запираться? – спросил он и посмотрел на меня, как на обречённого.
Поскольку я не понимал до конца всей драматургии задуманной пьесы, то решил не отвечать на этот вопрос. Тем более, я действительно не знал, в чём я должен признаваться.
– Документы! – хлопнул по столу увесистой ладошкой старшина.
Я всё также молча подал ему свой новенький паспорт, полученный мною накануне по случаю совершеннолетия.
Представитель власти стал изучать мою зеленокожую книжицу: повертел её в разных плоскостях, понюхал. Мне представилось, что следом он попробует на вкус изучаемый предмет, но нет – открыл первую страницу. Долго смотрел на водяные знаки, вероятно, на предмет их подлинности. Страницу с моими данными изучал особенно тщательно, подцепил ногтем фотографию (плотно ли приклеена?), потом стал переносить взгляд на меня, как художник, пишущий портрет и сравнивающий его с оригиналом. Когда картина была дорисована, он хмыкнул так, будто нашёл неисправимый дефект в изображении, и стал просматривать на свет страницу с портретом, по всей вероятности, проверяя фактуру бумаги.
– Т-э-эк… – только и сказал он и стал листать паспорт, как книгу, будто искал в ней забытую цитату.
Наконец, «цитата» была найдена. Она представляла собой штамп прописки. Об этом я догадался, когда старшина спросил меня тоном экзаменующего преподавателя:
– На какой улице, то бишь, проживаете, уважаемый гражданин?
– Улица Зайцева! – без запинки отчеканил я.
Старшине явно не понравился мой быстрый и точный ответ.
– А кто такой Зайцев? – медленно поднимая глаза от паспорта и проницательно щурясь, с расстановкой спросил меня мой пленитель.
– Герой войны, – ответил я почти без паузы, надеясь, что закрыл тему.
– А какой такой войны?
– Последней, – недоумённо пожал я плечами.
– А какая такая последняя война?..
– Ну, это ж дураку ясно – Отечественная!
– А какое звание было у этого героя Отечественной войны?
Этот вопрос был мне не под силу. Не знал. Старшина уловил моё замешательство, открыл дверку от тумбы письменного стола, извлёк лист чистой бумаги, гулко накрыл его громадной ладонью и изрёк, как приговор:
– Будем составлять протокол!
Он стал записывать с моих слов метрические данные, место учёбы, пол, партийность. Когда дошло до партийности, я решил подурачиться:
– Пишите «бэ-бэ», – говорю.
– Не понял… – удивился протоколирующий.
– Бэ-бэ, – повторил я, – беспартийный большевик.
– Поясните…
– То есть политику Партии и Правительства разделяю, а в Партии не состою.
– Это отчего ж? – неподдельно удивился старшина.
– По возрасту.
– А–а–а, – протянул он, устремляя взгляд поверх моей головы, будто за мной простиралась необозримая ширь с далёким горизонтом. – Ну, тогда – Комсомол?
– До Комсомола дорасти надо, – нравоучительно пояснил я.
– Значит, в партию рано, а в комсомол что-то не пускает. А что не пускает, не задумывались?
– Что что? – не понял я сразу.
– Ну, какой такой предмет мешает? – пояснил старшина.
– Наверное, тот, что и у плохого танцора, – решил сострить я.
Старшина явно не понял шутки:
Так, так, так, – у какого такого плохого танцора? И что же ему, бедолаге, мешает?
– Дуркует парубок, – дружелюбно отозвался из угла  тихо сидящий до этого момента сержант милиции с дряблым лицом и слегка ироничными глазами, – присказка така е.
– Ну, ежели поговорка, тогда ладно, – смирился старшина, – перейдём к сути. С какой целью попали в подземные переходы Московского вокзала? И кто вас сюда направил?
– Его Величество Случай и тяга к кинематографу, – опять без запинки парировал я вопрос.
Старшина добросовестно стал вписывать в протокол мой ответ.
– Технику свою положите вот сюда, – по ходу письма предложил старшина и указал пальцем на стол рядом с протоколом.
Он долго, как диковину, рассматривал камеру, потом осторожно взял её в руки, повертел и, приложив объектив к глазу наподобие монокля спросил насморочным голосом:
– Откуда сей фетиш? 
– Из проката, – пояснил я, – там даже номер ателье нацарапан.
– Ну, нацарапать можно всё что угодно. На стенах, вона, что царапают… Всему верить, что ли?  Тэк, гражданин фотограф, я задаю вам конкретный вопрос, а вы сдаёте мне конкретный ответ: «Сообщники есть?!»
– Есть! – конкретно ответил я.
– Вот, это уже другой разговор. Фамилия, имя, пол, адрес места жительства.
– Пишите: Щербаков Александр Николаевич, пол мужской, беспартийный комсомолец, адрес… Зачем вам адрес? Он где-то здесь ошивается. Пошёл старушку на метро провожать и где-то застрял. А мне он позарез нужен. Иначе натуру нужно переносить на следующее воскресенье. Семь дней коту под хвост. Он приказал мне ждать его в туннеле. Придёт, меня нет. Что подумает? Кинется искать. А я здесь сижу, баланду с вами развожу. Саня же у нас главный шпион. Выручайте, товарищ старшина. Сообщника моего нужно немедля найти!
– Так, так, так, – затакал старшина, – ничего не понимаю, но чувствую, хотите помочь. Это вам зачтётся. Так говорите, где-то здесь ваш подельник по шпионажу? Шинкаренко, – обратился он к смирно сидящему в углу сослуживцу, – своди гражданина фотографа на воздух. Если объявится названный Щербаков, тащи его сюда тоже. Подмога нужна?
– Мыхайло Пэтрович, – отозвался тут же сержант, – нэ в пэрвой же ж. Якщо побачимо, не сумливайтеся, прытягнемо в луччем выде, як коня у стойло.
– Давай, Шинкаренко, действуй! А я пока машину вызову.
Сержант Шинкаренко поправил портупею и повёл меня искать моего напарника по шпионской деятельности. Мы обошли всё окрест: и выход из метро, и крытую часть вокзала, спустились в переходы, побывали на перекрёстке со схемой переходов, повертелись около ларьков с дорожной снедью. Сани нигде не было.
– И дэ ж твий шэф? – с надменным видом вопросил Шинкаренко. – Вирно учуял, що смаленим запахло и зробив финт вухами.
– В отделении милиции, куда мы опять вернулись, старшина, отложив в сторону протокол, читал газету «Советский спорт», в которую был завёрнут наш кинематографический реквизит – взрывчатка с часовым механизмом.
– Опять «Зенит» проиграл, – сокрушался он. И что они никак не могут выйти из цейтнота? Ну, что там, Шинкаренко? Не нашли, – он посмотрел в протокол и прочитал, – Щербакова Александра Николаевича?
– Шукай витра у поле, – отозвался подчинённый.
– Ещё вопрос, был ли мальчик? – с китайским прищуром глаз подметил старшина.
– Який такий хлопчик?
– Ну, не девочка ж этот протокольный напарник. Что в пакете? – вдруг перешёл к делу старшина.
– Это муляж, – стал пояснять я, – изображает мину замедленного действия. Так по сценарию положено.
Старшина осторожно положил пакет на стол подальше от себя.
– От кого получили сценарий? – властным голосом спросил он.
– От режиссёра.
– Кто режиссёр?
– Я.
– Приехали, – присвистнул старшина и опять придвинул к себе протокол, – получается, что главный субъект всей постановки сидит сейчас перед нами? Молодой, так сказать, да ранний?
В этот самый момент в отделение вошёл молодцеватый лейтенант милиции. Был он гладко выбрит, в приподнятом настроении, как говорится, бил копытом землю. Старшина с сержантом тут же поднялись с мест, изображая стойку «смирно».
– Садитесь-садитесь, – сделал жест ручкой лейтенант, – что на повестке дня? Кого успели словить, опричники? – и он с явной приязнью посмотрел на меня.
– Да вот, похоже, агент, снимал на плёнку схему подземных переходов. Здесь в протоколе всё отражено, – и сержант протянул вновь вошедшему бумагу.
Лейтенант сел за стол, пробежал протокол, полистал мой паспорт, взял кинокамеру, навёл объектив на старшину и спросил:
– Так ты говоришь план туннелей? А он что, засекречен? Говори-говори, я снимаю. Куда тут нажимать? А-а – вот кнопочка. Ну? Кто ж это повесил засекреченный план на стенку перехода? Говори, не стесняйся, сейчас всё зафиксируем. Хорошая камера! Из проката говоришь? Ну, да, купить такую не по карману студенту. Студент ведь? Угадал?
– А как? – спросил я.
– Как-как – по виду. На шпиона, увы, не тянешь.
Я был, конечно, разочарован.
– Так, товарищ лейтенант, – попытался реабилитироваться старшина, – он же это… это, как его, ну, бомбу заготовил. Вот, – и он указал на пакет, лежащий на столе.
– Бомбу?! – удивился лейтенант и поднял вверх брови. – Ну-ну. Какая бомба-то? Атомная или водородная?
– Замедленная говорит.
Лейтенант взял пакет со стола, подкинул его в руках и бросил под ноги старшине.
– Бах! Ба-бах!!! – с поддельным ужасом в глазах воскликнул он. – Считай, Трошкин, что я тебя взорвал. Ты хотя бы знаешь, сколько весит бомба? 
– Так, товарищ лейтенант, он же… мы же… люди видели, как он это… снимал…
– Что он снимал? Памятник с постамента снимал, Исаакиевский собор за пазуху положил? Кино они снимали! Про шпионов, небось? – обратился он ко мне.
– Про них, – подтвердил я, – проводили съёмку в натуральных условиях.
– Тогда давай, забирай свою амуницию и снимай дальше.
– Так, товарищ лейтенант, я уже машину с Литейного вызвал, мы это…
– Какую машину? Зачем машину?
– Ну, к следователю на дознание. Я ведь думал это…
– Ты меньше думай, Трошкин! Тебе это вредно. Ты что, контрразведчик, что ли? С машиной сам разбирайся. Или звони и давай отбой. Вот так вот, господа опричники. Взяли на себя не те функции. И Шинкаренко туда же. Хохол, а ничего не соображает. Наверное, себе уже лычку пришивал за поимку шпиона. Так?
– Так ни, товарыш лэйтэнант, я сиджу соби сумырно, выконою тильки наказы. Ыныциативу на сэбе не беру.
– Вот, это правильно. Толку больше будет. А то новые пинкертоны прямо на глазах, смотрю, родятся. Трошкин-шпионолов! – лейтенант поднял вверх указательный палец, – звучит? Смотри, до генерала у меня дослужишься!
Я забрал документы, кинокамеру, муляж бомбы, и, по-шпионски не попрощавшись, направился, было, к выходу.
– Стоять! – вдруг крикнул, как выстрелил, мне в спину лейтенант.
Он подошёл ко мне, протянул протокол и почти пропел весёлым голосом:
– Возьми на память, вставишь в рамку под стекло, повесишь на видное место, как грамоту. Редкий документ, поверь мне. Шинкаренко! Дай-ка папку из моего ящика. А то помнётся реликвия. Когда в дальнейшем будешь заполнять какие-нибудь анкеты, в графе трудовая деятельность будешь писать, что на первом курсе в свои неполные шестнадцать лет работал шпионом по совместительству. Может, зачтут в трудовой стаж. Понял? Не поверят, подошьёшь для убедительности этот протокол.
– Вот за это спасибо, товарищ лейтенант, – просиял я от удовольствия.
– Только не прими за чистую монету мой совет. Не приведи Господи, попадётся такой вот Трошкин на твою голову, потом не отбрешешься. Увезут на «воронке», ни мать, ни жена не догонят. А моё фамилиё Лесков Николай Семёнович. И он протянул мне руку.
– Спасибо Вам за понимание, Николай Семёнович. Век помнить буду.
Я вышел из отделения и направился на поиски главного персонажа нашего кино. На подходе к туннелю я столкнулся с ним нос к носу.
– Ты куда пропал? – выпалил он запыхавшимся голосом. – Я уже все переходы оббегал, как заяц.
– Пропал-то не я, а ты. Где носило тебя, маэстро? Мы здесь уже всю милицию на уши поставили. Не веришь? – Вот протокол, читай.
Саня взял протокол, и ёжик на его голове сразу подрос сантиметра на два.
– Так получается, мы настоящие шпионы!
– Не мы, а я, – уточнил я на всякий случай.
– Слышишь, я тоже хочу такую бумагу…
– Это мы устроим. Надо только дождаться, когда Николай Семёнович покинет Отделение милиции Московского  вокзала, и обратиться к старшине Трошкину Мыхайло Пэтровичу. Он тебе устроит и бумагу, и «воронок» из Большого дома вызовет, и поговорит с тобой по душам. Редкой породы человек. Главное, всё понимает с полуслова.
– Трошкин – знакомая мне фамилия. Степенный такой, рассудительный и с чувством юмора? Да?
– Похоже. А с чувством юмора, так это в точку.
– Знаю! Старшина. Они вместе с моим батей одну милицейскую школу заканчивали. На 7-е Ноября всегда к нам в гости заходит, если не на дежурстве. Это любимый его праздник. Где он тут обитает? Веди! Проверим так это или не так. Есть шанс точно вписаться в сценарий. Сейчас нарисуем.
Пришлось опять возвращаться в отделение милиции. Саня первым открыл дверь и уже на пороге произнёс:
– Здрасте, дядя Миша! Точно я вас вычислил! А мы тут с другом фильм снимаем, – и он вывел меня на авансцену, которая была мне до боли знакома.
Старшина Трошкин, он же дядя Миша, который опять сидел за столом и с суровым видом играл в шашки с лейтенантом, сразу сделался по-домашнему сдобным и размякшим:
– Никак Саня? Какими ветрами?...
– Да я же говорю – кино снимаем про шпионов.
– Так Александр Николаевич, сообщник, это ты, что ли?
– Он самый, собственной персоной.
– Ну, батя узнает, задаст тебе перцу.
Дядя Миша сделал машинальный ход, и лейтенант тут же зигзагом прошёл в дамки, съев сразу три шашки противника. Потом он повернулся в нашу сторону и заметил:
– Новый персонаж? Ну, этот, пожалуй, на шпиона ещё тянет. Мыхайло Пэтрович, протокольчик не хочешь составить на него?
– Я готов, – потирая руки, сразу же согласился новоявленный шпион.
– Обойдёшься, – охладил его старшина, – на всех протоколов не напишешь. Хватит вам одного на двоих. Ты лучше скажи, почему товарища оставил на произвол судьбы. Был бы рядом, может, и мороки было меньше.
– Бабулю провожал на метро. Думал, доведу и сразу обратно. Она же меня проэксплуатировала по полной программе: сначала довёл до станции, потом, оказывается, она эскалатора боится, пришлось спускаться вниз вместе с ней, а потом – заведи её в вагон, да ещё усади. Ну, я усадил. Двери закрылись, и я поехал до следующей станции. Доехал, а она как стала меня благодарить и обзывать всякими хорошими словами. Я так заслушался, что пришлось ехать ещё остановку. А на обратном пути под впечатлением её речей проехал и свою станцию. Пришлось возвращаться. Ну, время и ушло…
– Да, – заключил дядя Миша, – шпион из тебя никудышный.
– Вот, и бабуся меня также наставляла. Всё уговаривала бросить свою опасную профессию и устроиться хотя бы  дворником в ЖЭК.
– А к нам в милицию не хочешь? Была бы династия. Отец – милиционер, сын милиционер.
– Я б в милицию пошёл, пусть меня научат, – продекламировал Саня. У нас в сценарии должен быть представитель власти в форме. Нужно отснять один эпизод. Не хотите подключиться, дядя Миша? Век буду благодарен!
– Ты сначала отживи век, – парировал претендент на новую роль, – тогда не до глупостей таких будет.
В разговор включился лейтенант Николай Семёнович, проявив явный интерес к Саниной задумке:
– А что? Нужно обсудить этот вопрос. Сценарий есть?
– Сценарий здесь, – и я постучал себя по голове.
– Тогда выкладывай!
Мы с Саней наперебой словами и жестами стали обрисовывать трагический финал нашего фильма. Саня даже вспотел, показывая сцену своего яростного сопротивления органам правопорядка и своего пленения.
– Сильно, – сделал заключение лейтенант, – меня воодушевляет. Главное, чтобы добро восторжествовало над злом. Правильно? Шинкаренко, хватит отсиживаться в углу. Даю боевое задание – поступаешь в распоряжение съёмочной группы, увековечишь себя в финальной сцене. Будешь олицетворять силы добра. Других шансов показать себя именно в этой ипостаси у тебя, пожалуй, больше не будет.
– А мэни що? Що накажете, то й зроблю.
Подхватив всю свою амуницию и сержанта Шинкаренко, мы направились к исходной позиции. Саня объяснил сержанту его нехитрую роль, и мы приступили к съёмкам. Всё шло гладко до тех пор, пока мы не перешли к непосредственному задержанию главного героя фильма – шпиона Сани Щербакова. Сцена в туннеле нам виделась так: засунув бомбу замедленного действия в урну, главный герой озирается по сторонам, а за его спиной, упёрши кулаки в бока, уже стоит бдительный советский милиционер. От неожиданности герой садится на урну и пытается вытащить пистолет из внутреннего кармана своего полувоенного кителя с блестящими пуговицами, а бдительный советский милиционер применяет к нему боевой приём. О приёме мы ничего не знали, предложив нашему добровольцу выбрать его из того арсенала, которым он владел. В самый ответственный момент я трансфокатором приблизил план, на котором отразилось испуганное лицо героя, и в следующий момент увидел нечто невероятное: указательный палец сержанта Шинкаренко проник в Санин рот и завернулся под щеку, большой же палец прищемил ту же щеку с наружной стороны. Испуганное лицо героя стало по-настоящему испуганным, и в нём появились трагические нотки боли и страдания. Сержант крепко держал нашего героя за верхнюю губу и комментировал:
– Прынада називаэться «понюх тютюну». Так ми беремо усих правопорушникив. И ведэмо их у милицейськэ витдилэння.
И он повёл Саню в отделение. Тот мычал и пытался вывернуться, но при малейших попытках освободиться или что-то сказать ведущий, по-видимому, нажимал ведомому на губу, и тот, взвыв от боли и приседая, прекращал свои попытки и безропотно следовал по предписанному маршруту. Мне не оставалось ничего другого, как давить на пусковую кнопку нашей прокатной кинокамеры, фиксируя суровую действительность. Правда, мы выбивались из сценария. Но, в конце концов, лучший сценарий – это сама жизнь. И я переносил эту жизнь в её внешнем проявлении со скоростью 24 кадра в секунду  на 8-миллиметровую плёнку фабрики СВЕМА.
Когда мы поднялись из туннелей, проходящий народ стал останавливаться и с любопытством взирать на наше шествие. Пожилой мужчина в интеллигентной вязаной шапочке-менингитке спросил меня, приблизившись на расстояние слышимости громкого шёпота:
– Что происходит, молодой человек?
– Шпиона поймали, – не отводя глаз от видоискателя, сообщил я во всеуслышание. Собираем видеокомпромат.
– Кино снимают, – послышались комментарии в толпе, – про хулиганов, киностудия имени Горького.
Я на минуту отвлёкся от съёмки и увидел в шеренге любопытствующих пожилую даму-доброхотку, с которой, собственно, драматургия нашего фильма и потекла по нужному нам руслу.  Рот её был всё также открыт, а в глазах стоял испуг, перемешанный с крайним удивлением.
Подходя к Отделению милиции, сержант Шинкаренко как бы продолжил свой короткий монолог, начатый ещё в подземном переходе:
– Такой прывид називаэться в нас «Уввод коня в стийло».
Когда мы вошли в стойло, сержант выпустил из своих цепких пальцев Санину губу, а я выключил камеру.
– От, прывив за всима правылами, – сообщил новый персонаж, – як и наказували. 
Саня, оттирая губу, промычал:
– Что ж это такое творится. Мы же просили динамичный боевой приём…
– А це ж и е болювой. Болючий прыём из прыводом. Иных нэ знаэмо.
Лейтенант со старшиной Трошкиным опять играли в шашки. И опять Трошкин пропустил лейтенанта в дамки.
– Так что у вас там получилось? – отвлёкся от игры удачливый шашист. Никак Шинкаренко с ролью не справился?
– Не то, чтобы не справился, – поправил я, - а, как бы вам это помягче объяснить, проявил творческую инициативу и немного отошёл от сценарного замысла.
Лейтенант сделал ещё несколько ходов, что привело партию к классическому противостоянию: три дамки против одной.
– Ничья, – с удовлетворением провозгласил старшина.
– Была бы ничья, но большая дорога моя, – возразил лейтенант, – строим треугольник Петрова, и через три-четыре хода – партия моя.
– Такого быть не может! – искренне удивился обладатель единственной дамки. Петров для меня не авторитет.
– Если это не так, я лезу под стол кукарекать, в противном случае ты, Трошкин, сделаешь всё, что прикажут тебе киношники. Сценарный замысел должен быть воплощён в жизнь. Законы жанра требуют определённых жертв. Так?
– Натюрлих, – согласился Саня.
– Немецкий изучаешь? – поинтересовался лейтенант.
– Английский, – поправил мой друг и напарник.
– А откуда такое произношение?
– Ваш подчинённый провёл на мне один приём, который явно повысил мои лингвистические способности.
И Саня для разминки, как конь, пожевал губами и сделал несколько лицевых мимических упражнений-улыбок.
– Везде ты со своей «понюшкой», лезешь, Шинкаренко – старательно строя треугольник Петрова, по слогам выговорил лейтенант. Тебе надо было конюхом идти работать, а не в милицию.
– От це ви за зря, Мыкола Сэмоновыч! – с достоинством обиделся сержант. Людину вид коня я ще видризню. До людей пидхид должён бути особлывай. Я б навить казав – дэликатний. Не лыхтари ж йому пид очи ставити? Мени накажуть, я й прэзыдэнта СэШэА в стийло заведу за всима правилами. А то звикли ручыщами-то махати…
– Вот и помахайте во славу кинематографа. Устройте финальную сцену, согласно написанному сценарию. Зря ты не поверил Петрову, Трошкин. Придётся тебе участвовать в действии. Диктуй, режиссёр, что делать надобно сим опричникам?
Саня тут же опередил события:
– Давай изменим концовку в связи с изменившимися обстоятельствами. Устроим «ледовое побоище» с применением приёмов самбо и джиу-джитсу. Я оказываю яростное сопротивление органам правопорядка, а они, в свою очередь, скручивают меня в бараний рог и увозят в милицейском «воронке».
– Где ж я тебе теперь «воронок» возьму, – отозвался дядя Миша-старшина, – уже отбой дал машине. Хорошо, что не успели выехать, а то получил бы нагоняй за ложный вызов.
– Ладно, закончим пока моим яростным сопротивлением, поскольку настоящие шпионы просто так не сдаются.
И я начал снимать финальную сцену нашего фильма. Саня только диктовал:
– Дядя Миша, бери меня за яблочко! Вот так. А теперь головой об сейф! Да с размаху. А вы, товарищ сержант, печатной машинкой – меня по голове. Товарищ лейтенант, ногой в пах…
– Да что я, фашист, что ли – сопротивлялся лейтенант.
– Так понарошку всё. ИЗД называется – имитация зверской драки. Давай, лейтенант, не дрейфь! Представь, что ты под Сталинградом.
Саня уже перешёл на «ты», скоординировал все действия, и началось настоящее ИЗД. Пружина камеры была заведена до отказа, и я с упоением снимал «избиение» матёрого шпиона Александра Николаевича Щербакова тремя дюжими «мильтонами». Когда голова нашего шпиона соприкасалась с сейфом, Саня с силой бил каблуком по железному основанию, и создавалось полное впечатление устрашающего насилия над жертвой. При этом он скалил зубы и орал благим матом с лёгким немецким акцентом. Потом шпиону выворачивали руки, били лампой из искусственного мрамора по голове, раскладывали на столе и гуляли сапогами по его животу. Единственно от чего отказывался шпион, так это от «понюшки табаку». Но классический захват шеи под колено был всё-таки произведён лейтенантом милиции Лесковым Николаем Семёновичем. Наш шпион только вращал глазами и понимал, что это смертельный приём, и любое неосторожное движение может привести к летальному исходу. Михаил Петрович снял свой широкий кожаный ремень и, сделав посреди удавку, накинул на заведённые за спину руки испытуемого.
– Кайзеровский узел называется, – прокомментировал он, – у немцев позаимствовали. Чем больше будешь его разжимать руками своими, тем больше он будет затягиваться. Хитрая штука! До такого только немец может додуматься.
На оставшуюся плёнку я зафиксировал театрально искажённое лицо нашего героя, на котором запечатлелись несгибаемая воля и крах всех иллюзий, а следом – самозатягивающийся кайзеровский узел и налитые кровью бессильные руки страдальца и борца за победу мировой буржуазии.
– Снято!!! – победным кличем возвестил я. Шедеврально! Такие кадры нужно ещё поискать.
– Кадры решают всё! – подняв вверх палец, подвёл итоги лейтенант.
– Саня, – обратился к Сане дядя Миша, – ты только, это, бате своему не показывай. Не поймёт… И мне неудобно будет к вам в гости заходить после такого кино.
На прощанье Саня всем горячо жал руки и обещал, что кино будет только для внутреннего просмотра и на широкий экран не выйдет, чем очень успокоил дядю Мишу.
Первый просмотр превзошёл все ожидания. В импровизированном зале, где собрались только избранные лица, на всём протяжении фильма царило оживление, и раздавались возгласы восторга. А последние сцены прошли на «ура». Мой отец был просто ошеломлён этими сценами и посчитал это большой творческой удачей.
Наш шпионский фильм мы случайно вложили в футляр кинопроектора и сдали его в ателье проката безвозвратно. Моему «заядлому» другу, главному шпиону и герою потерянного фильма Сане Щербакову оставалось жить на этой планете ещё 35 лет. Но об этом тогда никто из нас не знал. Но я вспомнил его слова, сказанные однажды:
– Возможно, я  являюсь какой-нибудь букашкой или даже микробом для мироздания. А кто-то большой и неведомый однажды придавит меня, как блоху, а я даже знать не буду, кто это был, откуда и зачем.

 


Рецензии
Спасибо за такой рассказ. Читая, как-будто окунулась в детство, где люди были добрее друг к другу ...
Как жаль, что этого уже не вернуть ...

Александра Кот79   22.12.2016 22:44     Заявить о нарушении
Особенно милиционеры были добры...
Но - правильно Вы сказали - этого уже не вернуть.

Сергей Воробьёв   23.12.2016 22:42   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.