Хадидже...

Рассказ брата.

               Пива! Я хочу пива! Тонкий, ломкий  лёд  не тает под ярким, но уже простуженным и бледным холодным солнцем, а только слабо хрустит под каблуками, выплёскивая тонкие фонтанчики мутной воды из мелких лужиц на сером грязном асфальте. Нужно мне, нужно зайти в павильон и взять бутылочку крепкого пива. Это почти ритуал. Моя утренняя молитва, мой неизменный утренний моцион. От остановки до места моей работы - пятнадцать минут неторопливого хода. Это как раз то самое время за которое можно спокойно на ходу выпить бутылочку пива и продышаться, чтобы мой непосредственный начальник не почувствовал запах напитка и не смог при случае читать мне нравоучительные морали. Не очень-то я его и боюсь, но неприятен сам факт его попыток навязать свою власть, он-то младше меня по возрасту лет на десяток. Приходится соблюдать визуальные приличия. К месту работы можно было подъехать и поближе, но по другому маршруту ходят неудобные, вечно забитые утренним, злым народом «пазики» и поэтому я предпочитаю выходить на остановке у восточного рынка, в равных долях забитого азербайджанцами, киргизами, таджиками и китайцами. Прогулка с пивом по свежему воздуху, заменяет мне утреннюю зарядку и создаёт настрой перед работой.
 
               Уже больше месяца по моему пешему маршруту, недалеко от ларьков сидят прямо на холодном асфальте тротуара, подстелив под себя небольшие куски упаковочного картона, попрошайки – таджикские цыгане «люли». Это женщины одетые в яркие, какие-то необыкновенно синие и невиданно красные или ядовито зелёные, но сильно замызганные цветные халаты и такие же платки. У них необычайно тёмные, почти негритянские лица, и они больше похожи на индусов созерцающих волны Ганга чем на азиатов. Они - то держат на руках младенцев непонятного возраста и пола, то надзирают за малышами, которые пристают к прохожим с протянутым в грязных ручонках пластиковыми стаканчиками. Малыши подходят и молча, протягивают грязные руки. Иногда я бросаю в протянутую посудину мелочь. В основном мелкие монетки – полтиннички, десятики, пятачки. Больше давать жалко, я подозреваю что где-то, не очень далеко, находятся их никогда не работающие  свободолюбивые мужчины. Они так любят свободу, что даже самую пустяковую работу считают невыносимой каторгой. Наверное они предпочтут три дня голодать, чем один день трудиться. Для чего работать самим, когда господь создал женщину? Почему же это я должен каждое утро вставать, и тащится на работу, весь день крутить мазутные болты и ржавые гайки и отдавать им свои рубли заработанные трудовыми мозолями? Но малышей жалко. Видимо они совсем не умеют говорить на русском языке, и только смотрят огромными, чёрными глазами с разлитой в зрачках мольбой.

               Уже год, как я работал слесарем на авторазборке. Небольшой, частной фирмочке, которая скупала разбитые в хлам аварийные, японские автомобили. Разбирала их полностью и всё что ещё было пригодно к применению, продавала на запчасти. Те автомобили, которые ещё можно было восстановить, в арендованных соседних боксах – рехтовались, шпаклевались, красились, укомплектовывались и продавались недорого по новой. Работа была не очень трудная, но зато очень грязная. Автомобили порой попадались до того убитые, что приходилось распиливать их на мелкие куски, чтобы вычленить нужную деталь. Устраивало меня правда то, что мои молодые начальники не лезли в процесс работы. Зная мое трудолюбие, они просто ставили мне задачу и уходили заниматься своими делами. С утра я залазил под машину, и не напрягаясь, не спеша, но верно разбирал её до последнего болтика. Это было моё, это было по мне…. Я любил возиться с техникой, и эта работа не отвлекала меня от мыслительного процесса. За исключением времени прихода и ухода, график работы был свободный. В любой момент я мог пойти пить чай, на обед, на перекур или просто посидеть послушать музыку, ни кто не скажет, ни слова. Иногда я ставил для себя рекордные задачи и по вдохновению мог разобрать и распилить за смену пару машин. Иногда над одной машиной приходилось повозиться дня три-четыре, но это редко. После работы, я обычно брал бутылочку пива в соседнем ларьке и ехал домой. А это примерно, не считая пешего маршрута, пол часа езды на автобусе….

               После развода с женой, да точнее - это был даже не развод, а просто она выгнала меня из дома, я снимал небольшую гостинку, на улице Королёва. В шумном, неприютном месте, известном пристанищами алкоголиков и наркоманов. В доме с вечно грязными, заплёванными  подъездами, с шумными соседями, со стаями бродячих, безбашенных, шелудивых собак и неистребимым запахом тлеющей помойки, доносящимся из открытых форточек. Место было неприглядное, а вечерами и просто опасное для прогулок на свежем воздухе, но я к нему уже привык и почти не замечал окружающей мерзости. Меня немножко удивляло несоответствие названия улицы и её не лощёная суть. Может быть, имелось в виду, что именно здесь начинающие космонавты могли бы проходить испытание на выживаемость в экстремальных условиях? Но…. Всё-таки свой уголок, всё что надо - душ, диван,  телевизор, так сказать мой дом моя крепость. Кроме того меня устраивала арендная плата – которая была адекватной, окружающим меня пейзажам.

               В середине ноября резко похолодало. Задули северные ветра, ударили в лицо мелкие и острые как осколки стекла снежинки, срезая с деревьев не успевшие опасть листья. Мир сразу покрылся девственной простынёй, стал белым, как бледная поганка и таким-же неуютным. Радовало ещё и то, что остановка автобуса находилась буквально через дорогу от дома и не надо было морозится дожидаясь автобуса. И ещё немного подремать в тепле, досматривая свои сны о красивых женщинах. Путь от рынка до разборочных боксов сократился с пятнадцати до десяти минут. Цыгане куда-то исчезли и уже не приставали ко мне каждое утро, выпрашивая сдачу, видимо вместе с птицами откочевали в тёплые края. Пить пиво на улице уже становилось неприятно. От холодного пива бледнели губы и холодел желудок, после этого на работе приходилось отогреваться горячим чаем перебивая вкус пива. Хотелось напитков покрепче.

               Поздно вечером, короткими перебежками, потому что страшно мёрзли ноги в летних, тоненьких туфлях на один носок, я возвращался домой от своей старой подруги, с которой меня связывали не только хорошие отношения, но и общие секреты, о которых её мужу не стоило знать. А он и не знал ничего. У неё я обычно проводил свои нечастые выходные дни. Фонарей как всегда в нашем околотке в обрез, а те немногие которые имеются в наличии, ничего не освещали. Снега на земле почти не было, но дул такой ледяной ветер, что хотелось замотать в шарф, всё лицо полностью. Из открытой металлической двери подъезда напахнуло тёплым, застарелым запахом мочи и портвейнного перегара. Поднявшись по лестнице, в пролёте первого этажа я увидел удивительную фигуру. Молодая женщина, одетая в невообразимое тряпьё, стояла прислонившись плечом к стене. На ней был коротенький, старый, китайский пуховик подобранный видимо на ближайшей помойке, из-под которого торчал цветной, замызганный узбекский халат.  Голова была закутана в огромный платок похожий на нелепый кокон снежной гусеницы, так что из-под него торчали только чёрные как угли глаза. Но самое поразительное было то, что на грязных, смуглых ногах под цветастыми шароварами, у неё были надеты летние, стоптанные до толщины газетного листа шлёпанцы. На улице было, минус десять!

               Но несмотря на такие необычайные, ну, по крайней мере, для меня, обстоятельства, и неяркий свет из дверного проёма - я узнал её! Это была одна из виденных мною раньше, таджикских цыганок. Видимо, она запомнилась мне потому, что была одной из самых красивых попрошаек, которых я видел на рынке. Она была немного стройнее других, немного выше и немного чернее оттенком кожи. Я бы не взялся точно определить её возраст, ей могло быть сколько угодно, от тринадцати - до двадцати. Их возраст не привязан ни к чему, они так рано созревают и так же рано могут постареть. Когда я проходил мимо, она отвернулась от меня и чуть посторонилась, но осталась стоять в той же самой позе. В размышлениях я поднимался в свою комнату. Мне было не очень понятно, что она могла делать в моём подъезде, одна, почти в час ночи? Я медленно раздевался, грел чай, включал телевизор и пытался понять. Их уже не видно было около месяца, я склонен был полагать, что они уже обживают вокзалы какой нибудь южной республики… а тут? Непонятно! Наверняка она отстала от своего табора! Другого объяснения я найти не мог. И сейчас наверно скитается по городу, в попытках найти хоть каких нибудь земляков. Я знал что ни таджики, ни узбеки не считали их своими, и навряд ли, она могла ожидать от них хоть какой нибудь помощи. Ночуя, в холодных, грязных подъездах - потому что приличные закрыты, на кодовые замки. И неизвестно чем питаясь. Одна. Совсем одна….
               Я внезапно вспомнил! Я вспомнил, что однажды вот точно же так, после развода с женой оказался на февральской улице, и денег у меня было только на автобус. И на улице была ночь, и переночевать мне было в огромном городе абсолютно негде. Я пешком добрался до вокзала и спал там сидя  на фанерном кресле и меня прогнали менты. И на следующий день тоже. На душе было так тоскливо, что не хотелось жить. Но я то мужик, а там, в подъезде стоит девчонка. В наших подъездах опасно ночевать даже взрослому мужику, везде валяются использованные шприцы и пустые бутылки. А она? Я снова надел куртку и спустился вниз. Она была там же. Только теперь не стояла, а сидела, уткнувшись лицом в колени и выставив босые ноги с обломанными, грязными  ногтями.

               - Слушай, ты меня помнишь? – я легонько прикоснулся к её плечу, - Рынок помнишь? Деньги, мелочь помнишь? Пиво я всегда пил утром… ну? – она подняла глаза и испугано вырвалась из моей руки. Она стояла, не убегая, я понял, что моё лицо она помнит. Она узнала меня! Наверное во всём огромном городе я был единственным человеком чьё лицо она знала. Но весь её испуганный вид, кричал мне - не прикасайся…  уходи!
               - Я тут живу! Если тебе негде переночевать, то пошли ко мне. Не бойся меня. Я напою тебя чаем, - я не знал, насколько она понимает русский язык и старался говорить простыми фразами как с четырёхлетним ребёнком. Но она только испуганно и медленно пятилась и отпихивала меня чёрными глазами, на которых были уже не различимы, такие же чёрные зрачки. На мою попытку, легонько потянуть её за рукав она открыла рот, и кажется, собиралась закричать. Я  побоялся шума и рукав отпустил. Вынул из кармана ключи и на синей краске облупленной стены, написал, выцарапал ключом номер своей комнаты.
               - Ну, и чёрт с тобой! Если замёрзнешь, приходи в эту комнату, - я показал на написанные цифры, - я тут живу, один, - зачем то добавил я и медленно поднялся к себе.  Уснуть я не мог долго. Наверно она всё- таки меня очень боялась, или не могла прийти ко мне из-за своих каких-то обычаев? Я представлял себя, в холодном, чужом городе, без денег и без друзей и жалел себя и жалел маленькую бродяжку, одиноко сидящую в подъезде, в потоках ледяных сквозняков.

               Я уже почти спал. Знал, что она не придёт. Но сквозь сон мне почудился лёгкий-лёгкий неуверенный стук, и даже не стук, а поглаживание железной двери ладошкой. Часы показывали три часа ночи. Ещё не совсем уверенный в том, что мне это всё не почудилось, я прошлёпал в трусах и тапках в свою крошечную прихожую и открыл тяжёлую дверь. В полутьме коридора, бесформенным мешком, стояла черноглазая цыганка. Она смотрела на меня испуганными омутами, и белый иней оседал снежинками вокруг губ и глаз, на малиновый платок, закрывающий её голову.
               Она стояла и дрожала, но заходить не решалась. Я посмотрел на её не то чёрные, не то синие ноги в пляжных тапочках, и почти насильно, за рукав, втащил её в комнату. Она прижалась к стенке, у порога, не раздеваясь и ни куда не двигаясь. И так стояла, пока я ходил и распинался, предлагая ей раздеться и умыться, и никак не реагировала на мои слова. А когда через пять минут я подошёл к ней сам, с кружкой горячего кофе, она уже сидела на корточках и кажется, спала…. Я вытащил свой, гостевой, дежурный матрас и положил рядом с ней. Потом, легонько, руками положил её набок, на матрас, и осторожно снял тапочки. Разморённая теплом, а батареи у меня грели так, что на них можно было жарить блины, она кажется, моментально уснула, не раздеваясь и свернувшись калачиком. Кружку с кофе, я на всякий случай поставил рядом. Я лёг в комнате на диван и засыпая прислушивался, пытаясь услышать её дыхание. Но она спала так тихо и недвижимо, что можно было подумать, будто она умерла.

               Остатки ночи пролетели смято и быстро. Но выпитый накануне алкоголь, всё же сработал, пусть и не на долго, но я уснул. Рефлектирующий организм заставлял мозг  просыпаться в одно и то же время. Я вставал без пятнадцати семь. Стараясь не шуметь, я грел чай, чистил зубы и не хлопая дверью выходил из туалета. Но с удивлением обнаружил, что она уже стоит у двери и пытается открыть мой мощный замок, который иногда был загадкой и для меня. На моё предложение сесть и попить чая, она даже не повернулась ко мне, только с ещё большим усердием принялась крутить фиксатор замка, с явным желанием поскорее сбежать. Я сдался, мне её было явно не уговорить. Да и уговаривать времени не оставалось, пора было уже уходить на работу. Я щёлкнул замком, и она гибким зверьком выскользнула в едва приоткрытую дверь.

               Весь день не выходила у меня из головы эта странная история, и мелькали перед глазами её ноги в шлёпанцах и огромные, чёрные глаза с пушистыми ресницами под серповидными бровями. Хоть на улице и потеплело немного, но ходить с голыми ногами было уже просто опасно для здоровья. Я был так задумчив, что в обед забыл пообедать, а по пути домой не купил как всегда бутылочку пива. Но возвращаться за пивом не стал, настроение было почему-то не то. Я думал о ней. А дома попил чая и уже в девять часов лёг спать, чего со мной раньше никогда не случалось. Глубокой ночью я проснулся от знакомого уже мне похлопывания двери. Сердце трепыхнулось тревожно и почему то радостно…, моя цыганка вернулась! На часах опять было два часа ночи.

               Огромные её глаза были полны слёз, а губы были даже не белыми, а синими. На этот раз, она уже видимо от бессилия не смогла отказаться от моих настойчивых приказов. Свернула с головы свой большой платок, под которым ещё оказалась маленькая блестящая косынка, прикрывающая большую копну чёрных как вороново крыло волос, и капая слезами в сладкий чай с лимоном, осторожно но жадно съела два небольших  бутерброда. Было очевидно, что уже пару дней она голодала. Молча, прошла и опять села на старое место, почти у порога. Я постелил ей матрас и подал постельное бельё. Грязный пуховик она сняла, но от белья отказалась и снова уснула, свернувшись чумазым клубочком. Я погасил свет и попытался уснуть.  Мне скоро вставать. До утра я ворочался. То - проклиная себя за свою бесполезную доброту, то снова убеждая себя - что я поступаю правильно.
               Утром она уже снова стояла у порога и ждала, когда я открою замок, чтобы быстро сбежать. Почти насильно пришлось усадить её за стол и заставить выпить пару чашек кофе. Кофе был крепким, она пила, не поднимая головы, морщилась, крошечными кусочками откусывала сухой, вчерашний бутерброд и изо всех сил, наивно, отказывалась от второго. На вопросы не отвечала, а только испуганно вскидывала глаза. Я уже было подумал, что она немая, когда на десятую попытку познакомиться и на моё тыканье пальцем в свою грудь и на моё объяснение что меня зовут Андрей, Андрюха, Андрей Андреевич, она, наконец тихо-тихо прошептала, – Хадидже!... Ха-ди-дже – мне показалось что из губ её выпорхнула маленькая, маленькая птичка покрытая нежным белым пухом, с розовым гребешком на головке и черненькими глазками бусинками. Она порхала по моей комнате, а я сидел и повторял – Хадидже…, голос у неё был тихий, бархатный, с такими переливами, которые мне при всём желании не воспроизвести. Я разглядывал её, и жалость подкатывала к глазам. Под грязным халатом, у неё видимо ничего не было, из-под смуглой, почти негритянской кожи остро выпирали шейные косточки. Давно немытые волосы были заплетены в четыре косы. Единственное украшение, это небольшой браслетик из белого металла на правой руке. На нём висели крошечные бубенцы, которые позванивали тонко-тонко, почти неслышимо для слуха. Я снял с батареи свои запасные шерстяные носки, и сделав строгое лицо протянул ей. Если бы я попросил её их одеть, она бы наверняка отказалась. Но в моём взгляде был приказ, и она послушно натянула их на ноги. Мы вместе вышли из подъезда и я с тоской смотрел, как растворяется её сгорбленная фигурка в хмуром тумане рассвета.

               Так продолжалось дня три или четыре, пока на улице не ударили жуткие морозы. Утром, проснувшись и выглянув в окно, я увидел далёкие дома синеющие в голубом тумане. На градуснике, красный спирт побледнел и застыл на отметке тридцать градусов. – Всё,- заявил я ей, - сегодня ты никуда не пойдёшь, а если уйдёшь, то уже наверно не вернёшься, замёрзнешь нахрен. Тебе нужно купить тёплые ботинки, - говорил я, без всякой надежды, что она поймёт всё мною сказанное. Я открыл холодильник и показал,  всё, что ей захочется, она может брать, - вот тебе запасные ключи и деньги, если нужно будет сбегать в ларёк. Я положил на стол сто рублей, ключи дубликаты, - я буду вечером в восемь часов, - показал на цифру восемь, - всё я ухожу, - и захлопнул двери…. Она осталась сидеть на полу, я так и не узнал, поняла ли она что нибудь.

               Весь день я проработал в каком-то ожидании. Хоть и разные мысли лезли в мою голову. Нет, я совсем не боялся, что она может меня обворовать, а что собственно воровать-то по большому счёту? После развода с женой никаких ценных вещей у меня не осталось. Я ушёл от неё по мужски. Я ушел в том, что было на мне одето. Всё необходимое для жизни, было приобретено мною уже дёшево с рук, у знакомых. Древний компьютер? DVD плеер и подержанный телевизор – да пусть берёт, не жалко, быстрей новый куплю. Свой достаточно небольшой заработок, я расходовал очень экономно. Мне очень хотелось побыстрее накопить, хотя бы на подержанную иномарку. Я уже даже присмотрел слегка помятую машинку и к весне собирался отдать за неё деньги. Поэтому жил максимально но разумно скромно. А кроме того, куда она в таком виде сможет всё это утащить?  Нет, этого я не боялся. Но всё равно, оставлять её одну, это же по моему мнению, всё равно что оставить четырёхлетнего ребёнка. Но все мои тревоги были напрасными. Придя домой, я даже немного удивился.
               В комнате, были чисто вымыты полы! Я сам их только подметал и то раз в неделю. Невероятно! Моя обувь тоже была вымыта, почищена и аккуратно поставлена в углу. Брюки и свитера, раньше вольно развешенные на спинках стульев и дверцах шкафа, были стопками уложены в шкаф. На столе стоял свежезаваренный чай и на блюдце красиво выложены конфеты. Она ждала моего прихода! Хадидже сидела на диване и смотрела телевизор, пультом она пользоваться не умела и с самого утра, шёл канал, который уходя, я оставил включённым. Видимо прямо на кафельном полу, в душе, она умудрилась постирать своё платье и шаровары, и насколько это было возможно высушить на батареях. Одежда не высохла до конца, но другой у неё не было, и она одела её ещё влажной. Роскошные, чёрные волосы теперь были заплетены в одну косу висящую ниже пояса. Она мылась в душе и пахла хозяйственным мылом, видимо не смея без разрешения, пользоваться шампунями. Но всё равно - это был запах молодости. Бархатная кожа, казалось стала ещё темнее и теперь действительно как персик покрылась нежнейшим пушком. Бог мой! Как же она была красива и свежа, своей таинственной красотой, хранящей непонятные тайны происхождения этого странного народа. Господи! В твоей записной книжке ангелы записали - алмаз останется пронзительно чистым, даже если тысячу лет пролежит в непролазной грязи и теперь я понял смысл написанного..., это о тебе Хадидже! Я молча протянул ей, купленный мною по дороге дешёвенький китайский халат, носки, и копеечный набор женских плавок, взятый мною там же. Обувь я ей не взял, побоявшись промахнуться с размером. А мороз на улице крепчал.

               Делать мне было нечего, она кажется, оставалась жить у меня. Не то что я был так бессмысленно добр, но мне с ней было уютно. Невозможно представить, что в такой маленькой квартирке человек может быть таким незаметным. Я никогда не слышал, чтобы она производила, хоть какой нибудь шум. При мне она никогда не ходила ни в туалет, ни в душ. Она не ступала по полу, а бестелесно плавала. Когда я ложился отдыхать, мне казалось, что в комнате никого больше нет, а когда просыпался утром, то обнаруживал, что её постель на полу уже убрана, и мне приготовлены постиранные носки и почищенные ботинки. Сначала я выражал вялое недовольство, я привык стирать носки и трусы сам, но её было не переубедить. И теперь она каждый день с настойчивостью, до скрипа буквально вылизывала наше жильё. Вечером меня всегда ждал горячий чай или кофе. Потихоньку она приучилась готовить. И первый раз  с нескрываемым страхом смотрела, понравится ли мне её блюдо. Я изо всех сил старался её ни о чём не просить, и ровно так-же изо всех сил она старалась сделать для меня всё, что по её мнению в доме должна делать женщина. Я её никогда не просил, но приходя домой всегда знал, что меня ждёт лагман или плов с курицей. Продукты закупал я сам, но теперь иногда в магазин ходила и она. Не сказать, что она была выдающейся кулинаркой, но готовила не плохо. Наконец то, я бросил гамбургеры и чебуреки и стал питаться нормально. Плохо было только то, что она совсем не знала русского языка. На вопросы отвечала либо, - Йок, - то есть, нет, либо согласно кивала головой, что означало - да. На вопрос о том, откуда она родом, отвечала, - тодчокистони, мугат, - цыганка. Из всей запутанной истории с тем как она потерялась, я понял только то, что мужчина из табора, не то брат, не то муж отобрал у неё золотые серьги. Она расплакалась и убежала. А когда вернулась, то табора уже не было. Милиция прогнала, а куда никто не мог сказать. А когда я спросил, сколько ей лет, на пальцах показала – шестнадцать…. Так прошёл ещё месяц, и ещё.

               Я покупал ей новые вещи, сапоги, туфли, но странное дело, она им не радовалась, прижимала их к груди, благодарила, но надевала редко, ходила она постоянно в своём любимом узбекском платье и шароварах. За три прожитых месяца я ни разу не видел её, ни то что полуголой, но даже с обнажёнными ногами! Единственной страстью у неё оказались индийские фильмы. Однажды я пришёл домой, и обнаружил, что дверь не заперта. Тихонько стараясь не шуметь, я вошёл в прихожую и услышал, как поёт Хадидже. По телевизору шёл какой-то фильм, ну конечно же индийский. Сказать, что она пела хорошо – это сказать неправду, она пела великолепно! Столько боли было в её голосе, что я на минуту остолбенел. Наконец она заметила меня, посмотрела полными слёз глазами, и ткнув пальцем в экран на какого то чёрного охламона в белых подштанниках, глотая слёзы произнесла, - моя мужа… похож. На следующий день пришлось купить ей пару дисков с индийскими фильмами. А я их так ненавидел. Ещё и из-за того что я узнал, она уже была замужем.

               После того как она поселилась у меня, женщин к себе я уже приглашать не мог. Точнее, приглашать то я мог, но спать с женщиной и знать при этом, что Хадидже не спит, а она бы явно не спала…, было для меня убийственно. Примерно раз в неделю я посещал своих давних или новых незамужних, да и замужних подруг. Перед этим я обычно ходил в душ, одевал новые трусы, тщательно брился, чистил зубы, проглаживал майку или рубашку, обязательно покупал бутылочку недорогого вина или коньяка и исчезал на ночь из дома. Возвращался домой утром, с поцарапанными плечами, с лёгким запахом перегара. Быстренько переодевался и скачками бежал на работу. Пару раз моя подружка сама заезжала за мной на своей машине. Они почти познакомились и даже вместе пили чай, пока я был в душе. Но заметил я, что перед моим  отъездом с Людмилой, а её помнится, звали именно так, загрустила Хадидже и посмотрела на меня взглядом побитой собаки. И после этого стала как-то необыкновенно печалиться перед моими отъездами на ночь. Если раньше, она с удовольствием бралась гладить на ночь  рубашки, то теперь у неё на глазах наворачивались слёзы. Она стала меня ревновать! Невозможно было поверить, но именно так это и было.

               Тот вечер врезался мне в память, как осколок гранаты в черепную коробку.  Я готовился к очередному свиданию. Мылся, брился, одеколоном брызгался. По телефону обговаривал точное время встречи…. Эйфория пёрла из меня, в предвкушении прекрасной ночи. Муж Людмилы уезжал на неделю в командировку и  нас впереди ждал не очень Тихий океан удовольствий. И только Хадидже сидела хмурая, и как всегда молчаливая, но на этот раз в моём халате. А когда я оделся и направился к выходу, то несказанно удивился. Моя маленькая  цыганка встала в дверях и раскинув руки заслонила дверной проём. На мой недоуменный вопрос, - что бы это значило? – она встала на цыпочки и обжигая губами ухо прошептала, - Не ходи… Я Люда… ночью я Люда, - прикоснулась сухими губами к самому краешку моих губ и дрожащими руками расстегнула и спустила до пояса халат придерживая его на талии одной рукой, обнажив небольшую но красивую, от волнения покрытую гусиной кожей, тёмно-коричневую грудь с малюсенькими торчащими сосками. Больше на ней ничего не было. Я понял, сегодня я никуда не уйду.
               Утром я проснулся от печальной и одновременно радостной песни. Хадидже сидела на диване у меня в ногах. Распущенные волосы почти полностью закрывали её лицо, плечи, обнаженные грудь и живот. На ноге у неё был одет маленький браслетик с серебряными бубенчиками, по которому она, постукивала тоненькими пальчиками руки, аккомпанируя своей светлой как утреннее солнышко песне. Позвонила разозлённая Людмила, даже в другом конце комнаты было слышно, какого она обо мне мнения. Хадидже прислушивалась к истошным крикам, улыбаясь, а когда буря утихла, счастливо рассмеялась, показывая белые как снег, идеальные от природы зубы. У меня на душе было не так легко, как у беспечной Хадидже.

               Первый раз я ушел на работу с опозданием, после долгих объятий и каких то робких поцелуев у порога, она висела на моей шее, не хотела меня отпускать. Первый раз за долгое время, она осмеливалась смотреть мне в глаза. Мои размышления, упирались в проблемы морального плана. Хотя, какой из меня моралист? Не припомню ни одного случая, чтобы совесть замучила меня хотя бы до полусмерти. И всё же по моим меркам, она была ещё слишком молодой для меня. Да, я знал, что у них в таборе замуж выходят и в тринадцать и в двенадцать лет. Но я то не там, а здесь. Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Ну, пусть даже семнадцать! Меня оправдывало только то, что она уже побывала замужем. Возможно, так она просто отплатила мне за приют? Может из боязни, что я могу её выгнать на улицу? Но вот, а сейчас она забеременеет, а что будет потом? У неё не было ни паспорта, у неё вообще не было ни каких документов! Этими мыслями, как двухпудовой гирей я был нагружен весь день. Гаечные ключи у меня валились из рук, кипящий чай лился мимо стакана, спички обжигали пальцы. Отпускало только тогда, когда я вспоминал прошедшую ночь. Вспоминал её гибкий и упругий горячий живот. Маленькую, тугую грудь. Её жаркие, влажные губы, от этих воспоминаний, красной пеленой размывалось сознание, и начинала кружиться голова. И домой, быстрей домой в объятия моей, прекрасной, молчаливой и нежной Хадидже! Кажется, я снова влюбился! Вот дурак то!

               Моя жизнь на некоторое время изменилась кардинально. Я с неохотой уходил на работу и почти бегом возвращался домой. Я выпрашивал отгулы, чтобы лишний день, лишний час провести с моей чернокожей прелестью. Я снова почувствовал себя восемнадцатилетним тигром в джунглях наполненных ароматами любви. Я загорался от её прикосновений, и умирал от её поцелуев. Жар её гибкого тела сжигал мою растрескавшуюся  от сомнений душу. Эта грудь, эти бёдра, эти ягодицы, а ноги, а что между ними!!! И во время близости, в самое ухо она шептала мне странные слова на непонятном мне языке. И я чувствовал, что это какие-то волшебные заговоры на любовь. В звуках были такие фиоритуры и интонации, что мне казалось, это стихи. И целовал её горячие губы в благодарность за это колдовство. Горячая зима пролетела незаметно….

               На улице ранняя разливалась весна. Рушились на землю последние сосульки и парили подсыхающие крыши. Однажды утром рано, Хадидже приподняв мою руку, выскользнула из-под одеяла, и едва прикрыв свою прекрасную наготу шторой, высунула растрёпанную голову в форточку. За окном громко переговариваясь на непонятном языке, брела пёстрая группа женщин в разноцветных, затасканных платках и таких же потрёпанных платьях. Почти у всех на руках были чумазые, черноголовые груднички, замотанные в не часто стиранные тряпки. В город снова приехали «люли». Она спрыгнула с подоконника и непонятной мне радостной, белозубой улыбкой осветила комнату. Она явно хотела, поделится со мной каким-то хорошим известием, но не знала и не умела, как об этом сказать. Она нагишом мыла посуду, напевая какую-то, весёлую песенку и явно была в приподнятом настроении. Чего нельзя было сказать обо мне.

               После работы я зашёл на рынок и купил ей джинсы. Не очень дорогие, но весьма приличные. Мне хотелось, чтобы она наконец сняла свои вечные шаровары. Я уже представлял, как она будет выглядеть в них. Как нальется моим обожанием её точеная фигурка и как позавидуют мне друзья, увидев рядом со мной такую стройную статуэтку. Ну, пожалуй, на негритянку она не потянет, слишком роскошные у нее для негритянки волосы, но вот на метиску или на индианку вполне. В конце концов, пора уже делать ей какое-нибудь предложение. У неё нет паспорта и понятно, что его совсем, никогда не было. Поэтому высылать её, как нелегальную эмигрантку, просто некуда. Нужно узнать, как ей можно получить вид на жительство. Ну, на крайний случай её можно будет крестить, и обвенчаться в церкви. Для любимой женщины выход я должен найти! Только как ей об этом сказать, чтобы она поняла?

               Я так привык за эти месяцы, что моё жилище всегда оглашалось радостным стоном при моём появлении. Я даже удивился, когда ничего не услышал, открыв двери ключом. Запасные ключи лежали на столе, замок был захлопнут на защёлку. В комнате было тихо как в склепе и чисто, всё было тщательно вымыто, протёрто, выглажено и уложено в идеальном порядке. У порога стояли её сапоги и её туфли, которые она почти не надевала. На диване сложенные одна на одну лежали вещи, которые я покупал Хадидже, халаты, блузки, майки. Сверху всего этого лежал обрезанный листок из блокнота, с нарисованным красными фломастерами большим сердцем и написанным детским, кривым почерком словом «андрюша». И маленький серебряный браслетик свисал с горки вещей и бубенчики как слёзки катились по нарисованному сердцу.

               Я искал её долго, но нигде не нашёл. Своё сознание я тешу надеждой, что она ушла не сама, а её почти насильно увели искавшие её родственники. И браслет всегда ношу с собой. Он висит у меня на правом запястье, в надежде, что она когда нибудь услышит его хрустальный звон, и откликнется, моя Хадидже.


   
   
 


Рецензии
Ох,Сергей Андреевич,какая чудная повесть!Жаль Хадидже,жаль Андрюшу,но скорее всего она сама ушла....это у них в крови.Знаю подобную историю,вышла замуж за степенного врача,родила дочь,а потом сбежала с табором....
Спасибо за Ваш талант,чудесно пишете...
С уважением и теплом.Милка

Милка Ньюман   18.01.2019 19:59     Заявить о нарушении
Спасибо Милка!
Межрассовые браки сопряжены с обоюдным непониманием. Ценности разные – кому–то надежный причал, а кому свобода...!
С теплом.........

Пилипенко Сергей Андреевич   19.01.2019 07:05   Заявить о нарушении
На это произведение написано 153 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.