На душе грустно...

       Нет. Все не так, все по другому. Двадцать лет назад я ехал домой сгорая от предвкушения встречи с деревней. Ехал в аэропорт и радовался что перед вылетом мне недолго нужно будет бесцельно слоняться по гулко гудящему аэропорту, то похожему на муравейник, то после отбытия очередного рейса внезапно опустевшему. Я сидел в стареньком Иле или Яке и знал через сколько минут под его клепанными крыльями покажутся неровно нарезанные ломтики просек и полей. И теплый воздух аэродромного асфальта омоет мои ноги. Не ждал рейсового автобуса, и бодрой походкой выходя на бесконечную трассу знал – максимум через пятнадцать-двадцать минут, я сяду в попутку и незаметно быстро домчусь до родного своротка. Здесь я уже почти дома. И хоть от трассы до деревни еще четырнадцать километров – ареал моей деревни простирается до этой условной отметки. Можно ждать автобус, можно попутку, можно не торопясь пойти пешком – все равно подберут по дороге – это не имеет значения. Я дома, дома…. Весь путь от города до деревни - займет не более пяти часов.
      
      Прошло двадцать лет. Стало больше самолетов, больше машин, выпрямили и заасфальтировали дорогу, теперь в ней не четырнадцать - а двенадцать километров, а деревня с каждым годом становится все дальше и дальше. Чтобы добраться до нее нужно угробить день на автобусе, с раннего утра - до позднего вечера, или ночь на поезде с вечера до утра. Растут суммы потраченных денег. Растет и увеличивается время в пути. И даже кажется, что увеличивается расстояние между столбами - отмечающими километры. Астрономы, кажется правы – вселенная стремительно расширяется.

      А может, это потому, что исчез  магнит – которым  меня влекло, тянуло по дорогам к родному дому? Давно повыходили замуж мои беспечные, голубоглазые подруги. Умерли мои ближайшие родственники – бабушки, отец, мать, младший брат. И я опутанный как муха, паутиной прожитых дней и испачканный грязью многочисленных грехов – потерял способность ощущать силу этих магнитных полей?
      Но все равно изредка, а теперь уж совсем редко, бросаю все и собираюсь в дорогу. Живут же там ещё мои тетки, мой старший брат Колёк, моя сестрёнка Любашка. И пусть я больше в деревне никого не знаю, но их то я помню и люблю.

      Скрипит ослабшими рессорами автобус, молчат незнакомые мне пассажиры, дорога исчезает под колесами как снег под жарким солнцем. Скоро…
      Тысячу раз я ездил по этой дороге, а может и больше. И только когда  редко стал бывать дома понял что есть на ней одно место которое вбито в мою душу как гвоздь в столетнюю лиственницу. Он настолько срастается с живой тканью дерева, что его невозможно выдернуть. Можно вырубить, оставив кровоточащую смолой рану, сломать,  но выдернуть нельзя. Это место находится на седьмом километре, по правую сторону дороги.

      До тысяча девятьсот тридцать восьмого года здесь, недалеко от дороги стоял небольшой украинский хутор. Это были четыре не большие избы с большими дворами, с амбарами, банями и с не огороженными, упирающимися в лес огородами.
      И хоть к середине сороковых годов хуторяне напрочь повырубили все яблони, груши и вишни,да-да не удивляйтесь, у нас родили отличные вишни и сливы, а про арбузы и не говорю – все равно с ранней весны хутор купался в озерах цветущей сирени, черёмухи, подсолнухов и георгинов затеняющих стёкла нешироких окон.
      Трудно сказать почему, но этот хутор стал болезненной занозой для каждого проезжающего мимо маломальского районного начальника. Тем более что он стоял на пути, на виду и объехать его было не возможно.
      Будь он за много километров от дороги, он бы просуществовал ещё много, много лет.
      Может время такое было, все поделить поровну, уравнять, обезличить. Или кого-то злила его самостийность, вроде в колхозе, а вроде и сами по себе. Свой бригадир, свои коровы, кони, они как бы колхозные, но пасутся и плодятся и доятся отдельно. Для истого коммунара – председателя колхоза, такой расклад хуже пистолета.

      Бригадиром на хуторе был отец моей матери, мой дед Федот. Он и до отъезда с Украины был небольшим колхозным начальником, и как человек поднаторевший в словесной эквилибристике частенько отсылал безграмотного и не авторитетного председателя куда подальше. Это тоже повлияло на дальнейшую судьбу хутора.
      Но у него было никудышнее здоровье. Ещё с ранней юности он лечил туберкулёз легких. Но так и не вылечил. Болел, болел, и в конце концов слег совсем.
      Радостный председатель приказал раскатывать дома, и переселять хуторян в деревню.
      Бабка рассказывала что умирал дед долго и мучительно. Он не мог смириться, он до последней минуты не верил в свою смерть. Он был уверен что если будет двигаться то убежит от неё. Сначала он ходил просто не обращая внимания на боль. Потом, когда ему стало трудно передвигаться – он сделал трость и глушил боль настойками на таёжных травах. Через год уже и с тростью он ходил с большим трудом. Согнувшись в три погибели, почти ползком он делал  домашнюю и колхозную работу. Но от смерти не ускачешь и на самом быстром скакуне, даже если он с крыльями. Дед умер ранней весной….

      Бабка осталась одна с четырьмя детьми. Почернела и  высохла от мрачной безысходности. Без мужа, без жилья, дома на хуторе уже разобрали и они жили в бане. Родственников у неё почти не было. Были дальние родственники у деда, да и те остались на далекой Украине.
      Было время посевной. Никто не желал и не хотел возиться с похоронами. Перевозить его за семь километров в деревню не захотели, да и не было в этом смысла. Не все ли равно теперь где лежать? Похороны были малолюдными и скорыми. Его похоронили на крошечном хуторском кладбище, где кроме дедовой  были ещё могилы двух древних старух, да двух умерших при родах младенцев.
      Гроб сколотили из неструганых сучковатых досок, а крест плотник вытесал из бревен, которые были приготовлены для забора и валялись в огороде за баней.
      Остатки строений были быстренько вывезены в деревню на постройку фермы. Огороды и палисадники распаханы двумя колесными тракторами, все было засеяно, заборонено, и через неделю с дороги было видно только чистое, вспаханное поле… Хутор исчез… Исчез будто его никогда и не было. Теперь наверняка уже не осталось ни карт, ни архивов, и ни один самый дотошный археолог не обнаружит признаков разумной жизни среди чистого поля…

      Бабушке в деревне выделили угол в холодной, покосившейся избушке, где кроме нее жила ещё одна семья. И она тихая и покорная впряглась в работу. Хмурые, безрадостные времена пролетали у нее над головой. Сначала лето, потом осень, а потом и зима прошла. А она все работала и работала. Работала чтобы хоть не до сыта, но накормить своих четверых малых детишек, чтобы хоть на время отогнать черную тоску. А может чтобы хоть работой убить жажду ласки и любви. В тридцать восьмом ей было двадцать лет. В шестнадцать она вышла замуж, а в двадцать стала вдовой. Она была молодой и красивой…

      При этом ей многие завидовали. Можно представить как жилось другим, если даже её работу они считали легкой. Её поставили ухаживать за племенными, колхозными быками. Их было кажется, восемь. Представляю как  она входила в стойло. Каждый бык от семисот килограмм до тонны весом, брала его за кольцо, продетое в ноздри, и одним согнутым в крючок пальцем выводила его на улицу. Бык в такой ситуации становится беспомощным, как однонедельный телок. Кольцо в ноздрях очень болезненный аргумент для самого бесчувственного быка. Но не дай бог это кольцо не вовремя выпустить. Любому другому человеку, кроме неё. Одним незаметным поворотом головы разъяренный бык на два метра вверх подкидывал случайно вставшую на его пути лошадь. Их рога по по тяжести и по твёрдости напоминали конические выступы кузнечных наковален. Но моя убитая горем бабушка так равнодушно относилась к жизни и смерти, что даже безмозглые, буйные быки это чувствовали. Могли случайно, не заметив, прижать крутым плотным как гранит боком к забору, или в нетерпении аккуратно оттолкнуть от кормушки, но без злобы и без угрозы. И даже по мужски снисходительно игнорировали её шлепки ладошкой по их мускулистым крупам и широченным лбам, они прощали такую непозволительную фамильярность только ей. Она одна их и кормила и чистила и сторожила.

      Больше года она не была на могиле у мужа. Всего-то, семь километров. Ни одного свободного дня у нее до сих не было. Ненадолго отпросившись, она все таки нашла время сходить на могилу. Взяла за руку старшего сына и пешком отправилась на кладбище.
      Медленно текла почерневшая от весенних дождей дорога. Часто останавливаясь, и отдыхая к вечеру добралась она с малым к погосту. И долго сидела плача и удивляясь, глядя на потемневший неухоженный крест.
      Крест был в спешке вырублен из двух осиновых бревен. Плотник торопился, и обтесал его не аккуратно и небрежно. Та часть его, которая была прикопана в землю, была не ошкурена. Во влажной земле густого леса крест ожил, и дал побеги. Он стоял хмурый и серый сверху, а внизу как траурным венком был опоясан молодыми, ярко-зелеными рвущимися в верх побегами.

      Деревня удивляет тишиной и безлюдием. Я приехал. Я приехал ненадолго, на неделю В первый вечер у меня будет от боли разламываться голова. Или от перепадов давления – деревня на полкилометра выше по уровню моря. Или от непривычно чистого воздуха, или просто давящей на перепонки тишины. В таком случае есть хорошее лекарство – самогонка. Под кронами молчаливых яблонь. Под мясистые помидорчики и сочные огурчики можно на время отбросить все мрачные мысли и предаться радужным мечтаниям. И на время покажется – что нет для тебя невыполнимых целей и неосуществимых желаний. Стоит только захотеть, только захотеть. Можно сходить в гости к немногим ещё живущим в деревне одноклассникам. Можно встретиться со своей давней-предавней подругой. Она уже дважды, а может быть и трижды побывала замужем, и живет без суеты и спешки с престарелой мамой. Такая же добрая и ласковая как и двадцать пять лет назад.
      Но куда подевался белый мрамор твоего теплого живота? Почему так поникли плечи, которые я так любил покрывать ночными поцелуями? Когда созрели, и в чьи руки упали наливные яблочки твоей груди? К сожалению деревенские женщины стареют раньше городских. И не помогут им ни самый чистый воздух, ни самые свежие овощи.

      Но хватит, хватит ностальгии и самогона, утром, когда горизонты в голове и на небе будут чистыми, я уйду искать могилу своего дедушки....
      Но ни утром, ни на следующий день я никуда не пошел. А пошли дожди. Ни затяжные осенние, вызывающие депрессию в предчувствии зимы. Это были короткие летние ливни, мгновенно просыпающиеся из кучевых облаков, и так же быстро высыхающие под жарким солнцем июля. Лето было похоже на женщину. Оно так же заглядывало в мою душу синевой небес. И ночью крепко обнимало за шею и дышало в лицо цветочными ароматами теплой земли. Лето было такое же как и женщина жаркое, влажное и переменчивое. Трудно вырваться из этого плена ничегонеделанья, цепко обволакивающего не столько тело, сколько душу своими мягкими лапками. Быстро развращаешься от сознания, что спешить некуда. Думаешь – ну что же, весь этот поход займет от силы пять- шесть часов, так что до обеда есть время поваляться, почитать что-нибудь краем глаза, послушать музыку, попить вкусного дешевого пивка. Заметил я что не только пиво но и вода здесь имеют совсем другой вкус. Я мог выпить залпом пару ковшей колодезной воды, и не утолить жажду. Вода не имеет никакого вкуса в отличии от городской водопроводной, в которой кроме хлора намешано ещё с десяток элементов таблицы бородатого химика. Чай заваренный на деревенской воде имеет другой вкус, цвет и запах.

      После обеда я снова занимался какими-нибудь малозначимыми делами и часам к четырем решал – нет, сегодня уже поздно, пойду завтра. И так несколько дней кряду.
      Когда был жив отец я не мог себе позволить такой расслабухи. Обычно мы заранее договаривались, на какое время мне брать отпуск. Отпуском для меня, называлась заготовка дров или сенокос. Уже на следующее утро, после приезда – я, младший брат, отец, и дядька, садились на два мотоцикла, в коляски бросали бензопилы, канистры с водой и бензином, сумки с собранной матерью провизией, и уезжали в лес на отведенные деляны. Дядька с отцом охотно брали на себя руководящие роли, покрикивали на нас, и вяло тюкали сучки, а мы вдвоем с братом с утра и до самой темноты бродили по скользким от полегшей, прошлогодней травы косогорам, и пилили толстенные березы. Перерывы были только на обед и на заправку пил. Уже затемно приезжали домой, вяло ополаскивались теплой водой, и не хотелось даже есть, сто грамм, и спать, спать, спать… Но и во сне в глазах у меня стояла та же самая картина – пожухлая трава, и березовые чурки катились и катились бесконечной вереницей по крутому косогору. На следующее утро все начиналось сначала…Когда через две недели я приезжал в город, и выходил в смену на завод, я озирался и вздыхал облегченно, - Слава богу, отпуск закончился…

      Вот и сейчас он уже кончился и в предпоследний день я все же решился, понял, что если не сделаю этого сегодня, то видимо не сделаю этого ни когда. До забытого кладбища можно добираться или по асфальтовой трассе, либо напрямую через горы, давно забытыми и заросшими тропинками. Я выбрал второй путь. Он труднее, но я почти стопроцентно знаю, что больше никогда не увижу этих мест, и мне нужно пойти так для себя, для галочки в душе – я  побывал здесь, я побывал и мне легче жить. Путь лежит по высоким холмам по прохладным ложбинам , в которых плотной пеленой висит запах пижмы и борщевика.
      От долгих утомительных подъемов, и столь же долгих утомительных спусков начинают болеть суставы. Но мое тело бодрит воздух перелесков из молодого сосняка, и я как ледокол торю дорогу на север.
      Не боюсь заблудиться, я точно знаю азимут направления и даже если я промахнусь и пройду мимо кладбища, то все равно не смогу пройти мимо трассы. Прямо идти не получится, постоянно придется менять курс, обходить овраги, густые заросли осинника, черёмуховые околки.
      Хуже всего приходится мне, когда я решаю по прямой пройти по овсяному полю. Это только в фильмах показывают как влюбленные резвятся, бегают, широко раскинув руки и счастливо улыбаясь. Счастливая улыбка сойдет с любого лица через двадцать метров. Комковатая почва мешает ставить ступню ровно, и создаётся впечатление будто бредёшь по крупному гравию. Внизу, у самой земли растет какое-то паразитическое растение, напоминающее тонкую стальную проволоку. Оно постоянно цепляется за ноги и приходится либо с усилием протаскивать ногу разрывая стебли, либо высоко поднимать, чтобы не попасть в зеленую сеть. Никогда не думал я что овес такой колючий, я очень быстро исколол все руки, ноги по пояс, даже через плотные брюки, и когда увидел что граница поля находится у самого горизонта – очень пожалел, что пошел не по трассе. Когда часа через полтора я вышел на границу леса, сплевывая землю набившуюся в нос и глотку, и легко зашагал по сосновому лесу – я был счастлив.

      Тропинки в лесу лживые. Ни одна из них не ведет ни к какому конечному пункту. Они переплетаются и пересекаются по неведомым никому законам. Они могут внезапно начаться, и так же внезапно окончится без цели и без смысла. Кажется их рисовал гигантский лесной паук, взяв за эскиз свою, обвешанную каплями росы, как невод грузилами, паутину. Это бывшие козьи тропы. Это тропинки которые натоптали стада коров, которых ещё совсем недавно пасли здесь, вечно пьяные, деревенские пастухи. По обочинам этих тропинок, растут зонты бледных поганок, и столь же бледных от недостатка солнца мухоморов. Но в детстве помнится, несколько раз на таких тропах я находил белые грибы. Они всегда почему-то росли поодиночке. Сколько ни прошаривал я полянки рядом больше ничего не было.
       Чем дальше уходишь в лес, тем таинственнее и тревожней тишина. Все выше и выше становятся сосны. Уже почти невозможно ориентироваться по солнцу. Чаще в низинах встречаются буреломы, какие-то непонятные завалы из поверженных сосен, поросшие ядовито- зелёным мхом.
      Я иду руководствуясь непонятным мне самому мрачным вдохновением. Может быть, когда нибудь, мне захочется остаться одному, и я поселюсь здесь, в маленькой избушке, и буду промывать душу родниковой водой, под готическим куполом леса.
      Да уж, поселюсь… Сдохну я здесь от тоски через неделю. Странные мысли поднимают со дна сознания эти бескрайние пространства, со всех сторон окружившие маленького, уже с высоты пятидесяти метров абсолютно не различимого в лесу, человечка.

      Дорога возникает внезапно. Я был настроен на путь потруднее. Я рад, и некоторое время не могу сообразить к какой точке трассы я вышел. Но я вышел именно туда, куда мне надо. Первый раз, по незнакомым местам, но именно туда… Честь мне и хвала.
      Поле, засеянное после уничтожения хутора, уже давно заросло сосняком, а граница этого поля, и расстояние до дороги, главные ориентиры в моем поиске. Я был на этом кладбище только один раз, со своей матерью. Мне было лет двенадцать. Уже тогда там не было ни оградок ни крестов, но ещё хорошо сохранились могильные холмики. На могиле у дедушки росли три или четыре осины, так ничего кроме этого холмика и не сумевшие отвоевать у окружающих сосен. Но где это все теперь? Передо мной совсем другой лес, выжженный, выломанный бурями и выросший заново.
      Несколько раз я возвращался к дороге, и напрягая память утюжил придорожный лес. Потом я изменил тактику, я нашел границу где по моим расчетам должно было начинаться заброшенное поле, и снова уходил и возвращался в исходную точку.
      Только через час я наткнулся на всеми забытое кладбище. Мистики верят, что земля укрывающая мертвых, хранит их тайны. Эти тайны хранит и все сущее на этом клочке земли. Внезапно я почувствовал эту торжественную тишину. Непонятную, необъяснимую, и понял – это здесь…Я увидел прямо перед собой растущие осины. Могильные холмики расплющило и растоптало по земле безжалостное время, и только зная где они находились ещё можно угадать их очертания. Я благодарен тебе бабушка за то, что ты не обломала ветки на проросшем кресте. Только эти деревья теперь единственный надгробный монумент моему деду.

      Деревьев было пять. Четыре рядом, и одно чуть в сторонке. Своими изгибами они напоминали раскрытую ладонь.
      Брызнул мелкий дождик. Я поделил с дедушкой маленькую бутылку водки взятую с собой. Стопку я забыл, поэтому просто вылил половину на могильный холмик. Посидел полчаса, на всякий случай запоминая окружавший  меня лес. Ну что же прощай дедушка которого я никогда не видел. Прощай….
      Никто из нас не жил в прошлом. И никто не будет жить в будущем. Но поднялся легкий ветерок, и закачалась ладонь с пальцами деревьями устремленными в небеса. Закачалась словно передавая печальный привет, из прошлого в будущее.
      
                .
 
    .            


Рецензии
Да... Мне всё реже снится место, где я родилась. Раньше хотелось там хоть разок побывать. "Побывала", благодаря интернету:в сорока километрах от ближайшей деревни по глухой тайге стоит один почти развалившийся домик. И то видео снято было уже несколько лет назад. Вполне возможно, что и этот домишко уже исчез во время какого-нибудь таёжного пожара. Сколько их в последнее время отполыхало!
А рассказ как всегда замечательный, Сергей!

Ольга Смирнова 8   25.10.2017 08:56     Заявить о нарушении
Спасибо Оля!
Сейчас остался только старший брат. Поэтому бываю ещё реже. А вот по спутниковому навигатору иногда проведываю родные места. Очень хорошо виден родной двор и то, что от него осталось.... )
С теплом ..............................................

Серёга

Пилипенко Сергей Андреевич   25.10.2017 11:39   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 32 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.