Крещёный

                (Рассказ «деда»)

Когда ко мне присылают нового механика, я перво-наперво спрашиваю его: «Скажи мне, любезный, что такое кромптон»? Сейчас на этот вопрос никто и не ответит. А бывало, лет ещё десять назад, придёт ко мне какой-нибудь реликтовый кроманьонец, который на паровиках ещё хаживал, эдакий мастодонт парового флота, и отчеканит мне, как по-писаному: «Кромптон есть нижняя часть шлаковой шахты между ватерлинией и днищем». Сразу было видно своего человека. Правда, паровые механики, как правило, в дизелях ни бум-бум. Спроси его про раскепы, или про работу плунжеров, он тут же и скисает. А вот запустить вертикальный насос Вортингтона может с закрытыми глазами. А уж как пар на марке держать, его можно и не спрашивать, для паровика это святое дело. А где я ему пару сейчас возьму. Кругом соляр. Двигатели внутреннего сгорания. Чего-то там внутри горит, а ничего не видно. Раньше шатуны, золотники, даже поршня можно видеть в работе. А сейчас всё внутрь запрятано. Пойди, разберись, что там происходит, на какой фазе поршень находится, какой плунжер открылся для впрыска? Всё в тайне делается. Так и в человеческих обществах происходит. Есть общества, похожие на паровую машину, где всё на виду и всё всем понятно. А есть, как дизеля: грохочут, едут, давят, а принципа не разберёшь – почему едут, кто их движет и по каким законам.

Начинал я свою работу на Дальнем Востоке ещё в сороковых годах. Направили меня на старый клёпаный пароход, который назывался «Лиза Чайкина». Пришёл я туда молоденьким выпускником мореходного училища и попал на штат помощника кочегара. Работа простая, как пареная репа: нужно было кормить углём паровой котёл. Четыре часа кормишь, восемь отдыхаешь. И так – по кругу. Задача помощника – подвозить к топке уголь. Наковыряешь из нижнего зева бункера камчатского уголька и катишь его на тачке к кочегару. А тот в два гребка комсомольской лопатой чудовищных размеров всё это выгребет и в топку бросит. И кати снова за новой порцией. Поначалу думал, сдохну от жары и нагрузок. На вахту качаясь шёл. А с вахты на карачках выползал. Потом мне шуровку доверили. Длинная такая кочерга, чтоб в топке шуровать, шлак разгребать. Работа, доложу вам, адова. Котлы в три палубы ростом. Жара, копоть, уголь. Сам на чёрта становишься похожим. После вахты обмоешься быстро водицей из рожка и в койку. Больше сил ни на что не было. Иной раз даже поесть забудешь. Мой сменщик, здоровый такой амбал из Кохтла-Ярве, сказал мне однажды:

— Прежте тем тепе «понетельник» товерить, креститься тепе нато, трук. А то путет, как в песне: «На мик увитал ослепительный сфет, упал – серце больше не пилось».
«Понедельником» кочегары промеж себя называли здоровенный такой лом не меньше пуда весом, которым взламывали в топке шлак перед чисткой котла.
— Так крещёный я, – говорю, – бабка рассказывала, что в четыре года поп меня в деревне крестил.
А его напарник тут же поправил:
— Так это тебя в православную веру крестили, чтоб ты в Христа верил. А здесь в пароходную веру окрещают. Чтобы ты ещё и в силу пара поверил. Традиция такая. Без этого здесь не выживешь. Пар из тебя все соки вытянет. Короче, приходи завтра после дневной вахты в машинное отделение. Там весь «клир» соберётся в полном составе.
Это он имел в виду всю машинную команду славного парохода «Лиза Чайкина».
 
Спустился я на следующий день, сразу после вахты, в машину, а там меня вся маслопупая братия поджидает во главе с «дедом», то бишь старшим механиком. Стоят чинно и важно. «Дед» для торжественности даже китель надел с широкими шевронами на рукавах. А у второго механика в руке заметил большую белую эмалированную кружку, до краёв заполненную не то водой, не то спиртом. Я ж не знал подробностей крещения. Подумалось, если спирт, то труба дело, так как не пил тогда ещё, а после вахты вообще на ногах еле держался. «Дед» с важным видом подошёл и кричит мне в самое ухо, так как в машине шумно от работающих двигателей. Правда, дизеля сейчас пошумнее будут. Вот он мне и кричит:

— Шура, мы сейчас тебя крестить будем по морскому обычаю, и будешь ты тогда нашего духу человек, и никакая зараза или беда тебя уже так просто не застигнет. Для этого надо совершить два таинства или, другими словами, – выполнить всего два условия: поцеловать мотылёвый подшипник главного двигателя и тут же выпить кружку забортной воды. Готов?
— Готов, – говорю. А сам думаю, слава Богу, что не спирт.

Насчёт мотылёвого подшипника надо сказать отдельно. Дело в том, что на паровых машинах шатуны, прикреплённые к поршням, находятся снаружи, а не внутри, как в современных двигателях, и ходят они в такт работы поршней не только возвратно-поступательно, то есть вверх-вниз, но ещё и в стороны, да так размашисто, что того и гляди, чтоб он тебя своим «локтем» не задел, если рядом стоишь. В нижнем суставе этого локтя и находится мотылёвый подшипник, который постоянно нужно смазывать машинным маслом из маслёнки. Искусство для этого требовалось высшей категории, поскольку воронка для залива находилась на самом шатуне, пляшущем свой смертельный танец. И маслёнщик, – так раньше называли машинистов, – хотел он или нет, невольно втягивался в ритм этого языческого танца и начинал, приседая и извиваясь, вторить движениям шатуна и в нужный момент впрыскивал из большой маслёнки с загнутым вниз носиком нужную порцию масла. Одно неверное движение, маслёнку поддаст шатуном, и вся порция смазки будет на твоей голове. Так что машинисты и механики танцоры в этом смысле были непревзойдённые. Виртуозы своего дела. Со стороны посмотришь на них, дивишься. Буги-вуги – жалкая пародия на то, что выделывали они. Так что вся вахта проходила у них в ритме этого жуткого ритуального танца под аккомпанемент чухающего чудовища. А механик ещё умудрялся несколько раз за вахту определять температуру мотыля, таким образом контролируя его возможный перегрев. И делал он это ладонью. Ладонь может спокойно держать температуру в 70 градусов. А ежели температура выше, тогда начинает обжигать. Вот из этих установок и определялись градусы. Поди, поймай эту мотовилу, чтоб тебя ненароком не защемило или не ударило по башке шатуном.
 
Тогда я всех тонкостей не знал, но почувствовал, что попал в ситуацию. Подшипник этот и рукой-то ловить опасно, а здесь надо губами. Стал я в позицию. Вся машинная челядь обступила меня, второй механик ближе всех и кружкой мне на маячащий передо мной мотылёвый подшипник показывает. Подумал я: «Долго буду приноравливаться, точно, по зубам меня этот «мотыль» звезданёт». Вытянул губы трубочкой как можно дальше и стал приближаться к «убийце». А здесь, как назло, ещё качнуло на левый борт, ну, я и приложился внезапно к железному локотку, да так, что в глазах потемнело. Очнулся, а мне тут же кружку подносят. Заглотил солёной водицы, глаза на лоб полезли, и во рту печёт. Оказывается, два верхних зуба выбило, и от соли десна саднить стала до боли, выть хотелось. Так что получалось, неизвестно, кто кого поцеловал: я мотылёвый подшипник или он меня. Но выдержал я всё это. Лоб мне ещё напоследок тавотом помазали и сказали:

— Ну, теперь ты крещёный по всем правилам, и никакие напасти тебе уже не повредят. Принимаем тебя в наше братство пара, угля и тавота, и будь здоров.

И точно, после крещения у меня второе дыхание появилось, и сила непонятно откуда взялась. На вахтах уже не уставал так, «понедельником» шлаковые наросты за раз сбивал и расколачивал на куски. А к жаре уже через неделю привык, не хотелось из котельного отделения выходить. Пригрелся, что называется. А то, что меня крестили вторично – это, видно, не зря, так как во второй мой рейс такое случилось, что только чудо меня и спасло.
 Шли мы тогда с грузом копры из Бангкока на Иокогаму. А далее наш путь лежал в Находку на капитальный ремонт винто-рулевой группы. В этот рейс я заменял ушедшего в отпуск «маслопупа» и числился уже машинистом машинного отделения. В машине, конечно, полегче и почище, чем в котельных. Ходишь себе на вахте промеж энергично двигающихся шатунов и любуешься слаженной работой отполированного до блеска железа, наблюдаешь за диковинным, будто живым механизмом, находящимся в непрестанном, целесообразном движении и толкающим наш пароход всё дальше и дальше по проложенному судьбой курсу.
 
Перед самым заходом в японский порт Иокогама волнишка разыгралась в море не на шутку. Пароход наш зашлёпал по воде, как ложка по супу. Винт на волне стал чаще оголяться, и тогда наша компаунд-машина, потеряв нагрузку, начинала захлёбываться на предельных оборотах. Шатуны уже не в ритме танго ходили, а отбивали смертельную чечётку. Страшно становилось до жути. Я аж приседал от этих захлёбов. Казалось, машина вот-вот в разнос пойдёт, не остановишь. Наш «дед» как раз накануне рассказывал про такие случаи. Современные фильмы ужасов по сравнению с этим явлением пустяковина. И я на всякий случай отошёл подальше, в аккурат к конторке с вахтенным журналом, куда механик каждый час заносил параметры работы нашего «паровоза». Конторка была смонтирована на массивном стальном козырьке. Вот, – думаю, – ежели чего, я под этот козырёк и спрячусь. И как в воду глядел. Ангел-хранитель тогда надо мной летал. Он-то, видно, и шепнул мне на ухо про это место. Окажись я чуть ближе или дальше, размазало бы меня горячим железом по переборкам. А случилось всё, как «дед» и рассказывал. Один к одному. Заходила машина ходуном вдруг и, не останавливаясь, пошла в разнос с таким диким шумом и воем, что до сих пор, когда вспоминаю, мороз по коже. Пар из всех дыр засвистал, обороты запредельные, шатуны уже не чечётку отбивали, а пулями рикошетными носились в пространстве…
 
Сначала стали выскакивать золотники. Выстреливались, как из пушки. Крошили всё, что попадалось на пути. Разбивало плафоны освещения, корёжило переборки, срывало арматуру. Я тут же под козырёк конторки забился и твержу одно: «Пронеси, Господи!» Затем стала колоться станина, из неё поршня вывалились, как орехи из скорлупы. Легли все на бок – по ранжиру. А поскольку пар на марке держался, он в машинное отделение и пошёл кубометрами. Хорошо ещё вахтенный механик уцелел, на ощупь нашёл главный вентиль и перекрыл подачу пара. Иначе б сварились заживо.
 
Потом уже выяснилось, что мы потеряли винт. Ну, машина, почувствовав свободу, и пошла галопом. Любому механизму нужна нагрузка, усилие. Сними его внезапно, и всё пойдёт в разнос на саморазрушение. Так это и в человеке происходит, и в человеческих сообществах. И чтобы человек в разнос не шёл, существуют заповеди. Соблюдай их, и всё в тебе будет хорошо. Но поскольку это не каждому под силу, придумывают законы человеческие. Можешь по ним жить, хотя они и несовершенны. Вот для машины такой закон есть регулятор предельных оборотов, который стали уже на дизелях ставить. Обороты вверх пошли, регулятор тут же подачу топлива снижает, вожжи, так сказать, натягивает, притормози, мол, лошадка. Но регулятор тоже сломаться может. Поэтому всегда остаются заповеди. А для машины – это соблюдение правил эксплуатации. Соблюдай эти правила, держи параметры в норме, и ничего тогда не случится.
 
А в Иокогаму нас на буксире притянули. Там мы и отремонтировались.
 


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.