Часть II. Выстрел перед полуднем. Глава 1

ЗАБЫТЬ АДМИРАЛА!
историческое расследование с размышлениями

Часть II. Выстрел перед полуднем.

Кто может сказать с определённостью, что он доживёт до завтрашнего дня?
Лама Кази Дава-Самдуп,
«Океан Удовольствия для Мудрого»

       Глава 1.
       Тихое августовское утро озарило недвижное зеркало широкой Авачинской губы. Прохладный белесый туман, призрачный и почти невесомый, окутал берега; он тает, сползая в бухту, он обещает светлый и чистый августовский день с почти полным безветрием. Последний день лета изо всех сил хочет быть погожим, он желает подарить себя Камчатке и стать незабываемым. Он словно даёт кому-то последний шанс перед тем, как наступит обычное время оглядываться назад и подводить итоги – раздумчивая и немножко печальная осень.
       От места, где неподвижно стоят на якоре шесть грозных боевых кораблей, хорошо видно почти всю губу, во все стороны. Волшебной красоты бархатные зелёные холмы, обрывающиеся к воде, тихие бухточки, причудливые прибрежные скалы... Виден и выход в океан – словно вымощенная отполированным хрусталём дорога меж серо-коричневых скальных ворот; видны Три Брата и Бабушкин камень, эти вечные недвижимые часовые...
       Открывает свои глаза новый день, самый последний день лета – и его встречают угрюмые вулканы, красно-коричневой громадой взлетающие в скрытое сероватой пеленой облаков небо. На самом высоком из них заметна шапка первого снега. Уже давно не спят суетливые чайки; вот они, отчаянно вереща, закрутили огромный живой клубок вокруг какой-то плавающей на воде снеди. Изредка из зеркала воды выпрыгивает очумевшая рыбёшка, и тогда одна из чаек стремительно пикирует на неё – когда удачно, а когда и нет. Ближе к выходу океан резвится семья вольных косаток – у них тоже завтрак.
       Берег давно проснулся. Над мысом Шахова поднят крепостной гюйс – он не развевается по причине абсолютного штиля, и огромное красное полотнище, перечёркнутое сине-белыми крестами, висит безжизненно. Крохотные фигурки оживлённо суетятся меж деревьев, их можно легко различить на батарейной площадке оконечности мыса и на перешейке, где прямо возле скромного деревянного памятника знаменитому Лаперузу на скорую руку сооружён небольшой и толком не достроенный редут. Люди готовят тяжёлые ядра и картузы с порохом, бочки с водой и вёдра, раскладывают фитили и запальные трубки, волокут банники и прибойники, прочие пушечные принадлежности...
       Пять пушек батареи угрюмыми чёрными жерлами уставились на гладь бухты, на стоящие чуть южнее шесть военных кораблей, три из которых фрегаты, а ещё корвет, бриг и трёхмачтовый колёсный пароход. На стеньгах висят непривычные здешнему глазу разноцветные флаги и вымпела; обычные для больших парусников продольные белые полосы по бортам тщательно закрашены в чёрный цвет. Пушечные порты кораблей открыты и ощерились немигающими зрачками орудий. Корабли стоят на якорях, но вот-вот прозвучит команда на выбирание якорных концов.
       Сегодня будет бой.
       К эскадре только что вернулись три шлюпки с промеров глубин у северного края восточной отмели. Пара пущенных с берега ядер не долетела до них – ядра упали в воду, даже почти не обрызгав гребцов. Результаты промеров оказались вполне удовлетворительными, хоть и не избыточными.
       Из трубы трёхмачтового парового шлюпа вываливаются клубы чёрно-серого дыма и остаются висеть в воздухе, медленно тая и ложась на воду. Пароход утробно бухтит и неспешно разворачивается. В условиях штиля на него возложена важнейшая задача: под обстрелом береговых батарей он будет растаскивать по позициям фрегаты – такие быстрые в открытом море и такие неуклюжие, неповоротливые вблизи берегов. На всех кораблях эскадры кипит работа по приготовлению к бою; пароход уже снялся с якоря и движется к одному из них, старательно пыхтя дымом и шлёпая колёсами по зеркалу воды. Пробили склянки – два сдвоенных удара и одиночный, десять часов тридцать минут.

       *   *   *
       От борта самого большого фрегата эскадры с трёхцветным флагом Французской империи и золочёной надписью «LA FORTE» на корме отваливает небольшой изящный катер. На его флагштоке колышется контр-адмиральский флажок, на кормовой банке сидит щёгольски одетый лейтенант, а на мягком пассажирском сиденье – человек в дорогом тёмно-синем мундире с эполетами. Привычно положив на колени шпагу с золочёным эфесом, он сидит, олицетворяя своей прямой фигурой холодную надменную мощь Королевского флота. Он собран, но не напряжён; тонкие губы плотно сжаты, овал лица обрамлён выбивающимися из-под шляпы седыми локонами кудрей. На вид ему лет пятьдесят пять, и только глубокие складки по углам рта и чуть прищуренных глаз предательски выдают возраст, более близкий к старости, хотя это и единственный признак. Его озабоченность и усталость тщательно замаскированы, они прячутся за ровным спокойным взглядом. Таким и должен быть настоящий английский офицер, тем более адмирал, причём не только перед боем.
       Гребцы работают дружно и слаженно – катер стрелой летит к фрегату «Президент», который стоит под флагом Королевского флота вторым после французского брига. Шустрая стайка озорных топорков пересекает путь катера, и адмирал провожает её взглядом, скосив глаза; голова же по-прежнему остаётся неподвижной. Катер лихо подходит к фрегату под правый выстрел, слышен заливистый горн; вышколенные гребцы останавливают катер у самого трапа и чётко удерживают его на одном месте.
       Адмирал поднимается на палубу; его встречают командир корабля и вахтенный офицер. Находящиеся рядом матросы прекращают свои дела и замирают навытяжку. Несколько негромких фраз; адмирал кивает, и жестом руки флаг-кэптен отправляет вахтенного офицера в сторону кормы. Прежде чем уйти, тот даёт матросам команду продолжать работать.
       Адмирал с флаг-кэптеном остаются у грота-вант и придирчиво оглядывают верхнюю палубу фрегата. Вокруг слышны отрывистые команды, каждый занят строго своим делом. Парусиновые койки-гамаки скручены в тугие скатки и закреплены вертикально на больверке одна к другой, утянутые специальными сетками: днём их место здесь, чтобы не мешались в кубриках, а заодно во время боя они защитят находящихся на верхней палубе от неприятельских пуль и осколков. Канониры уже приготовили свои пушки – ядра выложены в кранцы первых выстрелов; пороховые картузы, фитили и запальные трубки, банники и прибойники – всё аккуратно расставлено и разложено по своим местам. Орудийные тали и брюки, клинья прицелов – всё проверено, пушечные порты открыты, и теперь матросы под привычные звуки корабельного оркестра подбирают якорь, дружно налегая на вымбовки, вставленные в пазы шпиля. Швартовая команда на баке готовит концы для подачи на подгребающий пароход, куда уже свезены шлюпками все бравые молодцы морской пехоты.
       Только что адмирал вернулся с флагманского французского фрегата, где имел ещё одно краткое совещание с их командующим. Обговорённый накануне план остаётся в силе; кажется, французы не подведут. Они, конечно, не такие лихие моряки, как англичане, но тоже не прочь повоевать. Им порой не хватает лишь холодности ума и трезвости рассудка, столь свойственных бриттам; уж слишком бывают горячи. Адмирал это знает не понаслышке, ибо довелось ему повоевать и против французов. Однако за последние полтора месяца совместного плавания ни один французский корабль нарекания не вызвал, и этот факт не мог не радовать обоих адмиралов. Они далеки от глупостей, столь свойственных юным годам – выяснять отношения между двумя нациями, находясь в составе объединённой эскадры. Пусть этим занимается молодёжь, которую – что поделать! – уж так воспитало это странное время. Пускай спорят, чей язык старше и кто у кого копирует фрегаты, чьи женщины лучше и у кого выпивка крепче, и кто кого победил в знаменитой Столетней войне... да мало ли найдётся у моряков всяких поводов и затейливых тем. Однако ехидные шуточки неизменно вызывают новые обиды и новые колкие выпады, а ведь завтра может статься вместе идти в бой, причём, очень вероятно, в бой на суше, плечом к плечу, и не только морским пехотинцам, которых явно не хватит, а наверняка ещё и матросам, и корабельным офицерам.
       И вообще, какая разница, на каком языке кричать «виват»?.. Всё на свете усредняется, разве не о том вещал пророк Экклезиаст? Сегодня нужно думать о другом – ведь вон как всё получилось...
       Улыбнувшись флаг-кэптену, адмирал отстегнул шпагу; стоявший неподалёку бдительный вестовой немедленно подбежал и бережно принял из рук адмирала оружие, а затем и шляпу. Неожиданно легко вспрыгнув на больверк, Прайс уверенно полез по вантам на грота-марс, чтобы ещё раз взглянуть на арену предстоящего боя. Удивительно, но он по-прежнему ловок и проворен, словно ему всё ещё двадцать пять лет.
       Сверху всё видно очень хорошо, как на ладони, а в подзорную трубу можно даже отличить офицеров от матросов.
       М-да, увы; пока что русские переигрывают. Переигрывают во всём, а главное – во времени. Адмирал нервно передёрнул щекой, оглядывая сверху свои корабли, и поднял взор, внимательно всматриваясь в береговые укрепления и что-то прикидывая в уме.
       Гнались за Авророй» и догнали. В Петропавловске. Надеялись взять голыми руками. Но кто же мог предположить, что крошечный гарнизон так хорошо приготовится к встрече? Сколько времени потеряно на Гавайях... все эти смотры, приёмы, вся эта дипломатия... но ведь эта задача тоже была важной! А может, и важнейшей... Шутка ли – всё ж острова в самом центре океана, форпост, Британии крайне необходимый. Что удалось, а что нет – пока трудно сказать; однако... Плюс ещё эти долгие препирательства с Феврье-Депуантом... вообще-то, уж коль на то пошло, ни французское морское министерство, ни британское адмиралтейство так и не дали чётких вразумительных указаний относительно предстоящих действий, оставив почти всё на усмотрение своих адмиралов. В результате вполне естественно возникли противоположные мнения по поводу направления усилий. За спорами потеряно самое дорогое – время, и вот теперь эта потеря обернулась кровопролитным боем, который неминуемо состоится и неизвестно чем кончится.
       И это вместо того, чтобы прийти и спокойно взять фрегат голыми руками!.. А кто ответит за жизни этих мальчишек в грубых матросских шляпах и щёгольских офицерских мундирах? С другой стороны – хм, знали, на что идут, записываясь во Флот Её Величества. И всё-таки...
       Адмирал тряхнул головой и полез по вантам ещё дальше – на самый верхний салинг. Оттуда видно совсем хорошо, различимы даже топы мачт кораблей, скрытых в гавани за седловиной мыса.
       Ну да... всё так. Дальним огнём снести две крайние фланговые батареи, затем подтянуться поближе и, прикрываясь мысом, уничтожить ещё одну, что на косе... а вот дальше? Дальше придётся подтягивать фрегаты по одному, рискуя потерять пароход, подставляться прямым бортовым залпам русских – фрегата и корвета...
       Его планом, кажется, предусмотрено всё, но... какой ценой он претворит его в жизнь? Кто в Англии поверит в укреплённый форт на самом краешке России? Скажут: «у дедушки в глазах двоится, дедушка рассказывает сказки». Они вообще мастера язвить, эти газетчики... да и в Палате лордов сидят не лучше. Складывается впечатление, будто каждый из них в своей жизни успел покомандовать флотом и не потерпел при этом ни одного поражения...
       А ведь стоило всего лишь догнать, перехватить и утопить «Аврору» в океане... или вообще не заходить сюда. Теперь выбора не остаётся, драка неизбежна. Французам проще: в случае необходимости они имеют право отступить, отойти, отложить... Королевский флот такого права не имеет.
       Он закусил губу. Прочь гнетущие мысли, совершенно не нужные перед сражением! Не нужно себя так накручивать! После беседы с Феврье-Депуантом настроение было другим, совсем другим, надо просто взять себя в руки. Долой усталость!
       Эта мысль даже вызвала улыбку. Вот уже почти пять суток адмирал практически не спал, ухитряясь лишь урывками вздремнуть по десять-пятнадцать минут. Сначала туман, когда главным было не растерять эскадру; потом шторм, потом ещё один, и куда-то пропал французский корвет, который, слава Всевышнему, нашёлся уже вблизи камчатских берегов. Это всё, конечно, ерунда, обычные для моряка вещи, но вот то потрясение во время рекогносцировки на борту парохода... Это было куда серьёзней. Сквозь линзы подзорной трубы было отлично видно, что приход эскадры не застал русских врасплох, они к нему подготовились. Нет, даже не так – не подготовились, а подготовились прекрасно. Отсюда и все эти тяжёлые мысли, которые поползли вместе с нахлынувшей вдруг жуткой, почти смертельной усталостью. Долой их! Завтра выспимся, даст Бог. Не впервой; вытерпим. Губы сами собой замурлыкали озорную деревенскую песенку из далёкого детства. Хорошее настроение возвращалось.
       Негоже что-то загадывать перед таким серьёзным занятием, как атака неплохо укреплённого берегового форта. Адмирал спускается и даже не глядит вниз – ноги сами находят очередную выбленку.
       Пружинисто спрыгнув на палубу, Прайс тряхнул головой, вынул из кармана платок, протёр ладони и принял из рук вестового свою шпагу и шляпу; флаг-кэптен Ричард Бёрридж терпеливо ждал, пока он наденет их и стряхнёт с рукава невидимую пылинку. Вестовой почтительно козырнул и немедленно отошёл: ему вовсе не обязательно присутствовать при разговоре господ, но он должен быть неподалёку и внимательно следить, чтобы быть готовым мгновенно выполнить любое указание офицера, к которому приставлен...
       – Какие будут дополнительные указания, сэр? – спросил командир фрегата, учтиво наклонив голову.
       – Ричард, оставим официоз для торжественных построений, – Прайс снова улыбнулся. – Нам сегодня опять идти в дело.
       – Не в первый раз, – хмыкнул Бёрридж. – Однако согласитесь, Дэвид, прошлый был так давно!..
       В отсутствие подчинённых они позволяли себе разговаривать более свободно.
       – Да уж, на «Портленде» мы были немножко моложе.
       – Особенно я, – Бёрридж улыбнулся. – Ну, над нами «Юнион Джек»; значит, победим. Хотя, сдаётся мне, будет жарковато.
       – Это уж несомненно, – подтвердил Прайс.
       Не прекращая разговора, они неспешно двинулись по квартердеку на ют.
       – Как настроение у мсье Феврье-Депуанта? – спросил Бёрридж. – Как его самочувствие?
       – Ну... – Прайс неопределённо хмыкнул. – Заверил меня в том, что его парни готовы, и что будет действовать строго по плану. Если обстановка не потребует особых решений. А что он может ещё сказать?
       – План без изменений? – по лицу Бёрриджа было видно, что он прекрасно знает ответ на свой вопрос.
       – Да, – ответил Прайс. – Всё, как решили вчера. Тут ведь ничего особо хитрого и не придумаешь, когда сама природа за них. И русский губернатор, несомненно, заслуживает похвалы – батареи поставил исключительно правильно. Благодарение Господу, что на самой крайней правой всего три орудия и, как мне кажется, ни одной мортиры.
       – Глубины позволяют... – Бёрридж озабоченно потёр подбородок, думая о своём. – Правда, остаются ещё течения, но вряд ли они так уж сильны у того берега. Тем более отлив, скоро низкая вода. Здесь, например, эти течения вообще не ощущаются.
       – Ричард, не забудьте, наша задача – «Аврора».
       – Да-да, Дэвид, не беспокойтесь. Я знаю.
       – Нам следует беречь пароход. «Вираго» – наша Синдерелла.
       – Не Синдерелла, – лукаво возразил Бёрридж, – Озёрная Леди.
       И они засмеялись нехитрому каламбуру.
       Беседа продолжалась уже на корме фрегата. «Президент» снимался с якоря. Краем глаза Бёрридж привычно наблюдал за действиями подчинённых, подмечая ошибки. Пока что ошибок не было.
       – Ричард, повторю, наша главная цель – «Аврора»!
       – Я помню. Что с вами, Дэвид? Я прекрасно понимаю. Зачем же напоминать по сто раз?
       – Ричард, дружище, не обижайтесь... – пробормотал Прайс под нос. – Сами понимаете... эти там, в Сити. Умники. Газетки печатают.
       – Знаю, Дэвид, знаю. И я...
       – А вы моя правая рука. И флаг-кэптен, старший на эскадре после меня, имейте это в виду.
       – А мистер Николсон? – Бёрридж прищурился.
       Николсон был младше него по годам, но – баронет; кое-кто в адмиралтействе составлял ему неплохую протекцию, и об этом все знали.
       – Ну, Николсон – это Николсон, – Прайс усмехнулся, так же прищурившись. – А кэптен Бёрридж – это кэптен Бёрридж. Уж для меня, во всяком случае. Ричард Бёрридж свой фрегат не топил*.
       * Об этом казусе с фрегатом «Пик» чуть позже.
       И они снова засмеялись, дружески коснувшись плечами.
       – Ладно, – сказал Прайс, – вечером будет больше времени на все эти шутки. Давайте-ка быстренько ещё раз, с самого начала. Итак... Подавим две крайние батареи «A» и «C»; потом «B», длинную нижнюю на косе, и вот с ней будет сложнее всего. Манёвра у нас нет, так что их канониры пристреляются довольно быстро. Что ж... Наш успех в огневом перевесе, батарею нужно снести как можно скорее. Потом приступаем к основному «вояке»*, и это самый неприятный момент. Их флагман, – тут Прайс махнул в сторону «Форта», – вместе с нами атакует мыс Шахова. Не думаю, чтобы та маленькая батарея долго сопротивлялась. За это время «Пик» должен закончить с батареей «A». Если не сумеет, то высаживаем десант справа, охватом. Бриг и корвет обстреливают город; весьма желательно, чтобы они зажгли «Аврору», мсье Феврье-Депуант обещал... Ну и мортиры «Вираго», они тоже в деле. Внимательно смотреть за флагами, это особенно касается манёвров мистера Маршалла. А дальше всё зависит от действий русских. Если они растащат свои силы по всему берегу, то высадим ещё две группы десанта и... – он щёлкнул пальцами.
       * Man-of-War – так англичане в обиходе (а порой и в официальных документах) называли военные корабли вообще – и свои, и неприятельские. Отсюда пошло ужасное слово «мановар», обозначающее некий класс боевых кораблей, никогда и нигде не существовавший.
       – А батарея «D»? Которая на «седле»?
       – Это всё позже, Ричард, я скажу когда. Она, собственно, покамест погоды не делает. Я, несомненно, остаюсь на вашем корабле, но мешать не буду, командуйте сами. Всё как обычно, всё по плану. Давайте-ка сверим часы, дружище... прекрасно. И, Ричи, не забудьте, «Ав-ро-ра»...
       – Сэр, похоже, вы нервничаете, – укоризненно начал было кэптен Бёрридж, но адмирал перебил его, легонько хлопнув ладонью по брусу больверка.
       – Всё, начинаем дело. Как только «Вираго» закончит брать фрегаты на буксир, даём сигнал по эскадре. Распоряжайтесь, Ричард. И да поможет нам Бог.
       Сказав последние слова, адмирал Прайс круто повернулся и направился к трапу, по пути слегка коснувшись пальцами бизань-мачты – на счастье. Бёрридж передёрнул плечами и жестом пригласил к себе коммандера Мэттью Коннолли, который что-то выговаривал вахтенному офицеру.
       Спуститься на опердек Прайс не успел.
       – Вы позволите, мой адмирал?
       Прайс оглянулся. Около него стоял, улыбаясь и привычно сложив руки на животе, корабельный священник, капеллан Томас Хьюм.
       – Да, мистер Хьюм, с удовольствием вас выслушаю, – и адмирал снова повернул голову в сторону мыса Шахова.
       Капеллана с адмиралом связывали давние и более дружеские отношения, чем просто начальника с подчинённым, поэтому он совсем не опасался, что сей поворот головы будет расценён Хьюмом как акт невежливости.
       – Ведь всё идёт, как надо, мой адмирал, не так ли?
       – Вне всякого сомнения, мистер Хьюм. Русские, судя по всему, готовы к баталии, мы тоже, – ответил Прайс с напускной беспечностью.
       Капеллан внимательно посмотрел в затылок адмиралу; тот почувствовал взгляд и снова обернулся.
       – Что-нибудь не так, мистер Хьюм?
       – Ни в коем случае, мой адмирал. Величие наших сил позволяет мне высказать надежду в том, что сегодня я как капеллан останусь без дела, – и Хьюм вновь улыбнулся своей обычной открытой улыбкой.
       Лицо Прайса вдруг снова стало серьёзным.
       – Надеюсь, что так, мистер Хьюм, – довольно холодно сказал он и добавил, хмыкнув: – Разве что вознести благодарение после победы.
       – На всё воля Божия, – смиренно сказал капеллан Хьюм и, воздев глаза к небу, слегка поклонился уходящей адмиральской спине.

       *   *   *
       Спустившись по трапу, адмирал оказался на опердеке. Здесь всё было насквозь пропитано духом предстоящего боя. Старшие номера орудийных расчётов внимательно выслушивали указания офицеров по поводу особенностей будущего дела, ибо плох тот матрос, который рассуждает, но ещё более плох тот, который не понимает своих действий. Остальные моряки всё ещё выхаживали якорь. Распоряжавшийся пушками опердека лейтенант Морган и его матросы, завидев адмирала, вытянулись во фрунт; Прайс кивнул им и прошёл в закрытую кормовую часть артиллерийской палубы – через галфдек к своей каюте.
       Адмиральская каюта на корабле, как и каюты всех старших офицеров – это отдельное помещение с тем минимальным числом удобств, какое может позволить конструкция военного парусника. Но перед боем все без исключения каюты лишались того основного признака, по которому их можно было бы считать каютами – они лишались раздельности. По сути, в корме даже не кормовые помещения как таковые, а батарейная палуба, галфдек, закрытая часть опердека, в повседневной жизни уставленная съёмными переборками – вот тут каюта и вот тут, и вот... а здесь кают-компания...
       Все эти переборки перед боем вынимались из пазов и убирались – оставались только пиллерсы и закреплённые на внутренней части бортов офицерские шкафчики-бюро. Это не просто дань старой традиции, в этом практический смысл: во-первых, они не дают нормально работать с пушками, а во-вторых, неизбежно увеличивают силу вероятного пожара и мешают тушить огонь сразу во всей кормовой части корабля. Мало того, что сам по себе пожар на корабле – штука страшная и едва ли не самая опасная; дело ещё и в том, что в кормовой части фрегата находится управление рулём – и если оно будет повреждено, корабль лишится возможности маневрировать. В бою это равносильно гибели. Поэтому пожары в корме испокон веков тушатся с той же поспешностью, что и пожары вблизи крюйт-камер – впрочем, как и в любом другом месте корабля.
       Поэтому, «войдя» в свою «каюту», контр-адмирал Прайс продолжал оставаться на виду у всех, хотя занятые своими обязанностями матросы и офицеры почти не обращали на него внимания. Лейтенант Морган продолжал спокойно проверять готовность орудий, матросы выкладывали у станков кокоры с картузами первого залпа.
       Встав около приоткрытого выхода в кормовую квартер-галерею правого борта и выдвинув один из ящичков бюро, адмирал некоторое время просматривал какие-то бумаги, что-то записал и спрятал обратно, а затем оттуда же вынул свои пистолеты.
       Взяв один из них в руки, Прайс осмотрел его, зарядил, взвёл курок, постоял так с четверть минуты, рассеянным взором упёршись в лакированное красное дерево шкафчика, а потом сделал движение правой рукой с пистолетом, направив ствол к себе. Это было движение человека, вкладывающего пистолет за пояс слева; точно такое же движение делает человек, который хочет выстрелить себе в левую часть груди или чуть ниже.
       И грохнул выстрел.
       Все, кто был неподалёку, мгновенно повернулись и замерли от ужаса, видя, как их адмирал, отведя руку с пистолетом, бессильно выронил его – пистолет с глухим стуком упал на палубу – покачнулся в мутном облачке порохового дыма, широко открыв глаза, что-то беззвучно сказал, оседая на вдруг подогнувшихся ногах, слабо взмахнул правой рукой и гулко упал навзничь.
       Моряки бросились к адмиралу – он что-то простонал, безуспешно пытаясь сделать ещё один жест правой рукой; мундир слева быстро набухал кровью, она уже протекла наружу.
       – Лекаря сюда! Живо! – отчаянно закричал мэйт Уилсон. – И флаг-кэптена! Бегом, чёрт подери!
       Несколько человек со всех ног бросились на опердек, кто-то зачем-то побежал к трапу в низы...
       Но кэптен Бёрридж, расталкивая матросов, уже сам спешил к лежащему в луже крови адмиралу.
       В наступившей тишине стало слышно, как где-то за бортом пронзительно кричат чайки, дерущиеся из-за выброшенных с камбуза отходов.

       *   *   *
       С первого же взгляда Бёрридж понял, что дело плохо. Адмирал был ещё жив и в сознании; кажется, пуля попала не в сердце, а чуть левее и ниже, пробив левое лёгкое и застряв там. Командир фрегата «Президент» видел смерть не однажды и в самом разном облике, а потому обмануть его было трудно. Бёрриджу сразу стало ясно, что жить Прайсу осталось считанные часы, если не меньше. Но он всё же надеялся на что-то, ибо это был его адмирал, это был его старый друг.
       Первым делом Бёрридж выдернул из кармана носовой платок, скомкал и кое-как заткнул дыру на мундире; повернул голову, увидел Уилсона, который оказался ближе всех.
       – Прижмите и держите вот так!
       Заглянул в лицо Прайсу; тот застонал и с трудом скорчил мину, видимо, должную означать: «Вот, мол, как оно бывает...»
       – Берите адмирала и несите туда, стол соберите, надо подложить... возьмите одеяла... да где этот мистер Доннет с его бинтами?! Немедленно! Перевязать! Где он?!
       – Уже послали, сэр, – сказал кто-то взволнованно.
       – Дайте знать на «Пик»... впрочем, я сам... Капеллана найдите! Где мистер Хьюм?!
       – Недавно был здесь, письмо писал, – сказал лейтенант Морган. – Сейчас найдём, сэр.
       – Господи, да что же это такое? – торопливо пробормотал Бёрридж, а затем повернул голову к собравшимся и заорал: – Какого дьявола тут столпились?! А ну, пошли все в нос!!! По местам, я сказал!
       Он нагнулся и подобрал пистолет, который всё ещё валялся на палубе. Взял его за ствол и внимательно осмотрел; не заметив ничего особенного, передёрнул щекой и положил на полку бюро.
       Появился взволнованный капеллан Хьюм – как обычно, с Библией в руках. Едва завидев его, Прайс изо всех сил попытался приподняться на заботливо подложенной кем-то подушке и слабо проговорил, даже можно сказать, еле слышно прокричал:
       – О, мистер Хьюм!.. Я... совершил... страшное преступление!.. Простит ли мне... Господь...
       Все, кто услышал, обалдели. Преступление?! А... разве это не несчастный случай? Получается, что адмирал сознательно стрелял в себя?! Ну да... А что же ещё могут означать его слова? Пресвятая дева Мария...
       Капеллан молчал, тяжело дыша и собираясь с силами; губы его дрожали, на лбу выступили ядрёные капли пота. Кэптен Бёрридж пришёл ему на выручку:
       – Простит!.. Несомненно, простит, Дэвид... Он всё прощает... лежите смирно...
       Он уложил тяжело дышащего адмирала обратно на одеяла, расстегнул опалённый порохом и пропитанный кровью мундир, разорвал рубашку, кое-как заткнув куском белого шёлка зияющую дыру в груди, из которой, пузырясь, неторопливыми толчками вытекала тёмная кровь. Разогнулся и с удивлением посмотрел на свои руки, но тут же пришёл в себя. Доктор, нагнувшись, расстёгивал свой чёрный кожаный саквояж.
       – Мистер Доннет, вы заставляете долго ждать! – Бёрридж был едва не взбешён. – Где ваши помощники?!
       Он зачем-то сделал жест рукой куда-то дальше в корму, потом снова чертыхнулся и кинулся на опердек.

       *   *   *
       Лейтенант Палмер уютно расположился на сетках, удерживающих выставленные на больверк парусиновые койки, как раз над трапом правого борта, следил за подготовкой своих карронад и отдавал команды матросам. Он слышал выстрел, но от своего занятия не отвлёкся – мало ли кто из офицеров перед боем прочищает ствол от излишней смазки. Лишь бы за борт, а не друг в друга. Выстрел? Что ж, надо будет – позовут. Так и вышло: из кормовой части опердека, оттолкнув нескольких матросов, выскочил флаг-кэптен, весь перемазанный кровью – и первым офицером, попавшимся ему на глаза, оказался Палмер.
       – Адмирал застрелился! – выпалил Бёрридж, задыхаясь. – Тихо! Ради Бога, сохраните в тайне, чтоб экипаж не знал! Немедленно передайте старшему офицеру: вызвать сию же минуту сэра Николсона с «Пика», и его доктора вместе с ним, чтоб на всякий случай...
       И он, изо всех сил пряча поспешность, пошёл обратно.
       – Всем оставаться по местам! – крикнул Джордж Палмер своим канонирам, спрыгивая на палубу. – Не отходить никому!
       Коммандер Коннолли на юте принимал обстановку у вахтенного офицера; Палмер попросил разрешения обратиться и вполголоса передал ему приказание командира корабля. Глаза Коннолли полезли на лоб. Быстро дав необходимые указания, он мимо Палмера прошёл к трапу и спустился вниз.
       – А что там случилось, сэр?
       Второй штурман, как обычно, жаждал знать все корабельные новости одним из первых.
       – Не лезьте с вопросами, мистер Аллен, – довольно грубо ответил лейтенант. – Будет надо – объявят. А вот штурм...
       Он почесал в затылке. Штурм, похоже отменяется, так что ему сейчас заступать на вахту. Точнее, время его вахты уже шло с полудня, раз уж прерваны все боевые приготовления, но Коннолли пока что его на этот счёт не подзывал.
       – Ничего не понимаю, – сказал вахтенный офицер лейтенант Холлинуорт. – Мистер Бэйли! Передайте: стоп якорь! От мест не отходить! – он схватил рупор. – На «Вираго» и «Пике»! Стоп движение! Отдать концы, встать на якорь по диспозиции, ждать распоряжений!
       «Пик» и «Вираго», тем не менее, движение не прекратили, поэтому им ещё раз проорали с бака через рупор, а потом и вовсе отправили шлюпку с рассыльным. Ещё через несколько минут с «Пика» спустили белый командирский катер, который на гнущихся вёслах полетел к «Президенту». Манёвр по взятию пароходом кораблей на буксир был, наконец, приостановлен; «Пик» отдал якорь, «Вираго» легла в дрейф.
       – Сэр лейтенант, сигнал французского флагмана: «Не понимаю ваших действий», – доложил Холлинуорту рулевой.
       – А, подождёт, – отмахнулся тот, – я и сам ни черта не понимаю. Смотрите за флагами и докладывайте вовремя.
       Катер с «Пика» уже стоял у правого борта фрегата; кэптен Николсон со своим доктором вскарабкался по трапу. Весьма грубо отодвинув рукой мэйта Стронга и не отвечая на его приветствие, командир «Пика» стремительным шагом прошёл на место ужасных событий.
       Там над перевязанным адмиралом склонился капеллан Хьюм и на память читал какой-то псалом. Прайс уже лежал на столе; Бёрридж держал его руку в своей руке, а другой поддерживал голову, которая норовила бессильно завалиться набок. Адмирал по-прежнему был в сознании; и без того тонкие черты лица ещё более заострились, кожа на нём стала мертвенно бледной, на губах запеклась кровь, и адъютант Прайса Эдуард Ховард старался убрать её своим платком.
       По всему было видно, что адмирал уже потерял много крови. Кроме того, при попытках что-то сказать голос его был хриплым и булькающим. Левое лёгкое, судя по всему, опало и частично заполнилось кровью; должно быть, при каждом вдохе и выдохе Прайс испытывал неимоверную боль. Тут же суетился доктор Доннет, комкая окровавленные тряпки; сильно пахло карболкой пополам с ещё не выветрившейся пороховой гарью. Его помощники Уильям Кристи и Томас Дик занимались своими инструментами и склянками чуть в стороне.
       Флаг-лейтенант Ховард неожиданно разогнулся; его лицо было каменным, из глаз текли слёзы.
       – Но почему? Почему, Дэвид?! – наклонившись, отчаянным шёпотом спросил Бёрридж.
       – Я... мне... – с трудом отвечал Прайс, – столько достойных... парней... в бою... моих товарищей... храбрых и смелых... а я... мы не... Одна лишь ошибка!.. и всё... Я чувствую... адские мучения... за них... в бой... Я так люблю их всех... а всего лишь одна... и всё... всем...
       Офицеры слушали, потрясённые. Как раз в этот момент появился командир фрегата «Пик», сорокалетний баронет сэр Фредерик Николсон со своим доктором; на мгновение оба остолбенели. Бёрридж повернулся к баронету.
       – Что у вас тут происходит, мистер Бёрридж? – изумлённо спросил его Николсон. – Что с ним?
       – Застрелился из пистолета, – ответил Бёрридж негромко.
       – Как это – застрелился? Этого не может быть! Случайно? – казалось, Николсон напряжённо думает о чём-то таком, чего другие не знают.
       – Мы думали, случайно. Но он сам говорит: «я совершил преступление». Это все слышали. Так что, я, право, не знаю даже, что и сказать.
       – Французскому адмиралу сообщили уже?
       – А как я ему сообщу? Или сигналить флагами по всей эскадре?
       – Н-да... – Николсон пожевал губами, потом поднял голову и властно сказал в пространство: – Шлюпку с рассыльным на «Форт». Передать мсье Феврье-Депуанту, что командующий просит его незамедлительно прибыть на корабль Её Величества «Президент», и что дело не терпит ни малейшего отлагательства.
       Командующий? Просит? Кто просит, Прайс? Или Николсон? Он от имени Прайса командует или уже от своего? Подвинул французского адмирала в сторону?! Ого...
       – Мистер Морган! – раздражённо рявкнул Бёрридж на ближнего к нему лейтенанта. – Вы не слышали приказания?
       – Слушаюсь, – ответил Морган невозмутимо. – Сию минуту, сэр.
       Только тут Николсон понял: получилось, что он уже полноправно распоряжается на борту флагманского фрегата. Более того, распоряжается от имени адмирала, командующего британской частью эскадры. Назвавшись командующим! И Бёрридж даже подстегнул не самого юного лейтенанта выполнять его, Николсона, приказание – первого попавшегося на глаза. Хотя... а как по-другому? Флаг-кэптен, конечно, Бёрридж... пока что... более того, они друзья со старым адмиралом вот уже двадцать с лишним лет...
       Ну и что из того? Просто флаг адмирала на этом корабле, потому он и флаг-кэптен. Пока что. А дальше будет видно. В глазах Адмиралтейства наиболее перспективным считается именно он, Николсон; конечно, есть список заместительства в эскадре, это да, но кэптен Чарлз Фредерик со своей «Амфитритой» далеко... Что же касаемо француза, то...
       – Нужно опросить свидетелей – кто что видел.
       – Да, согласен с вами. Полная батарея людей; не может быть, чтоб никто ничего не заметил. Я займусь этим с мистером Коннолли, с вашего позволения.
       Бёрриджу очень не хотелось оставлять своего командира, лежащего при смерти, однако долг службы превыше, а тут аж два врача плюс два помощника. И он отошёл было опросить канониров, толпившихся у выхода на опердек.
       Тут, вопреки приказанию всем оставаться наверху, появился вновь заступивший вахтенный офицер лейтенант Палмер, который вполголоса доложил старшему офицеру, что со стороны Тарьинской гавани в сторону Петропавловска движется небольшой бот под парусом, а на буксире имеет гружённую чем-то шлюпку; бот уже находится на середине бухты, и путь его лежит как раз через место якорной стоянки эскадры.
       – Угу, – буркнул Бёрридж. – Передайте, пусть продолжают наблюдать. Сменит курс – чтоб дали мне знать. Я пока буду здесь. И смотрите там, чтобы с палуб сюда никто не лез.
       И вдруг вспомнил, что случившееся событие до сих пор не записано в вахтенный журнал. Чертыхнувшись, Бёрридж следом за Палмером быстро поднялся на ют и продиктовал ему – вот здесь, сразу после слов «Пик» снялся с якоря»: «...и в это время контр-адмирал Прайс был застрелен пистолетной пулей, своею собственной рукой»*. После этого он бегло глянул в сторону темнеющего на вест-зюйд-весте силуэтика русского бота и поспешил обратно на опердек.
       * Запись в вахтенном журнале фрегата «Президент»: «Pique weighed at which time – Rear Admiral was sh [зачёркнуто] Price was shot by a pistol ball by his own hand».
       Все ждали прибытия французского адмирала.

       *   *   *
       На верхних палубах фрегата никто не знал, что случилось. Точнее, люди поняли: что-то произошло там, в кормовой части галфдека, притом, видимо, с кем-то из командования. Всё дело вдруг встало; они видели Палмера и Коннолли, а перед тем видели Бёрриджа – всего в крови; также видели адмиральского адъютанта с лицом, серым, как полотно. Не видели только адмирала. Потом на борт прибыл командир «Пика» со своим лекарем; наиболее сметливые быстро сообразили, что всё дело в состоянии здоровья командующего. Затем шлюпка ушла к «Форту» и тут же вернулась с французским контр-адмиралом и его врачом.
       Феврье-Депуант подошёл к лежащему Прайсу, бросил взгляд на бюро, на пистолет, и сразу всё понял. Лицо его исказила душевная боль, и он только прошептал, взяв адмирала за руку:
       – Мужайтесь, mon ami!
       Прайс попытался что-то сказать в ответ по-французски, но у него не вышло, и окружающие лишь уловили, что он просит у Феврье-Депуанта прощения. Затем он сбивчиво заговорил о жене и о сёстрах, возвращаясь к одной и той же мысли по нескольку раз, словно боялся, что его могут не понять и что-то забыть.
       Предоставив Прайса докторам, священнику и флаг-лейтенанту Ховарду, Феврье-Депуант отошёл в сторону. Бёрридж и Николсон в нескольких словах рассказали ему, что произошло. Причём говорил всё больше Николсон, уже уверенно державшийся в роли командующего английской эскадрой, а Бёрридж только добавлял и уточнял. Похоже, по части преемственности командования всё становилось ясным.
       Феврье-Депуант закусил губу и до боли сжал кисти рук, чтобы справиться с волнением; это не прошло незамеченным для обоих английских командиров. Старому адмиралу было понятно, почему Прайс в принципе мог покуситься на самоубийство – если, конечно, это было самоубийством, но уж больно походило на то. Ответственность – вот то, чем бедняга Прайс так дорожил, и отчего так переживал. Однако вся штука в том, что буквально час назад, во время их последнего совещания адмирал Депуант не заметил в собеседнике ничего такого, что могло бы навеять мысль о боязни поражения. План был вполне хорош; французский адмирал отдавал себе отчёт, что лично он атаковал бы совсем по-другому, и, пожалуй, успеха бы точно не достиг. Всё-таки, опыт – великая вещь, что бы там ни говорили. Расставались они, крепко пожав друг другу руки и пожелав удачи в предстоящем деле. И настроение у Прайса было великолепным: он как-то внутренне собрался перед боем, сжался пружиной и напоминал тигра, спокойно готовящегося к решающему броску. И вдруг такое...
       С другой стороны, всё говорило о несчастном случае при обращении с оружием... но слова, слова! «Я совершил страшное преступление...»
       Что досадно: никто не видел сам момент выстрела. Во всяком случае, непосредственного свидетеля Бёрриджу с Коннолли найти так и не удалось. Адмирал стоял возле бюро с пистолетом в руке и вроде как шагнул в сторону квартер-галереи... потом услышали выстрел... в общем, никакой ясности.
       И вдруг он понял и чуть не остолбенел от собственной мысли. Прайс не хотел атаковать Петропавловск, потому что знал наверняка: потери эскадры в любом случае будут ужасны. Но он не имел права отступить. И тогда он просто... отошёл в сторону, отдавая бразды правления эскадрой ему, Феврье-Депуанту, потому что французский морской устав разрешает временное отступление «до лучших времён», в отличие от британского. Да-да, именно так – отошёл! Уступил! Теперь он, Феврье-Депуант, командует всей союзной эскадрой, и если он уведёт её отсюда, прочь от неминуемого краха, то...
       Но Боже мой, какой ценой?!
       Феврье-Депуант помотал головой, отгоняя страшные мысли, а вслух сказал Николсону:
       – Как вы, вероятно, догадываетесь, на сегодня мы вынуждены отставить дело.
       – Почему же, мсье адмирал? Эскадра готова к бою, – возразил тот.
       – Эскадра не готова к бою, мистер Николсон. У эскадры нет главнокомандующего.
       Бровь Николсона поползла вверх.
       – Точнее, он есть, – поспешно добавил Феврье-Депуант и сделал паузу, чтобы английские офицеры поняли, что он имеет в виду себя. – Однако он ещё не готов вести своих людей в баталию. Меняется план руководства эскадрой; нам необходимо согласовать наши действия ещё раз, изменить схему сигналов, поскольку, как вы понимаете, флаг всей эскадры переносится на «Форт». И вообще, посмотрите на часы, господа. В лучшем случае через час мы только начнём, так что заканчивать придётся в глубоких сумерках. Нам нужно ещё раз взвесить всё как следует.
       – Хорошо, мсье адмирал, – сказал Николсон, обменявшись с Бёрриджем короткими взглядами.
       Феврье-Депуант, казалось, хотел продолжить, но не успел, поскольку к ним подошёл спустившийся сверху лейтенант Палмер.
       – Мсье адмирал, вы позволите обратиться к флаг-кэптену? Сэр, русский бот повернул на норд и пытается грести прочь.
       – Захватите его, – перебил Феврье-Депуант, глядя на лежащего Прайса.
       – Отправляйтесь, мистер Коннолли, – приказал Бёрридж старшему офицеру. – Возьмите мистера Палмера и вместе захватите бот. Используйте катера и шлюпки, как сочтёте нужным.
       – Лейтенант Палмер сейчас вахтенный офицер, – напомнил Коннолли, но под взглядом Бёрриджа тут же поправился: – Есть, сэр.
       – Бот доставить под левый выстрел «Пика», – уточнил кэптен Николсон.
       – Не «Пика», а «Форта», – веско поправил его Феврье-Депуант; Коннолли козырнул и вместе с Палмером поспешил наверх. – Мистер Николсон, я правильно понял, что вы уже приняли командование британской эскадрой?
       – Он умрёт... – подавленно пробормотал Бёрридж самому себе.
       Николсон стоял, скрестив руки на груди. Даже слепому было видно, что всё происходящее не вызывает у него никаких особых чувств, кроме большой досады. С другой стороны, плотно сжатые губы и холодный волевой взгляд говорили о том, что он вполне готов командовать, заняв место, на которое давно метил. Он несколько раз молча кивнул Феврье-Депуанту, медленно, словно глубоко погружённый в очень серьёзные размышления.
       – Умрёт... – тихо повторил Бёрридж и умоляюще глянул на Феврье-Депуанта, который вообще-то и сам не выглядел исполненным душевных и физических сил.
       Французский адмирал подошёл к Прайсу. Тот лежал, закрыв глаза, и что-то еле слышно шептал. Феврье-Депуант уловил лишь отдельные слова – «любимая супруга», «Элизабет», «Анна», «Маргарет», «грешен»... Голос смертельно раненого адмирала смешивался с голосом капеллана Хьюма, тихо читавшего ему псалом за псалмом. Порой Хьюм закрывал Библию и произносил целые строфы наизусть, прикрыв глаза и немного покачиваясь при этом вперёд-назад.
       Феврье-Депуант нагнулся и рукой в белой перчатке коснулся запястья Прайса.
       – Мужайтесь, mon ami, – снова сказал он, с состраданием глядя ему в лицо, медленно разогнулся и глубоко вздохнул, потом быстро повернулся и пошёл прочь – видимо, более не в силах сносить зрелище.
       Командиры фрегатов проводили его взглядами: Бёрридж – тоскливым, Николсон – презрительным. Однако, сделав несколько шагов, адмирал обернулся и сказал – негромко, но достаточно властно:
       – Джентльмены, я буду иметь удовольствие принять вас в восемь часов пополудни в кают-компании фрегата «Форт». Убедительно прошу вас быть готовыми доложить свои соображения касательно уточнений и изменений плана завтрашней атаки. Сейчас же кораблям эскадры предписываю остаться на якорях в прежней позиции. Честь имею.
       После этих слов Феврье-Депуант проследовал к правому борту и спустился в свою шлюпку.
       Барабаны на кораблях простучали «ростбиф старой Англии».

       *   *   *
       – О Боже!.. Ну почему же... Ты... не убьёшь меня сию минуту?!... – вдруг вскричал, чуть приподнявшись, бледный, как мел, Прайс.
       – Не смейте!.. Не смейте говорить так, мой адмирал! – взволнованно качнул головой капеллан. – Всё, что вы можете сделать сейчас – это молить Его о прощении... Благодарите Его изо всех сил; благодарите же за то, что Он ниспослал вам столь долгое время для раскаяния! Вы слышите меня, мой адмирал?
       – Слышу... я слышу, милый друг Томас...
       – Прошу вас, мой адмирал, повторяйте за мной: «Боже, помилуй меня, грешного»...
       Николсон повернул голову в сторону флаг-кэптена Бёрриджа:
       – Я убываю на «Пик». Нужно руководить поимкой неприятельского бота.
       – Да, сэр, – неожиданно для себя сказал Бёрридж и удивился, насколько легко он сказал это – «сэр».
       В принципе, все дворяне и так говорят друг другу «сэр»; Николсон к тому же был баронетом в десятом колене, а Бёрридж простым эсквайром, низшим в классе джентри. Но здесь всё же не королевский двор, а боевой корабль, и поэтому равные в чине офицеры обычно опускали излишние тонкости, связанные с происхождением, подчас обращаясь друг к другу по имени и даже по-старинному на «ты». Однако Николсон никогда не упускал случая подчеркнуть своё дворянское превосходство, и некоторые из молодых офицеров вроде Ховарда норовили перенять у него эту манеру. Особенно это было заметно, конечно, на фрегате «Пик». И в данном случае обращение «сэр» означало не «уважаемый мистер Николсон», а «сэр Фредерик Николсон, баронет, по случаю временно исполняющий обязанности командующего эскадрой». Всё определилось как бы само... к тому же Бёрридж знал, что ему адмиральство пока не светит, даже с учётом заслуг, а потому особо и не рвался.
       – Действуйте согласно обычному распорядку. Моё присутствие не поможет адмиралу, – и Николсон кивнул в сторону Прайса. – Ему нужны лекари, а не я... а ещё нужнее священник. Согласитесь, мистер Бёрридж.
       Бёрридж, чуть склонив голову, посмотрел на Николсона исподлобья.
       – До вечера, флаг-кэптен. Встретимся на французском фрегате, – и Николсон снова глянул на Прайса, – если, конечно, у вас не случится что-нибудь ещё.
       Бёрридж неплохо знал кэптена Николсона, а потому мало удивился его последним словам. Он был рад, что новоиспечённый командующий эскадрой убывает к себе на борт, оставляя его почти наедине со старым другом – увы, уже умирающим.
       – Повторяйте же: «Боже, помилуй меня, грешного...»
       – Боже... помилуй меня... грешного... – ссохшимися губами прохрипел Дэвид Прайс.
       – Аминь! Вот и ладно, – ласково сказал ему капеллан, словно ребёнку.
       – Спасибо... спасибо вам... мистер Хьюм!.. спасибо... друг мой... о, Анна!.. мои любимые...
       Со стороны могло показаться, что Прайс временами бредит. Однако всё это время он оставался в себе и в беспамятство не впадал. Он узнавал каждого, кто подходил к нему, и каждому пытался что-то сказать, но как будто не решался. Казалось, что самое главное им всё ещё не сказано, и Бёрридж не отходил от адмирала, боясь пропустить слова, которые прольют, наконец, свет на то, что произошло. А ещё, несмотря на уже склонившуюся над Прайсом смерть, Бёрридж по-прежнему надеялся. На что? Этого он и сам не знал...
       Капеллан продолжал отвлекать адмирала от тяжёлых мыслей негромким чтением молитв и псалмов. Бёрриджу показалось, что ими он только мешает Прайсу собраться с силами и сказать ему ТЕ, ГЛАВНЫЕ СЛОВА. Ведь если это было самоубийство, то он непременно должен сказать что-то ещё! Боязнь ответственности за павших в будущем бою – это вовсе не повод, чтобы стреляться! Это слова для Николсона. Для Феврье-Депуанта. Для Ховарда, Коннолли... Но не для него, Бёрриджа. Ему он непременно должен сказать что-то другое. Самое же печальное – теперь только и будут говорить о самоубийстве, причём о самоубийстве перед баталией. Не после, а перед! Кем же в таком случае предстанет перед миром старый адмирал? Сердце Бёрриджа сжималось от сильной душевной боли.
       Нет, несомненно, это был несчастный случай. Да! Случайный выстрел! Любой военный видел такое не раз. Но что же тогда означают эти слова: «я; совершил; страшное; преступление»? Бёрридж вдруг почувствовал себя плохо, ему нужно было срочно вдохнуть свежего воздуха. К тому же он по-прежнему был весь в адмиральской крови.
       – Мистер Хьюм, – тихо отвлёк он капеллана от цитирования Священного Писания, – мне нужно привести себя в порядок и распоряжаться. Понимаете?
       – Я понимаю, – сказал Хьюм, внимательно посмотрев в глаза Бёрриджу. – Я всё прекрасно понимаю, мой кэптен.
       – Вот и хорошо... – пробормотал Бёрридж, с благодарностью кивнул, повернулся и пошёл к своему шкафу-бюро; следом за ним тенью скользнул пожилой вестовой.
       Морские пехотинцы вернулись на борт фрегата, и матросы, озираясь, вывалили им все известные новости, случившиеся за последние два часа. Нижние палубы и полубак корабля напоминали тихо жужжащий пчелиный улей.

       *   *   *
       К борту возвращались шлюпки, посланные на поимку русского бота. Лейтенант Палмер первым взлетел по трапу на палубу фрегата – как раз под четыре склянки, извещающие о конце его вахты. Словно навстречу ему на опердек вышел флаг-кэптен в старом, лоснящемся и безупречно чистом сюртуке. Завидев Палмера, он прочитал в его глазах немой вопрос, и у него не хватило духу не ответить.
       – Жив... – тихо сказал Бёрридж. – Пока жив.
       – Нам остаётся лишь верить, – произнёс Палмер порывисто. – Надеяться и верить. Ведь так?
       – Так, – отрешённо кивнул Бёрридж, постепенно приходя в себя и обретая полную ясность мысли, вновь становясь флаг-кэптеном.
       – Сэр, я хотел бы просить вас о прощении, – неожиданно сказал лейтенант Палмер.
       – За что? – Бёрридж удивлённо поднял брови.
       – За... за всё, – выдохнул Палмер. – Я...
       – Не сходите с ума, лейтенант, – весьма жёстко отрезал Бёрридж. – Вы что, исповедаться решили? Чего это вдруг? Перед боем, что ли? Если так, то ещё рано, бой завтра. И вообще, корабельный капеллан не я, а мистер Хьюм. Он там, у адмирала. Я флаг-кэптен, а не духовный отец. А вы, между прочим, лейтенант, хоть пока что и не первый. Надеюсь, не сообщил вам ничего нового. Возьмите, пожалуйста, себя в руки, Джордж, – и Бёрридж вдруг поймал себя на мысли, что он сам хотел попросить прощения у Прайса, но не хватило сил, и он решил сделать это чуть позже.
       А вдруг будет поздно? И эта мысль словно обожгла.
       – Почему не докладываете о русском боте? – строго спросил он, хотя ноги чесались бежать обратно вниз к умирающему другу.
       – Сэр, остановили его и пленили. Русские пытались уйти, но... ветер слабый... кроме того, на буксире шлюпка-шестёрка, полная кирпичей.
       – Кирпичей?
       – Да, сэр. Обыкновенных кирпичей. Они их на той стороне бухты делают и в Петропавловск на шлюпках возят. Девять пленных, не считая женщины с тремя детьми. Доставили на «Форт», как приказано.
       – Прекрасно, мистер Палмер.
       – Распорядитесь шлюпки в ростры, у борта оставить только дежурную, – сказал Коннолли, – и сдавайте вахту мистеру Томасу.
       Дождавшись ухода Палмера, Бёрридж сказал:
       – Да, и вот ещё что, Мэттью, прошу вас, займите чем-нибудь Ховарда. Иначе бедняга свихнётся.
       – Сию минуту, сэр.
       – Нет, не сию минуту. Сейчас он около адмирала. Я имею в виду... ну... после... – Ричард Бёрридж на мгновение замялся. – О, Господи, дай нам всем сил хотя бы на сегодня! – и он тоскливо посмотрел на бездонное синее небо, в которое вонзились стройные мачты фрегата с паутиной стоячего и бегучего такелажа.
       – Я понял вас, сэр.
       – Вот и отлично. Идёмте.
       Каютные переборки были уже на своих местах; наспех выпив чаю и заглянув к адмиралу (где капеллан и лекарь сделали неопределённые жесты), Бёрридж вместе с Коннолли вышли на шканцы и бегло осмотрели фрегат. Не заметив ничего предосудительного и требующего немедленного вмешательства, и лишь на несколько секунд задержав взгляд на верхних грота-реях, Бёрридж отпустил старшего офицера лично проверить больных (их со вчерашнего дня было девять человек, не считая адмирала), а сам подозвал недавно заступившего на вахту мэйта Томаса:
       – Были сигналы?
       – Никак нет, сэр. Нам сигналов не было.
       – А кому были?
       – Четверть часа назад, сэр, с «Пика» на «Вираго»: держать пар до девяти пополудни.
       – Странно, – пробормотал Бёрридж.
       – Сэр?
       – Я говорю: на кой чёрт?
       – Не могу знать, сэр, – вахтенный офицер еле заметно пожал плечами.
       – Новая волынка и пиликает по-новому, – вполголоса сказал кэптен сам себе. – А с французского флагмана?
       – Не было ничего, сэр.
       – Вы уже в курсе последних событий?
       – Да, сэр. Есть запись в журнале...
       «В самом деле, – подумал Бёрридж. – Старею, что ли?»
       – ...ну и... вообще все офицеры тоже, – продолжал мэйт. – Думаю, уже и матросы...
       – Наверно. Что ж они, слепые и немые?
       – ...и морские пехотинцы. Мне очень жаль, сэр. По мне, так другого адмирала и не надо. Скажите, он что, очень плох?
       – Выполняйте свои обязанности, мистер Томас, – довольно резко оборвал его Бёрридж, повернулся и поспешил вниз.
       Он чувствовал себя совершенно разбитым.
       ...Сидящий подле Прайса капеллан продолжал молиться и лишь изредка просил адмирала шёпотом повторять за ним некоторые строфы. Прайс то послушно выполнял требования священника, то отмалчивался, но по всему было видно, что он окончательно смирился с мыслью, что жизненный путь его завершён. Доктор Доннет испросил разрешение отойти на несколько минут и вытер руки.
       – Я исповедовал его, мой кэптен, – повернулся Хьюм к подошедшему Бёрриджу и добавил очень тихо: – Нам лишь остаётся молить Господа об облегчении последних минут его и о прощении всех нас...
       – Да-да, мистер Хьюм... вы позволите мне сказать ему несколько слов?
       – Конечно, конечно, мой кэптен... разве вы должны спрашивать разрешения?
       И оба они повернулись к Прайсу. Адмирал лежал, закрыв глаза, и лицо его было необычайно чистым и светлым, словно оковы тяжёлых страданий, терзавших его вот уже несколько часов, слетели и растаяли в небытие. Стало необыкновенно тихо и торжественно, даже не было слышно мирного плеска воды за бортом, криков чаек, обычного корабельного постукивания и скрипа... Поражённый догадкой, Бёрридж осторожно коснулся шеи Прайса и понял, что перед ними осталось только адмиральское тело.
       – Прости меня, Дэвид... – дрожащим голосом выдавил флаг-кэптен Бёрридж и изо всех сил сжал в кулаке кусок окровавленного бинта. – Прости... ради Бога...
       – Аминь, – тихо и кротко сказал капеллан Хьюм; выждав паузу, он сложил ещё не начавшие холодеть ладони Прайса вместе, чуть ниже солнечного сплетения. – Аминь... Он сейчас, должно быть, счастлив, представ, наконец, перед Всевышним...
       Ричард Бёрридж вынул часы, по офицерской привычке запомнил время, потом резко встал и стремительно вышел прочь, чтобы никто, даже корабельный капеллан, не видел раздиравших его душу жгучих слёз.

       *   *   *
       Спустя десять минут постаревший сразу на несколько лет флаг-кэптен Ричард Бёрридж вышел на шканцы к вахтенному офицеру.
       – Покажите журнал... Вот: «...девять человек, женщина и трое детей, которые отправлены к французскому адмиралу для допроса». Всё верно. Следующая запись будет такая: «Четыре полста пополудни. Оборвалась жизнь контр-адмирала Дэвида Прайса, командующего»*... Что вы на меня так смотрите? Да, мистер Томас, именно так... И постарайтесь хотя бы сейчас обойтись без клякс и зачёркиваний. Кроме того, посмотрите внимательно на гитовы грота-бом-брамселя и постарайтесь понять, чем именно они приводят меня в такой восторг. Всё, идите.
       * Запись в вахтенном журнале фрегата «Президент»: «04.50 PM. Departed this life – Rear-Admiral David Price – Commander-in-Chief».
       Он облокотился на больверк и, покуда не подошёл Мэттью Коннолли, долго смотрел на русские батареи, на конусы вулканов, на зеркало воды и редкие белые, почти прозрачные облака где-то очень высоко в бескрайнем синем небе.

       *   *   *
       Военный совет на французском флагманском фрегате состоялся в назначенное время и прошёл, как принято говорить, в нормальной деловой обстановке.
       – Что ж, завтра у нас будет шанс показать французам, как надо атаковать, – сказал Бёрриджу Николсон уже на верхней палубе «Форта». – Должен вам заметить, что план покойного адмирала и в самом деле на редкость хорош, но лично я вижу некоторые его моменты несколько по-иному.
       – Что вы имеете в виду, сэр?
       – А то, что от французов чересчур уж пахнет кислятиной.
       Бёрридж промолчал. Николсон продолжил:
       – Совещание совещанием; план планом – но ведь мы здесь находимся для того, чтобы прославить величие британского флага, не так ли?
       Бёрридж по-прежнему не понимал. Или делал вид, что не понимает?
       – Послушайте, Ричард...
       «Ричард», ага... И как к нему теперь обращаться? «Дружище Фредерик»?
       – ...вот персонально вас не удручает тот факт, что нами теперь командует француз?
       Бёрридж про себя хмыкнул. Ну, удручает. Немного. И что?
       – А то, что он не хочет драться. Это при том, что не хочет уступать главнокомандование. Это что, по-вашему? Нет, я, конечно, могу понять, что ему плевать на честь своего флага, и что он просто трусит. И офицеры у него точно такие же, как куклы-марионетки. Вы не согласны?
       Флаг-кэптен Бёрридж по-прежнему молчал.
       – Теперь о плане. О да, все командиры согласились с планом. Мсье Розенкоа первым сказал, что ничего менять в нём он не предлагает. То есть его вполне устраивает позиция брига – стоять себе и кидаться ядрами через перешеек. То же, что и Ла-Грандьер. А «Президенту» предписано давить одну батарею, потом другую, за которой к тому же стоят оба «вояки». «Пик» – под батарею «A», которую ядрами толком не возьмёшь, слишком высоко, а вот как раз она будет сыпать прилично, притом сверху. И после неё снова в бой – хоть сразу вставай между этими батареями и пали бортами в обе стороны... Пароход же вообще обеспечивает всю эскадру, как мальчик на побегушках, и заметьте – снова британский корабль! Одноногому Миньяку, конечно, тоже предстоит поработать, спору нет – ну так у него и пушек больше всех, ему сам Бог велел. И калибры тяжелей.
       – Сэр, план придумал мистер Прайс, а не Феврье-Депуант, – сказал Бёрридж.
       – Кстати, как вы распорядились насчёт тела адмирала? – спросил Николсон.
       – Распорядился зашить в саван и завернуть во флаг Королевского флота. Уложили в адмиральский катер. Думается, завтра после боя похороним на берегу с положенными почестями.
       – Да, несомненно. Вот вам пример, Ричард, куда может завести офицера неумение сладить со своими нервами.
       Бёрридж вспыхнул, но изо всех сил сжал зубы, призвав все силы к тому, чтобы не дать вдруг заколотившемуся сердцу выскочить наружу. Его старания не остались для Николсона незамеченными.
       – Что с вами, Ричард? Скажете, я не прав?
       – Сэр, во-первых, я полагаю происшедшее сегодня несчастным случаем, а не обдуманным самоубийством. А во-вторых – извините, но я уже покинул тот возраст, в котором уместно выслушивать нравоучения. Которые к тому же не относятся к завтрашнему делу.
       Ох, если б не субординация... Влепил бы пощёчину сорокалетнему сопляку, а то и не только пощёчину... как жаль, что не всегда в жизни можно делать то, что хочется!
       – Относятся, сэр, – в металлическом голосе Николсона промелькнула нотка издёвки. – Ещё как относятся.
       Николсон владел собой великолепно, а потому, тщательно замаскировав свой сарказм, примирительно сказал:
       – Хорошо, хорошо. Соглашусь с вами. Договоримся пока считать это несчастным случаем. Время покажет. Вернемся же к плану. Вы поступили совершенно правильно, что не стали перебивать французов и вносить свои предложения. При данном раскладе, как мне представляется, французы сами предпочли отказаться от ведущей роли в сражении. Соответственно, и лавры не им. Вы понимаете, о чём я?
       – Понимаю, – слегка остывая, сказал Бёрридж, для которого позиция Николсона была, увы, не нова. – А потом?
       – А потом всё зависит от того, как мы составим официальные...
       И кэптен Николсон осёкся, потому что к ним подошли де Ла-Грандьер и де Розенкоа.
       – Чудесный вечер, не правда ли? – сказал Ла-Грандьер по-английски.
       – О, вне всякого сомнения, мсье капитэн де вессо! – радушно ответил Николсон, но глаза его оставались холодными и колючими.
       – Красота здешних мест совершенно не располагает к ведению боевых действий, – заметил де Розенкоа.
       – К сожалению, придётся её нарушить, – всё тем же металлическим тоном сказал Николсон. – Сейчас, простите, не до патетики. Британские моряки, к примеру, излишнюю утончённость чувств обычно оставляют дома, потому и славятся своими победами, в отличие, скажем, от испанских. Да и многих других.
       Это был открытый укол, причём грубый и неуклюжий. Французские командиры еле заметно переглянулись. Ла-Грандьер всё же нашёл в себе силы дружески улыбнуться:
       – Завтрашний день покажет, на что мы все годны. До встречи в Петропавловске! – и он протянул руку Бёрриджу. – Бедняга Прайс! Мне очень жаль вашего... точнее, нашего адмирала.
       Бёрридж пожал протянутую крепкую ладонь, попрощался и с де Розенкоа. Николсон также был вынужден ответить на рукопожатие и, коль скоро французские командиры говорили по-английски, сказать им «au revoir». Французы направились к своим шлюпкам. Кэптен Николсон уничтожающе посмотрел им вслед.
       – Вот вам, пожалуйста. Что, прикажете им фалды целовать? Идёмте, мистер Бёрридж. Я не могу похвастать, что превосходно себя чувствую, стоя на палубе французского фрегата. А их контр-адмирал Депуант, между нами, просто неумёха и безвольная сопля. Если мы хотим чего-то добиться на театре военных действий, диктовать должны мы, – Николсон сделал ударение на слове «мы», – поймите это, наконец. Мы, а никак не наоборот. С такими партнёрами по делу, как эти французы, не стоит церемониться, и я не собираюсь.
       Кэптен Николсон придвинулся к Бёрриджу почти вплотную, так, что тот смог уловить тонкий запах дорогого французского одеколона, пронзил его ледяным взглядом и добавил чуть слышно, чётко разделяя слова:
       – Смею вас в этом заверить, мистер Бёрридж.
       Первые звёздочки уже поблёскивали на быстро темнеющем синем небе.

       *   *   *
       Капеллан Хьюм в двадцатый раз обмакнул перо в чернильницу и в двадцатый раз отложил его сторону. Письмо домой не получалось. Начатое утром и отложенное в связи с известными событиями, оно совершенно потеряло своё первоначальное содержание и, разумеется, задуманный стиль. Закончив описывать свои впечатления о Сэндвичевых островах, капеллан совершенно растерялся и всё никак не мог перейти к Камчатке и Петропавловску.
       Когда пишешь письмо домой, обычно представляешь себе своих родных – всех тех, кому адресуются эти скупые, но ёмкие и полные живого тепла строки. Однако сейчас вместо них перед глазами капеллана одно за другим проплывали лица погибших моряков, которых ему когда-либо довелось отпеть за свою долгую службу в Королевском флоте – проводить туда, откуда простым людям возврата нет. Одни были сражены ядрами и пулями, иные отточенной сталью, кого-то скосила цинга и Жёлтый Джек. Были насмерть покалеченные и упавшие с мачт, был упрямый матрос-шотландец, уличённый в воровстве и засечённый кошками до смерти – и ведь ни слова не проронил, пока пороли... Как-то раз двое молодых парней на Багамах отравились какой-то мерзкой голубоватой рыбой, которую они втихаря съели в душном кубрике, после чего без промедления отправились к праотцам. А уж старый помощник боцмана Джекобс по кличке Филин...
       Хьюм вспомнил, как читал поминальную молитву боцманской шляпе и холщовому мешку с нехитрыми моряцкими пожитками – всему, что осталось от седого морского волка. Уж какой был боцман! Где только не плавал, чего только не видал – от северных моржей до южных пингвинов. Никто не знал столько занимательных историй, сколько знал он. Никто не мог завязать такие хитроумные узлы, какие вязались грубыми руками старины Филина. Но чересчур уж сдружился под старость с Огненным Дьяволом – с ромом; как-то напился вдрызг, выполз на палубу покурить, да и сгинул. Конечно, вывалился за борт... кто-то скажет: вот, нелепая смерть. Но нет. Просто море забрало моряка домой, вот и всё. Побыл с людьми – и ушёл туда, куда хотел, куда всегда тянуло. Домой. А ведь всё равно жаль...
       Теперь вот – контр-адмирал Прайс, эсквайр. Будут и другие. И всех их предстоит пропустить через своё сердце, помогая преодолеть это мучительное перерождение к иной, высшей жизни, о которой у Хьюма было сугубо своё особое представление. Оно, в общем-то, не очень противоречило страницам Библии, но в то же время и не во всём соответствовало, а посему он никогда никому о нём не говорил и нипочём не скажет.
       То, что произошло сегодня в полдень, никак не укладывалось в голове. Можно было ожидать чего угодно, но не этого. Хьюм попытался представить себя адмиралом, чтобы хоть немного понять его, но тут же с досадой помотал головой.
       С другой стороны – всё, что происходит на свете, угодно Богу. Ибо кто же управляет всем на свете, если не Бог? Но почему же тогда Он позволяет людям вот так запросто распоряжаться собственной жизнью, отнимая у самого себя то, что принадлежит не человеку, но исключительно Господу? А потом ещё и карает самоубийцу в геенне.
       Стоп... А если не у себя? А если у других? Убийство ведь тоже грех, однако... вот, например, завтрашний бой. Офицер пошлёт в бой матроса, и тот пойдёт. И его убьют. А перед этим он сам убьёт своего противника – кого-то, за кем стоит такой же офицер и такой же капеллан, только с Библией на другом языке...
       И всё это угодно Богу?
       Капеллан понял, что начинает по своему обыкновению путаться в казуистике догм, а потому закрыл чернильницу, аккуратно обтёр перо и спрятал его в шкатулку. Решительно отбросив пугающие размышления, он остановился на выводе, который был сделан им самим уже довольно давно и который уже не раз выручал его в минуты тягостных раздумий.
       Всё просто. Если человеку не хватает душевных сил, то он, преподобный Томас Редмэйн Хьюм, капеллан фрегата «Президент» и он же наставник по морскому делу, должен их дать. И не столь важно когда – перед боем, перед смертью или после. Облегчить страдания ближнего, суметь найти и сказать ему единственно нужные слова. Поделиться силой и смирением с его мятущейся душой... Однако чтобы поделиться, необходимо иметь избыток. Где его взять? Просить у Бога. И Бог даст, всегда даст, как давал до сих пор. Просить у Бога не стыдно – если просишь не для себя. А сложности философии можно оставить на потом. На старость, которую Хьюм намеревался провести в родных долинах южного Уэльса. Только и всего. В последний момент жизни всё станет ясно и понятно.
       Он задул пламя подвешенного к подволоку светильника, поднялся на левый борт квартердека и медленно двинулся в сторону юта, подставляя лицо влажной ночной свежести Авачинской губы. У бизань-кофель-планки правого борта он заметил одинокую чёрную фигуру. Кто-то из офицеров стоял к нему спиной и курил трубку, пуская призрачные клубы серого дыма в неверные пляшущие отсветы зажжённого кормового фонаря. Помедлив, капеллан решил приблизиться и, легко кашлянув, обнаружить себя. На звук шагов офицер обернулся, и Хьюм узнал кэптена Бёрриджа.
       – Не спится, мой кэптен? – словно извиняясь, спросил капеллан.
       – Увы, – Бёрридж грустно улыбнулся. – И надо бы выспаться, да сон никак не идёт. Вижу, вам тоже.
       – Я знаю, какой вопрос не даёт вам покоя, сэр, – сказал капеллан после недолгой паузы, видя, что кэптен Бёрридж опустил взгляд вниз и тупо рассматривает носки своих башмаков.
       – Я знаю, что вы знаете, – подняв глаза, ответил Бёрридж. – Но известен ли вам ответ, отец Томас?
       – Вынужден вас огорчить, мой кэптен, – сказал Хьюм, вздохнув, – ибо ответа я не знаю. Знают только они двое – он сам и Всевышний. Однако нам они не скажут ни слова.
       – Но почему же, мистер Хьюм?
       – Что – почему? – спросил капеллан чуть лукаво, ибо хотел тончайшей шуткой хоть немного поднять настроение своему командиру, которого, как кажется, застал в минуту душевной слабости, а на неё имеет право каждый живой человек. – Почему не скажут? Или почему застрелился?
       – Мистер Хьюм, я прекрасно понимаю причину вашего, с позволения сказать, юмора. Не нужно, прошу вас. Я в норме, не стоит беспокоить себя понапрасну.
       – И тем не менее, вы изволили задать этот вопрос. Почему... Я, кажется, догадываюсь, что вы имеете в виду, но видит Бог, мой кэптен, меня окружают точно такие же вопросы, и поверьте, ответов на них я, как и вы, тоже пока не нахожу. Верно, вам странно слышать подобные слова от духовника, но, к моему горькому сожалению, это так...
       – Тогда почему же вы выглядите столь уверенно, отец Томас? – спросил кэптен Бёрридж после попытки вдохнуть ароматный дым из потухшей трубки.
       Капеллан пожал плечами.
       – Сэр, я такой же человек, как и вы, и как любой на этом фрегате. Смею предположить также, что я мало отличаюсь и от тех людей, кого мы будем завтра гвоздить из наших пушек. Кто-то утруждает себя вопросами, кто-то находит возможным легко обходиться и без этого. Как капеллан я не имею права на духовную и душевную слабость.
       Они помолчали.
       – Мне всё же думается, – капеллан Хьюм вздохнул, – что Господь ставит вопросы только перед тем, кто способен хотя бы пытаться искать ответы. Впрочем... только ли?
       – Получается, что если Богу угодно... – начал было кэптен Бёрридж.
       Хьюм вздрогнул, услышав от другого человека слова, которые будили у него те самые вопросы, терзавшие душу, и которых, казалось, он избежал, выйдя на ночную верхнюю палубу за свежим воздухом. Но виду не подал, ибо точно знал, что сейчас любая его неуверенность может легко передаться флаг-кэптену, а этого допустить было никак нельзя. В преддверии завтрашних событий... да и вообще. Впрочем, пожалуй, уже не флаг-кэптену...
       – Несомненно, мой кэптен, – подтвердил капеллан, и голос его ни капельки не дрогнул. – Всё в руках Его.
       – А вот я думаю иначе, – вдруг резко сказал кэптен Бёрридж. – Честно скажу вам, я не еретик, да вы и сами это знаете, но неужели ничто в этом мире не зависит от нас самих? Я не хочу быть куклой на верёвочках – пусть даже и в руках Господних. Поймите меня правильно, мистер Хьюм, я британский морской офицер, я не игрушка в чужих руках...
       Сказал – и осёкся. «Не игрушка...» Ой ли? Если уж адмиралтейство вертит нами, как хочет, то что же можно говорить о Боге? «В чужих руках...» Создатель не может быть чужим. Определённо, нет... А эти там, в адмиралтействе – они ведь тоже сотворены Создателем. И русские, жгущие костры там, на берегу. В итоге получается какая-то чушь, и если круг замыкается, то непонятно где. Бёрридж устало махнул рукой и тремя лёгкими постукиваниями о больверк выбил трубку, ладонью смахнул пепел за борт.
       – Мистер Хьюм, если позволите, я отправлюсь спать. Нужно отдохнуть хотя бы час. Глотну виски и лягу. Хочу надеяться, что вы не сомневаетесь в нашем завтрашнем... точнее, уже сегодняшнем успехе. Я обещаю подумать над вашими словами, но – вечером, и никак не раньше. Доброй ночи, мистер Хьюм.
       – Доброй ночи, мой кэптен. Я, с вашего позволения, останусь на несколько минут, воздам молитву за упокой души мистера Прайса. И да поможет нам Бог.
       Капеллан проводил взглядом Бёрриджа, а потом повернулся лицом к кормовому свесу, за которым внизу, чуть покачиваясь, стоял на фалине адмиральский катер, аккуратно зачехлённый белоснежной парусиной.
       «На всё воля Господня», – подумал капеллан Хьюм, глубоко вздохнул и начал тихо шептать слова молитвы. Он говорил на латыни, глядя широко открытыми глазами в огромную тёмно-синюю прохладную тишь, в которой не угадывалось ни ночных берегов, ни спящих сопок, ни даже зеркала чёрной воды.


*    *    *

иллюстрация вверху - начало Петропавловского боя 1 сентября 1854 г. (рисунок французского художника Рене де Керре, бывшего в составе эскадры).


Рецензии