Злая тишина...

            На небе ни облака. Ничто не мешает яркому солнцу разливать благодатное тепло по горным вершинам, по застуженной земле, по глиняным крышам. Но стоит только зайти в тень дувала, как сразу начинаешь ощущать – весна ещё не закончилась, стены и земля ещё хранят утреннюю прохладу и сырость. И набегающий ветерок приносит с собой ощущение ледяной свежести и тревоги.
            Как тепло и одновременно холодно. И нет на свете сильнее печали, чем боль осиротевшего сердца. Твоего сердца, моя как всегда несчастливая Фатима. Когда последний раз ты смотрелась в зеркало? Давно, ох давно. А после того, что случилось вчера и вовсе не смотреть бы туда. Ведь это и ты тоже виновата в случившемся. А кто же как не ты? Кто как бы ненароком, почти целый год, нашептывал Малибату?
            - Смотри, смотри какая девочка! Ах что за девочка дочка Мехмета!
            
            А Гюзель действительно прелесть. Как там пишут?  Гибкая как лоза, стройная как лань, глаза как у дикой серны. Какая там лоза, какая лань, какая серна? Лучше, стройнее, красивее всех цветов, и всех звезд на ночном небе Гюзель. Потому что звёзды это холодные алмазы, а она живая. Посмотри как она идет по воду с медным кувшином, посмотри как она улыбается. Посмотри если не слепой… А ведь девушка уже невеста, уже шестнадцать лет. Ещё немножко и уже почти старуха, никто не возьмёт замуж.
            Хотя нет, такую девочку не упустят, желающих много, и не только из своего аула. Такая жемчужина будет достойной наградой любому мужчине, от безусых необъезженных иноходцев до умудрённых мужей у которых усы уже растут прямо из ноздрей.
            О, милосердный, а ведь по возрасту она могла бы быть тебе дочкой - Фатима. Тридцать два года… тридцать два.
            Фатима осталась старой девой. Был у нее жених. Огромный, волосатый, и чёрный как перс, то ли геолог, то ли что то в этом роде. Но он был из города. Чужак. А только она намекнула об этом матери, мать укоризненно покачала головой, а отец молча показал камчу.
            
            В ауле зубоскалы смеялись, над её большой грудью, над её волосатыми ногами. А кто их видел? А кто видел жениха? Так и живи теперь, как красивый кувшин ни разу не наполненный  янтарным вином. Плачь ночью. Оплакивай последние надежды уплывающие как хрупкий весенний цветок в бурном, горном потоке. А может ещё не поздно? Кафируза родила её младшего брата Юсуфа уже в тридцать девять лет. Поэтому наверно так и любила Фатима  Гюзель. Она была её так и не родившимся ребёночком. Поэтому так и хотелось ей чтобы она была рядом всегда. Вот и добилась своего, вот почти и сосватала сама за своего ненормального братца. Теперь и брата жалко, и ещё жальче, невыразимо, до помутнения в глазах жалко девочку. Девочку с губами алыми как молодая кровь.   
            Ах, как хорошо всё было месяц назад, когда вопрос о свадьбе окончательно разрешился. Абу-Хосров, отец Малибата, грузный пятидесятивосьмилетний геркулес, и Мехмет, отец Гюзели, со своим братом долго и обстоятельно не выпуская пиал с белым чаем решали когда и как будет выплачен калым. Да что там было решать, все было известно ещё полгода назад. Такому товару и цена должна быть достойной. А Гюзель всё хорошела и хорошела с каждым днём. И Мехмет с каждым днём всё больше впадал в сомнение. А не продешевил ли он? Вот и ходил каждый день как бы просто так, но при этом ненавязчиво намекая, что трудно стало прокормить скотину, так что не мешало бы добавить ещё с десяток мешков пшеницы. Или что он давно мечтал о таком огромном быке как Хатем в стаде у Абу-Хосрова. Тот пыхтел, злился, сохраняя невозмутимый вид, делая непонимающее лицо, иногда это ему помогало а иногда и приходилось уступать. Но всему есть конец. Всё обговорено подробно и окончательно. Мехмет одел свою абу из когда то белой шерсти и ушел чтобы увидеться только на свадьбе.
   
            Никто невесту и не спрашивал ни о чём. Да и кому интересно знать что думает о замужестве несмышленая девчонка. Есть дела и поважнее. Свадьба должна быть такой, чтобы о ней долго вспоминал весь аул. И соседние аулы тоже. Что же, что хотели то и получили, теперь её запомнят надолго.
            Это для гостей свадьба долгий пир и веселье, радостное мученье для молодых, и каторга для тех, кто жарит никогда не кончающиеся шашлыки, каторга для музыкантов играющих свои бесконечные мелодии. А уж для хозяйки с помощницами это сущий ад. Фатима запомнила эти дни как бесконечные сумерки наполненные жаром очага, запахом дыма, ароматом пряностей, и вкусом терпкого, горького кофе который приходится постоянно по глотку, по два отпивать чтобы не уснуть.
            Как говорила бабушка, пытаться переделать все дела, это все равно что загонять пчёл в улей. Можешь сколько угодно бегать, а всех дел не переделаешь. Но придёт вечер и потихоньку, по одной все пчёлы вернуться в улей.
            Молодые просыпаются не рано. Конечно, разве можно оторваться от сосуда со сладким, молодым вином сделав всего лишь маленький-маленький глоток. Тут и старый буйвол поднимет хвост, а уж молодой бычок изобьет копыта до костей.
            Фатима уже которую ночь спит урывками, сколько дел переделано. Не покладая рук и не разгибая спины ни днём ни ночью. А и уснёшь на минуту и во сне – пиалы, чашки, кувшины, тесто, вино. Хоть и не одобряют вино аксакалы да молодые не очень и боятся этих не строгих запретов. Не те времена. Пьют, стараясь не попадаться на глаза старикам.
            Вот уже и Тенгиз, брат старше Малабата всего одним годом корчит из себя мудреца познавшего все тяготы семейной жизни. Легко же ложит тебя на обе лопатки дочь виноградной лозы.
            - Алчный человек, - говорит он - заводит себе шесть карманов, мужчина без мудрости заводит себе трёх жен. Такой мужчина из той породы людей, которые найдя даровую верёвку тут же спешат на ней удавиться.
            - Уж, не о себе ли ты это мой братец, - усмехается про себя Фатима.
            Скоро молодые выйдут из спальни. Этого ей никак нельзя пропустить. Сколько фривольных шуток придется вытерпеть жениху. Ещё несколько дней назад за такие слова можно было стать врагом навеки. А сейчас терпи. Таков обычай. Может ровесники, и те кто помладше и побоятся опасно шутить, может аксакалам и негоже снисходить до шуток, но уж те кто на десять-пятнадцать лет старше устроят целое соревнование кто скажет обиднее и веселее. Изотрут языки до мозолей по поводу и без. Вытерпи с полным хладнокровием, ты же джигит.
            А как быть невесте? В какое место спрятать глаза после первой брачной ночи? Так и будет сидеть нацелившись ресницами в подол своего вышитого золотом и мелким жемчугом платья, ни разу ни подняв глаз хотя бы на толщину волоса. И только то розовые то бледные мочки ушей, да каждый раз после солёной шутки вспыхивающие алой зарёй щеки будут выдавать что невеста жива, всё слышит, и не упала в обморок. А главное, как бы случайно не посмотреть на белый платок с разлитыми как гранатовый сок пятнами девственной крови. Это тоже древний обычай, это символ её чистоты, и её бесконечного смущения. Вот и всё, крепость сдалась на милость победителя и выбросила белый флаг. Но уже не совсем белый. Он должен висеть приколотый кинжалом к косяку двери всем на обозрение.
            Вчера вечером тётки жениха специально долго и тщательно стелили его на ложе. И утром готовятся первыми встретить его. Фатима наскоро перекусила ашем с кяшком – похлебкой с кислым молоком и тоже ожидала этого мига.
            Медленно открылись двери и Малабат появился  в дверном проёме, в левой руке сжимая платок, в правой руке старинный, остроотточенный кинжал. Повернулся, и мощно, изо всей силы приколол платок к гулко ухнувшей двери. Развернулся и не глядя ни на кого, вышел на улицу.
            Невеста не появлялась, а ведь тетушкам так не терпелось повязать ей на голову темный платок означавший что на белом свете стало одной невестой меньше, и одной верной женой больше. Пришлось для вида осмотреть платок, сесть и терпеливо ждать. Гости мало помалу принялись за куфтэ, за абгушт, а то и за чай с палюдэ – щербет с крахмалом. Шло время… Невесты всё не было… К тому же исчез и Малабат. Самый младший его брат Юсуф обыскал весь двор, пробежал по улице, залез на крышу, и наконец запыхавшийся доложил Абу-Хосрову что брата нигде не нашёл.
            Наконец терпение иссякло. Скромность скромностью, но нужно и о гостях подумать. Невестке которая долго спит не очень то обрадуются родители мужа. Кафируза кивком головы показала на дверь спальни. Никогда до этого не скрипевшие двери простонали. Глаза не сразу привыкли к притихшему полумраку. Ковры заглушали звуки шагов.

            Гюзель лежала не одетая, слегка прикрывшись шелковой простынёй. Её иссиня- черные волосы потоком струились по подушкам. Глаза были полуприкрыты, и не мигая смотрели на вошедших.
            - Гюзель, - негромко позвала Фатима, и медленно потянула угол простыни. Сзади тихо вскрикнула и упала на колени старшая тетка.
            Открылась белая как полная луна грудь с нежными розовыми сосками. Ниже левой груди, черным пятном вспучилась уже успевшая засохнуть кровавая рана.

            Малабат сидел на берегу речки. Он сидел на корточках, беспомощно уронив руки на колени. Глаза его были устремлены в землю и одновременно в никуда. Он был не здесь. Река пенилась и шипела как ядовитая змея переползая через валуны.
            Фатима катилась по камням, вниз, к реке, обдирая локти, раздирая до крови лодыжки об острые как бритвы осколки серых глыб. Она не знала что скажет, о чём его спросит. Какая то спящая в полёте птица, жившая в её груди, заставляла её бежать, почти лететь к нему, ещё не известно зачем.
            Окровавленными руками она испачкала себе лицо, потеряла платок, длинные, ниже пояса волосы растрепались и чёрными змеями извивались у неё перед лицом, она почти ничего не видела и не слышала. Задыхаясь от раскалённого воздуха она почти доползла, докатилась до берега. Он даже не обернулся на шум её шагов. Изо всей силы  вцепившись руками в волосы Малабата она опрокинула его на спину. Страшная, с потрескавшимися белыми губами, с зрачками переплетёнными розовыми прожилками крови, она нависла над ним.
            - Что ты наделал, шакал, - прошептала она не слыша своего голоса.       
            Он лежал не двигаясь и не сопротивляясь, широко раскинув руки, и глазами без зрачков смотрел в пропасть небес.
            - Она была не девочка, - тихо произнёс он.
            - Что? – так же беззвучно прошептала она.
            - Не девочка, - повторил Малабат.
    
            Злая тишина упала на аул. Казалось он вымер. Казалось люди выстроились скорбной, чёрной цепью, и крутыми горными тропами, осыпая в бездонные пропасти гулкие камни, через холодные перевалы ушли неизвестно куда. Но никто никуда не ушёл. Просто какими то неведомыми путями, через время которое женщины тратят на ходьбу от родника до самого дальнего конца аула о случившемся узнали все. И даже в глухих комнатах, за закрытыми дверями женщины заговорили шепотом.
Не блеяли овцы. Не звякали своими боталами коровы, и даже куры затихли будто предчувствуя близкую грозу. Оттого такая тишина.
    
            Пусто на душе у Кафирузы. Гюзель замотали в ковер и отнесли к дому Мехмета, осторожно положили у порога и тихо удалились. Никто в доме не двинулся с места. Мехмет лежал на крыше накрывшись буркой, закрыв глаза и не шевелясь. Мать Гюзели Зухра сидела на земле с распущенными, внезапно поседевшими волосами, и медленно-медленно что то сметала с подола своего платья. Она не поднялась с земли и тогда, когда из соседнего аула пришли две древние старухи родственницы, принесли с собой белую погребальную кошму, и потуже подвязав платки стали готовить тело к погребению. Позор и проклятие слёзной пеленой повисло над домом.   
            Малабат исчез из аула. Наверно навсегда. И как ни грустно на душе у Кафирузы она понимает, так будет лучше, всем. По улице прошел младший брат Гюзели, Гасан и с трудом отвёл глаза белые от злобы. Сейчас он ненавидит всех, и Малабата и себя.
            Неужели не доглядел? Но когда? Где? И ничего не возможно доказать. Шайтаны. Не может всё это уместится в одной даже самой большой голове. Как ни когда не понять почему каждый день восходит солнце, почему наступает злая зима… и ещё много  много  почему. Но главное, почему Гюзель? И одно только теперь понятно всем, ещё одним кровным врагом в ауле стало больше.
    
            Фатима сидит на пороге. Высоко над чёрными горами сияют звезды, маленькие и холодные как укус змеи. Необозримая печаль разлита в её душе. Где то там в небесах сверкает единственная теплая звёздочка, но там ли она? И появятся ли завтра вновь она на небосклоне. Взойдёт ли солнце, и осветит ли оно своими жаркими лучами этот бренный мир?
            Там вдалеке большим плотным куском тумана виднеется огромная одинокая скала. Если встать на самую её вершину и попытаться взлететь, изо всей силы оттолкнувшись ногами, то можно ли увидеть рай? Хотя бы краем глаз. Бабушка говорила – у Аллаха в раю мы все молодые… Или с утёса прямиком провалишься в ад? Знать бы ,где можно встретиться с красавицей Гюзель.
            Об этом только Аллах великий и всемогущий знает. А почему так холодно и сыро на душе? Это гурии в небесных садах закрывают глаза, и слёзы стекающие из под опущенных век, омывают холодные камни и кусты полыни чтобы утром мир снова воссиял в первозданной чистоте и свежести.
            И всё таки, как хорошо бабушка говорила – У Аллаха в раю, мы все молодые…

               
               


Рецензии
"Сказки на Востоке и те жестоки..." Какая сложная тема. И так вам удалась!

Татьяна Киссель   19.01.2018 21:13     Заявить о нарушении
Хотелось бы верить что всё со временем меняется. Был у меня друг горец, родившийся в Сибири. Он уехал и попытался адаптироваться на своей исторической родине, но не смог. Всё же социум очень сильно влияет на восприятие мира и культурный уровень. Так до сих пор и живёт в Сибири. У его детей кроме имён уже ничего от культуры дедушек и бабушек не осталось.
Спасибо Вам Таня!

Пилипенко Сергей Андреевич   22.01.2018 12:21   Заявить о нарушении
На это произведение написано 49 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.