В путь всея земли 3

Благодетельное оружие Божие

(Каким мы помним старца?)

Радуйся, от юности Христа всем сердцем твоим возлюбивый
Акафист свт. Феодосию Черниговскому,
икос 1

Опять осень, но теперь уже ноябрь. 22 ноября 2009 года. Более года минуло с памятных октябрьских сороковин, отмеченных многоголосьем съехавшихся из разных городов и весей России духовных чад архимандрита Льва (Дмитроченко). Могила старца тогда утопала в цветах, и сам он был еще рядом, голос его как будто бы еще звучал под сводами Свято-Преображенского храма. Память легко воспроизводила каждую черту его лица, его улыбку, благословляющее движение десницы. Он словно все еще был живой, и можно было, забыв на мгновение про венки, крест и саму могилу, воскликнуть как прежде: «Батюшка, благослови, батюшка, помолись!» Но время – этот безжалостный распорядитель нашего внутреннего имения, безцеремонно хозяйничающий в нашей памяти, передвигающий с места на место впечатления, намерения, мысли, засыпающий воспоминания перемолотыми в пыль годами и десятилетиями - оно ослабляет привязанности, умаляет любовь или вовсе их разрушает. Неужели и в отношении почившего батюшки проявило оно свою немилосердную власть? Целы ли доселе связующие старца и его духовных чад нити, которые прежде были так крепки? Любят ли его, помнят ли?
Я думаю обо всем этом, поскольку путь наш лежит в село Прибуж и, если Бог благословит, совсем скоро мы окажемся в родных палестинах приснопамятного архимандрита Льва (Дмитроченко), где провел он большую часть своей жизни, подвизаясь в христианском подвиге, и где обрел место последнего упокоения.
Дорога хорошо знакома, каждый ее изгиб памятен и привычен, как и сама осень, то и дело вздымающая с обочины облака листвы и бросающая их в лобовое стекло машины. Она уже приучила нас к тому, что долго прячет свое лицо, прикрываясь до зимних морозов зеленью лета. Иногда кажется, что осень, как время года, совсем покинула нас. И это оно, лето, входя в возраст ветхости, подменяет спрятавшуюся где-то от глаз людских «очей очарованье»; это лето скрипит и тужится, силясь дожить до хруста декабрьского снега. Вот уж не за горами конец ноября, а деревья все еще в зеленых кафтанах. Они сдвигаются к краю шоссе, и склоняются долу, словно пытаются рассмотреть нас. Я тоже гляжу на них и мне начинает казаться, что это они, лесные великаны, держат хвойными лапами и березово-осиновыми ветвями дорожную ленту, иногда слегка ее встряхивая, так что машина наша подскакивает и отрывается от земли…. За следующим поворотом должно открыться озеро. Так и есть. И мне опять кажется, что это деревья держат его в руках, как огромное овально зеркало...
Вся эта живая, такая отзывчивая на малейшее к ней внимание красота – чудо милости Божией к нам, дар Его благословения. Но если и далее мы все более и более будем коснеть в неблагодарности, жестокосердии, изощряться в пороках и грехах, сохранится ли этот дар? Не унесут ли от нас эти бессловесные, зеленеющие листвой Божии дети и это, и все другие реки и озера? И не уйдут ли сами? А мы останемся в пустыне, где и подобает пребывать существам с мертвыми душами и окаменевшими сердцами…
Чтобы не впасть нам скоро в такое безрадостное существование Господь и возжигает благодатные светильники старческого служения, расставляя их тут и там на столешнице жизни. И свет этот той природы, что во тьме светит, и тьма не может объять его (см.: Ин. 1, 5). А о том, как и каким образом, несут в себе божественный огонь эти призванные Богом человеки, замечательно объясняет святитель Игнатий (Брянчанинов): «Всякий духовный наставник должен быть только слугою Жениха Небесного, должен приводить души к Нему, а не к себе, должен возвещать им о безконечной, неизреченной красоте Христа, о безмерной благости Его и силе - пусть они полюбят Христа, точно достойного любви. А наставник пусть, подобно великому и смиренному Крестителю, стоит в стороне, признает себя за ничто, радуется своему умалению пред учениками, умалению, которое служит признаком их духовного преуспеяния. Доколь плотское чувство преобладает в учениках, велик пред ними наставник их; но когда явится в них духовное ощущение и возвеличится в них Христос, они видят в наставнике своем только благодетельное оружие Божие...»
Таковым благодетельным оружием Божиим и являлся при жизни архимандрит Лев (Дмитроченко). Чтобы еще раз убедиться в этом мы и едем в Прибуж, окраины которого как раз уже открываются нашим глазам. Еще немного и перед нами являет себя Свято-Преображенский храм. Однако, что-то не так: храм словно сдвинулся с привычного места и шагнул нам навстречу? Мы подъезжаем к погосту, и все становится ясным. Храм стоит на месте, но нет более рядом с ним великанов-деревьев, которые, окружали его дружным столетним хороводом. Ушли? Мысль моя испуганно вскидывается к только что отставленным в сторону дорожным размышлениям. Деревья ушли? Нет, конечно же: то, что от них осталось – разновеликие цилиндры со свежими светло-оранжевыми спилами – разложено вдоль каменной ограды погоста…
Я помню, как сжалось мое сердце. Наверное, это было необходимо: старые деревья представляли какую-то угрозу и храму, и захоронениям, да и бывающим здесь людям тоже. Даже не «наверное», а «наверняка». Но все равно, в груди щемило: до слез было жалко этих свидетелей прошлого. Ведь это на их памяти делал пробные шаги совсем еще молодой настоятель иеромонах Лев (Дмитроченко), говорил свои первые напутственные слова, крестил, исповедовал, причащал первых своих духовных чад и провожал в последний путь духовных детей своих предшественников. Они, деревья, являлись свидетелями подвигов старца, а он – их мужания, возрастания из силы в силу... И вот теперь никого из них нет… Грустно!
С этими мыслями и вхожу в храм. Нас встречают. Это верные спутницы почившего батюшки, женщины-прибужанки, его давние духовные чада. Разговор у нас долгий, женщины рассаживаются на скамейке вдоль стены, я пристраиваюсь напротив. Их всего четыре: уже хорошо знакомая нам  Прасковья Петровна Разумнова, хотя и постаревшая на один год, но все такая же непосредственная и живая, только платок на ней теперь тяжелый, пуховой; ее дочь, Мария Михайловна Разумнова, Нина Тимофеевна Петрова и Вера Ильинична Богданова – обеим последним за семьдесят. Вижу их на фоне множества развешенных по стене храма икон. И отмечаю неуловимое сходство ликов со святых образов с этими ясными женскими лицами, прекрасными в своей простоте. В них – мудрость всех тысячелетий человеческой жизни, для продолжения которой требовались лишь супружеская верность и преданность, материнская любовь и способность к жертвенному самоотверженному труду во имя семьи, детей, родного села, города, страны… Нет, не увидишь таких лиц на курортах Куршавеля и Мальдивов или на парижских показах мод. И рук таких не увидишь - болезненно натруженных, но чутких, заботливых, любящих…
О таких женщинах не пишут детективов, триллеров и бульварных романов, но… им посвящают стихи настоящие поэты. Одного из таких поэтов я знаю – это Николай Рачков. И вот его стихотворение о трагической, но такой высокой, судьбе русской женщины:

Похороны

Хорошее сыскали место
Ей под рябиновым кустом.
Хоронят бабку без оркестра
На сельском кладбище простом.

Еще на той неделе, вроде,
Она сгоняла кур в сарай,
Полола грядки в огороде:
«Да нынче жизнь —
Не жизнь, а рай...»

Поставьте гроб.
Конец дороге.
Конец... Таким вот, как она,
Упасть бы виновато в ноги. —
Ну что могла без них страна?

Когда фашистская орава
Нам навязала смертный бой,
На плечи их легла держава
С ее великою бедой.

В тот год
В то пекло проводили
Они мужей и сыновей
И здесь, в тылу, опорой были
Земле измученной своей.

Впрягались в плуг,
Да так, что грудью
В натуге рвали и ремни.
Скажите, кто работать будет
Так, как работали они?

Все слезы позади. Все муки.
Ее душа в иных мирах.
Лица не видно,
Только, руки
В крученых жилах и буграх.

Все в черном тихие старушки
Ей память вечную поют...
В честь этой бабки
Я из пушки
Велел бы дать тройной салют! (1)

Что ж, можно и салют - они, наши труженицы, его по праву заслужили. Но только нужен ли он им? Тишина этого старого храма им во сто крат дороже блесков и громов всех салютов в мире. Да и что они по сравнению с вечностью, которая начинается именно здесь, у подножия святого алтаря, освященного во имя Преображения Господня? Вечность, из которой смотрит на нас сейчас наш дорогой батюшка архимандрит Лев – на нас, сидящих здесь и мирно беседующих - и, быть может, улыбаясь, благословляет нас…
Я же задаю свой первый вопрос Прасковье Петровне:
— Сколько лет вы здесь живете?
— Сорок лет, - отвечает она. – С батюшкой мы даже породнились, его сестра за моим двоюродным братом была замужем, моя тетя с его матерью были свахи.
Я прошу рассказать о том, как батюшка помогал им в трудных жизненных ситуациях, бедах. Как раскрывался для них его дар духовного отца.
— Расскажи, как его мать купила икону Николы Чудотворца, - подсказывает кто-то из присутствующих.
— Мать его была очень верующая. Об этом говорила сестра батюшкина, которая здесь жила. Есть им было нечего, собрали каких-то копеек, пошла Гликерия на базар за продуктами, а там продавали икону Николы Чудотворца. Она икону купила и пришла домой. Дети завопили: зачем икону купила? почему без еды  их оставила? Она им отвечает: «Деточки, подождите, скоро пошлет нам помощь Николай Чудотворец». И, правда, им кто-то потом дал много продуктов. Вот такой она была верующей. Да и вся их семья верила в Бога. Батюшка говорил, что по тысяче поклонов отдавал каждые сутки, когда молодой был, а потом постарел и нисколько не мог уже. Батюшка был хороший и строгий, нас тянул всех за собой. Мы тут в храме уборщицами работали. Батюшка все видел, даже если мы и не просили, сам помогал. Всегда всех напоит, накормит.
В разговор вступает Вера Ильинична Богданова.
— Я его знаю с самого детства, - говорит она, - мы тоже на Брянщине жили с папой, мамой и сестрами. Трудно жили, немцы сожгли избу в войну. Мама и две сестры носили на себе бревна и вырубали избу. Дети подрастали, овец стали пасти.
Мы в церковь бегали, вместе молились. Было время, что смеялись над нами, меня вот в комсомол гнали. А его в церковь не пускали, пасти овец надо было, смеялись над ним сверстники, били его, гоняли.
Идем в церковь, спрячемся, под кустом переоденемся, оденем тряпье старое, чтоб не заметили, и босиком идем дальше сорок километров. Ноги в кровь разбиты были. Старушки верующие причащались и мы с ними. Поначалу-то мы сами не знали дороги.
Как-то была свадьба у соседей, пошла мама и две его сестры, а он залез в подвал, просидел там целый день, заткнув уши, чтобы не слышать звука гармошки. Церквей рядом не было, а был старичок, который провожал покойников, панихидку читал. Идем со школы, а там похороны, он свою сумочку, в которой книжки носил, повесит и в ту избу, к старичку. Старичок сказал, что он Бога любит, подарил ему книжечку. Так он и рос.
Потом он ездил по церквям, люди собирали ему по копеечке на дорогу. Я его провожала со станции и встречала. После отец Лев в монастыре монашество принял. Сюда его послали работать в храм. Батюшка приезжал к нам на свою родину, старушек у нас в деревне причащал. 
Я тогда замужем была. Сын у нас появился, а потом осталась я одна. Он тогда меня к себе позвал работать, сюда нас с сыном забрал, я дояркой работала в колхозе. Приехала в 1975 году. Теперь уж тут тридцать пять лет как живу здесь. Тридцать три года жила при отце Льве. Мне семьдесят один год. Очень благодарна батюшке, а то прежде мы в таком месте жили: храма там нет, молодежь уехала, одни старики остались.
Храм мы все вместе своим трудом содержали. Вот теперь батюшка ушел. Скучаю по нему.
Два раза он после смерти своей мне снился. В первый раз, когда еще сорока дней не было. Снится мне, что я выхожу, а два мужика о. Льва тянут за калитку. Дело происходит вечером, темно. А матушка Катя и Галя питерская стоят под стеной вдвоем, прижались и боятся. Я сзади выбегаю, кричу: «Девки, девки, вы ж матушки! Надо батюшку спасать». А они говорят, что боятся, что и их туда потянут. А я им: «Бог воскреснет, его и отпустят». Тут мужики батюшку отпустили, и он передо мной остался. В этот момент я и проснулась.
Второй сон был, когда сорок дней уже прошли. Иду я, хорошая природа, сад, зелень, солнце светит, дом каменный. Куда шла, не знаю. Захожу за дом, вижу: батюшка сидит на крылечке в монашеской одежде. Птички стаями во все голоса поют и вокруг его головы летают. Он и говорит мне: «Вера, иди-ка сюда. Ты не забыла стих про отшельника?»
Это духовная песня про то, как юный отшельник засомневался в том, что тысяча лет для Бога, как один день. Тут его поманила птичка, он так увлекся ее пением, что пошел за ней и бродил целый час. Потом вернулся в монастырь, а там его никто не узнает. Оказывается, уж триста лет прошло, а для него только один час. Так Господь его вразумил. Тут отшельник вмиг постарел и через два дня умер.
Батюшка мне говорит: «Я бы так и спел птичкам эту песню, они мне каждый день поют, а мне нечего им спеть. Напомни мне слова».
А я ответила: «Помню, у меня списано с вашей книжки». И начала ему диктовать:

Жил юный отшельник, он в келье молясь,
Священную книгу читал углубясь.
В той книге прочел он, что тысяча лет,
Как день перед Богом мелькнет и пройдет…

Продиктовала и проснулась...
Не могу удержаться, что бы ни прокомментировать эти сны Веры Ильиничны. На мой взгляд, оба они удивительны по глубине духовного смысла.
Первый сон снился ей до сороковин, т.е. когда батюшка, возможно, проходил еще мытарства. Там немилосердные мытари-бесы, (читай, мужики из сна) наверняка испытывали его душу на предмет отыскания неисповеданных и неискупленных грехов. Такие даже и у праведника в каком-то количестве найдутся. Вот и открыла милость Божия духовному чаду, что следует за батюшку усердно помолиться, и отпустятся ему те грехи, что оставались на нем. Тогда и мытари отстанут… В ее сне все так и произошло: она вспомнила о молитве («Бог воскреснет»), грозные мужики ушли, а отец Лев остался свободным…
Второй сон еще более интересен. Батюшка без сомнения уже в раю. И райские птицы услаждают его своим пением. Тогда зачем же он просит у своей духовной дочери напомнить ему слова песнопения, которое будто бы хочется ему исполнить для птичек в благодарность за их пение? Какой во всем этом смысл? Я бы предположил следующее… Господь утешил его Своей милостью, водворил в селения праведников, дал возможность наслаждаться райскими блаженствами. И батюшка желает в свою очередь восславить Господа, воздать Ему хвалу. И не просто сам, своими праведными устами, но через духовных чад, через их добрую христианскую жизнь, благие дела и поступки. Для этого и просит напомнить ему слова духовной песни, которую любил петь на земле. Ведь песня это и есть образ всей жизни – его праведной жизни. Он уже в свое земное время ее спел, и теперь просит тех, кто и доселе ему дорог, не забыть ее слов, иметь их всегда на своих устах. Он желает, что бы дети его, уподобляясь ему, подвизались в христианском подвиге, и тем прославляли Бога и радовали его, их духовного отца. Так мне думается…
Но вернемся под своды Свято-Преображенского храма, где оставили мы батюшкиных помощниц.
Прасковья Петровна вспоминает, что ей тоже снился почивший старец.
— После смерти отца Льва, - рассказывает она, - стал у нас служить новый батюшка. Говорили, что он молодой, не понимает ничего. Вот я как-то затосковала, задумалась и не пошла вечером на службу. Ночью снится мне сон. Я в храме, служба идет, я на службе, а после ее окончания батюшка Лев говорит: «Параскева, пойдем домой». Мы вышли с ним, идем куда-то по зеленой траве, а он и говорит: «Ты почему вчера не пришла на вечерню? Ты смотри, не пропускай, ходи!» Я растерялась, и начала как-то оправдываться. Тут и проснулась. Одет был батюшка в белое. В общем, в той одежде, в какой он и служил.
Я прошу Прасковью Петровну вспомнить какую-нибудь историю из жизни отца Льва. Она недолго думает и тут же начинает рассказывать:
— Однажды батюшка лес добыл, баню хотел построить. Приходит жена председателя и спрашивает:
«Чей лес здесь лежит?» 
«Мой», - отвечает он.
«А на чьей ты земле положил?»
«На Божией».
«А почему ты положил? Какое имел право?»
«Потому, что я советский гражданин, где хочу, там и положу. Ведь на крышу дома и на дерево я их не смогу положить? Пока строюсь, положил около своего дома…»
С тем от него и отстали, ведь он напомнил, что тоже советский гражданин. Но все равно, его так теснили, во всем ограничивали, земли не давали. 
Завел он себе корову, ведь людей много приезжало, надо было их кормить. Так его заставили вдвое платить за нее.
Служба в праздник, женщины идут в храм, это еще при советской власти было, а навстречу председатель едет на своей машине. Женщины давай прятаться от него. А батюшка услышал про это и говорил: «Не прячьтесь, голову высоко держите. Что вы боитесь? Отвечайте прямо: идем Богу молиться».
Помню, на брянщине, маленькие мы еще были. Люди говорят: «Ходит какой-то мальчишка, похожий на Иисуса Христа». А я думаю: «Хоть бы его посмотреть, что за молитвенник такой?». Потом батюшке рассказывала, как хотела на него посмотреть. А он смеется: «Вот теперь пришлось нам пожить вместе и потрудиться».
Он прихожанам проповеди говорил и ни на одного человека не смотрел, все вверх глаза поднимал. Теперь я прочитала, что так и положено, потому что на людей смотреть – это соблазн. У него к Богу были глаза обращены. Не вниз, а вверх.
А вообще я к батюшке как к живому мысленно обращаюсь, и он мне подсказывает, помогает.
Берет слово дочь Прасковьи Петровны Мария Михайловна Разумнова.
— Я в церковь начала ходить лет с двадцати. Моя мать с детства очень храм любила и нас всех привлекала в церковь. И дома мы молилась. А здесь батюшка был свой, он призывал нас в храм ходить. Хотел, чтобы мы и работали в храме. Он нам много внимания оказывал. Я еще училась в техникуме, приехала домой и пошла на исповедь к батюшке. С того момента, когда исповедалась, причастилась, появилась тяга к церкви, захотелось петь на клиросе, читать. С того времени я и на людей стала по-другому смотреть: так хотелось всех обнять, захотелось работать в церкви. Меньше стала в клуб ходить. После техникума года три я поработала не в церкви, а потом батюшка позвал в храм уборщицей работать. Я помогала и на клиросе - читала, пела. Батюшка свечи научил делать, просфоры печь. Он был очень ревнивый к службе, бывало, объявит, что начинается служба в семь, а сам  уже полседьмого тут как тут. Или вечером в четыре объявит, а в полчетвертого уже в церкви.
Нам было не поспеть за ним, хотя мне было двадцать с лишним лет, а ему уже шестьдесят. Он никогда не опаздывал на службу. Молиться любил. Службы были очень торжественными у него. Народ приезжал к нему со всех краев. Много среди духовных было и монахинь. Да и батюшки любили его за приветливость… Когда праздник у нас, весь день сохраняется духовный подъем, весь день хочется петь то, что пели на клиросе. В душе в такие моменты всегда было очень радостно!
Если подашь поминание, он молебен послужит, почитает акафист, потом берет в алтарь, там, у жертвенника частицу вынимает. Потом около престола помолится, если на другой день служит молебен, то опять это же поминание выносит посреди церкви и поминает. За требы у нас брали недорого и свечи были дешевые.
Батюшку не забываю, да и как его забудешь? Тридцать лет с ним проработала. Он хотел, чтобы его духовные дети жили нравственной жизнью, по-христиански, он был рад, когда про его прихожан не было слышно ничего плохого. Если узнавал что-то нехорошее на стороне, то очень переживал. Про святого Иоанна Кронштадтского нам батюшка много рассказывал. К нему приезжали те, кто лично знал этого святого праведника.
Новый батюшка тоже очень хороший, милосердный. Нас учит, рассказывает все божественное. Хочет, чтобы мы были настоящими христианами. Отец Лев был построже, если не так слово скажешь или не вовремя что подашь, то тридцать поклонов отдать надо. Этот боится нас еще ругать. Есть у него рвение, хочет облагородить храм, пол заменить, отопление сделать, церковный дом построить…
С теми же вопросами, касающимися жизни старца, я обращаюсь теперь к Нине Тимофеевне Петровой. Но начинает она со слов о протоиерее Валентине Мордасове, который служил на прибужском приходе до отца Льва.
— Помню батюшку Валентина. Он лет пять здесь служил. Когда приехал, то был молодой. Это он привел нас к духовной жизни. Веру вложил нам в сердце - это как камень, на котором вся наша жизнь стоит. Тянет к батюшке Валентину без конца. Я к нему в Камно ездила. До этого в Порхове у него бывала. Народу к нему приезжало очень много - не пробиться. Он помогал больным людям, которые были с порчей.
Когда батюшка Валентин от нас уезжал, была последняя служба, церковь битком набита. Он сказал, что его переводят. Народ вдогонку ему кричал: «Батюшка, не уезжай, не оставляй нас!» А батюшка ответил: «Я буду вас помнить и молиться за вас! А служить буду в другом месте».
Отец Лев тогда в Дубягах служил. Мы со старостой, как посоветовал нам отец Валентин, пошли  к нему просить, чтобы он служил у нас. Он пришел к нам, прослужил, и ему у нас понравилось. Потом наш староста Иван Петрович поехал в Псков, в Епархиальное управление просить за батюшку. Говорил, что там, в  Дубягах, очень маленький приход, поэтому пусть отец Лев к нам перейдет. Ему сказали, чтобы батюшка по очереди службу вел: и в Дубягах, и в Прибуже. Так батюшка поначалу и делал. Но потом сказал, что ему тяжело пешком ходить, ведь транспорта не было. И мы опять обращались в Епархию,  чтобы его на постоянной основе в Прибуж перевели, а в Дубяги, чтобы заезжал он пореже – ведь там все-таки приход маленький…
Так к нам в Прибуж пришел труженик и молитвенник. Мы стали просить его, чтобы в Троицу на могилках послужил, так он в момент кладбище очистил от тех, кто хотел там выпивать. И стал служить.
Тяжело было работать. Это было после войны, многого мы были лишены. Церковь использовалась как кладовая под зерно. Но больше всего досталось батюшке Алексею, который в ту пору здесь служил. А как батюшка Лев пришел, сразу решил, что надо собирать по копеечке, чтобы ремонт в церкви сделать. Бабки сбегают за клюквой, а копеечку принесут ему. Насобирали и сами стали красить, белить. Сначала внутри работали, а потом снаружи. Тяжело конечно было доставать строительные материалы. Сил не хватало и денег.
Батюшка потом козочку себе купил, чтобы молоко было. Сам за ней ухаживал, сам доил. Потом корову приобрел, сено ей заготавливал. Приходил к моему отцу, просил: «Тимофей, помоги с сеном». Он отвел батюшку далеко в лес, на луга заброшенные, которые никто не косил. Там батюшка и заготавливал сено. Многие ему помогали косить, сушить, привозить. Тяжело было конечно, но, во всяком случае, молоко у него было свое.
Привлекал он к себе людей. Как-то спросил: «Федосия, у вас дети есть?» Адреса детей попросил, чтобы привлечь их, пригласить: пусть и молодые будут приезжать.
Тетя Люда как-то сказала: «Батюшка, очень не врастайся здесь, мы умрем, с кем ты служить будешь?» Он ответил: «Не волнуйся, народ будет». И, правда, люди умирали, но приезжало еще больше. Приезжали со всех сторон: по праздникам в храм было не войти, столько было народа.
Я в другой деревне жила, а на службу сюда ездила. Потом стала реже приезжать. Батюшка спросил: почему так редко стала ходить в церковь? Я ответила, что из-за слабосилия вместо часа на дорогу трачу полтора часа. Он предложил переехать в Прибуж. Я отказывалась, сказала, что не брошу свою родину, дом отца. А он сказал, что купил дом колхозный. А я опять, сказала, что не смогу – сил не хватает. «Ну, ладно, - сказал Батюшка, - у меня есть люди, я попрошу, чтобы они побелили и покрасили». Потом к осени, к октябрю, говорит: «Все готово, переезжай. А то совсем не будешь ходить в церковь…»
Когда переезжала, пошла в колхоз, взяла трактор, телегу к трактору, взяла вещей немного на первое время. А потом мне предложили другой дом даром. Бабка одна заболела, родственники забирали ее в Мурманск, хотели дом просто оставить кому-то. Поэтому мне и предложили. Я пришла к батюшке, рассказала. Он говорит: «Не отказывайся» Так я стала жить в своем доме в Прибуже. Просворы для храма пеку, на клиросе пою, свечи ставлю.
Что до того: снился ли мне батюшка… Снился. Но я не буду о том рассказывать…
Тут Прасковья Петровна Разумнова, вспомнив о чем-то, начинает говорить:
— Однажды приезжала к батюшке Надежда Михайловна. Мы пасли коров с ней по очереди. Она рассказывала, когда были они молодые, у солдат она чистила картошку на кухне с подругой. И та познакомилась с парнем солдатом. Он забрал ее домой на Украину и там оставил. А украинцы не очень любят русских. Родила она девочку, но ее все равно стали гнать из дому. И мужа настраивали против, так и отвратили от нее парня. В общем, выгнали ее из дома вместе с ребенком. Она с девочкой пошла пешком в Россию. Никто на ночь их не пускал, ночевали в скирдах. Есть было нечего. Шла-шла она, а ноги не идут. Совсем она впала в отчаяние. Дошла до какой-то маленькой речушки и скинула ребенка с мостика, а сама побежала к дороге. Видит, впереди кусты, на них что-то белое висит. Подумала, что снова вышла к реке, что там белье моют. Подходит ближе. «Стоит передо мной женщина, - рассказывала после она, - держит мою девочку, пеленки на кустах сохнут, а женщина говорит мне: “На, возьми ребенка, да не кидай больше. Зачем ты ее кинула? Девочка поживет еще три года и умрет. Бери ребенка и иди, но не просись ни к кому на ночь, все равно не пустят. Эту деревню пройди, а на ее краю женщину встретишь, она тебя примет”».
Действительно, эта женщина приняла их. Прожила они там три года, ребенок умер. Тогда подруга ее пошла в Россию…
Я понял, что разговор переходит в область народных преданий, быличек и попросил  вернуться к прежней теме нашей беседы. Но женщин было уже не остановить. Впрочем, новая тема быстро увлекла и меня…
— Мой двоюродный брат женился в войну, - продолжает рассказ Прасковья Петровна, - привез жену. А ее родители верующие. Отец ее очень просил их, чтобы они повенчались. Но они жили в общежитии по своим похотям. Поженились, но венчаться он отказался: сказал, что потом это сделают. Когда приехали в нашу деревню, он тоже не захотел венчаться. Однажды приснился этой девушке сон.
«Иду, - рассказывала она, - я по зеленой траве, вдруг предстали передо мной две женщины в длинных одеждах, даже ноги не видны. И говорят: “Давай познакомимся“. Я отвечаю: “Давайте”. Одна сказала: “Я – Анна”. Вторая: “А я Ганна”. Я говорю: “А я Лида”.  Идем, рвем цветы. А я и говорю: “Какие цветы красивые”. Они отвечают: “Да красивые, а кто хорошо на земле живет, кто хорошо себя ведет, еще и не такую красоту увидит”. А я тогда им отвечаю: “Да, хорошо тем, кто себя правильно вел, а мы жили в общежитии, там кругом бранными словами кто как хотел ругался”. Они говорят: “Это плохо. Узнаем о вашем поведении, а теперь проводи нас”. Я пошла их провожать, и вдруг перед нами появилась большая-пребольшая стена, конца и края ей не видно. Мы подходим, деревья стоят у ворот, а те сияют, будто из золота сделаны. Часовой перед ними стоит. Когда мы подошли, ворота открылись, я заглянула: какая там красота! Они пошли в сад, и ворота за ними закрылись. Проснулась я и думаю: какой чудесный сон! Прошло недели две, опять я вижу сон. У моей тети был сад, они там в шалашике ночевали, яблоки стерегли. Выхожу я во сне из шалашика, и передо мной, как из-под земли, выросла женщина, которая уже снилась раньше, в монашеской одежде, и говорит: “Ну, узнали мы о вашем поведении. Все будет прощено, все будет ладно, только повенчайся”. С этими словами растаяла женщина у меня на глазах».
После этого сна стала девушка моего двоюродного брата просить повенчаться, а не то, говорит, уеду. Они и повенчались.
— Про Матерь Божью не забудь рассказать, - подсказывает кто-то Прасковье Петровне и та, словно ждала этой просьбы, тут же начинает рассказывать:
— От женщины одной этот случай слышала. Было ей лет десять-двенадцать, мать ее все время ругала за то, что, как только встанет, то скорее на улицу бежит, а по дому не помогает. Все время мать на нее ругалась. И вот видит девочка сон. Пасха, народу на улице много-много, все нарядные, солнце ярко светит... Когда она проснулась, сразу решила в окно посмотреть: есть ли там народ, который во сне она видела? Никакого нет. Вдруг смотрит, идет Женщина по воздуху. Она сразу поняла, что это Божья Матерь. Выбежала на улицу, чтобы поближе посмотреть. А Божия Матерь на нее Свой взор обратила. Она идет по воздуху, а за ней, как за самолетом, дорожка белая тянется. Девочка вбежала в избу и закричала: «Идите все смотреть, Божия Матерь идет». Все выскочили на улицу: отец, братья, а мать не пошла, она ведь все время на дочь сердилась и ругалась, потому ее и не послушала. Все видели чудо, а когда мать вышла, то одну лишь ножку Богородицы увидала, перед тем как Она ушла на восток и скрылась.
Это сразу после войны случилось. Ей тогда было лет 12, как и мне, примерно. А сейчас мне семьдесят девять...
Прасковье Петровне опять подсказывают:
— Про лукавых расскажи…
Я же успеваю про себя подумать о том, что нельзя быть злым, ворчливым, даже когда кто-то проявляет явное нерадение. Злость глаза закрывает на все доброе, прекрасное. Вот матери девочки из-за ее тяжелого характера лишь ножку Божией Матери позволено было увидеть…
— В деревне после войны был голод, - рассказывает между тем Прасковья Петровна (похоже, она готова говорить без остановки весь день кряду). – Кругом беднота, все на производстве работали без выходных. В воскресный день шли за продуктами в деревню: набрать картошки, молочка. Пришла одна девица, навьючила на себя рюкзак. Идти надо было кустами. Идет она в лаптях и вдруг догоняет ее парень молодой, прилично одетый, в костюме, русые кудри, в тапочках белых.
«Вот и попутчик тебе», - говорит он.
«Да, а куда тебе надо?», - спрашивает она.
«А ты куда идешь?»
«Я в Белую березку».
«И я туда».
«Ну, идем».
Шли, шли, девица поворачивает на ту дорогу, какой всегда ходила. А он говорит:
«Пойдем другой дорогой. Она очень короткая».
«Я никогда тут не ходила», - с опаской говорит девица.
«Пройдешь один раз и всегда будешь этой дорогой ходить», - успокаивает он.
Пошла она за ним. Шли они, шли, она уж вся мокрая, он же в белых тапочках, а ноги у него сухие. Она и говорит:
«Больше не могу идти, куда ты меня завел?»
«Сейчас выйдем», - отвечает он.
И вдруг перед ними вырастает гора. Он и говорит, что как только гору перейдут, сразу будет поселок Белая березка. Она вскрикивает:
«Господи, да не было же здесь никаких гор, всегда ровное место было».
Только сказала «Господи», оглянулась, а никого рядом нет. А сама видит, что стоит над такою кручею, что если бы еще шаг сделала, то погибла бы.
Это все на самом деле произошло…
— Теперь про Святителя Николая расскажи, - просят Прасковью Петровну. Я не вмешиваюсь, готовлюсь слушать.
— У вдовицы одной была дочь – рассказывает Прасковья Петровна, - девочка хорошая, но бедная конечно. Какие у вдовицы деньги? Выдали ее замуж. Муж ее, Николай, работал на комбайне. Рядом в полевых бригадах девицы работали. С одной из них, Женькой, он и связался. Жить с ней стал, а беременную жену выгнал. Мать-то вдовица как переживала? Да и сама брошенная супруга. Я к ним прихожу однажды, вижу, мать ее горько-прегорько плачет. Я спросила, что случилось? Она мне все рассказав, сокрушалась: «Почему он так сделал? Я ее одна растила, так трудно было, он же так над нами надсмеялся». А я знала, что можно в церкви молебен заказать, если в семье нелады, муж, например, ушел к другой. Ну и рассказала об этом матери: «Пусть она едет в церковь, послужит за заблудшего Святителю Николаю молебен. Всего надо три молебна отслужить». Женщины обрадовались, схватились за эту мысль.
В первое воскресенье поехала молодая жена, послужила - ничего. Во второе воскресенье послужила молебен. В  этот день было гулянье в другой деревне, туда возили молодежь на машинах, и она поехала. Она к тому времени уже мальчика родила. И Николай ее с новой своей женой тоже туда приехал. Она обратила внимание, что он все время кидал на нее взгляды. Потом пошел в магазин, купил конфет, пришел и насыпал в ее карман. Новая  его жена это увидела, заревновала, он ей тоже предложил конфеты, а она не берет.
Я сказала этой девушке, что если муж ее вернется, дайте обед, что повенчаетесь. Она пообещала, что, если вернется, то будет его об этом просить.
Когда она отслужила третий молебен, то Николай пришел к ней просить, чтобы она приняла его назад. Прибежала ее мать ко мне, говорит, пойдем, посмотрим. Подошли мы к окнам, смотрим, она сидит на кровати, а он стоит перед ней на коленях, просил прощения. Она сказала, если пойдешь со мной венчаться, то приму. Он на все согласился и остался у нее…
— Старики говорили, - продолжает Прасковья Петровна, - что у нас на родине до революции были очень верующие люди. Мальчишки ходили в церковь, их родители водили, они всю службу наизусть знали. Однажды пасли мальчишки коней и играли в церковь. Нашли черепок, отбитый от горшка, налили туда воды, накрошили хлеба, поставили на камень и пели то, что в церкви поют во время причастия: «Тела Христова приимите, источника безсмертного вкусите». И вдруг нашла туча, пошел дождь, они все это бросили, на коней вскочили и домой. Мимо места их игры проходил охотник с собакой. Собака побежала вперед, подошла к камню, хотела понюхать то, что там лежало. И вдруг какая-то сила отбросила ее оттуда. Собака завизжала, снова попробовала подойти, и опять ее отбросило. Подошел охотник ближе, видит, черепок стоит, хлеб в него накрошен, водички налито. Он ничего не тронул, забрал собаку и пошел домой. Как пришел, стал стариков расспрашивать: что бы это значило - собака к хлебу кидается, а подойти не может? Тут дети те пришли, рассказали, что играли в церковь и причастие делали…
Еще Прасковья Петровна поведала нам историю о том, как одной девочке кто-то из близких записал на бумаге молитву «Живый в помощи…» и та всегда носила ее в кармашке. Однажды она с другими детьми перебиралась по трубам через глубокий ров и оборвалась вниз. Подружки испугались и убежали. Девочка не умела плавать, но не тонула. Тот бок, где в кармашке лежала у нее молитовка, словно воздухом наполнился и держал ее наплаву. Она барахталась в грязной воде и молилась: «Господи, если я отсюда выйду, если живая останусь, буду в монастырь возить подарки монахиням, буду милостыню подавать». Тут пришли взрослые и помогли ей выбраться. И она исполнила свое обещание, когда выросла, стала приезжать в женский монастырь и дарить сестрам подарки...
Прасковья Петровна, да и другие женщины готовы были продолжать беседу; каждая из них, без сомнения, хранила в кладовой своей памяти еще много подобных историй, но нас ждали другие дела. Поэтому, как ни увлекательно было мне слушать, пришлось ставить точку. Я поблагодарил прибужанок и еще раз подивился, насколько светлые, одухотворенные у них лица. Да и души чистые… Мир духовный, где обитают Ангелы, предстоят престолу Божию апостолы и ученики Христовы, где праведники возносят хвалу Творцу всяческих, столь им близок и понятен, как коренному  горожанину - супермаркет на соседней улице или сотовый телефон, по которому звонит он десять раз на дню. Где-то в столицах ученые люди спорят о том, что есть такое - и есть ли вообще? - духовный мир? Оканчивается ли жизнь смертью или продолжается? А в каждом русском селе не знающие премудростей наук русские женщины запросто общаются с обитателями этого мира, передают туда просьбы, обращаются с вопросами. И обретают помощь, получают ответы.
И всеми этими духовными процессами, неведомыми действительным членам академий, профессорам и докторам наук, управляют приходские сельские батюшки, такие как протоиерей Валентин Мордасов, протоиерей Николай Гурьянов, архимандрит Лев (Дмитроченко). Вот оно чудо, которое действительно достойно изучения в самых престижных научных учреждениях. Чудо, которое всегда рядом с нами. Даже после смерти…
Мы стоим на могиле архимандрита Льва. С момента его отхода в вечность минуло один год и девяносто один день. И я в который раз задаюсь вопросом: каким мы должны помнить батюшку? Ведь скоро он тоже станет частью быличек, сказаний, чудесных историй. Как тогда рассказать о нем тем, кто никогда его не видел, чтобы не погрешить против истины? Тут, как мне думается, помогут слова церковного песнопения. Отец Лев с младых лет любил святителя Феодосия Черниговского, и всей жизнью своей старался ему подражать. Теперь смыслы строчек из акафиста святителю - и в этом нет никакого преувеличения - вполне можно соотнести с жизнью самого батюшки, с итогом его жизненного пути. …
«Радуйся, от юности добродетельми монашескаго жития преизрядно себе украсивый… Радуйся, послушания нелицемерный рачителю. Радуйся, подвижниче смиренный, на Господа все упование возложивый… Радуйся, избранниче Христов преблаженный…»
В этих словах и должны мы обретать образ батюшки и сохранять его для тех, кто идет за нами вслед…

Комментарии:

(1) Николай Рачков. Рябиновая Русь. ИГК «Вести». С.-Петербург, 2001, стр. 446.


Рецензии