Слуга

  Москва, "Гуманитарий": "философский психоаналитический журнал "Архетип", N1, 23/01/1996, ISBN:34284

  Circuit quaerens quem devorel
  (Ходит вокруг и ищет, кого поглотить)
   
  Когда доктор Ковец выглянул в коридор, на кушетке, поджав ноги под сиденье, скрючился человек - правая рука, от запястья по локоть, неумело забинтована; спина, вжавшаяся в стену; неестественно раскрытые глаза...
   Он смотрел влево, мимо двери. Доктор проследил за взглядом. Больничный коридор заканчивался в пяти шагах. Потрескивающий моргающий свет неонки растворялся в подступающей темноте, слабо вычерчивая контуры двух стульев и столика дежурной медсестры. Всё остальное тонуло во мраке.
  Похоже, в левом крыле перегорели лампы. У доктора мелькнула смутная мысль, что-то беспокойное сверкнуло в сознании и пропало.
  Больной наконец повернул голову, не узнавая взглянул и медленно, неуверенно поднялся. Шагнул навстречу, начиная протягивать руки. Еще шаг и он ухватился за накрахмаленную ткань халата, подступился вплотную.
  - Здравствуйте. Я к вам. Ненадолго. Простите, - продолжая говорить, он начал протискиваться. Плечо человека надавило на грудь и в следующее мгновение они стояли уже в кабинете, за закрытой дверью.
  - У меня к вам вопрос. Ну может два... Простите. Я вас не задержу.
  Они стояли, тесно прижавшись, и Ковец попробовал было улыбнуться, оценив забавность ситуации, как вдруг услышал исходящий от больного запах. Кислый запах пота. А потом увидел - узкое длинное лицо усыпано каплями влаги, словно выкрашенная белой масляной краской стена в парилке. Доктор перевёл взгляд на его всклокоченные, давно не мытые волосы; на остекленевшие в неподвижности глаза, обведённые чёрными кругами; на красные воспалённые веки. Затем вгляделся в лицо.
  И увидел там ужас. С трудом удерживаемый, выходящий потом сквозь поры, перекосивший лицо в застывшую гримасу. Казалось, одно неосторожное движение или слово, намёк на ЭТО, и человек забьётся в истерике.
  - Здесь всё в порядке, - произнёс доктор медленно, словно заговор, затем поймал его правую ладонь, крепко сжал в своей и повторил ещё раз. - Всё в порядке. Пройдёмте к столу. Сейчас мы сядем и поговорим.
  Он отвёл больного от двери, усадил на стул, а сам примостился на столе. Этот человек ещё и хромал, вернее, приволакивал левую ногу. Ковец поймал взглядом его глаза, открыл верхний ящик, нащупал пачку сигарет и зажигалку.
  - Курите? - спросил он, делая приглашающий жест.
  - Да. Наверное, - человек кивнул и, сминая фольгу, полез пальцами за сигаретой. Сломал одну, другую. Бросил на пол. Как будто не знал, что с нею делать. Он просто брался за фильтр, отрывал и бросал. Отрывал и бросал.
  Доктор протянул руку:
  - Разрешите.
  - Нет. Я уже.
  Больной словно проснулся. Сунул сигарету сквозь зубы, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Ковец посмотрел на забинтованную руку. Сквозь бинты проступали жёлтые пятна. Или ожог, или порез.
  - Что у вас с рукой?
  - Так. Случайно. Во сне, - человек сделал несколько быстрых судорожных затяжек, сморщился, вытащил сигарету изо рта, с отвращением глянул на неё и зашарил глазами по столу.
  Доктор придвинул пепельницу. Тот кивнул, бросил в неё окурок и стал рассеянно теребить воротник своей красной, видавшей виды, ковбойки.
  - Я боюсь. Понимаете? Боюсь спать, боюсь закрыть глаза. Я не сплю уже третьи сутки. Это ад!
  - Верю вам. Что случилось?
  - Не знаю. Каждую ночь одно и то же. ОН идёт за мной в темноте, там одни коридоры и комнаты. Странные комнаты. В них нет окон. И вообще - странные. Непонятно. Там никогда нет света, а на полу песок. Когда идёшь, он скрипит под ногами. Когда стоишь, скрипит на зубах. Он везде, повсюду, этот чёртов песок. Я стёр им себе ноги в кровь. А ОН идёт по моим следам, вслед за запахом крови. ОН охотник. ОН гонит меня как дичь. Каждую ночь, стоит заснуть, ЕГО дыхание за спиной, между лопаток... Каждую секунду я рискую споткнуться, упасть и тогда мне конец! ОН прикончит меня. Не представляю, как ОН это сделает, но будет что-то ужасное... Доктор! Спасите меня. Я не спал, я думал ОН только там, во сне. А сегодня, здесь, в этом здании увидел ЕГО! ОН стоял там! Смотрел из темноты.
  Человека била крупная дрожь. Что-то стукнуло об пол и покатилось. Белая, с остатками красной нитки, пуговица выкатилась из-под стула и замерла у доктора под ногами.
  - Когда от вас ушёл тот мужчина, что был передо мной, я не сразу зашёл. Так хочется спать! А когда собрался встать - весь коридор. Понимаете? Разве не странно, что сразу пять, или сколько там у вас, лампочек перегорели одновременно?
  Доктор ощутил смутное беспокойство. То неопределённое, та возникшая и тут же пропавшая мысль, когда он увидел погрузившийся во тьму коридор, проявило свои зыбкие очертания. Удивление. Да, именно, удивление. Ему действительно показалось странным, что в целом крыле перегорели все лампы.
  - Подумайте, доктор. Ведь так не бывает. Чтоб одна за одной. По очереди. Сначала дальняя, потом поближе, потом ещё... Точно кто-то идёт и они гаснут вслед за ним. Первая, потом вторая, потом третья.
  - Вам это показалось. Скорей всего - щиток. Завтра вызовем электрика и всё починим, - ответил Ковец и поймал себя на том, что фраза: "скорей всего".. выглядела не вполне убедительно, неуверенно. Словно он сам сомневался, в щитке ли дело? Недоставало ещё и ему, вслед за своим пациентом, впасть в паранойю.
  "Страх темноты. Несколько преувеличенный, только и всего. Сейчас мы это обсудим, со всем разберёмся, и всё пройдёт. Всё объяснится нормальным естественным образом. По-человечески".
  - Вы ошибаетесь, - подчёркнуто холодным тоном отрезал доктор и спустил ноги на пол. - Там, куда вы смотрели - женский туалет. Сейчас уже поздно. - Он посмотрел на часы, изобразил озабоченность. - Половина девятого. В здании кроме нас с вами только сестра из регистратуры, ну, может, ещё техничка.
  Здесь он сделал паузу и заговорщически подмигнул:
  - А если это была сестричка, то смею уверить, на свету она куда симпатичнее. Блондинка. Крашеная, правда. Но ничего. Всё остальное при ней и в натуральном, так сказать, виде.
  Лицо его пациента выражало разочарование и недоверие. Никакой адекватной реакции. Он сглотнул и покосился на дверь; неловко, словно чужую, приподнял руку и потёр пальцами лоб:
  - Я вас понимаю. Вы и не можете думать иначе - работа. Очередной сумасшедший... Ведь ничего не знаете. Поэтому вы ЕГО и не видели. А ОН стоял там. Стоял! Увидь бы вы ЕГО хоть раз, то разглядели даже во мраке.
  Психиатр обошёл стол, сел и, помогая себе двумя руками, вытащил из пачки чистый лист бумаги. Вынул из карандашницы ручку, водрузил на лист и, подцепив его за край ногтем указательного пальца, подвинул на противоположную сторону стола. Его пациент равнодушно скользнул глазами по бумаге.
  - Пишите, - кивнул Ковец и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки у себя на груди. - Фамилия, имя, год рождения, семейное положение.
  - Моя фамилия: Буров, - медленно, словно в неуверенности, произнёс пациент; взял ручку и замер над листом. - Жену потерял. А моя дочь... - Он поднял глаза, да так и замер. Глаза его сместились доктору за спину, брови задрались кверху, рот поехал в сторону.
  - Да в чём дело? - вскочив со стула, Ковец стал оборачиваться и вдруг резкий звук, неуловимое, краем глаз, движение и - пронизывающий порыв ветра, мелкая ледяная крупа в лицо.
  Окно было распахнуто настежь. Бездонный чёрный квадрат, в котором мельтешили белые мошки.
  - Мальчишки шалят, - хрипло произнёс доктор и неуклюже шагнул к окну. Тело стало чужим и не желало подчиняться. Сжав зубы, он упёрся ладонями в подоконник и выглянул наружу. Кабинет находился на первом этаже, и окно выходило во двор. Днём здесь стояли машины скорой помощи; у правой стены, под навесом, ящики с мусором. Да два скрюченных тополя у края площадки, вознёсших кверху растопыренные голые ветви. Но сейчас, за метелью, не видно ни зги. Ни слева, ни справа ни огонька, будто во всей поликлинике он и Буров были одни.
  Он хотел было отвернуться, как что-то разглядел внизу, под окном. Свет падал на снег и Ковец увидел... Нет, этого не могло быть. Он даже сморгнул и посмотрел снова. Следы. Цепочка следов петляла из темноты, останавливалась под окном, а затем, вдоль стены, убегала влево, к центральному входу. Следы от босых человеческих ног... И какие-то дыры вокруг. Словно тыкали палкой в снег.
  Отпрянув, психиатр захлопнул створки, тщательно закрыл на все шпингалеты и только после повернулся к Бурову.
  - Ну что? - Буров изучающе смотрел на него.
  - Ничего, - соврал Ковец, сел и побарабанил пальцами по столу. От окна сквозило. Взявшись за спинку, он переставил стул в угол. И тут же поймал себя на том, почему он это сделал.
  - Доктор, только честно. Что произойдёт, когда ОН догонит?
  - Вы проснётесь, Буров. В самый последний момент. Мокрый, в холодном поту, но проснётесь. Давайте, я выпишу снотворное. Даже нет, я вам его дам. Вернётесь домой, примите перед сном и...
  - Не продолжайте, я понял. Это был первый вопрос. А вот вам второй. Я читал, что сны человек видит постоянно. То есть, даже тогда, когда и не спит. Просто реальность настолько поглощает внимание, что сон не пробивается сквозь сознание, оставаясь на нижнем, подсознательном уровне.
  - Есть такая гипотеза. Но подтвердить её никто не смог.
  - Я - смог! - Буров неестественно выпрямился, уставив в доктора воспалённые, залитые кровью глаза. Похоже было на то, что он готов в любой момент заснуть на полуслове. Качнуть медвежьей, с торчащими космами волос, головой на жилистой шее и повалиться лицом вниз, и хрустнуть переносицей об стол.
  - Да, я смог, доктор. ОН вышел из моих кошмаров. ОН сказал, что всё равно отыщет, что никуда мне не деться. Буду я спать или нет. Это вопрос времени. Теперь я в этом не сомневаюсь. Да и вы. Ведь что-то было там, за окном. Я видел, каким у вас сделалось лицо.
  - Чепуха. Чьи-то дурацкие неуместные шутки. Я, Буров, верю лишь в то, о чём имею чёткое представление. И то не всегда. Сознание, позвольте заметить, такая хрупкая вещь... Да, выключился свет, и что из того? Да, распахнулось окно. Очень эффектно. Потом, эти следы... Согласен, босыми ногами по снегу, в такое время. Это оригинально! Это ж какими-то "ивановцами" надо быть. Чтобы вот так. Это не страшно, Буров. Это смешно. Послушайте, да бросьте забивать себе голову. Какой-то остряк морочит вам голову...
  - И во сне?
  - Ну, знаете ли...
  - ИМ удалось, доктор. Если вы видели следы, значит ОН не один. ОН привёл остальных.
  - Буров, а вы не можете заменить местоимения? Какое-нибудь имя, ради разнообразия? Или не знаете? И почему с большой буквы?
  - Потому что имя ему: Азазель, - сказал Буров и замолчал.
  Ковец уставился на него, но не дождавшись продолжения, был вынужден спросить:
  - И кто он такой?
  - Азазель или Самаэл - дух пустыни. Тот, кто приходит из темноты. Где-то здесь, в этом здании или во дворе, есть и двое других, таких же как ОН. Уз и Азаэл. Они все когены тьмы. А я кем-то проклят. На мне хе;рем, и поэтому я отдан ЕМУ. В отпущенье чьих-то грехов. Вы понимаете, доктор? Я уже не человек, я животное, простой баран. Меня тащат на заклание, а я блею, упираюсь, брыкаюсь... Но участь моя решена. Они вкусили моей крови и теперь алчут её. И пока не возьмут своё, не уйдут. Может сегодня, может быть завтра. Я устал, доктор. Я хочу спать. И я чувствую, они совсем рядом. Может они за дверью. Стоят и слушают, и ждут, когда я выйду отсюда.
  Говоривший был похож на истукана, на большую говорящую куклу. Ей было всё равно. Она открывала и закрывала рот, произносила модулированные звуки, но не понимала ни слова из того, что рождало её механическое нутро. Даже глаза стали мёртвыми и неживыми. Одни зрачки, расплывшиеся до двух чёрных кружков, нарисованных на розовых стеклянных шарах, вставленных в пустые глазницы.
  Буров не смотрел на доктора. Он говорил, говорил, захлёбываясь, спотыкаясь на словах, замолкал, чтобы вдохнуть и снова - продолжал своё. Нудно, монотонно. И неотрывно смотрел на дверь, будто гипнотизируя или заклиная всеми святыми и нечистыми силами. И желая одного: чтобы быстрее свершилось, чтобы всё это кончилось раз и навсегда.
  - ...Это началось чуть больше недели назад. Не знаю - почему. Не знаю, кто указал на меня, кто выбрал. Может брошены были кости и выпав, они показали моё имя? Я не сведущ в каббале, не знаю, как проходит их Йом-киппур - день искупления. Мне известно лишь то, что на этот день выбирают двух козлов. Один - для Яхве, другой для Сатаны. Не знаю. Когда я спросил его, зачем я ему, он не ответил. Было сумрачно, я стоял в большом зале; какой-то хлам валялся вдоль стен, издавая запах гнили. Где-то поблизости капала вода и где-то слева, за одной из перегородок, что перегораживали коридор, стоял ОН. Мы говорили, если это можно было назвать разговором. И почему-то шёпотом, словно нас мог кто-то услышать - в этом склепе! Я спрашивал, а он отвечал или тихо смеялся, когда не хотел отвечать. Так я узнал его имя и имена двух других. Но тогда я не знал, что они такое. Я спросил его, кто он? Но он лишь рассмеялся. Я спросил, где те двое? И он сказал, что они не здесь, что они ищут, и пока не найдут своего, не придут в это место. Кого же ищут те двое, спросил я. Второго тебя, ответил он, но в тот раз я его не понял. Он сказал: ты хочешь жить? И я сказал, что - да. Тогда он сказал: найди человека. Я спросил: зачем? А он рассмеялся. И я спросил: когда? Сегодня, был ответ.
  И мы стронулись с места, и я услышал как вслед моим шагам заскрипел песок. А как - под его, не услышал. И я шёл, держась левой рукой за стену, повернув голову вбок, чтобы видеть: что позади, что сбоку и что спереди. И одна комната сменяла другую, один пустой и заброшенный зал уступал место следующему. Я видел серое и чёрное. Я видел дохлых крыс; сотни, а может и тысячи полуистлевших крыс, усеявших собой коридоры; и огромных, невиданной породы, дохлых псов с размозжёнными черепами, со вдавленными в пыль хребтами и со следами копыт, пробивших в шкурах аккуратные ровные дыры. Я видел гниющие книги, громоздившиеся от пола и штабелями уходящие к невидимому потолку. Я рвал на себе паутину, которая была толщиной с мизинец. А однажды увидел и того, кто её сплёл: гигантского, безобразного, с глазами размером в мою голову и - такого же мёртвого как мумия фараона. Повисшего в своей паутине, расчленённого на части: все восемь ног, мохнатая сдувшаяся туша и блестящие чёрные воздушные шарики глаз, подвешенные за какие-то клейкие нити к потолку. Я видел только мёртвое и неживое. И лишь однажды увидел ЕГО. И услышал цоканье ЕГО шагов. И этого мне хватит до самого конца. Даже в самой чёрной и непроглядной дыре, где нет света и нет крика, я увижу ЕГО, если ОН будет там.
  Так мы и шли; я, озираясь вокруг, а ОН - всё время следом. Не отставая, но постепенно всё ближе и ближе. Он играл со мною. Я ощущал его присутствие то спереди, то сзади; то вдруг он оказывался за стеной, вдоль которой я шёл и какое-то время двигался параллельно, тихо посмеиваясь и скребя лапой по стене с той стороны; то его смешок, похожий на карканье, раздавался откуда-то сверху, из-под потолка...
  Когда это случилось со мной в первый раз, потрясение от испытанного оказалось настолько велико, что я не смог заставить себя лечь в постель в собственном доме. Я смотрел на кровать, как на змею, которая могла ужалить в любую минуту. И я бежал. В снег, в пургу. Бежал к своему другу, в дом через дорогу. Он жил один, без жены, без детей. И он принял меня, оставил переночевать. А утром он был мёртв. Говорят, что шея его была похожа на туго скрученное мокрое полотенце. Не знаю. Я с порога увидел его, распростёртого, в ворохе смятых простыней, и снова бежал. Меня гнал ужас. Я-то знал, кто это сделал. Я понимаю, что должен был заявить, но мне бы никто не поверил. Какие-то демонические существа? Иудейский ритуал? Скорей бы меня заподозрили в содеянном, чем - нечто, убивающее во сне. После того я не спал двое суток. В первый раз. Я мучился от стыда и бессилия. И что-то случилось с моими руками. Кисти рук болели неимоверно, два пальца на левой были вывихнуты, распухли и причиняли мне мучительную боль. Я, как мог, вправил их, но всё равно они потом болели три или четыре дня. Пока я не покалечил себе ногу. А это случилось так. Я заночевал у одного школьного знакомого. Но вначале я обо всём предупредил его и наказал не спать в эту ночь. Я вообще предложил ему уйти из дома, к соседям, например. Не знаю, поверил ли он, но оставил меня одного. Но это не помогло. Утром в дверь позвонили. Старик и его женщина. Они были похожи на привидения и не могли произнести ни слова. Помню, мы стояли в прихожей и женщина вдруг подняла правую руку, как бы пытаясь подать какой-то знак, но получилось, что она мне словно погрозила скрюченным указательным пальцем. И это было так неожиданно, так не к месту, что я рассмеялся. Меня скрючило от хохота. Всё внутри заледенело от ужаса, а я прислонился к стене и хохотал, как ненормальный. Пока эти двое не исчезли. Только потом я догадался. Та женщина, с белым от пудры и от ужаса лицом. Она просто хотела перекреститься. И не смогла. Не знаю, что там у них произошло. Но после увиденного она забыла как это делается...На этот раз я отказался даже посмотреть. Но, когда уходил, на лестничной площадке услышал запах. Как в морге. Похоже, там была бойня. Я помню, поразился: ведь никто ничего не слышал!
  Я снова бежал. Хромая, волоча за собой, точно арестантскую гирю, пораненную ногу. Мало того, что всё тело было покрыто синяками, будто я с кем-то дрался, в бедре оказалась рана. Как от ножа. И крови, видать, я потерял немало. Голова кружилась, в теле ощущалась слабость, так что по дороге я норовил всё присесть, расслабиться, пока добрался до дому. Там я помылся, сменил повязку - уж и не знаю, когда успел её себе повязать - и напился вдрызг, как свинья. Но не заснул. Как ни был пьян, страх оказался сильнее.
  Потом я терпел три дня, пока меня не сморило под каким-то мостом. Как только не замёрз, не сдох там. Но когда дома я брился, по радио сообщили о трупе, выловленном из реки... А теперь вот эта рука. Ума не приложу, когда и откуда. Какое-то такси, а может - частник? И я на заднем сиденье в полусне... Девчонка. Белые-белые волосы. И красный рот. Ни лица, ни глаз. Один этот рот. Весь в красном. Открывается, закрывается. Ни слов, ни звука. Потом скрежет, грохот. Я в канаве. Лицом в снегу. Шапки нет. Дублёнка распорота сверху донизу. И я торчу из этой прорехи, точно вылупившаяся куколка. Рядом <волжанка> колёсами кверху. И боль во всём теле. Кто-то в салоне, ещё живой, хрипит, скребётся, словно хочет выбраться и не может. А затем опять тишина. Белое, в хлопьях снега, небо над головой и звенящая в ушах тишина. Затем я голосую на трассе. Серый рассвет, огромный фургон-рефрижератор. Пост ГАИ. Люди в форме. Какие-то вопросы, бумажки. Потом я на тахте, ничком... Доктор, скажите, что мне делать? Теперь вы знаете всё.
Ковец разлепил пересохшие губы:
  -Мне кажется, я и в самом деле могу чем-то помочь. Этот последний случай... Девушка, говорите? Действительно, белые волосы. Вернее, седые. Маришка Вэриш. Последний курс консерватории. Говорят, у неё был сильный красивый вокал. Ей прочили карьеру. Кто-то скальпировал, а потом разбил ей лицо. Все лицевые кости были расплющены одним тяжёлым ударом. Об руль. Но скальп... Буров, вы знаете, как это выглядит? Там было что-то ещё... Что-то странное с её зубами. Ну да. Остатки кожи. Чужой кожи.
  Доктор поднялся и шагнул к Бурову.
  - Дайте взглянуть на вашу руку.
  Но Буров начал сползать со стула, лицо его побледнело:
  - Скорее, доктор, - прохрипел он сквозь силу. - Я... засыпаю.
  Ковец, словно сомнамбула сделал ещё один шаг, потом ещё. Смутное подозрение, догадка не давали ему сделать последний шаг. Но тут он поднял глаза и в отражении окна, как в зеркале увидел, что дверь стала открываться.
  И доктор Ковец обернулся...
 
  12/01/1995


Рецензии
Жуть! Умеете нагонять ужас!

Татьяна Юрина   21.11.2011 08:01     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.