Камрань. Глава 45. Ходовая вахта

                45
                Ходовая вахта

     Ходовая вахта в подводном положении – довольно скучное занятие: сидишь себе в центральном посту и дел особо никаких. Боцман держит заданную глубину, рулевой – заданный курс, мотористы – обороты винтов соответствующие, а вахтенный офицер ничего не держит, крутится себе на вертящемся кресле из стороны в сторону и всех контролирует. В надводном положении, конечно, поинтересней: свежий воздух в лицо, живое море, множество светящихся целей на горизонте, с которыми надо успевать расходиться – особо не соскучишься.

     Время клонится к полуночи. Час назад мы со штурманом заступили на вахту и сейчас клюём носом на своих местах. Сегодняшний ранний подъём и недостаток кислорода всё сильнее дают о себе знать. В тесной каморке, отделённой от остального отсека фанерной переборкой, на шатком табурете сидит штурман. Прислонившись спиной к коробке электрощита, он усиленно таращит глаза и всеми доступными способами пытается бороться со сном, но это у него плохо получается. Энергичные растирания висков и ушей, резкие встряхивания головой уже почти не помогают. Как на грех, и у него работы никакой. Идём под двигателем эконом-хода со скоростью 2 узла – тут даже штурману трудно перетрудиться. В подводном положении обсерваций нет, ставь себе на карте точки по счислению и координаты в вахтенный журнал вовремя заноси. Только и заботы, как бы голову на стол случайно не уронить, да на карандаш глазом не напороться.

     Старпому тоже несладко. Расположившись за моей спиной у конторки, он лениво перелистывает вахтенный журнал и время от времени так жутко зевает, что становятся видны все его внутренние органы как минимум до селезенки, а возможно, и дальше. Порой даже кажется, что ещё немного – и он кого-нибудь проглотит. На всякий случай я отодвигаюсь подальше, и чтобы не оказаться застигнутым врасплох, искоса бросаю назад осторожные взгляды.

     Но вот, наконец, старпом не выдерживает. Чтобы не вывихнуть себе челюсть или, заснув, не свалиться с кресла, он резко встает и, очевидно, решает немного размяться. А чтобы приятное сочеталось с полезным, заодно и проверить у подчиненных знания по устройству подводной лодки. Сгорбившись и старательно втянув голову в плечи (в центральном посту выпрямиться в полный рост может разве что подросток, да и то лишь тот, которому повезло родиться недоношенным), старпом ходит по отсеку взад-вперед и обращается к присутствующим со странными вопросами. То ему надо выяснить расположение балластных цистерн (какая между какими шпангоутами находится), то вдруг начинает интересоваться баллонами ВВД: сколько их штук, как и в какие группы объединены, то вообще систему пожаротушения с многообещающим названием ЛОХ (лодочная объемная химическая) нарисовать ему требуется. А то вдруг положит руку на первый попавшийся маховик или клапан – и отвечай ему, что это такое и для чего предназначено, как будто сам не знает! Так как клапанов, манипуляторов, задвижек и прочих железяк в центральном посту великое множество, то подобным образом развлекаться можно хоть до самого утра. Но народ в отсеке собрался грамотный и, что называется, битый. Один мичман Затычкин чего стоит! Особенно если коснуться вопросов плавучести корабля и некоторых теоретических аспектов, озвученных в свое время стариком Архимедом. Таких зубров врасплох не застанешь! Задор у старпома быстро пропадает, и он успокаивается. Взгромоздившись на свой насест, он опять принимается мусолить вахтенный журнал. Время от времени голова его непроизвольно опускается и с деревянным стуком бьется о крышку конторки.

     Поначалу мне тоже было нелегко, промучавшись с полчаса и набив на лбу здоровенную шишку, я всё же нашел достойное развлечение. Поменявшись местами с боцманом, я принялся осваивать тонкости работы с рулями глубины. На скорости два узла заданную глубину - пятьдесят метров, держать оказалось не так-то просто. На столь малом ходу лодка почти не слушается рулей. Провалившись пару раз до шестидесяти и всплыв чуть ли не до поверхности, я наконец-то освоился и стал уверенней манипулировать рычагами. Как выяснилось, это не так-то и сложно. Если лодка хорошо отдифферентована, достаточно иногда подрабатывать только кормой. А чтобы амплитуда не была такой большой, надо своевременно возвращать рули в горизонтальную плоскость и на подходе к заданной глубине вовремя гасить инерцию. Если кому-нибудь из моих читателей случится в жизни управлять подводой лодкой (мало ли что может произойти: купит, например, по сходной цене, в шахматы выиграет или, не дай Бог, угонит), пусть зря не мучается, смело разгоняется узлов хотя бы до восьми – так гораздо сподручнее будет.

     По последней информации, поступившей к нам из самых надежных источников, ожидается, что скоро будем ложиться на грунт и снаряжать РДУ (т.е. делать кислород). Когда покончим с этими важными делами, дадут отбой, и до восьми утра можно будет спокойно спать на дне, ни о чем не беспокоясь. Завтра тяжелый день: на нас уже началась охота, поэтому командир решил дать команде отдохнуть.
     Наши противники – противолодочные корабли, один большой (БПК) и два малых (МПК) – вышли из базы за нами вслед и уже должны приступить к поиску. Задача экипажа подводной лодки в этой ситуации проста и понятна: ничем себя не обнаружить и продержаться на глубине как можно дольше. Если принимать в расчёт лишь человеческий фактор, то под водой наша субмарина может находиться достаточно долго. Даже по тактико-техническим данным это получается 575 часов, т.е. почти месяц. Регенерации и продуктов питания на этот срок как раз должно хватить. Но никто не собирается нас так долго мариновать, да и ёмкости аккумуляторной батареи даже при самом экономичном её расходовании едва ли хватит на несколько дней. Поэтому по плану, заранее разработанному для нас заботливым командованием, завтра утром мы потихоньку снимаемся с грунта и в заданном квадрате ходим параллельными курсами под одним электромотором все на той же пятидесятиметровой глубине. Таким образом мы будем изображать собой стратегический ракетоносец вероятного противника, который маневрирует в районе боевого патрулирования и зачем-то угрожает мирному и созидательному труду Советских граждан.

     Задача надводников в этой ситуации также, в общем-то, понятна: маневрировать своими излюбленными противолодочными зигзагами, используя все имеющиеся на вооружении средства, обнаружить врага и – если удастся – тут же решительно его атаковать и безжалостно уничтожить.

     В экипаже уже проснулся спортивный азарт. Несмотря на некоторые бытовые неудобства, связанные с длительным нахождением ПЛ в подводном положении, никому не хочется, чтобы противник нас обнаружил. Без всяких команд и какого-либо принуждения люди совершенно перестали шуметь. Двери закрываются нежно, без лязга и стука. По пайолам ходят чуть ли не на цыпочках. Кое-где уже и в разговорах перешли на шепот, что, впрочем, было совершенно излишне.
Между тем центральный пост медленно превращается в сонное царство. Вот, уронив голову на конторку и пустив струйку слюны на вахтенный журнал, тонко засвистел носом старпом. Видя такое дело, боцман, временно освобожденный мной от выполнения служебных обязанностей, тоже не растерялся: вольготно развалившись в моем кресле, принялся явственно похрапывать. Время от времени он подергивает левой ногой и что-то бормочет себе под нос.
Даже железобетонный Арнольд, и тот сломался. Пять минут назад с видом, исполненным ответственности, он спустился для проверки в трюм, да где-то там и потерялся. В центральном посту в живых остаемся лишь я, рулевой и штурман. Задраенные двери межотсечных переборок не пропускают звуки из соседних помещений, и если бы не эпизодические доклады акустика о прослушивании горизонта да вахтенных из отсеков, то можно было бы подумать, что сонное царство завладело всей подводной лодкой.

     Но нет, жизнь на корабле все же продолжается. Отворяется дверь во второй отсек, из кают компании доносится возбужденный голос командира и в круглом проеме появляется фигура матроса-вестового. С чайником на перевес он бежит в направлении камбуза, за кипятком.

     - Ну что там командир! – от скуки, что бы хоть что-то спросить, задаю я неопределенный вопрос.

     - Да ругается все! Гадами какими-то непонятными всех называет!

     - Это, какими такими непонятными?

     - Да какими-то… Забыл! Ремегадами…, нет, реле…, нет…

     - Ренегатами?

     - Вот, вот! Ренегадами!

     Вестовой убегает на камбуз, через минуту с полным чайником возвращается назад и исчезает за броневым кругом двери. На секунду становятся слышны и тут же молкнут спорящие голоса, и вновь в отсеке виснет звенящая тишина.

     Скоро мне надоедает отдуваться за всех, и я решаю произвести побудку. Но не так, чтобы переполошить весь отсек. Резко нельзя. Среди нагромождения железа в тесноте центрального поста действовать надо предельно аккуратно. Неправильно разбуженный вахтенный может дернуться, резко подскочить, треснуться головой о какую-нибудь железяку и – не дай Бог – что-нибудь поломать. Головы у подводников крепкие, за них я особо не беспокоюсь, а вот корабельное оборудование надо по возможности беречь.

     Начинаю с боцмана. Штурман советует полить его водой, но не всего, как я хотел было сделать, а частично: плеснуть немного на шорты в районе промежности и посмотреть, что из этого получится. Долго уговаривать меня не пришлось: я тут же выливаю полстакана забортной воды боцману между ног и с интересом ожидаю результата. Ко всеобщему удивлению, ничего не происходит. Не то чтобы мое действие не произвело совершенно никакого эффекта, но результат явно неудовлетворительный. Боцман перестает сопеть, бормочет под нос нечто невразумительное и вместо левой ноги начинает подергивать правой.

     В продолжение эксперимента я выливаю на то же самое место еще полстакана и вновь застываю в ожидании. Выражение лица испытуемого, до этого момента вполне безмятежное, начинает меняться. Отрешенная блаженная маска, застывшая на лице спящего человека, медленно трансформируется в странную гримасу: губы непостижимым образом кривятся и закручиваются чуть ли не в интеграл, брови наезжают на переносицу и, сломавшись об нее, становятся домиком, лоб бороздят глубокие морщины. По всему видно, что под изгибом черепной кости затеплилась какая-то мозговая деятельность, и угасшая было жизнь вот-вот вернет свои утраченные позиции. Тут я решаю не жадничать и выливаю уже целый стакан.
Наконец-то почувствовав, что по ногам и ляжкам потекло что-то теплое, боцман открывает глаза. Глянув на мокрые между ног шорты, на тонкие струйки, стекающие по голым ногам, на растекающуюся под креслом темную лужицу, он непроизвольно дергается, пытается вскочить, но вовремя овладевает собой. Он осторожно поднимает на меня чистые, ничего не понимающие глаза, его блуждающий взгляд выражает крайнюю степень недоумения. Я делаю вид, что ничего не замечаю, – зачем смущать человека, тем более находящегося при исполнении. Природная деликатность не позволяет допустить, чтобы кому-то стало понятно, что его позор уже известен окружающим. Я скромно отворачиваюсь, и как ни в чем не бывало, спрашиваю:

     – Ты что, Иваныч, подскочил? Приснилось что? Отдохнул бы еще, мы тут и без тебя неплохо справляемся.

     Но боцману, видимо, не до сна. Повернувшись ко мне бочком, он пытается делать вид, что ничего не произошло. Подчеркнуто небрежным тоном он рассказывает свой сон, при этом с опаской косит глазом на лужицу под собой и на кусок ветоши, заткнутый за трубопровод ВВД неподалеку. Дождавшись удобного момента, он берет ее якобы для того, чтобы вытереть руки, и как бы невзначай роняет на пол. Затем незаметно (как это ему кажется) надвигает ветошь на лужицу и начинает медленно затирать ногой, двигая туда-сюда. Первая паника уже прошла, но по задумчивому виду боцмана видно, что он все еще чем-то озабочен.

     Штурман из своего угла наблюдает за происходящим, заговорщицки подмигивает мне и его довольная физиономия сияет от удовольствия. Сон как рукой сняло. Рулевой, до сей поры также страдающий от подступившего приступа необъяснимой усталости, повеселел, приосанился и даже начал что-то напевать себе под нос. В бессознательном состоянии остается только старпом да не совсем еще ясна судьба потерявшегося в трюме Арнольда. Надо пойти посмотреть!
Посадив боцмана на его рабочее место, я приступаю к поискам Арнольда. Спустившись в трюм, тут же нахожу его, уютно прикорнувшего к прохладной двери провизионки. Конечно же, он не спал! Как вы могли об Арнольде такое подумать? Ему просто показалось, что «Маруська» перестала морозить, а при такой жаре сами понимаете, чем это чревато. Вот он и решил проверить. И проверил! Все работает, как часы, не стоит даже беспокоиться. А то, что немного задержался и сидел с отрешенным видом, прислонившись к двери – ну так что ж? Качественно же проверял, прислушивался, как компрессор работает, как срабатывают релюшки, соленоиды разные. Спиной же температуру контролировал, чуть почки себе не отморозил.

     За бдительность, старание и самопожертвование проявленные при выполнении своих служебных обязанностей я объявляю Арнольду благодарность и обещаю походатайствовать у механика о предоставлении внеочередного отпуска с выездом на родину. Вместе мы выбираемся на поверхность.

     Остается старпом. Тут надо бы поделикатней. Начальник, как никак. Известно, что у начальников чувство юмора особенное, они, конечно, тоже любят шутки разные, но шутить предпочитают больше сами. Шутки над собой они, почему-то, не всегда правильно воспринимают. А если у начальника с чувством юмора наследственные проблемы, то тут и на кичу загреметь не долго. К розыгрышу вышестоящего начальства, таким образом, надо подходить со всей ответственностью, буквально до миллиметра выверив каждый шаг и тщательно все продумав. При этом желательно, что бы повеселив от души всех, сам он так и не догадался, что смеялись именно над ним. В этом и есть высший пилотаж флотского розыгрыша. Поэтому мы не стали опускаться до банальностей с обливанием водой, с привязыванием к креслу и с идиотскими криками над ухом. Такой примитив не для нас. Мы решили действовать тоньше. Простым и, в общем-то, не сложным  вопросом:

     - Сергей Гариевич, а за что вы так евреев не любите? - я заставляю старпома очнуться.

      Почему-то даже этот невинный вопрос, произнесенный достаточно громко, членораздельно и внятно, ставит его в тупик.

     - Сергей Гариевич, повторите! Я не совсем понял, что вы сейчас сказали?  - не унимаюсь я.

     Пока старпом недоуменно хлопает глазами, трет ладонями виски и уши, пытаясь въехать в обстановку, ко мне присоединяется штурман:

     - Да Сергей Гариевич, пожалуйста, проясните свою позицию. Мы вас тут внимательно выслушали, но, честно говоря, не совсем понимаем. Что вы конкретно хотели этим сказать?

     Что бы скрыть лезущую, помимо его воли на лицо плотоядную улыбку штурман отворачивается. Через пару секунд, справившись с собой, он вновь обращается в сторону старпома.

     Я старательно трясу головой в знак согласия и в предвкушении хохмы потираю руки. Борисыч, приняв свой обычный, иронично-таинственный вид, продолжает с обличительными интонациями в голосе:

     - Конечно, Сергей Гариевич, кое в чем с вами можно согласится: все политработники - дармоеды, все штабные - сволочи, от этого никуда не денешься. Но при чем здесь евреи? Какое они имеют отношение к нашему бардаку? Зачем вы опять на них всех собак вешаете? Сколько можно? Вы что антисемит?

     Старпом усиленно пытается осмыслить услышанное. Не поверите, уважаемый читатель, но в этот момент я явственно слышал, как, ворочаясь, скрипели, словно мельничные жернова, оба полушария его мозгов. С опаской, поглядев по сторонам, переведя блуждающий взгляд с меня, на боцмана, затем на рулевого и вновь на штурмана, старпом наконец-то, отвечает, не совсем правда вразумительно:
     - Что???
     - Как что? – штурман в недоумении таращит на него глаза. - Это я вас Сергей Гариевич, спрашиваю - что? Вам евреи что сделали? Почему вы их так не любите?
     - Я??? – еще больше изумляется старпом.
     - Сергей Гариевич, вы меня, конечно, извините, если разговор вам перестал нравиться, мы можем его прекратить, но к чему эти ваши недоуменные возгласы? Сами завели разговор, а теперь в сторону уходите – у замполита, что ли научились?

     Скроив обиженную физиономию, штурман демонстративно отворачивается и скальпелем, выигранным накануне у доктора в шахматы, начинает затачивать карандаш.
     - Минер… - с опаской и недоверием косясь в сторону штурмана, старпом обращается ко мне. - Это он чем?
     - Как о чем? –  испуганно округляю я глаза. - Вы что не помните, о чем сейчас говорили?
     - Я… говорил???
     - Ну да… Вы сказали, что перестройка это сионистский заговор, что Горбачев кошерный еврей, что Гитлера на этих жидов нет, что в Кремле уже Синагога строится, и что вы сами это видели…
     - Я… видел… - упавшим голосом выдыхает старпом. – Минер, а ты не врешь? – в его взгляде сквозит надежда.
     - Вру??? – я обижено надуваю губы.  - Сергей Гариевич! Мне не верите, вон хоть у боцмана спросите!

     До боцмана, к этому моменту, уже вполне дошло, что не далее как десять минут назад его самого жестоко разыграли, но, с чувством юмора у него все в порядке поэтому, не долго думая, он с готовностью откликается:

     - Да, говорили, товарищ капитан-лейтенант! Горбачева Мойшей Самуиловичем называли, Раису Максимовну – Рахилью Моисеевной! А когда штурман стал с Вами спорить, его самого Самуилом Шмульевичем, каким-то, обозвали.
Старпом затравленно оглядывается по сторонам, в глубокой задумчивости встает и делает несколько шагов по отсеку. Присев на комингс у кормовой переборочной двери он застывает в позе мыслителя.

     Тут на сцене вновь появляется штурман и, обращаясь ко мне, как ни в чем, ни бывало, начинает тараторить:

     - Я вот минер, честно… не понимаю… почему чуть что, сразу евреи… евреи… У меня, вот, товарищ есть… еврей… Ванька Прудкин. Да ты его знаешь, штурман с пятнадцатой. В общаге со мной живет. Ну и что с того, что еврей? Выпить с ним, закусить, бардельеру какую, изобразить, милое дело. А как на аккордеоне играет! Как поет! Шаляпин и Паганиии вместе взятые! Инструмент возьмет, меха растянет – вся общага сбегается! Мы если соберемся бэмс какой устроить, у нас все честь по чести – выпить, закусить это сама собой, но у нас еще и целая культурная программа организовывается. Разве что у зама не утверждена. Начинается она обычно после второй бутылки. Если «Три танкиста» петь начинаем – значит, третья пошла. «Враги сожгли родную хату» и «На безымянной высоте» - четвертую распечатали. У меня слезы уже текут, душа надрывается, остановиться не могу, а Ванька знай себе наяривает! Знает гад как военные песни меня за душу берут! Я как выпью сентиментальным становлюсь до невозможности, будто сам с пехотой до Берлина дошел. А Ванька еще добавляет: «Катюшу», «Смуглянку», «Скалистые горы»…. У Ваньки, кстати, дед под Кенигсбергом погиб, в танке заживо сгорел. Пепел потом с сидения соскребли и похоронили. А мой дед всю войну прошел, в Праге победу встретил, три ранения. Но это еще не все… В Манчжурии в августе сорок пятого – четвертое, ногу по колено оторвало…. Вот только тогда и отвоевался. Эх, были же люди! Были настоящие солдаты! Пахари войны! Мне дед, жив когда еще был, такие вещи рассказывал - волосы дыбом встают! Через такие мясорубки прошел! Никакой Афган тут и рядом не стоял…. Это я тебе говорю….

     У штурмана заблестели глаза. Он знал, о чем говорил. В свое время год срочной службы он провел в самом пекле Афганской войны, именно откуда и уехал поступать в Военно-Морское училище. Как видно рассказы деда потрясли его неизмеримо сильней, чем виденное собственными глазами. Отвернувшись, он с минуту молчал, собирая и разгоняя на лбу складки, затем, справившись с подступившим приступом сентиментальности, как ни в чем не бывало, продолжил рассказ, в своей обычной, полушутливой манере:

     - А один раз мы, под утро всей компанией «Интернационал» орать начали, и представляешь минер, какой-то козел «скорую» вызвал. Я бы понял еще – милицию, но «скорую» то зачем? Приехал экипаж. Как потом выяснилось с психиатрички. Врачиха – дамочка в очках, вся такая манерная, интеллигентная, и два санитара - амбалы под два метра длиной, но тоже вежливые и культурные. Сразу поняли – подводники расслабляются, лучше не мешать. Мы им налили. Ребята не отказались. Выпили, шпротами закусили. Врачиха сначала носик морщила – резиной, видите ли, спирт наш пахнет, а где я ей другого возьму? Медицинский-то мы перед этим весь уже скушали. Но не беда, валерьянки ей туда для запаху накапал – выпила за милую душу, даже не поморщилась. Налили еще, повторили. Потом еще. Познакомились. Потом «Интернационал» еще раз спели… уже вместе… потом «День победы». К нам потом еще Витя Лыков зашел, механик с «восьмерки», не спалось ему что-то под утро. «Я думал у вас Кобзон тут в гостях!» - говорит. А я ему – «Да на кой черт нам  твой Кобзон нужен, когда у нас Ванька Прудкин есть! Тоже еврей, а поет еще лучше!» У нас тогда еще идея возникла: как разбогатеем, рвануть туристами в Германию (если выпустят). Там, на 9 мая у Браденбургских ворот «День победы» в матюгальник исполнить, да так что бы на весь Берлин слышно было. Танк бы еще где-нибудь раздобыть! И покататься…, покататься… - штурман мечтательно воздевает глаза.
 
     - Потом, помню, - продолжает он - Ванька «Ситраки» заиграл. Этак проникновенно, с выходом. Ты «Сиртаки» слышал? Ну да, такая заводная греческая мелодия. Так вот, когда Ванька ее исполняет - на месте усидеть невозможно. Потом «Цыганочку», «Барыню» и… понеслось…. Странно - как под нами потолок тогда не обрушился. Потом вальс «Амурские волны» заиграл – у меня душа опять развернулась. Потом «На сопках Манчжурии», «Офицерский вальс»…. Я с врачихой танцевал, она ко мне прямо прилипла. Потом еще выпили, кто-то еще литр спирта притащил. Опять что-то пели. Мы с врачихой Ламбаду изображали. Так жопами крутили! Потом еще выпили, и она полезла на стол канкан танцевать. Чуть не убилась. Потом по городу на «скорой» с мигалкой кататься поехали. Я на следующий день, вечером проснулся у врачихи дома. Двое ее детей меня уже папой называют. Предъявляют списки подарков, которые я на «Новый год» вроде бы им пообещал купить. А самое главное, спрашивают - где это я так долго был? Посмотрел я на это дело трезвыми глазами, маму их получше разглядел – Бог ты мой! Точно – пить, надо завязывать!

     - Хотя обычно мы так много не пьем. Да ты же, минер, знаешь! – продолжил штурман, - Ну, по бутылке на брата, ну по две… по три! Но зачем же напиваться? А тут вот масть как-то пошла…. Мы потом целую неделю стеклотару из конуры выгребали. – Штурман вновь мечтательно поднимает глаза, вспоминая разгульную холостяцкую жизнь в убогой офицерской общаге и, покосившись на старпома, продолжает:

     - А когда мы с Ванькой в город выходим, женщины вокруг нас так и вьются. Сами откуда-то возникают! Я даже подумать о них еще не успеваю, как Ванька уже кого-то за ниже спины держит. Представляешь, какой это незаменимый человек в нашем холостяцком деле! А некоторые все - евреи, евреи! – штурман бросает в сторону старпома красноречивый взгляд.

     - Да мне, между прочим, евреи даже больше чем русские нравятся! – Продолжает разглагольствовать штурман. – Когда русские начинают евреев ругать, в чем-то обвинять, значит, сами где-то накосорезили, а теперь козла отпущения ищут. Вот только не пойму, вы-то, что такого могли натворить, Сергей Гариевич? Где накосячили, если уж на евреев ни с того ни с сего так ополчились?

     Старпом, уже немного пришел в себя от первого потрясения, но вид его все еще оставляет желать лучшего. Как долго тянулось бы это издевательство над ни в чем не повинным начальником, сказать трудно. Зная штурмана, можно было предположить, что уймется он еще не скоро. Но тут бесшумно распахнулась переборочная дверь, и в отсек грузно ввалился сам командир. Он полностью разделался с ренегатами и оппортунистами, засевшими в кают-компании, поэтому настроение у него было самое безоблачное. Бросив взгляд на погруженного в тяжкие размышления старпома и на сияющую физиономию штурмана, он сообразил, кого на этот раз тот сделал своей жертвой. Незаметно показав штурману кулак командир, как ни в чем не бывало, обратился к старпому:

     - Ну что Сергей Горыныч, тьфу ты… Гариевич! Давай, объявляй тревогу! На грунт будем ложиться. Ты что это сегодня смурной какой-то? Ностальгия замучила что ли? Ты это бросай, на Родине еще не скоро будем, а силы надо беречь. Со штурмана вон бери пример, смотри харя какая довольная! Ты бы у него… - Окончить командир не успел, раздался  сигнал учебной тревоги, все вокруг забегали, засуетились, и про антисемитский демарш старпома больше никто не вспоминал.


Рецензии