Камрань. Глава 36. Стратегическое отступление

36
Стратегическое отступление

Трудно было понять, чем вызвано такое упорство зама в отстаивании столь сомнительной позиции. То, что он действительно свято верит в непогрешимость линии партии и лично Горбачёву, нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах. Ко времени описываемых событий практически всем здравомыслящим людям было уже предельно ясно, что перестройка не оправдала ничьих надежд, что она безнадёжно забуксовала и давно уже себя дискредитировала. Первая эйфория от объявленных свобод прошла и сменилась растерянно выжидательными ощущениями: «что-то здесь не так», и «что же из этого получится?»
Лично мне кажется, что существовало более правдивое объяснение такому упёртому поведению зама, и оно, как водится, лежало на поверхности.

Как я уже упомянул, среди десятка пассажиров, решивших совершить с нами «увлекательную морскую прогулку», был и начальник политотдела местного соединения подводных лодок. Это был пухленький седоватый дядечка с маслянистыми бесцветными глазками навыкате, всегда удивлённо взирающими на окружающий мир. Он имел довольно солидное для масштабов своей деятельности звание капитан первого ранга и необычную, ничего не говорящую непосвященным кличку «Воть-воть». Нам даже не пришлось напрягаться, чтобы придумать ему эту кличку – он сам её подсказал, выступив в первый раз перед экипажем с небольшой зажигательной речью. Его манера говорить предполагала диалог, в данном случае – с самим собой. Он сам себе задавал интересующие (как он считал) нас вопросы и сам же на них отвечал. При этом каждая фраза его напыщенного выступления прогнозируемо заканчивалась сакраментальным  утверждением: «Воть-воть, и я так говорю», либо: «Воть-воть, я вижу, и вы так думаете».

После инцидента с Рожкиным, зам, как мы помним, панически стал бояться шахты рубочного люка, а так как из подводной лодки это единственный выход на белый свет, то ему приходилось по нескольку раз в день, превозмогая себя, карабкаться и спускаться по злополучному трапу. Даже в подводном положении, когда люк был закрыт и в шахте даже теоретически никого не могло находиться, он предпочитал стоять от неё подальше, опасаясь, как бы чего не произошло. Возможно, именно этот фактор или еще какие-то приобретённые фобии стали определяющими в неожиданно созревшем у зама решении навсегда оставить подводный флот и попытать счастья на берегу.
Оставалась самая малость – найти достойную его непыльную береговую должность. И тут заму почти повезло. Незадолго до нашего прихода в Камрань освободилась штатная единица начальника клуба на ПМТО. Это было то, что надо. Обязанностей практически никаких, двойной оклад плюс оклад в местной валюте, в подчинении мичман и полтора матроса! Но для получения этого лакомого куска надо было заручиться расположением начальника политотдела, показать себя во всей красе и хоть до смерти зализать ему задницу. Именно этим и занялся зам с первой секунды прибытия Воть-вотя к нам на корабль. Вероятно, по этой же причине он так упорно нёс свою околесицу.

Как мы имели возможность убедиться, штурман наш был человек хоть и военный, но далеко не дурак. Помимо обширных знаний (одно то, что все три тома «Капитала» он прочел без всякого принуждения – для собственного, так сказать, развития, о многом говорит), он обладал еще и талантом стратега. Об этих его способностях и как они проявились в лихие девяностые мы еще поговорим. Пока же, сообразив, что лобовая атака при таком положении вещей не принесёт желаемых результатов, он решил поменять тактику: включить, что называется, дурака и приступить к уничтожению противника его же оружием.

С  заинтересованным видом, послушав еще какое-то время, туманные рассуждения зама, Борисыч изобразил на своей физиономии нечто, отдалённо напоминающее раскаяние, скроил жалкое растерянное лицо и, словно застигнутый врасплох неопровержимой логикой оппонента, принялся говорить мягко и вкрадчиво, будто извиняясь:
– Вы сейчас так хорошо сказали, уважаемый Андрей Николаевич, таких правильных и умных вещей наговорили, что я совершенно раздавлен вашей логикой и особенно такой непоколебимой верой в «наше правое дело» и «светлое будущее». Мне даже как-то стыдно стало за мои попытки принизить «величие грядущих свершений». Действительно, как можно оспаривать столь очевидные факты? Коню понятно, что за эти пять лет сделано очень много: Горбачёв, к сожалению, не сидел сложа руки. И это принесло свои плоды. Моя позиция, конечно же, небесспорна, но известно ведь, что всеобщее единодушие бывает только на кладбище. Я полностью согласен с вами, что страна наша далеко уже не та, вернее, люди уже не те. А плохо это или хорошо, давайте разберёмся. Только без навешивания ярлыков, пожалуйста, и без обвинений в мещанской недальновидности. Я такой же, как и Вы, коммунист, только зарплату не за это получаю, поэтому, в отличие от вас, о происходящем сужу, как говорится, не за страх, а за совесть.

Видно было, что заму сделалось немного не по себе. Он слишком хорошо знал штурмана, чтобы поверить в столь быструю капитуляцию. Да и само вышеприведённое заявление, произнесенное тихим елейным голоском, так явно сочилось плохо прикрытым ядом иронии, что зам опешил. В первый раз в жизни, не найдясь что ответить, он растерянно пробормотал нечто невразумительное:
– Ну, что ж… пожалуйста… это же… как сказать…
Между тем штурман продолжал говорить в той же манере сладкого дружелюбия, рассыпаясь в комплиментах и тщательно подбирая слова.
– Вы вот тут говорили, уважаемый Андрей Николаевич, что народ наш в лице рабочего класса и в особенности его авангарда – трудовой интеллигенции – активно поддерживает все начинания Горбачёва. Не могу отрицать очевидного факта, это, безусловно, так! И пример Вы хороший привели, прямо-таки показательный. Действительно, спроси сейчас любого нашего матроса: «За перестройку ты, негодяй, или нет?» – ни одного такого гада, который будет против, не окажется. Да как же иначе? По-другому и быть-то не может! Ведь именно массы, именно народ наш кормилец обладает той глубинной многовековой мудростью, которая безошибочно, на подсознательном уровне, помогает ему определить, что для него хорошо, а что плохо. Вы с этим согласны Андрей Николаевич?
– Как-то вы это цветисто завернули, Максим Борисович, но в принципе да! Нельзя недооценивать созидательный потенциал народных масс, их коллективный опыт, классовое чутье… так сказать… – Медленно, вновь обретя присущую ему солидную уверенность, отвечает зам, принимая от вестового добавочную порцию макарон по-флотски, и все ещё с недоверием, словно в ожидании подвоха, поглядывая на штурмана.

– Так вот и я говорю: народ сам разберётся, что ему нужно, а что  нет, и худого себе не сделает, – Продолжает истекать елеем штурман. – И демократия ему нужна не для пустой говорильни, как это с первого взгляда может показаться, а для того, что бы собственными руками создавать своё светлое будущее. Я так вот думаю, Андрей Николаевич: не стоит бояться того, что демократии окажется слишком много. Она либо есть, либо её нет вовсе. Правильно? Любые попытки ее дозирования вновь приведут к тоталитаризму. По той же причине мне не совсем нравится и это словечко – «демократизация», чем-то от него несёт дурно пахнущим. Вам не кажется? Ни то ни сё. Возможно, потому, что настоящая демократия отличается от «демократизации» так же, как канал от канализации. Вы согласны со мной Андрей Николаевич?.. Да не с тем, что канал и канализация – разные вещи, а с тем, что демократия не должна быть половинчатой и много её не может быть в принципе?
– Конечно, согласен. Об этом и Горбачёв постоянно говорит. – Мягко, уже почти дружелюбно отвечает зам. – Гарантия невозможности возврата к тоталитаризму – это неограниченная свобода слова и восстановление демократических принципов управления государством, что у нас на каждом шагу и делается. Но мне кажется, что Ваше сравнение с канализацией здесь не совсем уместно. Демократизация сегодня – это… как бы выразиться… это полноводная река, наполняющая жизнью обезвоженную периодом застоя пашню нашего общества.
– О! А теперь Вы цветисто завернули, у меня, наверное, научились Андрей Николаевич? Но спору нет – мысль правильная. Из нее следует, что демократия – это и есть та чудо-таблетка, которая помогает везде, всегда и от любой болезни. А самое главное – передозировки быть не может. Прямо универсальное средство и – что особо ценно – без побочных эффектов!
– Доктор, просвети нас! – Штурман обращается к Ломову, который, пару минут назад дождавшись свободного места, бочком протиснулся за стол и, не совсем еще уловив сути происходящего разговора, крутил большой взлохмаченной головой, с интересом поглядывая то на зама, то на штурмана. – А в медицине такое возможно, чтобы такая универсальная таблетка была и от поноса, и от сифилиса, всем помогала и совсем без проблем?
– Таблеток таких нет, и пока, к сожалению, не предвидится! – Отложив в сторону ложку и наморщив лоб, важно отвечает Ломов, довольный, что и здесь без него не могут обойтись. – Но тебе, Борисыч, как лучшему другу клизму посоветую. Наивернейшее средство! А у тебя, кстати, что болит? Ты, если что, смотри, – не молчи…
Ломов участливо смотрит на штурмана и всем тут же становится ясно, что Сема никогда не оставит друга в беде.
– Да ничего у меня, Сема, не болит, душа вот только на части разрывается! За державу обидно! А про утопленные часы свои уж и не говорю…
– Так вот и подходи, устрою все в лучшем виде. Гарантированно поможет. – Расплываясь в белозубой улыбке, душевно предлагает док штурману. – Так пронесет – ни о чем другом и думать не захочешь. Ты, главное, Борисыч, не тяни. Если надо, я мигом все приготовлю!
– Ты, штурман, только потом от замполита подальше держись, он тебе, если что случится, как Рожкину – не простит! – Подает голос старпом, до сей поры подозрительно молчавший. То ли тема разговора казалась ему малоинтересной, то ли гороховый суп, которого, не задумываясь о последствиях, он уплетал уже третью тарелку, оказался особенно хорош. – А вы, Андрей Николаевич, – обращается он к заму, - попросите у штурмана зонтик на всякий случай. У него есть, я знаю, – в штурманской рубке на лаге лежит.

Зам делает обиженное лицо, хочет обидеться, но тут старпом неожиданно замолкает. Отложив в сторону ложку и вооружившись вилкой, он что-то пристально разглядывает у себя в тарелке. Взгляды присутствующих немедленно обращаются к нему.
– Вот, товарищи, знакомьтесь – это мой друг, десантник Вася, – бодрым голосом возвещает старпом. Он поддевает на вилку и поднимает над головой на всеобщее обозрение здоровенного таракана, спикировавшего с подволока к нему в тарелку.
– Ну, ты, Вася, даешь, – укоризненно обращается Старпом к таракану. – А если бы суп был горячий? Сварил бы ты себе яйца к ядреной Фене. С чем бы домой пожаловал? – Старпом бережно опускает таракана на стол и легонько подталкивает вилкой к краю.
– Ну, иди, дорогой, домой. Супруге привет передавай, детишкам. – Старпом щелчком отправляет в угол намокшего и разомлевшего Василия. Отследив траекторию полета, глубокомысленно замечает: «Рожденный ползать летит недолго», и как ни в чем не бывало продолжает хлебать из тарелки любимый гороховый суп.

Это событие никого особо не смутило, хотя и добавило несколько свободных мест за столом, что было весьма кстати. Двое самых усердных едоков из числа пассажиров почему-то решили не заканчивать ужин. Сдавленными изменившимися голосами они пожелали присутствующим приятного аппетита, судорожно встали и покинули кают-компанию. По направлению их скорых шагов можно было безошибочно определить, куда они так спешили. Но освободившиеся места пустовали недолго. На липкий дерматин скрипучего и до отказа нафаршированного тараканами дивана лихо взгромоздились довольные подвернувшейся оказией помощник с механиком. Они, как водится, также пожелали присутствующим приятного аппетита и не долго думая взялись за ложки.

Подождав, пока вновь прибывшие шумно рассядутся по местам, штурман сладко зевнул, извинился, смахнул со лба капли пота и как ни в чем не бывало продолжил:
– Так вот я и говорю! Если без демократии шагу ступить нельзя, если именно она является панацеей от всех болезней общества, то какого хрена я на нее бочку катил? Вы уж простите меня, Андрей Николаевич, за мои незрелые высказывания, очень прошу! Не то, когда всплывем, пойду топиться! А чтобы уж окончательно развеять все мои сомнения, проясните напоследок еще такой вопрос. Демократия в глобальном масштабе для всех одна, или качество ее меняется в зависимости от местонахождения страны или, скажем, ее традиций? Вот в идеале как должно быть? Для папуаса Новой Гвинеи, который еще и сегодня не прочь зазевавшегося соседа скушать, потому как есть больше нечего, демократические свободы такие же должны быть, как, скажем, для отъевшегося немецкого бюргера, который в сытости и при, хотя и отсталой, как мы понимаем, буржуазной, но всё же демократии уже несколько столетий живет? Или папуаса все же можно в чем-то ущемить? Для его же, естественно, блага! А вдруг, когда все будет дозволено, он исключительно «человеческими жертвами» захочет питаться? Одним словом, если где-то в мире идет явный зажим демократических свобод граждан, это может быть чем-то оправдано?

– Мы этого вопроса уже касались, Максим Борисович, и мне казалось, свою позицию я достаточно хорошо прояснил. – Зам покровительственно смотрит на штурмана. – В демократии не может быть двойных стандартов. Азия, Африка так же, как Европа и Америка должны находиться в едином демократическом и правовом поле, и это будет гарантией от возникновения в мире новых тоталитарных режимов. Мы видим массу примеров прогрессивных преобразований в странах, еще недавно стоявших на феодальной ступени развития. Ныне там идет полномасштабное демократическое строительство, и нет сомнений, что эти действия принесут свои положительные плоды. Идеология, оправдывающая зажим демократических свобод граждан в зависимости от их национальности, цвета кожи, культурных или иных традиций, является по сути расистской. Вы же сами, Максим Борисович, говорили, что истинная демократия бывает только одного вида: либо она полная, без всяких допущений и оговорок, либо её нет вообще. Поэтому в идеале что в Европе, что в Африке, что в Папуа Новой Гвинее всё должно быть одинаково, без всяких поправок на местный менталитет. Стандарт тут один, и третьего не дано!

– Отлично, Андрей Николаевич! Сильно сказано! – Штурман одаривает зама широкой обезоруживающей улыбкой. – Мне тут и добавить-то нечего. Правильно поставленный вопрос – исчерпывающий ответ. Как мне это нравится! С Вами становится приятно общаться: никакой воды, сплошная конкретика.

– Спасибо, конечно, Максим Борисович, но ничего нового я не сказал, тем более что Вы сами до этого додумались. Хотя должен заметить, и мне приятно наблюдать вас, извините, в здравом уме. А то предыдущими своими высказываниями Вы меня прямо-таки ошеломили. Я слушал вас и, признаюсь, в душе недоумевал. Что это – буйное помешательство или изощренная провокация? Мне было непонятно: ну как такое возможно, чтобы человек в здравом уме, Советский офицер и к тому же коммунист имел столь нелицеприятное мнение о своём народе, который его кормит, обувает и одевает? Который, между прочим, создал и доверил ему в руки такое грозное оружие, – зам пытается развести руками, показать, где вокруг нас находится это самое оружие, но, плотно зажатый со всех сторон, оставляет свою неуклюжую затею.

– Ну, что Вы, Андрей Николаевич? Как Вы могли меня в таких делах заподозрить? – Штурман делает испуганное лицо, смиренно прижимает ладони к груди и всем тут же становится ясно, насколько ошибочны были подобные подозрения относительно него.


Рецензии
Интересно! Как раз в это время служил на Камрани. Замполит после путча напился здорово и рыдал на ступеньках своего модуля...

Эдуард Иванов   09.12.2011 17:28     Заявить о нарушении