Чувство Цвета. Глава 2. Макс

Елена Парамонова
2. Макс
Высокий элегантный  мужчина с легкой проседью в висках  наблюдал за таким же высоким, совсем еще нескладным подростком – своей юной копией - который, засунув руки в карманы необъятных штанов, прогуливался мимо стен и стендов, увешанных холстами, акварелями, гравюрами.
«Сын…Такой родной и такой… чужой», – с горечью подумал мужчина.
И чем дальше – тем больше. Неизбежно, и странно, и  - больно. Их пути, их мысли, чувства, действия расходятся, разводя родных людей  по «параллельным мирам». Изредка  сын, Макс, заглянет в «пространство родителей», недоуменно оглянется, и – в свою «параллель». Как сегодня.

Нашумевшая в прессе выставка, усилиями всех работников галереи собравшая несколько шедевров живописи ХХ века, любезно (и далеко не бесплатно!) предоставленных частными коллекциями и музеями, собранная им самим, похоже, совершенно не затронула сына. Равнодушно скользнув взглядом по бессмертных творениям Врубеля и Дали, Мане и Шагала, Макс  задержался на секунду  лишь у «Герники» Пикассо. Прошел мимо безумно красочных полотен и акварелей этой девочки, Веры Калагиной, объявленной  только что  «открытием года» - его, Владиса, открытием - и остановился лишь у небольшого стенда с гравюрами  малоизвестного Обри Бердсли.

«Конечно», - тяжело подумал отец. – «Бердсли. А как же иначе?»
Черно-белые гравюры Бердсли, странным образом в названии вплетающие цвета: «маска красной смерти», «таинственный розовый сад»-  как отражение их теперешней жизни и отношений в семье: как бы в названии, внешне,   есть краски, а на  деле – только контрастные черно-белые тона.

**********
Они с женой начали замечать это постепенно, впрочем, не придавая большого значения. В младенчестве Макс никогда не был падким на яркое, реагировал скорее на звук, любил шершавые на ощупь предметы. Впрочем, это не всегда  бросалось в глаза, так как  яркие игрушки, как правило, были и «громкими».

Года в два   при тестировании в детском саду маленький Максик,  единственный из всей группы, не смог собрать пирамидку в нужной цветовой последовательности. В ответ на предложение обратиться  к психологу по поводу развития ребенка, Аглая, его мать, привела мальчика  к заведующей детского сада  и попросила кроху прочитать маленькую сказку. Что он, по слогам, но  - почти без запинки, и сделал. Предложения и вопросы отпали: списали на нервную возбудимость и плохое самочувствие.

Хотя «нервной возбудимостью» Макс точно не страдал. Он был на редкость послушным, спокойным и не капризным ребенком: никогда не устраивал истерик, требуя очередную «машинку» или чего-то там еще. Почти не плакал.
Практически не смеялся.

Когда Владис  с женой обратили внимание на это, начали таскать сына на всякие цирковые представления, театральные юморески… Мальчик всегда очень внимательно смотрел, но  не  - «ахал», когда прыгали тигры и дрессировщик засовывал голову в пасть льву , не вздыхал прерывисто, когда сбивался с ритма шагов канатоходец, не хохотал до слез , как другие дети, когда клоун веселил зал .
Как-то неправильно это было, Владис чувствовал. Жена, так та все время об этом говорила, пыталась сделать что-то…

Потом они успокоились и  отстали от него: Макс блестяще учился, очень рано выучился читать. На яркие картинки, правда, привлекающие обычно детей,  никогда не обращал внимание. Больше всего любил читать не сказки, а энциклопедии – запоем, как сказки! Обладал великолепной памятью, отлично играл в шахматы, в школе слыл непревзойденным математиком: учителя обращались с трудными задачками. При этом  прилежно занимался спортом: каждый день – зарядка, обливание, бег; два раза в неделю – плавание. Был здоров и крепок, соблюдал режим, обладал феноменальной для ребенка, а затем, подростка самодисциплиной!

Проблемой в школе было только рисование: Макс совсем не  чувствовал цвета… И смысла этого занятия не видел, постоянно доводя бедную учительницу рисования пространными, логически обоснованными доводами ( это маленький мальчик!) до «белого каления». Впрочем, после очередной победы на городской математической олимпиаде и в областных соревнованиях по легкой атлетике, по личному указанию директора школы, Макса, наконец, освободили от нелюбимого занятия (а заодно, и от музыки, и «труда»), ставили отметки «просто так»: гордость школы!

Но … успехи сына Владиса радовали все меньше.
Он, собственно, и попросил придти Макса в галерею, надеясь здесь поговорить с ним с глазу на глаз, по–мужски, без сердобольных взглядов жены.
- Понравилось?
- Скорее, интересно, как автор передает аллегорию цвета ломаными линиями, - поправил Макс .
Владис никак не мог привыкнуть к его академически-правильной речи, так не похожей на жаргонный стиль обычного подростка, к его монотонно-равнодушному голосу. « Как робот» - подумал. «Никаких эмоций, чувств, переживаний… Может , мой ребенок, правда, робот? Может – что-то во время беременности жены сделали… или после – подменили. Фантасты не раз обыгрывали подобные сюжетцы…»

Он стоял и пристально всматривался в  лицо сына: правильные  черты, светло-голубые спокойные глаза, взгляд, абсолютно без всякого выражения. Лицо – как маска!
- Ты ищешь черты сходства. Или различия.- Почти не  вопросительно произнес Макс.
Владис  тут же устыдился своих мыслей: так похож был на него сын.
- Мне надо с тобой поговорить, Макс,- произнес задумчиво.
- Мне тоже, отец,- отстраненно посмотрел на него сын.


- Кажется, ты сегодня был резок с мамой, - произнес осторожно Владис, пытаясь нащупать слова, способные достучаться до сына и памятуя о пресловутом «подростковом возрасте».
- Я никогда не бываю резким, отец. – Не возразил, а констатировал Макс, присаживаясь на один из стульев вокруг маленького столика для vip-персон. Владис сбился и, почувствовав неловкость от услышанного, от того, что продолжал стоять  («чуть ли не «навытяжку» перед собственным сыном!»), сел на другой стул.

Действительно, резкость» - явно не Максова характеристика! Он просто сегодня  буднично-холодно в ответ на настойчивые уговоры матери «съесть хоть один горяченький пирожок» прочитал ей короткую лекцию «о вреде мучного» и переедания, приведя в пример ее саму и посоветовав показаться врачу, а также, заняться спортом  и сесть на диету. Это родной матери! После того, как он ушел, Аглая весь день прорыдала, то и дело спрашивая себя вслух: «За что он так?», а сам Владис  впервые серьезно задумался, где и что они упустили с сыном.
Вспомнив опять «утрешнее», Владис еле сдержался: «Эмоции плохой помощник».
- Да, я неверно выразился, - поправил себя, старательно подражая академически-холодной речи сына ( «Докатился!»).- Но ты был все равно не прав: мама заботится о тебе, беспокоится, ожидая твоего участия. Не хотел есть эти чертовы пирожки – не ел бы, нашел какую-нибудь  отговорку!
- Но я высказал, что думал. И потом, где я был не прав?- недоуменно спросил Макс.- Не понимаю…
- Да не надо понимать-то, - все-таки взорвался Владис- Надо было просто спасибо сказать , от тебя же этого ждали! Зачем это понимать? Это чувствовать надо!
 Ему явно не хватало слов: как объяснить, зачем нужна сыновняя (человеческая вообще) любовь? Участие? Сострадание?
- Это важно?- тихо спросил Макс, и Владис  чуть ли не воочию увидел разверзающуюся пропасть между ним и сыном. Весь его пыл, как будто натолкнувшись на глухую стену, рассыпался.
- Конечно. Матери важно любое твое внимание, - отвернувшись, устало  ответил Владис.
- Я… не совсем о том. Это важно: «чувствовать»?
- Не понял… Макс,  я серьезно: извинись перед матерью.  Ты издеваешься, что ли? Увидев внимательный взгляд сына («как ботаник на божью коровку»!), Владис растерялся:
- Ты о чем?
- Я думаю, даже   уверен: чувства вам мешают мыслить верно. Из-за них все воспринимается неправильно, искаженно. Я долго размышлял  над этим, и  у меня возникла гипотеза. Сегодня, когда ты меня пригласил в галерею, когда я рассматривал все эти вывешенные картины и наблюдал за твоей реакцией (Владиса передернуло!), она окончательно оформилась. Осталось провести ряд экспериментов – и можно говорить о научном открытии…
- Послушай, сын, если ты и мне сейчас начнешь тут «разглагольствовать» о…
- Какого цвета  этот стол?- вдруг перебил  Макс.
- В смысле? Коричневый, шоколадный, темного кофе… Выбирай – какой ?- опять начал заводиться Владис.
- Да нет, отец, - усмехнулся Макс.- Ты «теорию света» в школьном курсе физики помнишь? Стол черный - не абсолютно, конечно, но, скорее, темный: темно-серый. А стулья, - Макс встал, – скорее светлые. И это, - он ткнул пальцем в ближайшую картину , - тоже серый, но в темную крапинку. А тебе каким кажется?- с интересом взглянул на ошарашенного отца.
- Это зеленый… Трава зеленая, по ней цветы…- Владис не мог прийти в себя:- Ты что, совсем не видишь цвета? – внезапно и ясно понимая, что это – правда;  вспоминая все, что они раньше с женой  оправдывали  как случайное.
- Последнее время, практически, - да. Раньше, так, смутно… Вы просто не хотели замечать: как сейчас помню, в школе это рисование и учительница, пытающаяся от меня добиться чего-то непонятного.
- Но  надо же что-то делать! … Отчего это? Надо пройти, анализы какие-нибудь. Не знаю, - заволновался Владис.
- Зачем? Я вижу мир реальный, а не через «кривое зеркало» иллюзий, как вы.
- Впрочем, обследование пройти все-таки надо: интересно от чего так у меня. Люди  раньше всегда ведь видели мир цветным…