Глава 6. Улан-Удэ. В гостях у братских людей...

Первый раз я съездил в Улан-Удэ в 2003-м году - в тот странный период моей жизни, который до сих пор называю для себя «как я провёл лето». Мои многочисленные подвиги во имя любимой авиакомпании в какой-то момент перестали что-либо значить - меня зачем-то невзлюбила «самая главная начальница», и я по-тихому ушёл. Полгода я «отдыхал», благо сумел выбить довольно приличную денежную компенсацию за отпуск, в который так и не сходил за два с половиной года работы, и помогал своей приятельнице издавать газету в Новосибирском Академгородке. А в мае меня позвали работать в Иркутск. На тот момент мне казалось, что я довольно лёгок на подъём. Иркутск так и Иркутск, и там люди живут - решил я для себя. Тем более что город я знал расчудесно - рекламу от «Сибири» размещал регулярно и летал туда в командировки по три-четыре раза в год.

Я приехал в город на Ангаре, устроился жить в специально арендованную для меня однокомнатную квартиру и стал работать директором по маркетингу. Еще через месяц ко мне в очень длительный отпуск приехала жена - её тогдашний статус «маленького» научного сотрудника позволял это сделать. А ещё через  две недели я понял, что долго работать на своего иркутского работодателя не смогу - уж больно своеобразной была контора и заведённые там порядки. Устроив «семейный совет», мы с Натальей решили, что я буду дорабатывать до конца августа, после чего мы вернёмся в Новосибирск искать мне новую работу. А пока было решено получать не самую маленькую зарплату (своё хождение в офис на восемь рабочих часов полноценным трудом я не считал) и, пользуясь возможностью, осмотреть за выходные всё интересное, что есть в здешних краях. Несколько раз мы съездили в разные места на Байкале, потратили день на поездку по Кругобайкальской железной дороге (1), посетили столицу ныне не существующего Усть-Ордынского автономного округа - мало понятного с точки зрения статуса бурятского анклава посреди Иркутской области, посмотрели Ангарск и Шелехов. Ну и, конечно, досконально изучили сам Иркутск - там есть чего поизучать дотошным краеведам.

Естественно, город Улан-Удэ был в программе наших преимущественно однодневных экскурсий. Не хочется говорить напыщенно, но столица Бурятии меня по-настоящему манила. Уж не знаю, почему, но почему-то мне очень сильно хотелось съездить в этот город со странным названием. Может быть, просто в моём мозгу со студенческих лет крепко засела рифма из песенки группы «Х.З.»: «Ты живёшь в Улан-Удэ, это х..й аж знает где»?

Ехали мы на замечательном местном поезде «Иркутск - Наушки», который выходил из главного байкальского города вечером, утром был в Улан-Удэ, а днём приезжал на конечную станцию, в маленький бурятский городок на границе с Монголией. Отстоявшись там пару часов, он возвращался назад, часов в десять проезжая столицу Бурятии и прибывая в Иркутск ранним утром. Такой расклад нас полностью устраивал - нам как раз нужен был световой день для знакомства с «городом моей мечты»...


***

Если есть в России более не похожий на русских народ, так это, безусловно, буряты - степняки, родственники монголов и потомки Чингисхана, приверженцы шаманизма и ортодоксального буддизма ламаистского типа, жизнелюбы и мистики одновременно. Если есть в России народ, который бы при всей своей непохожести был настолько родным и близким для русских, так это, опять же, буряты, или, как их называли русские колонисты, «братские люди». Непреодолимая сила Гумилёвской «комплиментарности» (2) накрепко спаяла два этноса, живущих на одной территории - не разорвёшь! Вообще-то, буряты сейчас - это не самый многочисленный народ, их даже в самой Бурятии едва с треть населения. Но их нравы, их обычаи и вкусы настолько сильно вросли в повседневную жизнь всего байкальского люда, что без бурятского «флёра» эта жизнь уже просто немыслима.

Как-то мне довелось прочитать на ИноСМИ.ру путевые заметки одного поляка-русофоба, который, несмотря на свою яростную нелюбовь к России, зачем-то (чёрт его, поляка, знает, зачем!) решил проехать по Транссибу до самой Читы. Помимо того, что ничего интересного по дороге не было видно (Байкал он, видимо, проспал), путешественника поразили названия станций, свидетельствующие, по мнению автора, о дикости русских, дословно из статьи: «Харагун, Могзон, Сохондо». Специально для братьев-славян поясняю: приведённые названия гораздо больше бурятские, нежели русские, а в том, что они сохранились в целости и сохранности - тайный смысл российского империализма. Так же как и в том, что одним из первых учебных заведений, открытых русскими на байкальской земле, была «монгольская» школа для детей местной знати - об этом примечательном факте, здорово характеризующем русский колониализм, я узнал в иркутском краеведческом музее.

А знаете, как называются местные заведения «фастфуда» что в Иркутске, что в Улан-Удэ, что в Чите? «Позные» они называются. «Позы» - это бурятские манты с дырочкой в центре, кто не знает. Как выглядит обычная позная после обычного трудового дня в любом городке Прибайкалья? Подвальчик жилого дома или выносная конструкция на улице. Внутри клубы пара и табачного дыма, на длинных деревянных лавках за такими же длинными столами сидят обычно смешанные русско-бурятские компании из трех-пяти человек в обычных для заведения позах (пардон за каламбур) - в правых руках пластиковые стаканчики с водкой, в левых - позы (те, которые манты). Нехитрый тост, пластиковый «звон» бокалов и характерный хлюпающий звук высасываемого из манта бульона - это «запивон», а само блюдо - первоклассная «закусь». В подскакивающих время от времени с места людях завсегдатаи сразу опознают непрофессионалов. Позы кушать надо уметь - можно обжечься, а можно так испачкаться жирным бульоном или мясом - не отстираешься...

Никогда не судите о позах по расположению или интерьеру позной, лучше спросите у местных, где самые вкусные - вы можете удивиться, узнав, где именно готовят и подают чудеса бурятской кухни. Однажды меня в Улан-Удэ возили есть «самые лучшие» позы километров за сто от города - в малюсенький посёлочек Оронгой (3). Заведение на вид было совершеннейшей дорожной забегаловкой, но позы... Перефразируя Северянина и вторя циничному Вишневскому, «как хороши, как свежи были позы...» в том заведении на трассе, ведущей в Монголию...

А еще на Байкале есть глагол «бурханить». Образован он от бурятского имени бога Байкала Бурхана и имеет два значения. Первое - привязывать ритуальные цветные ленточки на деревья в заповедных бурятских рощах. По идее это действо - упрощённый способ жертвоприношения, но русские обычно желания загадывают. Так «бурханят» во время свадебных автомобильных прогулок или обязательных экскурсий, которые организуют местные для приезжих. Второе значение слова «бурханить» - сложное для понимания обычным, не байкальским, человеком: «пить водку на Байкале». Вот именно так, уберите хоть одно слово из фразы, и всё, вы уже не «бурханите». Если вы просто собрались попить водки, то так и надо сказать: «Пойдем выпьем водки!», а если вы хотите выехать куда-нибудь на берег «славного моря», взяв с собой провиант или, еще лучше, купив этот провиант в виде нескольких тушек горячего копченого омуля прямо на месте, достать припасенную (лучше не одну) бутылочку водки, остудить ее в холодных байкальских волнах, и после этого почти медитативно провести несколько часов за распитием традиционного и для русских, и для бурят горячительного напитка и поеданием омуля в приятной компании, то предложение нужно сформулировать так: «Поехали завтра (или там, в выходные) побурханим!» В Иркутске вас точно поймут, и поймут правильно. Кстати, будете «бурханить», не жалейте водки - по бурятской традиции, соблюдаемой и русскими, плесните в Байкал, задобрите Бурхана...


***

Поезд наш прибыл рано, даже чересчур рано - часов в шесть утра. В Улан-Удэ, городе, расположенном на сопках и окружённом тоже сопками, светало. Первый признак того, что мы находимся не совсем в России, заметили сразу по прибытии - в арке, ведущей с перрона на привокзальную площадь, минуя вокзал, на металлическом столбике стояло металлическое же соёмбо - древний монгольский символ, рассказывающий о самоидентификации этноса. Три язычка пламени - процветание в прошлом, настоящем и будущем - да круглое солнце на «лежащем» серпе луны, что необходимо читать как «отец - молодой месяц, а мать - золотое солнце». Вот такое вот соёмбо - по-моему, всё понятно. Оно у них и на гербе республики есть.

Карта города у нас была. Судя по ней, вокзал находился довольно далеко от центра - нужно было ехать на общественном транспорте. В столь ранний час решили выбрать трамвай. Скрипучий усть-катавский КТМ домчал нас минут за десять - мы вышли, когда увидели шпили «сталинских» домов, стопроцентно гарантировавшие то, что мы уже в центре. Развернув карту, я попытался сориентироваться на месте и пробормотал что-то вроде: «Должно быть где-то справа». Не сговариваясь, мы с Натальей повернулись вправо, и в звенящей утренней тишине я услышал возглас своей жены: «Мамочки!» Сквозь скромное окружение хилых деревьев выглядывал знакомый с детства, но такой громадный, профиль Ленина!..

Про местный памятник вождю мирового пролетариата я много слышал. Рассказывали очевидцы, бывавшие в столице Бурятии, видел фотографии в интернете - памятник обещал быть тем главным, ради чего стоило приехать в город. Но всё же увиденное никак не соотнеслось со всеми ожиданиями и знаниями, которые у меня были до того...

В Улан-Удэ стоит не просто памятник Ленину, а памятник его голове. В принципе, то, что это голова Ленина, а не кого-то другого, можно догадаться только по неким общепринятым в бывшей стране Советов кодам. Во-первых, она расположена на центральной площади (кому же ещё там памятник может быть, не в Италии всё-таки живем!), во-вторых, она лысая, вернее, как и положено, с огромной проплешиной, символизирующей ум персонажа, а в-третьих, у головы есть бородка и усы. Всё остальное - «художественное осмысление образа» местными монументалистами. Нормальный такой бурятский дядька, с монгольским прищуром и монгольскими же скулами. Но даже не это главное. Главное - это размер головы. Два икса эль по таблице размеров памятников головам. Прямо за монументом стоит «конструктивистское» трёхэтажное здание мэрии - постамент прикрывает первый этаж, а сам бронзовый шарик с бородкой - полтора следующих этажа. Одному из моих приятелей довелось побывать в этом здании - свет, говорит, в кабинетах не выключают, голова солнце закрывает. Забавно то, что ни чужие фотографии с разных ракурсов, ни мои собственные снимки масштабов монументального «бедствия» не передают - разве что «вертолётные» съёмки центральной площади, увиденные мною в каком-то музее.

Голова располагалась на огромной площади, окруженной по периметру «столичной» архитектурой. Самым примечательным объектом была та самая занимавшая целый квартал «сталинка» со шпилем, которую мы увидели из трамвая и где, судя по вывескам, обитали Дом правительства, несколько местных телекомпаний, музей, юридическая консультация, парочка кафе и даже детский сад. Через дорогу от неё находился еще один шедевр советской архитектуры сороковых-пятидесятых годов - на сей раз с ярко выраженными национальными мотивами - Бурятский театр оперы и балета (4). Рядом с ним стоял романтичный памятник балетной парочке в натуральный человеческий рост. Сразу за оперным театром в низинке был огромный и пыльный пустырь, к которому эффектно спускались театральные лестницы, а над пустырем нависала громадная статуя женщины в национальной одежде - мать-Бурятия. От монумента открывался великолепный вид на исторический центр бывшего Верхнеудинска, ныне Улан-Удэ. На одном из зданий, выполненном в восточной традиции, мы заметили развевающийся красно-сине-красный монгольский стяг с соёмбо - в столице Бурятии есть консульство родственной «заграницы».

По причине раннего утра ни один интересующий нас объект, естественно, не работал. Чтобы не терять времени, мы решили съездить в Иволгинский дацан, буддистский монастырь, про который мне рассказывал мой друг и коллега по работе в «Сибири» Женька, его возил туда местный представитель авиакомпании. Мы шли по центральной улице бурятской столицы, естественно, улице Ленина, где купеческие дома в стиле «модерн» (один из них даже украшали совершенно «питерские» атланты) соседствовали с трёхэтажками тридцатых годов с горнистами-пионерами на фасаде, настоящий гостиный двор - с монументом борцам за Советскую власть, а деревянный «ампирный» особняк - с новодельной часовней. Улица «упиралась» в огромный «пятак» с реставрируемым православным храмом. Площадь носила имя бурятского учёного Доржи Банзарова, а нам была нужна как конечная пригородного транспорта. Мы стали первыми пассажирами одного из многочисленных тёмно-зеленых корейских микроавтобусов с табличкой «Иволгинский дацан». Сев в маршрутку, я обратил внимание на то, что у бурята-водителя вместо традиционных для России иконок или крестиков на «бардачке» стояла маленькая фигурка Будды - для наших глаз это выглядело экзотично.

Маршрутка постепенно заполнялась людьми, но среди них не было ни одного русского лица, сплошь буряты - молодая семейная пара с ребёнком, бабушка, мужичок лет сорока, опять семейная пара, уже постарше. Честно сказать, я немножко «напрягся» - я же не знал, насколько позволительно ездить в буддистские центры русским. Кстати, почему именно «ездить», а не «идти». Дело в том, что буряты никогда не строят свои храмы (все, а не только тот, куда мы собрались) в жилых кварталах - культовые объекты располагаются за городом или, как минимум, на больших пустырях. Видимо, это делается для того, чтобы мирская суета не мешала верующим думать о Вечном, общаться с Богом. Дацан, расположенный вблизи посёлка Иволгинск, километрах в тридцати от Улан-Удэ - это центр буддизма в России (5), осквернённый большевиками в двадцатые-тридцатые и восстановленный в семидесятые. Говорят, восстанавливали его по какому-то личному и строго секретному указанию Леонида Ильича - вроде бы кто-то из кремлёвских стратегов посоветовал таким образом уменьшать потенциальное влияние враждебного Китая в регионе. Как будто оно там было, это влияние!

А ещё Иволгинский дацан стал известен на весь мир после того, как здесь был обнаружен местный священник, лама, в двадцатые годы прошлого века вроде бы умерший. Правда, его нынешнее физическое состояние учёные объяснить не могут - тело нетленно, ткани живы, но сам человек действительно мёртв...

Мы мчались по холмистой степи мимо бурятских деревенек с очень крепкими на вид бревенчатыми домиками, обнесёнными деревянными заборами. На малюсеньких приусадебных участках, соток в пять, не росло ни травинки - всё-таки буряты больше скотоводы, чем землепашцы. О том, что мы практически у цели, я догадался, когда увидел слева очередную сопку, на которой огромной кириллицей была написана мантра «ОМ МА НИ БАД МЭ ХУМ» (6). И точно, автобус свернул вправо в степь и остановился на большой конечной остановке. Место было живописным - степь, к августу уже увядшая, и лесистые сопки вдалеке. По небу ходили тучи, а сильный степной ветер мелодично раскачивал религиозную атрибутику, продававшуюся около входа в монастырь. Буддистские символы - яркие, объемные, звенящие: многорукий и слоноголовый бог Ганеша, трёхлапая лягушка на монетке, пузатенькие Будды. Мы подошли к одной из бабулек-продавщиц - несмотря на полное отсутствие зубов, её улыбка выглядела очень добродушной. Купили парочку расписных слоников в подарок моей сестре и родителям, а заодно спросили, можно ли нам входить в храм. Бабушка-бурятка и впрямь оказалась очень приветливой, она объяснила главное условие нашего посещения - сначала «очиститься», покрутив ритуальные барабанчики, а только потом входить. Сегодня в храме был особенный день - день поминовения умершей родни и пожелания здоровья живущим родителям и старшим родственникам, что-то вроде нашего «родительского дня». Бабушка порекомендовала нам написать на бумажке пожелания своим родителям. Мы поблагодарили её и пошли вслед за нашими попутчиками из маршрутки крутить барабаны. Барабан - это ярко расписанный металлический цилиндр с приделанными ручками, один его оборот приравнивается к прочитанной молитве. Таких барабанов в ряд стояло штук десять, каждый обернулся раз пять-шесть, итого с полсотни «прочитанных» молитв - по мне, так для «очищения» вполне достаточно.

Мы походили по территории монастыря, любуясь культовой архитектурой - чаще всего из силикатного кирпича и даже не оштукатуренной, но с красивыми яркими изогнутыми крышами и надстройками. Кое-где стояли такие же ярко раскрашенные скульптуры - шары, тигры, какие-то символы, смысла которых мы, естественно, не знали, а вокруг уже начиналась монастырская жизнь. С изумлением мы смотрели на неторопливых выбритых «под ноль» парней в оранжевых одеждах, шагавших из одного здания в другое по каким-то своим, не ведомым нам делам. Говорят, раньше в бурятских семьях было принято отдавать в монастырь одного из сыновей, а потому монахи были многочисленной и влиятельной силой в обществе. Сейчас традиции монашества пытаются возродить.

В главном, а потому самом красивом, храме-дугане пахло благовониями, но служба еще не началась. Мы увидели золотой поднос с лежащими свёрнутыми записочками, куда добавили свою: «Желаем здоровья нашим родителям. Натка и Андрей». Я, правда, не знал, как нужно обращаться к здешним богам, поэтому написал, что думал...

Мы не стали дожидаться начала богослужения и вышли - туристское любопытство было удовлетворено, а религиозное действо вряд ли бы достигло наших душ, всё-таки мы «из другого теста». Между тем, к дацану приезжало всё больше людей, причём мы замечали и русские лица. Кстати, о местных культах и местных русских. Через пять лет после первой поездки я увидел очень характерную для Бурятии сценку: в дуган, внутреннее убранство которого мне показывали, вошла молодая русская женщина с ребёнком на руках, заплатила небольшую денежку сидящему священнику и пошепталась с ним. Лама что-то быстро написал по-тибетски на длинной бумажке и отдал написанное женщине. Та вышла и прицепила эту бумажку на ветку растущего вблизи деревца, после чего пошла на автобусную остановку. Я спросил у сопровождавших меня местных парней - тоже русских, к слову говоря, что это было. Те меланхолично ответили, что, видимо, просто ребёнок приболел, вот и решила женщина подкрепить лечение выписанными в поликлинике лекарствами заговором-молитвой от буддистского священника. Всё-таки крепко русские с бурятами срослись! А буряты, говорят, очень активно в православные церкви ходят...

Мы вернулись в город. С утра позавтракать было негде, сейчас же время приближалось к обеду, и в животах начинало урчать. Мы решили устроить себе ланч - зашли в позную на площади Банзарова, где отведали довольно вкусные позы и какие-то лепёшки, вроде хачапури, с горячим сыром. Потом мы пошли вверх по улице Ленина прямо к голове вождя, посетив по пути музей природы Бурятии. Природа как природа: те же утки, лоси и волки со стеклянными глазами, что и у нас в Новосибирске. Разве что тюлени на Байкале водятся - нерпы называются. Откуда они там взялись, никто не знает, но, говорят, наблюдать за их поведением, особенно коллективным, можно часами.

Следующим пунктом нашей программы был этнографический музей в посёлке Верхняя Берёзовка, пригороде Улановки (7). Пока ехали в очередном южнокорейском микроавтобусе, я пересказал Наталье со слов иркутских коллег забавную историю о том, как контора, в которой я работал, с год назад выиграла тендер на поставку УАЗиков для передовиков-животноводов из Усть-Ордынского округа. По случаю приезда «победителей капсоревнования» автосалон закрыли для других покупателей, а на массовое оформление машин был откомандирован весь офисный персонал - шутка ли, машин пятьдесят нужно было выдать за раз. Передовики приехали с жёнами, детьми, друзьями и родителями-стариками. Они совершенно резонно не поверили в то, что все машины одинаковые, поэтому начали проверять их свойства, большими компаниями пересаживаясь из одной в другую и громко обсуждая по-бурятски достоинства и недостатки каждой, а заодно теряя и путая документы, которые им едва успевали выдавать запыхавшиеся девчонки-консультанты. Только к вечеру весь этот табор дружной и шумной колонной уехал домой. За невероятный по напряжению день участникам массового оформления дали отгул, а продавцы в автосалоне ещё долго находили по углам документы на усть-ордынские машины - их потом высылали в адрес окружной администрации, всё-таки покупателем была именно она.

Музей в Берёзовке очень походил на музей в Тальцах, небольшой деревушке по дороге из Иркутска на Байкал, и представлял собой собранные в одном месте дома разного предназначения. Бурятский музей мне понравился больше - во-первых, он был просторнее, а потому каждый дом можно было осмотреть издали, а во-вторых, кроме добротной сибирской архитектуры с мезонинами и деревянными колоннами, здесь были представлены жилища бурятов и других местных народов. Экспозиция под открытым небом имела свою логику - от объекта к объекту нужно было передвигаться по специально протоптанным тропинкам и деревянным мосткам. Сперва «магические» круги из камней древнего народа хунну, проживавшего на территории нынешней Бурятии - совсем как в видеоклипе «Калинова Моста» «Родная». Потом - чумы эвенков, народа, обитающего на севере республики, затем - войлочные юрты бурятов-кочевников, интересные восьмиугольные бревенчатые дома оседлых бурят, устроенные по принципу всё той же юрты - с дымоходом в центре, молельный домик дуган. А вот и архитектура русских переселенцев - резные деревянные дома, перевезённые сюда из Улан-Удэ во время реконструкции центральной части города, огромная старообрядческая церковь, православная часовенка. В глаза бросились резные и расписные ворота, выполненные в восточной традиции - с башенками и коновязью, буряты такую называют сэргэ. Мы подошли к табличке, чтобы прочитать подробнее, что это. «Ворота богатого старообрядца», - гласила та. Честно сказать, я ни разу не видал такого «братания» народов!

Единственное, что нам там не понравилось, так это изголодавшийся медвежонок в небольшом зоопарке, совсем по-юннатски названном «живым уголком». Худющий символ России стоял на задних лапах, держась передними за металлические прутья, и с тоской в звучном голосе выпрашивал у посетителей куски хлеба и печенье. И как это местная «Единая Россия» не взяла его на содержание?

Мы вернулись в центральную часть города, заехав перед этим в район локомотиворемонтного завода - мне очень захотелось посмотреть на город с огромной, заросшей высокой травой лестницы, на верхней площадке которой перед заводским ДК стоял разрушавшийся памятник «приплясывающему» Ильичу. Вождь пролетариата там как-то забавно вытянул вперёд правую ногу, откинувшись назад и опершись на ногу левую, и в такт движению ног выкинул вперёд и вниз правую руку - «камаринский мужик», да и только. А потом мы прогулялись по нависшему над центральной частью города проспекту Победы. Совершенно очевидно, здесь не хватало эффектного памятника, заметного из центра - когда я приеду сюда через пять лет, конный монумент мифическому богатырю и колдуну Гэсэру (8) уже будет стоять. Рано поужинав (или поздно пообедав) в очередной позной, мы вышли к местной речке Селенге - почему-то к ней надо было подниматься, набережная располагалась на дамбе. На то, что у широкой и быстрой реки совсем нет берегов и вода моет степную траву, я обратил внимание, ещё когда ехали в Иволгинск. У бабушки-бурятки, торговавшей с картонных коробок рядом с гостиным двором, купили Натке очень утилитарный сувенир - две пары монгольских носочков из верблюжьей шерсти, после чего пошли «прощаться» с головой Ленина.

Солнце стояло у самого горизонта, под вечер степной ветер, преследовавший нас весь день, сдул, наконец, с неба тучи, и памятник предстал перед нами в совершенно инфернальном виде - огненно красным от закатного солнца и ясного бурятского неба. Мы постояли рядом с ним и вслух попрощались. Всё-всё! До свидания, странные памятники и красивые дома! До свидания, выжженные пустыри и густые леса! До свидания, живописные сопки и ставший привычным за день ветер! Мы с удовольствием посмотрели, как живут «братские» люди, и нам было интересно, я обязательно буду приезжать к вам ещё!


***

Кстати, наш отъезд из Иркутска тоже был косвенно связан с бурятами. Я уволился от своего, не до конца адекватного, работодателя и ждал окончательного расчёта. Билеты в Новосибирск уже были куплены, но оставалось ещё пару дней на «прощание». В один из этих дней мы с Наткой посетили Шелехов - пригород Иркутска, город алюминщиков, построенный и организованный под большим влиянием Новосибирского Академгородка.

Мы гуляли по какой-то «лесной» улочке, когда перед нами припарковалась «праворукая» иномарка (а других машин в тех краях вы практически не встретите), из которой вышел купить сигарет огромных размеров бурят-милиционер. Окна в машине были открыты, и из салона неслась музыка: «Иду один по ночному городку...» Вообще-то, эта песня группы «Иван-Кайф», во времена моего студенчества бывшая неофициальным гимном Академгородка, не очень известна даже в самом Новосибирске, а тут - в Шелехове, в машине у милиционера-бурята! Точно, пора домой!


(1) Я об этой экскурсии довольно подробно написал в главе 5.

(2) Согласно «пассионарной теории этногенеза» Льва Гумилёва, «комплиментарность» (в данном случае, положительная, поскольку есть ещё и отрицательная) - это ощущение подсознательной взаимной симпатии представителей одного этноса по отношению к представителям другого этноса. С помощью этой теории, например, очень легко объяснить, почему мы с поляками всю историю воюем - комплиментарность не та.

(3) Мне про этот посёлок такой анекдот рассказали:
Приезжает бурят на международную конференцию, а как сказать, откуда он прибыл, не знает. Решил прислушаться к тому, что другие участники сообщают. «- Аргентина, Парагвай, Уругвай», - говорят люди. Когда, наконец, до бурята дошла очередь, он так и сказал: «Я из Оронгоя, это между Уругваем и Парагваем!»
Для жителей остальной России, думаю, анекдот недалёк от истины - найдите-ка тот Оронгой на карте!

(4) Если верить моему отцу, завзятому театралу, в театре весьма приличная труппа.

(5) Кроме Бурятии, буддизм является официальной религией ещё одного родственного монголам народа, калмыков, но центр российского буддизма находится всё-таки в Бурятии.

(6) С санскрита это переводится как «жемчужина в цветке лотоса»... Это, вообще-то, молитва - хоть сразу и не догадаться.

(7) Местные русские, считая более продвинутым городом Иркутск, Улан-Удэ называют на манер русской деревни.

(8) Да-да, тому самому «Гесёру», главному «светлому» из «Дозоров», Борису Игнатьевичу. Писатель Лукьяненко реальные имена из мифов народов мира использовал.


Рецензии