Тот, который сам по себе

   Что там? Перемена – она для всех одинаково. Ну, и что, что комсомольцы. Мы через два года – тоже будем. А сейчас – переодеваться надо. Так что нечего… Кто не успел, тот опоздал. Пусть освобождают плацкарту…
   Но, пробившись в партер первого ряда, у открытой двери в раздевалку понял, в чём заминка. И почему на гневные вопли никто не реагирует. В первый десяток другой секунд и сам язык проглотил… Ошарашено и молча сопровождал глазами этот маленький бело-пятнистый комок, которого несколько сидящих на скамейках, под крючками со школьной формой, ещё не переодевшихся с урока старшеклассников, лениво, на раз-два-три, перебрасывали между собой от стенки стенке. Раз… Два… А на три… Шлёп… об стенку. И, не дав ему, даже не мяукающему уже от страха, приземлиться – снова. Раз… Два…
   На три… быстрый прыжок, руку – вперёд и перехваченный, как и учили на уроке, только живой комок – к груди, разворот и, так же стремительно, между всё понявшими, расступившимися и моментально сомкнувшимися сзади пацанами…
   Пусть попробуют…
   Не в трусах же они вдогонку по всей школе перед девчонками? Да и свои – так просто не расступятся. А расшвыряют их, на что тоже толика какая времени нужна…
   Пусть попробуют. За чемпионом микрорайона по скоростному спуску по перилам…
   Ага. Догнали. Аж два раза.
   Май.
   Снега ещё много, но солнце - уже тёплое. Весело поблёскивает, отражаясь и дробясь на много маленьких, но ярких и слепящих лампочек в ледяной корочке осевших и значительно уменьшившихся в размерах сугробов. Потому в гардероб, за пальтом и шапкой, можно не заскакивать.
   Цигель, цигель…
   Надо успеть.
   Бегом, бегом…
   Мимо трансформаторной. Во двор. К подъезду. На второй. Дверь…
   Открыли.
   На кухню. Сушилка.
   Есть!
   Холодильник.
   Ага!
   Это тебе, Борька, блюдце. В нём, видишь, - молоко. Жди. У меня сегодня ещё три урока.
   Ну, я пошёл?.. Пока, усатая морда!
   Вот. Вот молоко, дурилка.
   Всё, всё, опоздаю!
   Дверь. Подъезд…
   Сразу за уже отзвеневшим звонком влетая в спортзал и старательно усмиряя ещё сопротивляющееся дрессировке дыхание:
   - Елсергевна, можно?.. Из столовой…
   - Можно, обжоркин. Сейчас мы твои калории… во благо советского спорта и мировой цивилизации!
   И в дополнение к только что вынесенной резолюции,  материальным подтверждением, - мягкий подзатыльник натренированной рукой:
   – Мухой в раздевалку!
   Кто сказал, что подзатыльник – плохо, тот нич-черта не понимает в колбасных обрезках.
Подзатыльник – это удел немногих, подтверждение причастности к неприкасаемой для иных когорте избранных… Знак своего. Надёжного и верного. Того, кто и после уроков не убежит, размахивая портфелем. А будет расставлять по батареям мокрые лыжные ботинки. Или накачивать волейбольные мячи. Или стаскивать в угол и укладывать стопкой разобранные по снарядам маты…

      *      *      *
   Вот так у нас появился Борька…
   Правда, воркутинскую прописку в своих кошачьих документах он имел совсем недолго.
   Ка-ни-ку-лы!!
   Но отец... Категорически отказался покупать этой «наглой усатой  морде» пиво, минтая и докторскую колбасу. 
   И пришлось забирать его с собой. К бабуле…
   Вдвоём – не одному. Всё как-то веселее.
   А что Москва?
   Метро – вышел с вокзала и - вот оно. Пятак в прорезь турникета опустил – путь свободен. Кольцевая? Ага. Вот она! Комсомольская, Курская, Таганская, Павелецкая. Всё, - выходим. Слышь, усатая, вы-хо-дим!
   Ну, и что, что пересадка? Прямая плацкарта у меня есть, а закомпостировать билет… Какие проблемы?
   - Тётенька, на Ясиноватовский можно? Во-от…
   Шлёп, и специальным компостером на моей прямой пробиты дырочки номера поезда и дата отправления. А в довесок к ней из кассового окошка - небольшой коричневый прямоугольник твёрдого картона, на котором, кроме таких же дырочек, что и на билете, номер вагона и место. Только уже не дырочками – от руки.
   И целый день в Москве. А завтра – почти такой же день в поезде.
   Это значительно позже понимаешь, что от пункта «А» в пункт «Б» нужно добираться как можно быстрее. А тогда…
   Тогда - «дорога» и «праздник» - это же слова-синонимы.
   Что, разве не праздник?
   Целый день можно рассказывать разным тётенькам о зиме, что девять месяцев. О белых медведях, что прям по улицам. А прошлой зимой забрались ночью в кондитерскую и все эклеры слопали. Так мы неделю без эклеров сидели. Ну и ладно, чего они только в них нашли? Вот песочная полоска с глазурью или «картошка» - это другое дело!
   Или можно, о метро, которое строят. А что? Шахта – это же то же самое. Только без отделки красивой, как в Москве. А этих шахт у нас знаете сколько? Капитальная, Северная, Юнь-Яга, Халмер-Ю, Воргашор… Это только именные! А ещё – по номерам…
   Или когда тётки завалятся на своих нижних поспать, можно взять этого усатого и на верхней, вместе с ним, прилипнуть двумя носами к окошку. И смотреть, смотреть… Не отрываясь.
   Вот. Маленький белый домик путевого обходчика, с прислонёнными к стене какими-то длинными палками и знаками…  И сам обходчик. Стоит, у крылечка, жёлтый флажок поднял.
   Шлагбаум. И машин за ним… Раз. Два. Три… Не успел. А ты, Борькин? Тоже? Видишь, как быстро мчимся? А говорят – «пассажирский, пассажирский»… Правда, здорово?
   Коровы… Борька, смотри! Стадо. Эх, ты, дурилка, даже и не знаешь, что такое коровы. Это почти как олени. Только рога у них другие. В упряжку их не ставят и молока-а-а от них… Вот-вот! Того самого, что ты так любишь. У бабули в селе знаешь сколько этих коров? Вот тебе лафа-то, Борискин, будет! А ты не понимаешь своего счастья. Вырываешься…
Лежи, морда усатая! Щас, скоро уже станция. Выйдем на перрон. Только смотри у меня! Рядом чтобы. А то быстро обратно в вагон и – на полку. 
   Станции. Это ж не Ворошиловоградский, что ещё и проснуться не успел, а уже – Старый. На рабочий перепрыгнул и – дома. Не-ее…. Ясиноватовский едет хоть и быстро, но не спеша и на станциях стоит до-олго. От вагона не отойдёшь. Страшновато. Но бабули, что горячую картошку с солёными огурцами вдоль состава несут и до нашего вагона дойдут.
   От огурцов Борька, само-собой, морду отворачивает  Он, видите ли, кот непьющий. А картошку, когда подстынет, так  за милую душу.
   Но то всё - завтра. А сегодня что, праздника не будет?
   Не-ее… Мы так не договаривались… Не договаривались, Усатый? Ну, дрыхни, за пазухой… А то ведь в сумке, дурашка, никак не хочешь. Вон, как в метро орал и царпался. А тётка из-за тебя мне ещё и замечание сделала. Мол, нельзя животных мучить. «Ведь пионер, наверное?»
   Пионер, пионер…
   И не мучаю совсем. Кто ж виноват, что у вас, в метро этом, вагоны  раскачиваются от стенки к стенке подземного туннеля, скрипят страшно, кажется, что вот-вот развалятся на мелкие кусочки, и грохот такой стоит, что даже объявлений машиниста не слышно?! Хорошо, схема есть. Да и так знаю, что нам на четвёртой. Я-то знаю. И ездил уже. Правда, в прошлые разы – не один. А он – первый раз. Конечно, и орать будет, и царапаться…
   Ладно, давай, Борькин, за пазуху. Как, там тебе спокойней? Ну, и лежи себе. Пусть все думают, что я такой… Упитанный мальчик.
   Ну, мороженное можно и не отходя от вокзала. Так это…
   Однобокий какой-то праздник.
   А значки? А зоопарк? А фламинго со слонами?

      *      *      *
   Но если первую часть праздничной программы выполнить удалось, то вторую…
   Конечно, исключительно по вине этой усатой морды! Выспался за пазухой… Посмотреть ему захотелось. А что там, на белом свете творится?.. Посмотрел?.. Увидел, как на переходе с первой площадки зоопарка на вторую, входной билет охраннику предъявляю? Увидел?.. Он тебя – тоже. А с домашними животными, оказывается, к диким в гости - низ-зя!
   Ладно, поехали на вокзал. Есть мороженное. Тем более, что значков в киоске уже купили более чем…
   Ну, и… Сегодня ведь и не праздник даже! А так… Ощущение его. Предчувствие.
   Праздник начнётся…
   Только начнётся – завтра. Когда доберёмся до бабули.
   Ведь там – свои пацаны.
   Речка.
   В которой можно не только купаться. Можно ловить рыбу. Удочкой. Саком. На перемёт. На червя. На пропаренную перловку. На кузнечика. Но то уже – без пОплава. А можно в ведро собирать ряску для Петькиных уток и, высыпав её в корытце,  наблюдать, какая суета и неразбериха воцаряются на какое-то время во дворе от этой, казалось бы, совершенно никчемной водоросли. Или поймать огромную, полосатую конскую пиявку, чтобы потом пугать ею визжащих от страха девчонок…
   Лес.
   А в нём, по солнечному склону – земляника. Дальше, в глубине, под опавшими листьями – грибы. Особенно большие любители попрятаться – так это грузди. И пусть прячутся… Ха! Им же даже и невдомёк, что лес, в котором есть грузди, он ведь и пахнет по особенному… Гри-ба-ми… Тут хоть прячься, хоть… От корзинки, как и от своей. Грибной судьбы – не убежишь и не спрячешься…
   Лещина…
   Лещина! Ведь это из неё удилище. И чтобы – длинное, и чтобы – прямое, и чтобы – по руке, и… Чтобы – не очень тяжёлое. Сколько их вырезать надо, пока найдёшь именно то, что искал. Аж выемка ладони на правой руке, между большим и указательным пальцем, покраснеет и щипать станет, как кипятком слабым ошпаренная… А к концу августа не только удилище… Но и – орехи.
   Поля.
   Колхозные поля. Подсолнечника. Или вики с горохом. Правда, вика та и сто лет не нужна. Горох… То – другое дело. Только смотреть в оба надо, а то если кто застукает… Будет тогда на орехи. И тебе. И бабуле.
   А коростовский сад? Там в августе и яблоки, и груши… Но опять же – сторож!
   Да что, коростовский! Вот, со двора калитку открыл и – в садку. А там… И чёрная, и красная смородина, и крыжовник, и вишня…
   Виш-ня…
   Нет, вот тот, кто любит вареники с вишней, тот… Тот ни-че-го в ней не смыслит!
Вишня – это когда с ветки, тёплую, солнцем нагретую и зеленью листа терпко и пряно пахнущую… И, вот такую, незамедлительно – в рот. Чуть надавил и на нёбо – слабым кислым фонтанчиком, который почти сразу же – вниз, вниз… По гортани.  А ты косточку выплюнул на сгиб указательного пальца, большим прижал крепенько… Бац кому, не ожидающему такого подвоха, прямо в лобешник и… Хо-о-оду!
   Бо-о-о-орька!
   Это всё…
   Завтра.
   Только начнётся!
   И…
   На целое лето!
   Мы всё-всё успеем…
   Ка-ни-ку-лы!!

   *      *      *   
   Начало праздника, правда, было обескураживающим.
   Первая попытка высадить Борьку из-за пазухи в ещё сочную, густую июньскую траву посредине двора, закончилась полным и бесповоротным провалом. Ощущение было такое, что он даже и не коснулся этой подозрительно-опасной, мягкой зелени лапами. Доли секунды и, транзитом через штанину и рубашку, Борька уже восседал на моих плечах, грозным урчанием, прерываемым время от времени презрительным шипом, предупреждая нового, невиданного ранее врага о том, что он дорого продаст свою кошачую жизнь….
   Может, кому и смешно… А Борьке было действительно и натурально страшно. Очень страшно.
   Он же такого ещё ни-ког-да не видел. В Москве, из боязни, что убежит и потеряется, он из-за пазухи только на вокзале доставался. В дороге – на бетон или асфальт перрона. А в Воркуте какая трава? Уезжали, ещё и снег не везде стаял.
   Аккуратное, неторопливое и ненавязчивое перемещение Борьки с хозяйских плеч на свободное от травы деревянное крылечко, ситуацию не поменяло. С прижатыми ушами и поднявшейся дыбом на загривке шерстью, он с неподдельным ужасом внимал той какофонии звуков, которая вдруг так неожиданно, но мощно обрушилась на него… Радостное чирикание воробьёв, ворующих из куриной кормушки отварную картошку с дроблёной кукурузой… Кукареканье возмущенного воробьиной беспардонностью петуха… Бестолковый цыплячий писк…  И направляюще-материнское квохтание наседки…
   Откуда? Откуда столько непонятных и незнакомых звуков?..
   Но то – только первые дни.
   А потом - освоился…
   Вопрос о том, что, когда и где делать, перед этой, вдруг резко ставшей не только усатой, но и  наглой мордой, даже не стоял.
   Куда там! Мы – на рыбалку, и он – за нами. И попробуй не отдай ему первую рыбу. Будет бегать по берегу вперёд-назад и голосить, будто у него золотое колье с голубым карбункулом спёрли, а дорогу до Лондона он забыл…
   Правда, терпения у него хватало только до первой рыбки, после чего его, как ветром, сдувало с берега. Буд-то и не было тут этого усатого, серо-полосатого с белыми подпалинами на грудке и кончиках лапок….
   Но к моменту победного возвращения рыбаков, он, как чуял, уже суетливо тёрся у дверей летней кухни, вращая во все стороны своей лохматой мордой с хитрым прищуром жёлтых глаз. Пройти мимо этого часового, не пожертвовав две-три рыбки из доставленной к дому добычи, было просто невозможно.
   И всё это лето мне снился не рокот космодрома. И не зелёная-зелёная трава. Она, наверное, Борьке, по первости, снилась. А мне… Что танки  по полю грохочут… И всё на меня, на меня… Окопчик же, как назло, маленький, не глубокий, как у тёзки из «Баллады»… Не спрятаться… Задавят щас…
   А глаза откроешь.
   Фу-уу… Это ж морда усато-противная с ночной гулянки пришла, на диван запрыгнула и на подушку, у самой головы, улеглась… М-мур-р-рчит довольная… Как у исправного трактора дизель. И сколько не перекидывай его в ноги... Следующей ночью опять же на голову уляжется… С-с-кот-ина!

      *      *       *
   Когда бабуля стала каждым утром выметать со двора по ведру жёлтых листьев, что за ночь облетали со стоящего у забора вязка, август, а с ним и каникулы, подошли к концу.
Пришло время уезжать на север.
   Не очень того хотелось, но было надо. Есть такое противное, но часто встречающееся нам по жизни, слово.
   Но если мне – надо, то Борьке-то зачем?
   Пусть празднует и дальше, усатая морда…
   И я - уехал.
   А Борька – остался…

      *      *      *
   Только следующими каникулами Борьки у бабули уже не было.
   На мои вопросительно поднятые вверх брови и не произнесённое вслух «где?», она так же немногословно ответила:
   - Пропав Борька. Ще восэни. Мабуть, мышу яку отруену зъйив*…
   Пропал…
   А я не верю.
   До сих пор.
   Не такой уж он и дурень, мой Борька, чтобы не учуять травленного каким зооцидом зверька… Нет. Он просто обиделся на бросившего, пусть и не об стенку, но…
   Обиделся на бросившего его хозяина…
   И ушёл.
   Ушёл в бескрайние просторы среднерусской возвышенности. Чтобы не спеша мять крепкими лапами упругое пойменное разнотравье. Драть кору с прибрежного лозняка. И самому определять, где ему бродить и с кем. А может, и ни с кем. Просто самому. Самому по себе. Ну, как минимум, от марта до марта.
   И тому же самому учить своих котят, у которых, с каждым помётом, в шерсти всё меньше и меньше белых подпалин…
   Вот только эту наглючую морду с хитрым прищуром пары желто-коричневых глаз, у которых большие чёрные капли посредине… Её-то куда? Она ведь – как под копирку. И во втором. И в тридцать втором колене…
   И если когда… Когда-нибудь.
   Когда, может, и нас самих в этом, мало известном лично мне, «помине» не будет, какой ушлый биолог решит выделить среднерусский подвид европейского дикого кота…
   Он будет в корне не прав.
   Какой среднерусский?!
   Это же – НАСТОЯЩИЙ воркутинский!

• Пропав Борька. Ще восэни. Мабуть, мышу яку отруену зъйив  (южнорусск) - Пропал Борька. Ещё по осени. Наверное, какую мышь отравленную съел

Информация об иллюстрации:
Автор - Ivan1981Roo
Источник -


Рецензии
С удовольствием прочитал Вашу историю. Правда загрустил, о далеком детстве и о судьбе кота Борьки.
Спасибо! Вы можете рассказывать! Успехов в творчестве и жизни! С уважением!

Александр Матвейчук   27.05.2015 19:31     Заявить о нарушении
Спасибо, Александр.
Да... Мне тоже иногда грустно, что того, что ушло, уже не вернуть. Никогда.

Константин Кучер   27.05.2015 21:44   Заявить о нарушении
На это произведение написано 27 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.