Сила нашей медицины и бессилие зарубежной религии

Пропал староста так…

Жил в нашем селе чудо-лекарь. Одно слово, бывало, какое мудрёное скажет – не выговорить, хоть неделю это слово повторяй раз по сто от нечего делать.
Я часто заходил к нему полюбопытствовать да послушать умности разные. Чего только не водилось в лекарской избе, каких только склянок да устройств: всё булькает, течет по трубочкам стеклянным, огнём пыхает, шипит змеюкою подколодной. А во дворе ключ бил чёрной грязью, да такой густой, что глиной в бане час будешь тереться – не ототрёшь от кожи. Брал лекарь из того ключа жижу да, пустивши через чугунки разные, получал, страх сказать - смердящую воду, да не простую! Ежели сырую лучинку, в неё опустивши, подпалить – вмиг сгорит. Что хочешь его водой брызгай аль поливай – пламя выше крыши так полыхнет шибко, что не заметишь, как последних волос лишишься, ежели не успеешь отбежать! Керосином лекарь ту воду называл.
Староста из зависти мужиков посылал бить лекаря за такие дела, решивши, что он с самим нечистиком водится, да отступили мужики, увидавши во дворе лекарском заморского попа, приехавшего гостить. Не будет настоящий ведьмарь духовного человека встречать-потчевать?! – решили мужики, да и не стали расправу чинить - уважили.
Потешный тот поп был, хоть и заморский. Смех сказать – лысину себе каждый день брил топором! Бабы за животы хватались, дети прыскали смехом, увидавши такое, а ему хоть бы хны: «Невежество вы полное!» - говорил он им, продолжая измываться над обличьем человеческим хоть и собственным.
Где этого попа обучили нашему языку? – верно, нигде. Сам он сказывал, что папенька евоный, будто из наших краёв был, даже имечко его называл – Лексей Петрович, только не помнил в деревне никто такого мужика, хоть и попытку старики имели вспомнить, дотемна раз просидевши на завалинке. Гнус тучами чёрными висел, комарьё на уши жужжало, а те не расходились: то одного  Лексея Петровича помянут, то другого, то третьёго… немало в нашей стороне Лексеев перебывало!
- Не трудитесь! – пожалел их лекарь. – В другом веке ваш Лексей Петрович жил, при другом царе.
Тогда только разошлись старики по избам, поверили, как ведь не поверить учёному человеку, да и оголодали за день-то.

А староста тогда вдруг на беду  завыл, одичавши на куличках, потому как в гости к нему перестали хаживать, доверие к нему потеряли. Жил себе человеком, а на старости лет будто заразу какую подхватил: стал ходить руками и ногами по мосту, выть на луну, язык красный лопатою изо рта высунувши… Шерсть длиннющую отрастил, сам страшенный стал: кожа в бородавках синих, из пасти, будто от геенны огненной разит тленом… 
Настрадались селяне: спать - не уснуть в полную луну от воя, по улице погулять нельзя – укусит просто так староста, штаны порвёт. Решили его попу заморскому показать, тому, что у лекаря гостил, надежду ведь имели, что за морем такая зараза обычное дело, ведь там всё лучшее имеется, не то, что у нас в селе и столице. Ага!
Поглядел поп на старосту, коего силком привели, смиренно белы-рученьки сложивши, пахитоску изо рта выплюнул да и сказанул:
- Знаю я, что делать. Готовьте столб для праздника да хворосту натаскайте посуше.
- И что будет? – спросили селяне. - Масленицу отмечать станем? – ухмыльнулись.
- Тёмный вы народ: черепах не варили, анчоусы не ели и сланцы не носили! - молвил поп. – Душу спасти попробуем.
Душу спасать – оно хорошо, потому откладывать на завтрашний день не стали. Наносили сухостоя, столб обстругали дубовый, хоть сапоги на него вешай – гладкий.
Вечером, поужинавши, собрались всей деревней у лекарской избёнки. Бабы самое лучшее надели, бусами засверкали, румянцем загорелись, мужики гармониста и гусляра по такому случаю привели – стоят все, ждут, не дождутся церемоний разных, «тумрак там там да шевалды балды дрык» попевают весело, перетаптываясь.
Вышел поп к селянам: пузо вперёд, а нос кверху. Велел привязать старосту, что на цепи собачьей был доставлен, будто медведь цыганский, к столбу спиною, и команду дал, молитву сотворивши да спросивши грешного:
- Раскаиваешься, сын мой?
А староста – клац! – зубами да рычать на него.
- Эвон ты как! – рассерчал поп. - Покайся! - отступивши, чтоб староста его не достал на цепи, молвил настырно да крикнул, слюною брызжа, дурачку одному деревенскому: - Запаливай!
Народ ни с места – переглядываются, даже наш дурак онемел: разве ж можно так? Ладно там … чучело какое соломенное стояло, запросто бы огонь кинули, а тут староста целый, хоть и шерстью обросший, да свой, сельский!
- Поджигай, я вам говорю! – подстрекать стал поп заморский.
Закипели мужики, переглянулись недобро:
- Живого человека? Старосту? – переспросили, а поп закивал, потрепанным талмудом заслонившись. - Да ты бунт великий затеял, сам на его место метишь! – заподозрили неладное.
- А что? Это ж дьявольские козни, – подивился поп, и сам факел в лекарской водице огненной мочить стал.
- По уху не хочешь за такое? – вышел вперёд гармонист, рубаху свою любимую в горошек на груди разодравши.
- На инквизитора идёшь? – матюгнулся поп по-ненашенски голосом бабьим.
Мужики, хоть и злые, да не звери какие, чтоб над человеком измываться. Если б приказал поп колоду поставить, да буйну головушку топором тяп! – оно понятно, никто б не противился, намучились же все от вытья да шараханья от старосты. Да и то подумали б, перед тем как расправу чинить над поставленным от князя человеком: вдруг, донесёт кто?.. А, ежели б не подумали, так на другой бы день напились с горя.
Тут лекарь подоспел – в другую деревню ходил роды принимать.
- Что за аутодафе тут устроили? – молвит, а сам замученный шатается, не спавший три ночи.
Замолчал народ, стал лекаря слушать – попробуй его не послушай! – такое леченье устроит, сам не рад будешь, когда после клизмы под болотные пиявки скользкие ляжешь.
Цену лекарю знали, в других деревнях бабки-повитухи да бабки-шептухи с травами-кореньями не одного селянина спровадили на тот свет… а этот и от гноя избавит, и брюшные, и грудные болячки знает, чем лечить, чтоб пожил ещё человек, солнцу порадовался, по траве-мураве походил, ратует за каждого. Зуб заболит – пилюлю даст да вмиг боль отступит, простоит ещё зуб, не один кусок мяса прожуёт. А бабки-то сразу драть, ежели к ним пойдёшь со щекою перевязанной. Кабы бабкам поддавались, так давно бы все пнями зубными скалились.
Рассказали ему мужики, что душу спасти хотели моленьями и приготовленьями. Засмеялся лекарь тогда, взял молоток и, постукавши горемычного старосту, молвил:
- Меланхолическая ликантропия. Медицина бессильна, увы, - опустил в безволии руки. – Лучшие лекарства для лечения - свежий воздух, отпуск на природе вдали от людей и химических выбросов. Может и отойдёт ещё, - обнадёжил лекарь да приказал отпустить пациента.
- А заразиться можно? – спросил дурак деревенский, которому учёба в голову не шла.
- От нервов это, понятно? - ответ дал лекарь. – Я семьдесят три  младенца за три дня принял! Отдохнуть хочу, а вы делайте, что хотите – устал я. Ненормальная рождаемость у вас, демографический кризис вам не грозит.
- А что тут такого? – пожали плечами бабы. – Мужики ж по весне с войны вернулись, а мы их дождались.
- Понимаю. Для устроения демографического взрыва надо чаще организовывать войны, потому что в мирных условиях вы игнорируете продление рода за выделенные специально из казны средства. Испытания  вам всякие подавай, романтичные натуры вы наши и жалостливые!
Попрекнувши баб за свой недосып, поплёлся лекарь в избёнку. Глаза осоловелые потирал он дорогою, а поп молвить ему что-то хотел про заморские страны, где за копейку готовы бабы удавиться, да селяне не дали:  не бреши - там всегда легче жилось! и нечего, мол, к хорошему человеку приставать.

Пришлось мужикам снять цепь с хворого старосты, да наподдать ему, как следует, чтоб больше в их деревне не объявлялся, заразу не разносил по ветру.
Сторожевого Трезорку я тогда спустил вслед догонять… Так и сгинул пёс, не вернулся, один ошейник окровавленный нашли в кустах – жалко. Что стало после со старостой - некому было узнавать: сбежал и сбежал, на его месте нынче другой шкурник сидит, боярам потакает. А попа заморского отвалтузили по первое число, покуда лекарь спал. За что? А ни за что его так! - за человечество, считай. А ещё за папеньку его всыпали, коему, видно, недосуг было сына уму-разуму учить, почтению к роду человеческому. Лекарь не в обиде на нас остался, жуликом и мизантропом своего жильца наутро обозвавши, – и  поделом ему!


Рецензии
Необычный рассказ. Респектую))

Лев Рыжков   08.01.2015 00:19     Заявить о нарушении
Спасибо. :) Когда-то увлекалась таким. Но это отрывок.

Ольга Семёнова   08.01.2015 00:30   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.