Бей своих ч. 2

Бей своих…
ч.2
До «полного вскрытия…»

9 июня 1946 года был издан приказ № 009 Министра Вооруженных Сил Союза ССР Генералиссимуса Советского Союза И. Сталина, где приводились «прегрешения» маршала Жукова Г.К., одно из которых состояло в том, что: «… маршал Жуков, будучи сам озлоблен, пытался группировать вокруг себя недовольных, провалившихся и отстраненных от работы начальников и брал их под свою защиту, противопоставляя себя тем самым правительству и Верховному Главнокомандованию»  .

 В конце приказа резюмировалось: «Совет Министров Союза ССР … принял… решение об освобождении маршала Жукова от занимаемых им постов и назначил его командующим войсками Одесского военного округа».

Однако на этом травля Г.К.Жукова, как известно, не закончилась.

В ходе пленума ЦК ВКП/б/, вечером 21 февраля 1947 года «тов. Жданов» озвучил предложение «вывести из состава кандидатов в члены Центрального Комитета Жукова», мотивируя это тем, что Жуков по его мнению, - «…рано попал в Цент¬ральный Комитет партии, мало подготовлен в партийном отношении», что, - «в кандидатах ЦК Жукову не место», сославшись на «…ряд данных», который «показывает, что Жуков про¬являл антипартийное отношение», о чем «известно членам ЦК», в связи с чем «будет целесообразно его (Жукова, - Авт.) не иметь в числе кандидатов в члены ЦК».

Как констатировал «Председательствующий Молотов»,  «Предложение об исключении Жукова из состава кандидатов в члены ЦК утверждено единогласно» .

Георгий Константинович тяжело воспринял известие об этом решении. В письме Сталину от 21 февраля 1947 года он писал: «… Исключение меня из кандидатов ЦК ВКП(б) убило меня» . Согласитесь, что в устах человека, не склонного к сантиментам, подобное признание свидетельствовало о переживании глубокой личной драмы, связанной с решением пленума.

В покаянном письме от 27 февраля 1947 года Жуков, докладывая Сталину «о своих ошибках», писал: «… я виноват в том, что проявлял мягкотелость и докладывал Вам просьбы о командирах, которые несли заслуженное наказание. Я ошибочно счи¬тал, что во время войны для пользы дела лучше их быстрее простить и восстано¬вить в прежних правах. Я сейчас осознал, что мое мнение было ошибочным» . Едва ли Георгий Константинович был искренен, называя «ошибкой» свои действия по вызволению из сталинских застенков попавших туда стараниями НКВД военачальников. Скорее этот отрывок говорит о душевном состоянии человека, поставленного в условия, не оставляющие ему иного выбора...  (О том, что Жуков и в дальнейшем старался не бросать на произвол судьбы преданных ему подчиненных, может свидетельствовать, в частности, его обращение в начале 1948 года к начальнику 6 управления МГБ СССР Н.Власику с просьбой «оставить в покое» А. Бучина  – водителя маршала, что, однако, не спасло того от ареста, последовавшего 27 апреля 1950 г. ).   
 
«Давно уже не является новостью тот факт, что в Жукове Сталин видел одного из главных соперников в полководческой славе. Но … нужны были убедительные «доказательства», которые свидетельствовали бы о его нелояльном отношении к «полководцу всех времен и народов» - Сталину» , - пишет Н.Смирнов.

После известного письма главнокомандующего Военно-Воздушными Силами Советской Армии Главного маршала авиации А.А.Новикова, «выбитого» из него 30 апреля 1946 года  и последующих шагов по дискредитации Жукова, о которых сказано выше, государственному руководству потребовалось получить новые доказательства его «вины».

Начались аресты подчиненных Жукова, его бывших сослуживцев.

Авторы книги «Досье на маршала», говоря о волне арестов бывших и нынешних сослуживцев Жукова, произведённых руководителями МГБ СССР с конца 1947 и до начала 1950 года, отмечают, что арестованных «Контрреволюционеров» заключали в Лефортовскую тюрьму, и в течение нескольких лет они находились под следствием, которое сводилось к беспрерывным  ночным допросам, перемежаемым пытками и жестокими истязаниями» .

6 декабря 1947 года арестовали бывшего адъютанта Жукова, слушателя военной академии имени М.В.Фрунзе подполковника Семочкина Алексея Сидоровича .

В протоколе допроса Семочкина от 29 декабря 1947 года записано: «Среди ущемленных и обиженных, пользовавшихся покровительством Жукова находились и те, кто раньше подвергался аресту или судимости со стороны органов советской власти (канва допроса, как видим, прямо следует установке приказа № 009 от 9 июня 1946 года, - Авт.).

В 1941 году органами НКВД был арестован бывший член Военного Совета КОВО Борисов, который…, отбывая наказание в исправительно-трудовом лагере, прислал на имя Жукова письмо с просьбой возбудить ходатайство о его освобождении.

По указанию Жукова я написал Борисову письмо, сообщив ему, что по его просьбе будут приняты соответствующие меры, а через некоторое время Борисов действительно, благодаря ходатайству Жукова был освобожден из заключения и получил назначение в Вооруженных Силах.

Борисов был назначен Жуковым комендантом города Лейпциг, широко занимался мародерством, присваивал себе вещи в больших размерах и снабжал ими Жукова».

В суде Семочкин заявил, что на предварительном следствии на него  «нажимали и требовали давать показания» , что следователь в протоколе записывал его показания «совсем не так, как… в действительности показывал…», что он «подписал протокол потому, что был в таком состоянии, что готов был покончить жизнь самоубийством» .

Поэтому по понятным причинам наличие в протоколе Семочкина показаний в отношении Борисова совершенно не означает, что Семочкин такие показания на самом деле давал. Да и наивно было бы предполагать, что участие Жукова в решении вопроса о досрочном освобождении Борисова в 1944 году и получения им (Борисовым) «назначения в Вооруженных Силах» являлись для ведомства Абакумова тайной до допроса Семочкина. Вероятно отзыв Борисова в апреле 1947 года из Лейпцига в Москву в распоряжение Управления кадров МВО, последующее увольнение его в запас, и «получение» о нем показаний от Семочкина являлись частями, своего рода этапами, так называемой «предследственной» подготовки будущего арестанта. Подобного рода практика была успешно апробирована в НКВД еще при Ежове, и приобрела характер рабочей технологии, позволявшей не спеша, в «плановом», так сказать, порядке вывести человека из привычной ему социальной микросреды – коллектива, где он себя уверенно чувствовал и где все его знали,  в новые для него условия, когда неожиданный арест не был бы так заметен окружающим, а сам бы человек его меньше всего ожидал.

О.Ф. Сувениров по этому поводу в частности писал: «…пожалуй, наиболее излюбленным методом подготовки ареста… было предварительное перемещение по службе (как правило, с понижением). …часто практиковался и способ вызова… комначполитсостава… в Москву, под разными предлогами…» . Аресты по такой схеме происходили как мало заметные для окружающих эпизоды, нередко в поезде, при следовании офицера к новому месту службы, или вскоре после такого назначения, когда его еще мало кто знал; в период отпуска, в санатории и т.п. В данном случае – после увольнения в запас. Согласитесь, одно дело арестовать коменданта гор. Лейпцига, назначенного на эту должность Жуковым, награжденного двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом «Крест Грюнвальда» 3 степени, медалями, и несколько другое, – отошедшего от дел пенсионера - полковника запаса.

В приказе № 009 не приведены конкретные имена «недовольных, провалившихся и отстраненных от работы начальников», которых Жуков «брал … под свою защиту», но заместитель начальника Главного управления политической пропаганды армейский комиссар 2 ранга Владимир Николаевич Борисов, осужденный в 1941 году по анекдотичному обвинению… в мошенничестве, об освобождении которого ходатайствовал Жуков, несомненно был одним из них.

Жуков впоследствии вспоминал: «В 1947 году была арестована большая группа генералов и офицеров и главным образом те, кто когда-либо работал со мной. В числе арестованных были генералы Минюк, Филатов, Варейников, Крюков, бывший член военного совета 1-го  Белорусского фронта и другие. Всех их физически принуждали признаться в подготовке «военного заговора» против сталинского руководства, организованного маршалом Жуковым. Этим делом руководили Абакумов и Берия» .

…Борисова арестовали через день после упомянутого допроса Семочкина - 31 декабря 1947 года по ордеру № 3185, подписанному В. Абакумовым. На анкете арестованного имеется пометка «Приб. в 18-40 31.12.47», т.е. за несколько часов до наступления Нового, 1948-го, года.

За  несколько часов до нового, 1948, года оперативники МГБ взяли и Минюка.  Едва ли эти события были случайным совпадением. Пенсионер Борисов, который, согласно постановлению об избрании меры пресечения, «изобличается в преступлениях, предусмотренных ст.ст. 58-10 ч.1 и 58-11 УК РСФСР», явно никуда не мог деться из страны, «находясь на свободе». Как и безвестно в ней затерявшись, «скрыться от следствия и суда», на что лицемерно ссылались, мотивируя необходимость ареста, авторы постановления. С арестом так торопились, что даже не удосужились получить санкцию прокурора, отложив эту «формальность» до 3 января 1948 года.

В постановлении на арест, объявленном арестованному 5 января 1948 года, утверждалось, что «имеющимися в МГБ СССР материалами Борисов изобличается во враждебном отношении к политике партии и советской власти. В беседах со своими знакомыми Борисов высказывает клевету по адресу руководителей советского государства и пытается дискредитировать проводимые в стране мероприятия». Все - в настоящем времени – дабы подчеркнуть актуальность опасного поведения арестованного. Так иногда говорят о действиях, регулярно совершаемых на протяжении какого-то недавнего, последнего промежутка времени, как бы «не успевшего» еще в сознании людей перейти границу, отделяющую настоящее от прошлого, - накануне, неделю назад…  В данном же случае речь шла о 1942-1943 гг., -  времени, когда высказывания находившегося в заключении Борисова старательно фиксировала не одна пара уполномоченных на то ушей, которым надо было отрабатывать оказанное им «высокое доверие»... 

Понимая, вероятно, весьма общий характер приведенного утверждения, авторы документа использовали в качестве безотказной «палочки-выручалочки», ссылку на то, что «по социальному происхождению Борисов сын попа, в 1918 году добровольно служил в белой армии и принимал участие в вооруженной борьбе против Советской власти». При этом как бы упускалось из виду, что высший законодательный орган этой самой власти, в лице Президиума Верховного Совета СССР, своим постановлением «простил» Борисову и его «чуждое социальное происхождение», и сокрытие им факта непродолжительной службы у белых - еще в 1944 году, досрочно освободив осужденного из ИТЛ со снятием судимости.

 Несмотря на то, что в качестве основания для ареста указывалось «уличение» Борисова в антисоветской агитации, интерес сотрудников МГБ, как следует из материалов дела, вызывали, прежде всего, вопросы, никакого отношения к агитации не имевшие. Например, о том, к кому Борисов обращался с просьбами об освобождении, когда находился в Печорском ИТЛ в связи с осуждением в 1941 году, через кого и как он передавал жалобы адресату, в частности, Жукову, пользовался ли услугами посторонних лиц. 

В постановление о предъявлении обвинения от 16 января 1948 года, кратко указано, что «…Борисов достаточно изобличается в том, что, будучи враждебно настроен к партии и правительству на протяжении ряда лет проводил антисоветскую работу». Далее следует вывод - …привлечь Борисова Владимира Николаевича в качестве обвиняемого по ст.ст. 58-10 ч.1 и 58-11 УК РСФСР… Ни о каких конкретных фактах антисоветской работы, проводимой «на протяжении ряда лет», даже не упоминается.

На допросе обвиняемый Борисов заявил: «В предъявленном мне обвинении я виновным себя не признаю…. Никогда антисоветских настроений я не имел и никакой работы против партии и советского государства не проводил...».

Следствие отреагировало стандартно:
«Вопрос: Неправда. Вы скрываете свою враждебную работу и антисоветские связи. Требуем от вас правдивых показаний». После этого у обвиняемого стали выяснять, какое имущество он приобретал в период службы в Германии, насколько его действия были законными, кто из должностных лиц приобретал имущество с его помощью и т.п. Несмотря на наличие архивного уголовного дела за 1941 г., и уже исполненный приговор по нему, представители т.н. «следствия» продолжали «выяснять» давно установленные обстоятельства: кем был его отец, сколько Борисов служил у белых, где и в качестве кого проходил службу в Красной Армии, где и когда вступил в партию, и тому подобное. Тем самым арестованному как бы давали понять, что, несмотря на вступивший в законную силу и исполненный приговор, несмотря на постановление Президиума Верховного Совета СССР о досрочном освобождении и снятие судимости, несмотря, наконец, на вручение ему только в 1945 году двух орденов Красного Знамени, последнее слово в отношении него остается за МГБ.

Обстоятельства осуждения Борисова в 1941 году читателю известны, поэтому, не касаясь их, остановимся на событиях, последовавших за освобождением его из лагеря. Они, по показаниям обвиняемого Борисова, развивались следующим образом.

 Прибыв в Москву, он как военнообязанный, явился в Управление кадров Наркомата Обороны, где был принят начальником одного из отделов Управления кадров генерал-майором Заглядиным, а через две недели  вызван к начальнику Управления кадров генерал-полковнику Голикову. После беседы его направили на высшие стрелково-тактические курсы для переподготовки, где он проходил обучение до декабря 1944 года…  Затем, до февраля 1945 года находился в резервном полку в Москве, где ему  присвоили воинское звание полковника и по его просьбе дали направление на 1-й Белорусский фронт…

Как пояснил Владимир Николаевич, «1-й Белорусский фронт был в то время одним из активных фронтов, где я скорее хотел искупить свою вину перед партией и советской властью. Кроме того, фронтом в то время командовал маршал Жуков, с которым я еще до войны был хорошо знаком».

«Откуда Вы знали Жукова?», - поинтересовался следователь.

Борисов рассказал, что в 1940 году Жуков командовал Киевским Особым Военным округом, где он, Борисов, являлся членом военного совета. Жили они тогда с Жуковым в одном доме, поддерживали добрые отношения, иногда встречались семьями. После назначения в 1940 году на должность заместителя начальника политуправления Красной Армии, Жуков торжественно проводил его в Москву - к новому месту службы.

Уехав из Киева, он с Георгием Константиновичем не встречался вплоть до прибытия в 1945 году в распоряжение отдела кадров 1-го Белорусского фронта, где вскоре был вызван к Жукову на беседу.

«О чем Вы беседовали с Жуковым?», - спросил следователь.

Борисов пояснил, что Жуков встретил его «как старого сослуживца, очень приветливо», но его рассказ об осуждении слушать не стал, заявив, что дело «ему докладывали, и он его хорошо знает», что заявление, посланное Борисовым из заключения, получил и ходатайствовал перед Президиумом Верховного Совета СССР о его освобождении.

В конце беседы Жуков предложил ему должность заместителя командира дивизии, на что он согласился, поблагодарил Жукова и пообещал оправдать оказанное доверие. На этом разговор закончился.

В управлении кадров фронта, Борисов получил назначение, на должность заместителя командира 266 дивизии 26 гвардейского корпуса, и в составе этого соединения воевал до капитуляции Германии. После расформирования дивизии в ноябре 1945 года он приказом командующего советскими оккупационными войсками в Германии маршала Жукова был назначен на должность военного коменданта города Лейпцига.

Ничего «интересного» с точки зрения получения компромата на маршала в этих показаниях не было. Отношение их к сути предъявленного обвинения тоже было весьма опосредованным и никакой информации об антисоветской деятельности обвиняемого не содержало.

Однако следователь продолжал убеждать допрашиваемого в том, что тот «являясь военным комендантом гор. Лейпцига, незаконно приобретал разные дорогие вещи, занимаясь личным обогащением». Обращалось внимание Борисова на наличие у него тех или иных дорогостоящих вещей, предметов одежды, при этом акцент делался на то, что имущество это не относится к категории «необходимого». Сотрудник МГБ, вероятно совершенно забыв, что обвинение в антисоветской агитации никак не относится к характеру и количеству имевшегося у Борисова имущества, а обвинение в совершении должностного или корыстного преступления ему не предъявлялось, продолжал задавать вопросы, касающиеся обстоятельств приобретения советскими офицерами разного рода бытовых предметов от люстр до рыболовных принадлежностей и елочных игрушек.

Вспоминая, как велось следствие по его делу, Борисов в своем заявлении о реабилитации от 14 января 1953 года писал: «…В ходе следствия, особенно после вызова меня к бывш. министру Абакумову, мне стало ясно, что дело не в моей вине, а следствию нужен какой-либо компрометирующий материал на маршала Жукова.

Так как ничего отрицательного о маршале Жукове я сказать не мог, я подвергался всевозможным репрессиям. Мне не давали спать, меня отправили в Сухановскую тюрьму, где держали 6,5 месяцев… у камер сумасшедших и не давали передач и прогулок. Мне неоднократно угрожали побоями. Даже сам б. министр, после того, когда я  заявил ему, что ничего отрицательного о маршале Жукове сказать не могу, приказал следователю: «Избейте его как собаку и отправьте в Сухановскую тюрьму».

Время шло. Накопать материал для обвинения Жукова не удалось К июню 1948 года интерес к Борисову как к возможному источнику негативной информации о Жукове угас. Возлагавшиеся на него в этом отношении «надежды» МГБ не оправдались, и он перестал быть нужен. Его дальнейшая судьба уже никого не интересовала, следовало лишь избавиться от него как от нежелательного свидетеля. Только и всего.

10 июня 1948 года – через полгода после ареста за «антисоветскую агитацию», следствие вновь вернулось к «пережевыванию жвачки» образца 1941 года, восстанавливая во всех подробностях события, связанные с пресловутым обманом партии, сокрытием «чуждого социального происхождения» и службой у белых, изложение которых, начиная с июля 1941 года, занимало уже многие десятки страниц в обоих уголовных делах.

При чтении этих документов невольно возникает вопрос: насколько же безукоризненно должен был служить офицер, если, несмотря на явно предвзятое отношение и достойную лучшего применения настойчивость органов следствия, никаких обвинений, кроме набивших оскомину претензий по поводу «чуждого соцпроисхождения» и «службы у белых» 30-летней давности, ему предъявить не смогли!

И уж совсем беспомощными выглядит в протоколе за 1948 год упоминание о якобы проявленной Борисовым в первые дни войны трусости - обвинения, недоказанность которого Военная коллегия ВС СССР признала еще в 1941 году. 
 
Так называемое «предварительное следствие» по этому делу продолжалось до сентября 1949 года, в связи с чем сроки следствия и содержания обвиняемого под стражей многократно продлевались. В соответствующих постановлениях о продлении этих сроков – формальная дань требованиям закона - органы предварительного следствия неизменно отмечали: «На следствии Борисов признал, что на протяжение ряда лет скрывал свое социальное происхождение и службу в белой армии Колчака, обманным путем пролез в партию и на руководящую работу в Советскую Армию». Далее следовала туманная фраза о необходимости дальнейшей неустанной работы «для полного вскрытия преступной деятельности», в связи с чем срок следствия и содержания арестованного Борисова под стражей необходимо продлить. Шли месяцы, менялись должностные лица, причастные к «расследованию» этого дела, но фраза о сокрытии Борисовым того, что отец его был священником, а сам он в юношестве служил в самоохране г. Бузулука, в постановлениях «о продлении…» оставалась неизменной. Ну как можно было не продлить срок следствия по делу поповского сына и бывшего колчаковца? Даром, что ВК ВС СССР  разобралась с ним за эти прегрешения, что называется - «по полной программе», еще в 1941 году.

20 июля 1949 года было вынесено постановление об исключении из предъявленного Борисову обвинения ст. 58-11  УК РСФСР. Однако, срок следствия и содержания арестованного Борисова под стражей продлевался всё это время по мотивам необходимости «полного вскрытия преступной деятельности Борисова» и того, что следствие по делам других арестованных, «с которыми Борисов, находясь на свободе, поддерживал преступную связь еще не закончено». Следовательно, исключив из обвинения ст. 58-11 УК РСФСР, следствие фактически признало, что Борисов длительное время содержался под стражей… по надуманным основаниям. В 1953 году Борисов в заявлении о реабилитации совершенно обоснованно констатировал: «Следствие велось около двух лет и моя вина ни в какой степени доказана не была».

Поскольку предъявить ему было практически нечего, следственные органы решили обойтись превращением его в «ярого антисоветчика», чем и ограничиться. Однако, поскольку по части доказательств вины Борисова дело его было практически «пустым», направлять его в Военную коллегию ВС СССР не рискнули и решили передать в Особое совещание, разобраться так сказать «по-домашнему». На том и порешили.

7 сентября 1949 года постановлением Особого совещания при МГБ СССР по обвинению по ч. 1 ст. 58-10 УК РСФСР Борисов «за в антисоветскую агитацию» заключен в ИТЛ сроком на 5 лет.

Отмечая надуманность обвинения и необъективность следствия, Борисов в 1953 году писал в заявлении, что в материалах дела «ряд моментов, смягчающих обстановку не были указаны и ряд моментов были изложены  тенденциозно и неправильно.

Например, в 1941 году в начале войны я был осужден к 5 годам по ст. 169 ч. 2 за сокрытие службы в белой армии в своей ранней молодости. В 1944 году решением  Президиума Верховного Совета СССР  я был досрочно освобожден со снятием судимости. О снятии судимости в деле не записано. Нигде не записано о моей 25 летней службе в армии, о участии в боях в период гражданской войны. Не указаны мои правительственные награды.
В деле указано, что я выходец из социально чуждой среды т.к. я родился в семье сельского священника, но нигде не указано, что мой отец еще до октября месяца 1917 года снял свой сан и работал учителем в десятилетках и техникумах. Мне опять ставится в вину, что я обманным путем пролез на ответственные посты, но нигде не указано, что я за свою работу получал благодарности и был награжден правительственными наградами.
В результате такого освещения вопросов Особое совещание в сентябре 1949 года осудило меня к 5 годам ИТЛ… Несмотря на малый срок наказания, я был направлен в особо режимный лагерь. Где я содержался с иностранными шпионами и власовцами».

Обращения жены Борисова и самого его с просьбами о пересмотре дела постановлениями от 4 февраля 1952 года и от 24 февраля 1953 года руководителями секретариата Особого совещания были оставлены «без удовлетворения».

4 марта 1953 года в секретариат Особого совещания при МГБ СССР из административного отдела ЦК КПСС поступило очередное заявление Борисова В.Н. с просьбой о реабилитации. Постановлением следственной части по особо важным делам МВД СССР, утвержденным 5 мая 1953 г. заместителем министра внутренних дел СССР генерал-полковником Б.Кобуловым, в удовлетворении обращения отказано в очередной раз. Причина отказа - т.н. «антисоветские высказывания» Борисова, якобы допущенные им, по утверждению неназванных следствием лиц, в 1942-1943 годах в период отбывания наказания в ИТЛ. (Вероятно, те, кому было вверено обеспечение безопасности советской власти, всерьёз полагали, что незаконно репрессированные граждане не могли проявлять свое отношение к руководству тоталитарным режимом, установленным в стране, иначе, как в виде выражения «чувства глубокого удовлетворения» по поводу своей изуродованной жизни, разрушенных семей, надломленной психики, искалеченного здоровья и тому подобных неизбежных «издержек производства» конъюнктурной системы правосудия). 

Однако полковник запаса Борисов не сдавался. В 1953 году он отправил еще ряд заявлений о реабилитации в различные инстанции, в том числе, в апреле 1953 г. - Министру внутренних дел СССР, в сентябре 1953 г. Генеральному прокурору СССР. Поскольку разрешение их приняло волокитный характер, 18 марта 1954 года Главной военной прокуратурой в МВД СССР было направлено требование ускорить проверку.
24 апреля 1954 года председатель Комитета государственной Безопасности при Совете Министров СССР генерал-полковник И. Серов утвердил заключения по архивному следственному делу Борисова В.Н.

В этом документе, в частности, отмечалось, что «…обвинение Борисова в антисоветской агитации основывается на агентурных донесениях…, относящихся к 1942-1943 гг., то есть к периоду пребывания его в исправительно-трудовом лагере… агентурные сообщения в отношении Борисова не проверялись и не документировались, следовательно, не могли служить юридическими доказательствами для обвинения Борисова в антисоветской агитации».
Далее констатировалось, что, поскольку «в процессе… следствия по делу Борисова каких-либо данных, подтверждающих… материалы в отношении совершения Борисовым преступлений, предусмотренных ст. 58-10 ч.1 УК РСФСР не добыто,… уголовное преследование его по этой статье подлежит прекращению».
О действительной причине репрессий в отношении Борисова в  заключении лаконично и весьма уклончиво отмечалось: «Как установлено сейчас проверкой, допросы Борисова… были направлены на получение компрометирующих материалов на лиц, занимающих ответственные государственные посты».
Отмечая, что «на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» Борисов В.Н. из заключения был освобожден и судимость с него снята, - автор заключения предлагал, - исходя из вышеизложенного…возбудить ходатайство перед Генеральным прокурором Союза ССР об отмене решения Особого совещания при МГБ СССР от 7 сентября 1949 года в отношении Борисова Владимира Николаевича и прекращении его дела по ст. 204 п. «б» УПК РСФСР» (подчеркнуто мной, - А.Ч.).

Указанная статья УПК предусматривала возможность прекращения уголовного дела за недоказанностью участия обвиняемого в совершении преступления. То есть по логике автора заключения, получалось как бы, что преступление-то (антисоветская агитация со стороны Борисова), на самом деле все же совершено, но вот только доказать, что Борисов в нем участвовал, извините, не получилось... Подобная правовая ситуация применительно к данному составу преступления, выглядела явно абсурдной.

3 июля 1954 года Генеральной прокуратурой СССР принесен протест (в порядке надзора) в Военную коллегию Верховного Суда СССР, где предлагалось: «Постановление Особого совещания при МГБ СССР от 7 сентября 1949 года в отношении Борисова Владимира Николаевича отменить и уголовное дело на него за отсутствием состава преступления в уголовном порядке прекратить». 

Почти одновременно, 8 июля 1954 г., Председатель  Верховного Суда СССР А. Волин  принес протест в Пленум Верховного Суда Союза ССР на отмену приговора Военной коллегии Верховного Суда СССР от       17 сентября 1941 года по делу Борисова Владимира Николаевича и прекращение уголовного дела производством на основании ст. 4 п.5 УПК РСФСР, т.е. за отсутствием состава преступления.

Определением от 10 июля 1954 года Военная коллегия Верховного Суда СССР отменила постановление Особого совещания при МГБ СССР от 7 сентября 1949 года в отношении Борисова В.Н. и уголовное дело за отсутствием состава преступления прекратила.

16 июля 1954 года постановлением Пленума Верховного Суда СССР был отменен и приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 17 сентября 1941 года и уголовное дело в отношении Борисова В.Н., по тому же основанию прекращено.

3 августа 1954 года в приемной Военной коллегии ВС СССР Борисову были объявлены определение ВК ВС СССР и постановление Пленума ВС СССР и выдана соответствующая справка.

19 октября 1954 года заместителем Главного военного прокурора генерал-майором юстиции В. Жабиным в Президиум Верховного Совета СССР направлено заключение о необходимости удовлетворения ходатайства Борисова В.Н. о восстановлении его в правах на правительственные награды, которых он был лишен Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 августа 1950 года…

А.В.Чураков


Рецензии