Бей своих!..

Бей своих!..

ч.1

О трагедии офицерского корпуса Советской армии первых месяцев Великой Отечественной войны сегодня написано немало. После принятия 18 октября 1991 года Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» появился ряд публикаций о жертвах этих репрессий среди советских военнослужащих, в том числе, высшего командного состава. Герои этих трагических повествований навсегда заняли место в российской военной истории, ощутив на себе вначале первые последствия удара немецкой военной машины, а затем, приняв удар от советской репрессивной системы - удар в спину.

Иной раз было достаточно незначительного повода – штриха из прошлого, неосторожно брошенного слова, чтобы офицер, (да только ли офицер!), несмотря на безупречную предыдущую службу Отечеству, оказался неугодным. Внезапный арест… Так называемое «следствие»… Затем - заседание Военной коллегии Верховного Суда, - непременно «закрытое» - дабы, упаси Бог, не разгласить принародно «великую государственную тайну» – тайну бесконечной зависимости сталинской Фемиды от политической конъюнктуры. 

Был человек, - и нет его. Вроде и не было никогда. Что там с ним, куда делся – передавалось шепотом лишь между ближайшими родственниками да немногочисленными друзьями, становясь опасной для озвучивания легендой, где общеизвестные факты трагически переплетались с осторожными предположениями и красноречивыми недомолвками, оставаясь глубинной неразрешимой болью жен и детей на десятилетия вперед – на всю оставшуюся жизнь.

Лишь в период хрущевской оттепели ненадолго вспомнили о них по «подсказкам»-заявлениям «неугомонных» родственников или самих репрессированных – тех, кому посчастливилось выжить.

Подобным образом сложилась судьба и Владимира Николаевича Борисова – армейского комиссара 2 ранга, заместителя начальника Управления политической пропаганды Красной Армии.

Однако, тайное, как уверяют некоторые историки - оптимисты, рано или поздно становится явным…
***
Борисова арестовали 11 июля 1941 года по указанию начальника Главного политического управления Красной Армии Л.З. Мехлиса на основании поступивших в Управление особых отделов НКВД СССР «материалов о его прошлом». Некая таинственная многозначительность, внутренне присущая данному словосочетанию, может подтолкнуть впечатлительное воображение к леденящему кровь образу этакого коварно замаскировавшегося злодея, тайно совершавшего на протяжении многих лет тяжкие преступления, и разоблаченного, наконец, бдительными представителями органов.

Что же это было за «прошлое», потребовавшее, несмотря на тяжелейшие для страны дни, вырвать из рядов ее защитников офицера, прослужившего в Красной Армии 20 лет, и уже, вероятно, по одной только этой причине не бесполезного в деле защиты Отечества?

Вот как «криминальное прошлое» Борисова выглядело в изложении Мехлиса в письме, направленном им 11 июля 1941 года «Товарищу Сталину» и «Товарищу Молотову»:

«…в связи с поступившими материалами о… прошлом… на прямо поставленные вопросы Борисов признал, что он:
1. Скрывал добровольное вступление в белую армию и службу в 111 белом Бузулукском стрелковом полку в течение года;
2. Скрывал свой арест ВЧК в 1919-1920 гг.;
3. Скрывал, что его отец был священником (везде писал учитель);
4. Скрывал, что учился в реальном училище, ибо часть реалистов Бузулука ушла к белым…».
Туманно сгущая краски, Лев Захарович намекал в письме и на некие «другие», якобы числившиеся за Борисовым, «антипартийные дела», невесть кем «в свое время смазанные»…

Будучи опытным аппаратчиком, он прекрасно знал, что в обстановке «здорового» недоверия, культивируемого в стране, любая ссылка, намек на неблагонадежность, нелояльность к власти, да еще «четырежды скрытую» - лучшая из гарантий быть «услышанным». Подробности в таких случаях даже обременительны. С подробностями можно спорить, не соглашаться, приводить контрдоводы, требовать доказательств. Куда труднее доказательно опровергнуть, например, утверждение о наличии в твоем прошлом антипартийных дел, которые к тому же «были смазаны», или объяснить, что громко звучащее «добровольное вступление в белую армию» было, как говорится, «скорее бедой, чем виной», и уж во всяком случае, не имело под собой никакой так называемое «идейной» основы.

Для пущей убедительности Мехлис вставил в письмо пассаж и на самую «горячую» тему, отметив, что Борисов, находившийся с началом военных действий в Прибалтике, «…с наступлением трудностей… растерялся… самовольно приехал в Москву» и «рассказывал о положении на Северо-Западном фронте в таких по сути дела пораженческих тонах, что я вынужден был крепко призвать его к порядку».

В письме, как бы невзначай, упоминалось, что «с ведома Народного Комиссара тов. Тимошенко» в Прибалтику Борисова командировал «тов. Запорожец». Понимать это, видимо, следовало так: «тов. Мехлис» не имеет ровным счетом никакого отношения к неприятной истории, произошедшей с «растерявшимся» в трудной обстановке своим заместителем. Кроме, разумеется, своевременно проявленной бдительности, позволившей выявить «пораженца».

В конце автор резюмировал: «На основании всего этого мною дано указание Борисова арестовать. Арест произведен».
И на всякий случай добавил: «Предварительно по этому вопросу я позвонил тов. Молотову. Л.Мехлис».

Сочинение было составлено четко, лаконично, с обеспечением автору многократного прикрытия от «монаршего» гнева в виде читающегося не только «черным по белому», но и между строк: я выявил, я «вынужден был крепко призвать к порядку» собственного зама, я проявил принципиальность, оперативность и решительность – по принципу: «Бей своих, что б чужие боялись!», - не забыв при этом «позвонить» старшему товарищу. Не совсем, правда,  понятно, для чего звонил  – не то - доложить о том, что принял решение об аресте, не то – лишний раз «зафиксировать» проявленную бдительность... и испросить «добро» на реализацию… Одним словом, с точки зрения негласных законов аппаратно-эпистолярного жанра в советском его варианте, письмо вполне могло служить образцом «высшего пилотажа» для госчиновников, не достаточно поднаторевших в практике общения с сильными мира сего.   

В чем же на самом деле был повинен Борисов?

Как видно из его, не опровергнутых следствием, показаний, события развивались следующим образом.

Его отец до революции действительно был сельским священником, но в 1917 году сложил с себя священнический сан, и в последующем зарабатывал на жизнь преподавательской работой. Крамолы за ним не числилось, и советская власть педагогической деятельности бывшего батюшки не препятствовала. Семья жила в деревне под Бузулуком - небольшим городком, расположенным почти в 250 км от Оренбурга.

В июне 1918 года Бузулук, где Владимир Борисов обучался в реальном училище, заняли белые. Новые хозяева города организовали из юных «реалистов» так называемую квартальную охрану – группы, призванные поддерживать порядок в городских кварталах. В одной из таких групп и оказался Борисов.

В суде он рассказывал об этом событии: «Мне было 17 лет. Я жил в деревне за 45 км от города. Однажды, прибыв в город, я встретил своих товарищей, которые были одеты в военную форму и очень щеголяли этим передо мной. Мне это понравилось. Прибыв в деревню, я попросил разрешения родителей мне также записаться для несения в городе квартальной охраны. Мне в этом отказали».

Но Владимир родителей не послушал и в квартальную охрану все-таки записался, - по его собственным словам, уж «очень хотелось ходить в залихватской одежде».

Можно ли осуждать за это 17-летнего деревенского парня, который и предположить не мог, чем через пару десятков лет обернется для него бесшабашный юношеский интерес к военной, показавшейся ему «залихватской», форме.

Между тем, события в стране стремительно развивались по сценарию, не входившему в планы многих её граждан. Постановлением ВЦИК от 2 сентября 1918 года Советская республика превращалась «в военный лагерь» , со всеми вытекающими отсюда последствиями.   

Возможно, служба в квартальной охране так и закончилась бы для Владимира ничем. Но в сентябре 1918 года к Бузулуку подошли красные части. Будущее пугало неизвестностью, от которой люди, как часто бывает, пытались избавиться, строя различные предположения. По городу пошли слухи, что всех, кто нес квартальную охрану, красные будут расстреливать. В начале сентября 1918 г. в газете «Известия» была опубликована инструкция народного комиссара внутренних дел Г.Петровского, адресованная всем местным Советам и требовавшая, чтобы «расхлябанности и миндальничанью был немедленно положен конец...», отделам милиции и чрезвычайной комиссии предписывалось «принять все меры к выявлению и аресту всех подозреваемых с безусловным расстрелом всех, замешанных в контр.р. и белогвардейской работе…» . А в соответствии с изданным 5 сентября 1918 года, постановлением СНК «О красном терроре», подлежали «расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам» .

Так что слухи о вероятном расстреле не были игрой воображения, а имели под собой вполне реальные основания. Не желая расплачиваться жизнью за слабость к военной форме, Борисов и его друзья, посоветовавшись между собой, сочли за лучшее отступить из Бузулука вместе с белыми.

Так, не особенно вникая в политические тонкости борьбы между белыми и красными, между властями «законными» и «самопровозглашенными» и т.д. они стали «добровольцами» белой армии, куда их зачислили в качестве рядовых. Часть, в которую они попали, влилась затем в армию Колчака, и вместе с ней вновь испеченные вояки продолжали отступать под напором красных.

Однако боязнь предстоящей расправы со стороны красных, названная Борисовым на следствии как причина его ухода с отступавшими белыми частями, представителей следствия не устраивала. Юноша, запутавшийся в перипетиях гражданской войны, - это было слишком просто и не имело желаемой политической подоплеки, без которой сам факт ареста Борисова выглядел жалким и незначительным, скорее как мелкая и неуместная на фоне нагрянувшей войны придирка, чем выявление матерого антисоветчика, успешно маскировавшегося два десятилетия. Следователь и не скрывал, что, собственно, требуется от допрашиваемого.

Из протокола допроса: «…Вопрос: Зачем вы стараетесь придумать причину вступления в  белую армию. В нее ведь вы вступили, будучи враждебно настроенным против Советской власти?», - без признания факта «враждебной настроенности», обойтись было никак нельзя.

Но Борисов неизменно отвечал: «Это неверно. В белую армию я вступил исключительно из-за боязни расправы со стороны красноармейцев…», - то есть говорил, как было на самом деле, продолжая упорствовать в своей «ереси» и не желая признавать требования следствия. 

Вместе с тем, оснований обвинить арестованного в совершении каких-либо конкретных действиях, направленных против советской власти, кроме формального факта службы у белых, не имелось.
Хотя, как рассказывал Борисов, его служба в белой армии и началась с направления в сентябре 1918 года на фронт, но в районе станции Тростянка эшелон, в котором он находился, попал под артобстрел и отошел вначале к Бузулуку, а затем к ст. Сорочинской. Далее, уже походным порядком, полк продолжил отход к ст. Царь-Никольской Уральской области, а после повторного обстрела артиллерией красных - к станице Ташлинской, откуда, спустя пару месяцев, двинулся на Оренбург.

В Оренбурге, с получением частью лошадей, Борисов был назначен ездовым и через месяц в новом качестве проследовал с полком в гор. Кустанай. А еще через 4 месяца, полк «эшелоном был направлен в Троицк, затем в Орск и Тургайские степи».

Одним словом, повоевать за Белое дело ни ему, ни его друзьям - бывшим «реалистам», так и не пришлось. Но время, проведенное в армии, не прошло даром. Поняв, что положение, в котором он оказался, ничего кроме неприятностей в ближайшем будущем не сулит, Борисов стал искать выход. Впрочем, он был в этом не одинок.

Среди личного состава начались брожения. Обстановка в белых частях постепенно выходила из под контроля офицеров.

24 мая 1919 года Верховный правитель и Верховный главнокомандующий адмирал Колчак издал приказ № 131, где в частности говорилось:
«Из поступивших ко мне донесений видно, что за последнее время на фронте имели место случаи:
1) Добровольной сдачи в плен молодых солдат армии из числа мобилизованных и переход к противнику до боя.
2)     Во время боев замечались случаи враждебных действий со стороны населения.
Подтверждаю к неуклонному исполнению всем начальникам от старших до самых младших моих приказов об отношении к населению и подтверждения в этих отношениях законности и охраны личной и имущественной неприкосновенности населения.
Приказываю: 1) Все движимое имущество сдавшихся добровольно в плен или перешедших на сторону противника, а также лиц, добровольно служащих на стороне красных, конфисковать в пользу казны.
2) Собственную землю лиц тех же категорий конфисковать в распоряжение Правительства и передать для удовлетворения нужд солдат и их семей, пострадавших во время настоящих военных действий.
3) Во время ведения операций упомянутых выше предателей и изменников в плен не брать и расстреливать на месте без суда; при поимке же их в дальнейшем будущем арестовывать и предавать военно-полевому суду.
Приказ этот распубликовать и распространить среди населения также прочесть во всех ротах, батареях, сотнях и командах» .

Приказ «распубликовали». Однако «драконовские» меры помогали лишь до случая, заставляли быть людей осмотрительней, но изменить ситуацию коренным образом уже не могли. Власть Колчака все больше расшатывалась. То в одном, то в другом месте возникали волнения, население выражало недовольство действиями колчаковских офицеров и атаманов - открытым грабежом, погромами, насилием. Жестокость в войсках укреплению дисциплины также не способствовала.

Например, запуганные расправами солдаты колчаковской армии, мобилизованные из Тобольской губернии, писали своим врагам:
«Добрый день товарищи красноармейцы!
Приветствуем Вас за ваши блестящие успехи и шлем, все насильно мобилизованные фронтовики Тоб. губ., вам горячий привет с пожеланием всех благ в мире.
Мы чувствуем, что близок час расправы над колчаковщиной. Вам нужно нанести на них сейчас последние могучие удары и армия Колчака рухнет. Просим вас, товарищи красноармейцы, воодушевлять малодушных, поднять воинственный дух в Красной армии. Товарищи мобилизованные. Не переходите в белую гвардию, здесь пленных расстреливают, и вот у нас все боятся.
Ну, до свидания, товарищи, надо удирать!
Да здравствует Красная армия.
Да здравствует Всероссийская Советская Федеративная Социалистическая Республика.
Солдаты сибиряки» .

Другие их соратники «по борьбе» вторили:
«Товарищи!
Напирайте попуще, и тем более старайтесь обходом захватить всех в плен. Сейчас солдаты все расстроены и все готовы покинуть Колчака и прочих приспешников старого режима. Но только одно – не может подняться дух в сердцах нашей темноты.
Под страхом крокодилов и посредству ихних плетей и расстрелов нам приходится пока остаться в рядах белой банды. Но это будет недолго, скоро, скоро настанет расправа над буржуазией. Мы все знаем, что мы идем под палкой, насильно мобилизованные чехами и золотопогонниками, нас много побили в Тюмени в восстании против погонов.
Нас запугивают, что красные расстреливают и мучают разными пытками.
Отпечатайте наше нескладное послание в прокламации, чтобы знали все товарищи, как мы воюем.
Да здравствует Совет.
Мир хижинам
Война дворцам.
Солдаты тоболяки» .

Какой-то белогвардейский солдат в отчаянии призывал:
«Товарищи красноармейцы.
Если вы не расстреливаете тогда догоняйте и выручайте нас от золотых погонов. Оно хотя нас очень много, да организации нету и нельзя ничего сделать. Не все так понимают.
Товарищи, довольно нам проливать крестьянскую жизнь. Давайте жить мирно, мы находим ваши прокламации и все верили, но знайте все как-то опасно.
Писал стрелок» .

До Владимира и его товарищей тоже доходили упорные слухи, что в Красную Армию принимают рядовых солдат, добровольно ушедших из белой армии, и что семьи таких перебежчиков не репрессируют. В условиях, когда неосторожный шаг нередко грозил серьезными неприятностями не только самому солдату, занесенному, зачастую волею случая, на ту или другую сторону баррикад, но и его близким, данное обстоятельство играло не последнюю роль.

«Это влияние, - как рассказывал Борисов на следствии, - распространилось на меня, и в 1919 г. я окончательно решил вместе с остальными совершить побег и… перейти к красным…», - ситуация достаточно банальная для того беспокойного времени и для многих, чья юность оказалась закрученной в водовороте разгоревшихся послеоктябрьских политических страстей.

В районе Актюбинска в августе 1919 г. с группой товарищей, которых знал еще по Бузулуку, - Татаринцевым Георгием, Стельмащенко, Бухаловым, Козловым, Калабухом и другими - всего 22 человека, Владимир Борисов, отстав от основной колонны полка, направился на юг. 29 августа молодые люди добрались до ст. Эмба, и без особых проблем поступили в расположившийся там 9 кавалерийский полк Красной Армии…
Надежды беглецов оправдались – за недавнее прошлое их никто не преследовал – то ли приняли во внимание молодость перебежчиков, то ли просто испытывали дефицит в «штыках», - осталось невыясненным. Но так или иначе Красная Армия приняла их в свои ряды.

Прослужив в полку 5 месяцев, Борисов заболел тифом и был направлен в Оренбург «в команду слабосильных», откуда, получив отпуск по болезни, приехал к родным в Бузулук. Но там, как оказалось, его ожидало новое испытание.

По выздоровлении медкомиссия признала его годным к военной службе и направила в Бузулукский запасной полк. Прослужив до апреля 1920 года, Владимир неожиданно… был арестован комиссией по борьбе с дезертирством - «за укрытие дезертира». 

«Укрытие» заключалось в следующем.
Из показаний Борисова: «…Мне было предъявлено обвинение, что я знал об уклонении от службы в Красной армии бывшего беляка-добровольца Коншина… Никакого отношения к Коншину я не имел. Я знал его только как жильца квартиры почтового служащего гор. Бузулука, за дочерью которого я ухаживал. Не донес я об укрытии Коншина от службы в Красной армии, не придав этому особого значения… Под следствием я находился 15 дней…, был освобожден…, и направлен для дальнейшей службы в Самарский запасной полк».

Эпизод с арестом, не имевший существенных правовых последствий, Борисов «расценил… как малозначащий факт», и в дальнейшем не упоминал о нем «в биографических документах, чтобы не компрометировать себя».

Впервые заполнять одну из многочисленных анкет, которых потом в его жизни было великое множество, ему пришлось в Закавказье. Написав о своей службе в белой армии и отметив, что его отец - бывший священник, он отдал анкету своему начальнику - военному комиссару Коробкову. Ознакомившись с анкетой, тот указал, что эти данные непринципиальны, и о них в анкетах и автобиографиях можно не указывать. Вняв рекомендации военкома Коробкова, Борисов в дальнейшем во всех биографических документах писал об отце как об учителе, а о своем кратковременном пребывании у белых умалчивал, как об обстоятельствах непринципиальных.

Кроме того, актуальность афиширования факта предыдущей непродолжительной службы у белых для Борисова и других, оказавшихся в подобной ситуации молодых людей, значительно снизилась после объявления ВЦИКом 3 ноября 1921 года «полной амнистии лицам, участвовавшим в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Булаховича, Перемыкина и Юденича в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильственно втянутых в борьбу против Советской власти…». Власть, принявшая это решение в ознаменование «четырехлетней годов¬щины Великой Октябрьской Революции», признала очевидное, а именно то, что многие рядовые солдаты «путем обмана и насилия» были «втянуты в борьбу с рабоче-крестьянской властью на стороне царских генералов, помещиков и фабрикантов. Этих обману¬тых людей вводили в бой за чуждое им дело…».

Со временем он, конечно, понял, что решение вопроса о принципиальности или не принципиальности подобных событий в прошлой жизни гражданина в компетенцию самого гражданина, мягко говоря, не входит. На то у власти имелись соответствующие должностные лица и органы, которые могли поднять это прошлое из небытия и облечь при необходимости в соответствующую форму независимо от сроков давности.

Однако исправлять что-либо было уже поздно, так как разного рода анкет и автобиографий в его документах набралось достаточно много. Кроме того, он вполне резонно (с точки зрения здравого смысла), хотя и наивно (с позиций доминирующего в повседневной жизни «соцреализма» ), полагал, что безупречная служба на ответственных должностях в течение двух десятков лет способна дать ему моральное право не бросать многочисленным особо бдительным «товарищам» лакомую кость в виде «мемуаров» о ничем  не примечательной своей службе у белых  или «классово чуждом» родителе.

«Соцреализм», как и в бесчисленных подобных случаях, победил, и представители следствия доводы арестованного воспринимали, как им и было положено, в духе пролетарской ненависти к бывшему «беляку».  Поэтому задаваемые Борисову заместителем начальника следственной части 3-го управления НКО СССР старшим батальонным комиссаром Павловским и следователем 3-го управления НКО СССР старшим политруком Комаровым так называемые «вопросы», зачастую меньше всего отвечали своему прямому назначению. В гораздо большей степени эти обращения походили на угрозы, обвинения, декларации, не столько, вероятно, рассчитанные на возможность повлиять на допрашиваемого, сколько - на оставление в деле материального следа своей непримиримости и наступательной позиции в отношении вновь провозглашенного врага советской власти.

Например:
«…Вопрос: Это ложь. Вы двурушник, карьерист, в партию пролезли и обманывали её с определенной целью», - забывая о том, что в партию он вступил в апреле 1921 г., когда ни о какой карьере еще и речи не шло.

Или ещё: «Вопрос: Вам веры нет. Данными, которыми располагает следствие, установлено, что, пробравшись в партию вы обманным путем неслучайно, занимая руководящие должности, сколачивали вокруг себя антисоветские кадры. Следствие будет уличать вас во вражеской работе», (стилистика и пунктуация оригинала сохранены, - А.Ч.).

И уличало… Слава Богу, опыта по уличению граждан в «сколачивании вокруг себя антисоветских кадров» органам было не занимать. Уличали, несмотря на то, что в течение последних 20 лет жизнь Борисова была неразрывно связана со службой в Красной Армии и партийной работой. И итоги этой 20-летней деятельности, судя по некоторым вехам его биографии, были вполне успешными:
1920 г. – гор. Шуша (Закавказье) - заведующий агитпросветпунктом уездного военкомата;
1921 г. – гор. Новочеркасск - заместитель коменданта района, секретаря военкома и секретаря парторганизации в Донецкой областной военно-инженерной дистанции;
С конца 1921 г. по 1929 г. в 3-м, позже - в 63 полку особой кавбригады имени Сталина, вначале - на Кубани, затем  - в Москве.;
С 1929 г. по 1931 г. - инструктор политотдела этой же бригады;
1932 г. – военком полка;
В начале 1933 года по мобилизации ЦК ВКП /б/ Борисов был послан начальником политотдела машинотракторной станции в Котовском районе Молдавской области, где и работал до расформирования политотдела в 1935 г.
С 1935 г. по 1937 г. - второй секретарь райкома Котовского района; с апреля по сентябрь 1937 г. - первый секретарь Дубоссарского райкома той же области. С сентября 1937 г. избран вторым, а в мае 1938 г. – первым секретарем Молдавского обкома.
В феврале 1939 г. - заместитель наркома земледелия Украинской ССР.
В июне 1939 г. решением Политбюро назначен членом Военного Совета Киевского особого военного округа и с октября 1940 года - заместителем начальника Главного Управления по политической части Красной армии.
26 июня 1940 г. приказом НКО СССР № 178 объявлено постановление СНК СССР от 20.06.40 г. № 1071 «О присвоении военного звания «Армейский комиссар 2 ранга» корпусному комиссару т. Борисову В.Н. Этот чин примерно соответствовал воинскому званию генерал-лейтенанта, и едва ли мог быть присвоен, пользуясь терминологией следствия, «двурушнику», которому «веры нет».

***
Возможно, Борисов так и продолжал бы служить Отечеству, предав забвению свое социальное происхождение и пребывание у белых. Но в апреле 1938 года в НКВД СССР обратилась с заявлением одна бдительная жительница города Бузулука, индивидуальные данные которой для истории не имеют равным счетом никакого значения, поскольку в описываемый период в стране имя им было - легион. Что её подвигло на этот шаг, осталось «за кадром», но от тысяч заявлений подобного рода, приходивших в НКВД, это - мало чем отличалось, как по форме, так и по содержанию:

«В НКВД
От гр-ки Д-ой Агриппины Афанасьевны …
Заявление
В г. Бузулуке на Первомайской 11 проживает вдова священника Борисова Вера Николаевна, лет 56-ти.
Со слов родственницы её – Борисовой Марии Игнатьевны, жены осужденного ветврача Борисова, проживающей в Бузулуке, сын Борисовой Веры Николаевны – Владимир Николаевич Борисов служил в белой армии добровольцем, а в данное время, он находится где-то на Украине в районе Одессы, или в Молдавии, недалеко от границы, является якобы членом ВКП/б/ и работает в Политотделе.
Далее она мне сказала, что Борисова Вера Николаевна после ухода белых скрывала белогвардейцев – товарищей её сына.
Д-ов, работающий … плановиком, учился с Владимиром Борисовым в реальном училище в г. Бузулуке и знает о его службе в белых.
5/IV-38 г.                А. Д-ова».

Сигнал, разумеется, приняли.

Поиски «недобитого беляка» в 1938 году были особенно актуальны. Не столько из-за появившейся возможности выявить через два десятка лет после установления советской власти её реального врага, сколько из-за того, что полученные от гражданки Д-вой сведения давали возможность доказательно уличить в службе у белых конкретное лицо, и не просто «лицо», а «члена ВКП/б/, работающего в Политотделе… в районе Одессы или Молдавии». В условиях, когда тысячи людей обвинялись в действиях, к которым они причастны не были вовсе, а доказательства их вины создавались «из ничего», таким сигналом, как инициативное письмо гражданки Д-вой, грех было не воспользоваться. Разыскать же по приведенным в заявлении данным «Владимира Николаевича Борисова» из Молдавии, у которого в Бузулуке проживала мать, большого труда не составляло.

В июне 1939 г. были допрошены первые несколько человек. Они подтвердили, что отец Борисова до революции был священнослужителем, показали, что семья Борисовых якобы скрывала у себя белогвардейцев, и что в период занятия белыми города в 1919 году, Владимир Борисов, обучавшийся тогда в реальном училище г. Бузулука, вместе со многими другими «реалистами» служил «в народной армии, возглавляемой белогвардейцами»...

В том, что свидетели об этом вспомнили, спустя 20 лет, ничего удивительного не было. Необычным было то, что «официальный ход» делу дали только в июле 1941 года, что совпало с началом войны… Впрочем, тому, вероятно, тоже были свои объяснения.

***
Когда дело Борисова 1 августа 1941 года было доложено Мехлису, тот дал указание: «Борисова за обман партии и Правительства, благодаря чему он пролез на ответственный пост – предать Суду Военной Коллегии» .

17 августа 1941 года заместитель наркома внутренних дел Союза ССР – начальник Управления особых отделов НКВД СССР комиссар госбезопасности 3 ранга В.Абакумов , недавно назначенный на эту должность, утвердил обвинительное заключение по делу. Согласно этому документу Борисов В.Н. обвинялся в том, что
 «1) Скрывая до дня ареста свое классово-чуждое происхождение и добровольную службу у белых мошенническим путем пролез в ВКП /б/ и на руководящие участки советско-партийной работы.
2) Находясь к началу военных действий с фашистской Германией в командировке в Прибалтийском военном округе, в связи с наступлением трудностей на фронте, поддался панике и самовольно вернулся в Москву.
3) При докладе о положении на фронте высказывал пораженческие настроения», (стилистика и пунктуация оригинала сохранены, - А.Ч.).

Эти действия были квалифицированы следствием по Указу ПВС СССР от 6 июля 1941 года и статьям 193-22 и 169 ч. 2 УК РСФСР.

Для того, чтобы читатель мог составить для себя более-менее ясное представление о чем идет речь, остановимся на краткой характеристике тех преступлений, в совершении которых обвиняли Борисова.

Так, статья 169 УК РСФСР, в редакции 1926 года, устанавливала ответственность за мошенничество и состояла из двух частей. Часть первая формулировала понятие мошенничества: «Злоупотребление  доверием  или  обман  в  целях получения имущества или права на имущество или иных личных выгод (мошенничество)», - и устанавливала наказание за эти действия в виде лишения свободы на срок до двух лет.

Часть вторая, по которой обвиняли Борисова, гласила: «Мошенничество, имевшее  своим  последствием  причинение убытка государственному или общественному учреждению». Срок лишения свободы за мошенничество, повлекшее указанные последствия, был увеличен до 5 лет, а так же предусматривалась возможность конфискации «всего или части» имущества.

Статья 169 УК РСФСР была включена законодателем в «Главу VII. ИМУЩЕСТВЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ», предусматривавшую уголовную ответственность за разного рода хищения: кражу, грабеж, разбой и тому подобные преступные действия, совершаемые по корыстному мотиву и влекущие причинение материального ущерба. Стало быть, мотив этот на момент совершения мошеннических действий, как и ущерб в результате их совершения являлись неотъемлемыми частями мошенничества как состава преступления.

Давая же подобную оценку действиям Борисова, следствие, исходя из элементарной логики,  тем самым признавало, что вступление в «ряды ВКП /б/» и «на руководящие должности в Красной Армии» предполагало возможность «получения имущества или права на имущество или иных личных выгод», что явно шло вразрез с коммунистической идеологией и пропагандой, призванной формировать у людей отношение к представителям «передового отряда строителей коммунизма», как борцам за идею - «бессеребренникам», по определению не приобретающим при вступлении в ВКП/б/ «никаких прав кроме обязанностей». Тем более прав имущественных.

Что же касается «последствий» в виде «причинения убытка      государственному или общественному учреждению», то убыток этот, если он действительно причинен, в юридической практике, в том числе советского периода, принято, как известно, исчислять в цифрах и конкретных денежных единицах. Все остальное - «от лукавого», в данном случае, очевидно, - в лице «тов. Мехлиса», инициировавшего с подачи НКВД травлю своего заместителя.    

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 6 июля 1941 года «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения» состоял из одного предложения и гласил: «Установить, что за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения, виновные караются по приговору военного трибунала тюремным заключением на срок от 2 до 5 лет, если это действие по своему характеру не влечет за собой по закону более тяжкого наказания».
При предъявлении Борисову обвинения 14 августа 1941 года ему был задан обычный в подобных случаях вопрос: «Вам предъявлено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных законом правительства от 6 июля 1941 г. и ст. 193-22 УК РСФСР, т.е. в том, что в условиях военной обстановки о положении на фронте рассказывали в пораженческих тонах, сея панические слухи и самовольно оставили поле сражения. Признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?».
Ответ Борисова: «В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю… Я не могу признать себя виновным в том, чего не совершал. Первый раз я прилетел в Москву с фронта 27 июня по разрешению Народного Комиссара Обороны для доклада ему о положении и мероприятиях, которые необходимо провести на фронте. В этот мой приезд я докладывал о положении на фронте Народному комиссару обороны Маршалу Советского Союза Тимошенко, зам. наркома армейскому комиссару Мехлис , зам. Наркома Маршалу Советского Союза Буденному и зам. нач. генштаба корпусному комиссару Кожевникову. В моих докладах никакой паники не было. Я излагал то положение, которое было. Причем больше говорил о тех мероприятиях, которые необходимо было немедленно провести в жизнь».

Уж не доклады ли Борисова представителям советского военного руководства, имело в виду следствие, обвиняя его в «распространении в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения»?

Ведь, мероприятия, на которых настаивал Борисов, помимо снятия с занимаемых должностей некоторых военачальников, не обеспечивших руководство войсками, были вполне конкретны. Он предлагал поддержать войска бомбардировочной авиацией и танками, укрепить фронт командным составом за счет использования слушателей академий. Предлагал прекратить направление непосредственно к фронту призывников, которые не только не имели обмундирования, но не были и вооружены, становясь в ряде случаев легкой добычей хорошо вооруженного противника, и не имея реальной возможности оказать какое-либо сопротивление. Меньше всего напоминали эти предложения слухи или невнятицу растерявшегося от испуга человека.

Когда Борисов на следствии рассказал об этом, следователь, возможно, неожиданно для себя, пытаясь найти разумное объяснение сложившейся ситуации, и одновременно как бы отстраняясь от роли арбитра в этой странной истории, поинтересовался: «Почему все же заместитель Наркома обороны армейский комиссар Мехлис признал ваш приезд в Москву, как паническое бегство с фронта в условиях тяжелой обстановки на фронте?».
Борисов объяснил: «Заместитель Наркома обороны армейский комиссар Мехлис очевидно позабыл, что я прилетел в Москву с разрешения Народного комиссара Маршала Советского Союза Тимошенко. Хотя я в докладе Мехлису на его вопрос: «Приехали?» ответил, что прилетел с разрешения наркома.
Замнаркома Мехлис после моего доклада мне дал поручение снова выехать на фронт. Из этого я делаю вывод, что ко мне никаких претензий не было…».
 «Второе поручение, - продолжал Борисов, - т.е. поручение замнаркома Мехлис по организации заграждений для задержания и направления на фронт отдельных бойцов и групп, следовавших в тыл, я выполнил полностью...
На фронт я был послан Заместителем Народного Комиссара Обороны Мехлисом 28–ого июня текущего года, с задачей организовать заградительные отряды из политработников на участке от Полоцка до г. Острова».

Вряд ли подследственному можно отказать в логике. Во всяком случае, офицеру, совершившему «паническое бегство» с фронта, подобные поручения не даются.

Для выполнения поставленной задачи Борисову была дана группа политработников численностью 100 человек, и после выполнения задания надлежало «передать их в резерв отдела политической пропаганды 22-й армии», что он и сделал.

«…9-го июля для доклада о выполнении задания я выехал в Москву… Мои мероприятия были признаны зам. наркома Мехлис правильными и я по его приказанию должен был опять поехать на фронт, но в юго-западном направлении. Мой арест этому помешал», - пытался объяснить допрашиваемый.

Согласитесь, читатель, подобные указания выглядят несколько странно, если учесть, что даются они человеку, который «…с наступлением трудностей… растерялся» и «рассказывал о положении на … фронте в таких …пораженческих тонах», что даже вынудил Мехлиса «крепко призвать его к порядку».

Несколько позднее, в суде, давая показания по поводу обвинения в высказывании пораженческих настроений, Борисов объяснял:
«Кому я докладывал? Я докладывал Народному Комиссару Обороны Маршалу Советского Союза Тимошенко. Какие пораженческие настроения я мог распространять Народному Комиссару Обороны. Он лучше меня знал о положении на фронте. Я ему отвечал на вопросы и, кроме того, вносил свои предложения… которые затем были проведены в жизнь.
Я докладывал начальнику Генштаба генералу армии Жукову и предлагал ускорить переброску на фронт тыловых органов. О положении на фронте я ничего не говорил, т.к. он лучше меня знал об этом.
Я докладывал Маршалу Советского Союза Буденному об организации снабжения фронта, об укреплении фронта командным составом за счет использования слушателей академий…».

 Рассказал он в суде и о своем состоявшемся по возвращении с фронта разговоре с Мехлисом. В частности о том, что, находясь под впечатлением тяжелого положения на фронте, устав после 5 ночей, проведенных без сна, на вопрос Мехлиса о том, как на фронте дела, будучи не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, разрыдался.

Мехлис на это бодро заметил: «Ничего, - мол, - идет мобилизация».

«Мобилизация в частях дезорганизована», попытался объяснить Борисов, видевший как призывники направлялись на фронт «не обмундированными и не вооруженными», зачастую не попадали в свои части, и т.д.

«Вы сами дезорганизованы», заявил Мехлис.

«После этого разговора, - пояснил Борисов, - я пошел в Генштаб и добился изменений в отправке призывников на фронт. Мое предложение было принято и после этого положение с направлением приписного состава на фронт улучшилось… Почему я разрыдался? Я разрыдался потому, что меня воспитала и вырастила армия, и мне очень стало обидно, что в первые дни войны армия оказалась в таком положении… Больше ни с кем о положении на фронте я не разговаривал».

В суде ему впервые удалось с достаточной полнотой ответить и на обвинение в том, что он «с наступлением военных действий и трудностей на фронте поддался панике и выехал в Москву» - действиях, которые следствие, не найдя ничего лучше, квалифицировало по ст. 193-22 УК РСФСР, предусматривавшей ответственность за ряд тяжких воинских преступлений, одним из которых было «самовольное оставление поля сражения во время боя».

До нападения фашистской Германии на СССР он, находясь в служебной командировке в частях ПРИБВО, в ночь на 22 июня выехал в округ. О вероломном нападении Германии на СССР «узнал в 8 часов утра, когда прибыл на место». В штабе фронта обстановка была тяжелой, связь с частями отсутствовала. Организовав оборону, он на следующий день выехал непосредственно в штаб 16-го корпуса.

При отходе частей Красной Армии от Ковно до Двинска в течение дня под огнем противника на дороге Укмерго-Двинск налаживал оборону, останавливал отступающие части, объединял в группы одиночек и подчинял их старшему начальнику. К концу дня выехал в Двинск, где также наладил оборону. К вечеру в Двинск приехал командующий фронтом. Обстановка по-прежнему была тяжелой. Связи с частями не было. Посоветовавшись с начальником особого отдела и Военным советом фронта, Борисов выехал в гор. Режицу для того, чтобы связаться с Москвой и доложить обстановку.

Из Режицы связался с армейским комиссаром 1-го ранга Мехлисом и так как по простому телефону доложить ему обстановку не представлялось возможным,  попросил разрешения выехать в гор. Идрицу, (поскольку только там был шифровальщик), и оттуда дать шифротелеграмму. Мехлис разрешил. Из гор. Идрицы дал шифровку на имя Мехлиса о положении дел и необходимых мероприятиях по линии Наркомата. Но шифровка была возвращена, так как её не могли расшифровать. Борисов послал телеграмму, но когда через некоторое время вновь позвонил Мехлису, тот ответил, что телеграмма не получена.

На его следующий звонок порученец Мехлиса ответил, что телеграмма получена, но искажена, понять ничего невозможно. Самого Мехлиса в кабинете в это время не было. Тогда Борисов позвонил Народному комиссару обороны и через его адъютанта попросил разрешения вылететь на самолете в Москву и лично доложить о положении на фронте.

Адъютант Наркома обороны Белокосков передал ему, что вылет в Москву разрешен и из Москвы по распоряжению Народного комиссара обороны был выслан самолет, на котором Борисов вылетел в Москву.

«И вот теперь мне никак не понятно, - вполне резонно высказал удивление подсудимый, - как же я самовольно выехал в Москву, когда Народным комиссаром мне был выслан самолет».

Прибыв в Народный комиссариат обороны, он доложил наркому: «С Вашего разрешения я прибыл доложить обстановку». После этого  пошел к армейскому комиссару 1 ранга Мехлису «и ему также доложился, что прилетел с разрешения Народнорго комиссара обороны. Но, по-видимому, Мехлис не услышал моих последних слов, так как увидя меня, он не дав закончить задал мне вопрос».

«Когда это было?», - уточнил председательствующий.

«Это было 27 июня, - продолжал подсудимый Борисов, - Армейскому комиссару 1 ранга Мехлису я доложил обстановку на фронте и попросил разрешения послать на фронт политработников для организации заграждения и наведения порядка среди отстающих одиночек и групп военнослужащих при отходе наших войск.
Мехлис со мною согласился. Мне дали 100 политработников и с ними я поехал на фронт. Когда уходил от Мехлиса он мне сказал: «Поезжай, об исполнении доложишь».
29-го июня я был уже на фронте и работал до 10-го июля. Окончив работу, я, помня указание Мехлиса, что по окончании работы должен доложить об исполнении, решил выехать в Москву для доклада. 
11-го июля я был уже на докладе у Мехлиса и он никаких упреков мне за то, что приехал в Москву не сделал. Затем на вопрос Мехлиса, что думаю делать я, я ответил, что прошу меня направить на фронт. Мехлис дал указание Кузнецову выписать мне документы на выезд в Юго-Западный фронт. Затем я был арестован». (Написание оригинала сохранено, - А.Ч.)

При таких обстоятельствах Военная коллегия Верховного Суда СССР даже вопреки явной заинтересованности Мехлиса в исходе дела пришла к выводу о недоказанности предъявленного Борисову органами предварительного следствия обвинения по Указу от 6 июля 1941 года и по ст. 193-22 УК РСФСР.

17 сентября 1941 года Военная коллегия Верховного Суда СССР, под председательством диввоенюриста Романычева, рассмотрев в закрытом судебном заседании уголовное дело в отношении «быв. Заместителя начальника Управления политической пропаганды Красной Армии – армейского комиссара 2 ранга» Борисова Владимира Николаевича, признала его виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 169 УК РСФСР Подсудимому было вменено в вину то, что он, «происходя из семьи служителя религиозного культа – священника, и состоя в годы гражданской войны в течение одного года добровольцем в белой армии Колчака, а в 1920 году, подвергаясь органами советской власти аресту за укрывательство дезертира, - все это скрыл во время вступления в ряды ВКП /б/ в 1922 году, и в дальнейшем, работая на руководящих должностях в Красной Армии, продолжал до дня ареста – 11.07.41 г. скрывать свое прошлое, обманывая партию и Советское Правительство». Это было единственное, в чем Борисов признавал себя виновным.

Несмотря на то, что в последнем слове подсудимый просил дать ему «возможность своей кровью на фронте сгладить свою вину перед партией и перед Родиной», суд на основании ст. 169 ч. 2 УК РСФСР приговорил            В.Н. Борисова к лишению свободы в ИТЛ «сроком на 5 лет, без поражения в политических правах, но с лишением воинского звания «армейский комиссар 2 ранга», определив исчислять срок наказания с 11 июля 1941 года.

Приговор являлся окончательным и кассационному обжалованию не подлежал.

***

Однако надежда, как известно, умирает последней.
В начале сентября 1942 года в Москву в Секретариат 1-го Зам. НКО Союза ССР поступила телеграмма:
«МОСКВА НАРКОМАТ ОБОРОНЫ ЗАМЕСТИТЕЛЮ НАРКОМА ЖУКОВУ ГЕОРГИЮ КОНСТАНТИНОВИЧУ = ПРОШУ ВАШЕГО УКАЗАНИЯ ПЕРЕСМОТР МОЕГО ДЕЛА ВОЗВРАЩЕНИИ АРМИЮ = БОРИСОВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ».
Ознакомившись с ней, адресат красным карандашом наложил резолюцию:
«Гл. военпрокурору Кр.Армии
 тов. Носову.
Мое мнение – Борисова можно использовать для защиты Родины. Прошу Вас доложить мне свое мнение. 4/9-42» Подпись – Жуков.

Началась долгая работа по розыску и истребованию дела.

8 ноября 1942 года Борисов писал Жукову:
 «Здравствуйте Георгий Константинович!
Еще раз обращаюсь к Вам с просьбой доложить мое заявление т. Сталину. Очень обидно в это тяжелое, для русского народа, время сидеть на далеком Севере в стороне от священной борьбы за нашу Советскую землю. Мехлис оклеветал меня перед Сталиным, написав в докладной записке, что я дезертировал с фронта и что у меня пораженческие настроения. Военная коллегия отвергла эти обвинения, но тем не менее (по-видимому по указанию Мехлиса) осудила меня по статье 169 ч.II (мошенничество с нанесением материального ущерба государству). Для меня все это совершенно непонятно. Я всю свою сознательную жизнь прослужил в Красной Армии, всегда имел только хорошие отзывы от своих начальников и сослуживцев. Никогда никаких отклонений от норм поведения я не допускал. Меня посчитали социально чуждым лишь потому, что мой отец до августа 1917 г. был сельским попом, а затем с августа 1917 г. до своей смерти (1937 г.) более 20 лет работал учителем в разных учебных заведениях.
Мое участие в квартальной охране летом 1918 г. при белых посчитали службой в белой армии.
Я очень прошу вернуть меня в ряды родной мне Красной Армии, чтобы я мог драться вместе с другими за русскую землю».
(Редакция оригинала сохранена, - А.Ч.)

Ровно через месяц письмо поступило в Секретариат 1-го Зам. НКО Союза СССР. Резолюция Г.К.Жукова синим карандашом:
«т. Носову
Прошу сообщить мне о Борисове, что делается». 7/12. Подпись – Жуков.
Одновременно Борисов написал письмо Сталину:
«Народному Комиссару Обороны и председателю Государственного Комитета обороны С.С.С.Р. Иосифу Виссарионовичу Сталину.
Прошу Вашего распоряжения о пересмотре моего дела и возвращении меня в Красную армию. Основные обвинения, выдвинутые армейским комиссаром 1-го ранга Мехлис в докладной записке на Ваше имя, военной коллегией отвергнуты. Я всю свою сознательную жизнь (с 1919 г. по 1941 г.) прослужил в Красной Армии из них с 1919 г. по 1933 г. прослужил в Красной Коннице. За это время я приобрел солидные военные знания и опыт, которые сейчас могут быть полезны для нашей родины.
Прошу дать мне возможность кровью своей и кровью врагов нашей родины искупить свою вину.
Бывший армейский комиссар II ранга Борисов
8 ноября (1942 г., - авт). Ст. Печора».

Обращает на себя внимание лаконичный, сдержанный, чтобы не сказать - сухой, стиль письма, по существу – рапорта. Нет в нем обычных для подобного рода обращений, шедших тогда в Москву тысячами из различных лагерных пунктов необъятного ГУЛАГа, порой искренних, но от этого не менее подобострастных, восклицаний, вроде: «Горячо любимый и дорогой товарищ Сталин!!!». Нет многословных уверений в личной преданности вождю (вроде, «Вечно преданный Вам» и т.п.), в верности коммунистической идеологии (наподобие, «Я всегда был и остаюсь ярым сторонником генеральной линии партии...», и т.д.), - подобными эпистолярными «штампами», - с тайным умыслом или невольно, - изобиловали бесчисленные, и чаще всего бесполезные, мольбы о справедливости, великодушии, проявлении человечности, - элементарной порядочности, наконец, адресованные «Вождю народов». Нет сетований на несправедливость судьбы и «злодеев-следователей», на очевидную необъективность судей, (даже несмотря на ту их «заслугу», что часть обвинения они признали недоказанной).

Не вызывает сомнения, что основания для подобных претензий у автора письма имелись, но он оставляет их «за кадром», пытаясь взывать, не к жалости, и, упаси Бог, не к совести диктатора, а к одному лишь здравому смыслу, настойчиво предлагая вернуть армии в своем лице опытного и грамотного военного специалиста, имеющего большой опыт военной службы, и потому без сомнения способного принести пользу стране. О многом говорит этот стиль. Но в первую очередь, очевидно, - о том, что человек сумел сохранить уважение к себе, способность трезво оценить непростую ситуацию, в которой оказался, имея, к тому же, в лице «тов. Мехлиса» весьма могущественного, искушенного в «дворцовых» интригах и беспощадного, особенно при необходимости сохранить незапятнанной в глазах «Вождя» собственную репутацию, врага.   

Решение о пересмотре дела Борисова затягивалось.

В начале января 1943 года Носов согласовывал вопрос с начальником Управления особых отделов НКВД СССР В. Абакумовым. Последний, в свою очередь, «готовил справку» по жалобе осужденного и «ждал приема у Берии для постановки вопроса о Борисове».

А ведь согласно вступившему в законную силу приговору суда, речь шла не об опасном государственном преступнике, не о матером шпионе или террористе, а, с точки зрения советского правосудия, лишь о банальном «мошеннике», осужденном «всего-то» на 5 лет.

15 сентября 1943 года, из Печорского лагеря НКВД, находившегося в поселке Абезь Коми АССР,  Борисов писал Главному военному прокурору Красной Армии: «Прошу Ваших указаний о пересмотре моего дела. Я осужден по ст. 169. Мошенником я никогда не был и никаких мошенничеств не совершал. Я совершил ошибки в ранней молодости, но на поступки 1918-20 г. нельзя же смотреть глазами 1941 г. Я прослужил в Красной Армии 22 года, активно проработал в партии 20 лет. За всю свою службу в Красной Армии и пребывания в партии я не имел ни одного замечания. Все отзывы и аттестации моей работы были исключительно положительными. За напряженную работу и боевые заслуги я награжден правительством двумя орденами. Прошу дать мне возможность участвовать в священной борьбе с фашистскими разбойниками…».

После неоднократных обращений осужденного с просьбами о пересмотре дела, в феврале 1944 года при поддержке Г.К. Жукова постановлением Президиума Верховного Совета СССР Борисова, наконец, досрочно освободили из мест лишения свободы со снятием судимости.

Но не реабилитировали.

Освободившись из ИТЛ, в том же 1944 году он был направлен на переподготовку, которую прошел на Высших стрелково-тактических курсах «Выстрел», и до февраля 1945 года находился в составе резервного полка в г. Москве. По окончании учебы после присвоения воинского звания полковника, Владимир Николаевич, по его просьбе, был направлен на 1-й Белорусский фронт, которым командовал Г.К. Жуков – его сослуживец по Киевскому Особому военному округу еще с довоенных времен...

Борисов не предполагал, что, делая такой выбор, тем самым подыгрывал судьбе, готовившей ему новые испытания…

(продолжение следует)

А.В.Чураков


Рецензии