Впечатлительный. - Первый рассказ Василия Семёныча

Первый рассказ из серии "Василий Семёныч и другие. Похабные рассказы".

     Дядя Василий не был моим дядей. Он был хозяином квартиры, в которой мы с приятелем снимали комнату на первом курсе.  Работал дядя Василий слесарем на железной дороге. Маленький, желтый, лысый мужичонка лет под шестьдесят. Мастер на все руки и, конечно, пьяница. Я мог бы сказать, что таких везде до черта, если бы не две особенности - усы и голос. Усы были феноменальной длины, серые и толстые, как канаты, и торчали перпендикулярно щекам. А голос Василия Семёныча в режиме дружеской беседы перекрывал тепловозные гудки. Страшный был голос.

     Однажды в гастрономе увидел Семёныч, как соседка трогает батоны пальцем, выбирая посвежей. Подошел он к ней и сказал, насколько мог, тихо:
     - Чтобы все булки купила. Поняла?
     Женщина посмотрела на желтолицего ханыгу сверху вниз и возмутилась:
     - Будет тут мне всякая пьянь указывать! У меня руки чистые.
     Семёныч пошевелил усами, и вдруг словно оркестр грянул, в котором десятка два музыкантов играют на одном только инструменте – тубе, большой такой похоронной трубе.
     - Чистые?! Какие на х*й чистые! В мартышку лазила! Сука! В обезьянку свою блохастую!

     В гастрономе на окнах и прилавках дрогнули стекла. Сбежались люди. А Семёныч перевел дух и пошел крещендо:
     - Вон и мандавошек рассыпала. Гляди – по булкам расползлись.
     И далее по партитуре.

     Контуженная звуковой волной, тетка сразу сникла. Только сказала:
     - Да нет же, это маковые зерна. Мак это...
     И то как-то неуверенно, будто засомневалась.
     В общем, опозорил Семёныч женщину.

     У Семёныча был младший брат Виктор, конюх с ипподрома. Братья были непохожи друг на друга. Виктор усов не носил, а голоса его я так и не услышал, хотя заходил он к Василию Семёнычу часто. Если столкнёшься с ним в коридоре или на кухне, он глаза сразу куда-то подмышку спрячет, губами подвигает и шмыг обратно в комнату к Семёнычу. Витя был художник-самоучка. Рисовал акварелью, иногда маслом. Почти всегда лошадей. Картинки свои Витя дарил Семёнычу. Тот их на стены вешал, а какие не помещались – складывал в стопку на полу у себя в комнате. Плохие были картинки.

     Мой приятель спросил как-то Семёныча:
     - А чё это Витя такой припи*днутый?
     Семёныч подошел к приятелю, уперся ему в грудь перекладиной усов и загудел:
     - Ты, паря, это, не говори так. Витя не припи*днутый. Он впечатлительный.
     Приятель рассмеялся.
     - А какая разница?
     Дядя Василий задумался.
     - Разница есть. Припи*днутые – они ёбнутые с рождения, а впечатлительные - от воздействия факторов.
     Тут и мне стало любопытно.
     - Каких таких, дядя Василий, факторов? – спрашиваю.
     - Жизненных, бля, жизненных факторов, - Семёныч разволновался.
Домашнего изготовления суспензия в бутылке на столе заколыхалась, как при землетрясении. – Хули вы, салабоны, понимаете? Жизнь – она странная штука. Ох, странная. Витька-то ведь тоже бойкий был, веселый. Пока х*йня эта не случилась.
     - Какая х*йня, Василь Семёныч? Расскажите.
     - Да х*йня и есть. Нездоровая, - Семёныч долго мял «Астру», закурил и поведал.

     - Было это после войны. Мне уж тринадцать лет было, а Витьке только-только восьмой пошел. Семья наша жила в бараке для рабочих, все в одной комнате. Говно не жилье. Мать с отцом ебутся, а ты сопишь для вида. Рядом еще три таких барака стояло. По середине - двор. Мужики скамейки вкопали, песочницу детям насыпали. А мусор всем двором выбрасывали в большой такой ящик. До х*я мусора получалось. Каждый вечер часам к семи приезжал мусорщик все это дело вывозить на свалку. На телеге приезжал. Мерин у него был рыжий. Завел, значит, этот джигит-ассенизатор пи*до****ство с бабой одной из соседнего дома. Как она его терпела, не знаю. Он же при исполнении, целый день говно разное вилами тыкает, ну и, соответственно, дух от него тяжелый. Да, видать, п*зда посильнее носа будет. В общем, мужик всю эту поебень сгребет, в телегу загрузит и идет на бл*дки. А мерин его стоит себе. Мужик его и не привязывал. А нах*й? Он же мерин. Вот тебе, Ромка, - Семёныч тяжело посмотрел на моего приятеля, - Если тебе мудя оттяпать, ты высоко скакать будешь? Не знаешь? То то же.

     В тот е*аный вечер так и было. Мусорщик дерьмо всё выгреб и пошел, ароматный, к своей бабе. Ну, а во дворе жизнь. Июнь. Дни длинные. Бабки на лавках сидят, попи*дывают. Молодухи младенцев прогуливают. Мы с пацанами бегаем, в казаков-разбойников играем. Витька мой в песочнице дворцы строит. Такие он, паря, терема из песка заделывал, нельзя рассказать. Как в сказке, ей богу. Мужики, само собой, бухают. И повод есть - сосед пришел с кичи. Все его Борькой Чуносым звали. Не мужик – х*ета одна. Как выпьет – бузит, бабу свою лупит, да соседок по бараку оприходовать норовит, на согласие нихуя не взирая. За то и сел. А тут откинулся – герой, бля. Короче, бухали они, бухали, водка кончилась. Всем мало, а Чуносому в особенности. Хочется ему, м*даку, на подвиги, а куражу нет. Магазины закрыты. Тут один и говорит. Есть у меня, мол, бутылка в заначке. Отдам ради такого случая. Только заработать надо. Выебешь вон того мусорного мерина – твоя бутылка. Нет - пи*дуй домой тверёзый. Ну, Борька майку разорвал, по фене чего-то заботал, а хули толку. Говорю же, перхоть подзалупная, а не мужик. Ну, в общем, залез он на мерина.

     Мы с Ромкой разинули рты.
     - Как это залез?
     - А так это. Каком кверху. Портки спустил, ноги на оглобли поставил, по одной на каждую, раскорячился, фёдора достал, меринов хвост отодвинул - и вперёд. Как уж Борька елду свою по вертикали поднял, не знаю, о водке думал поди. Ну, и стал он мерина при всем честном народе драть, бутылку свою зарабатывать. А мерину хули - стоит. Он же без яиц. Бабки тут всполошились, забегали, молодухи завизжали. Я то уже большой был, знал какого цвета залупа. А Витька, братик мой, что в песочнице терема строил –замер и смотрит. Борька Чуносый знай пыхтит. Как на арене цирка – в кругу охуевших зрителей. Старуха одна не выдержала, побежала звонить в милицию. Дескать, коня ебут на глазах общественности. Приезжайте спасать советскую, бля*ь, мораль.

     А тут мусорщик-то бл*довитый отстрелялся, выгянул в окно и увидел, что в мире творится. И вот, паря, картина, достойная кисти. Борька Чуносый вот-вот ленту финишную порвёт, а тут этот помойный ковбой выбегает из дома, кнутом машет и орет на весь, бля*ь, микрорайон: «Я этого мерина кормлю, пою, а ты, сука, его ебёшь!» Будто ему самому мешал кто. Возмущается, в общем, несправедливостью. Да хули, не только словами возмущается, на деле негодует. Размахивается кнутом и хочет Борьку Чуносого по голой сраке огреть. Чуток бы пониже взял, в самый раз бы было. Да, видать, переволновался. В общем, вместо Чуносовой жопы, ёбнул он кнутом мерину по шее и ушам. Морду, вроде, тоже зацепил.

     Мерин такого оборота не ожидал. Больно животине стало и обидно. Вспомнил, что и он когда-то рысаком был. До операции. Или хотел быть. Заржал мерин и взвился на дыбы. Точь-в-точь как на памятнике в городе Ленинграде, если бы не телега с мусором, да прилипший к жопе Борька Чуносый. Как Борька на мерине удержался – ума не приложу. Вроде и схватиться-то ему особо не за что было. Кривошипом, что ли, своим за какую кишку зацепился, не знаю. В общем, когда мерин снова на четыре ноги встал, Борька так и сидел на оглоблях, в раскорячку, со спущенными штанами и обнимал лошадиную жопу как мать родную. Эх, лучше бы он пи*данулся тогда.

     А так понес его мерин. Леший знает откуда такая прыть у клячи взялась. Начал он вокруг двора кругами х*ярить, как на бегах. Галопом. Вместе с Борькой и телегой. Сраные бумажки во все стороны разлетаются. Феерическое, бл*дь, зрелище. Борька, конечно, охуел совершенно. Орёт, но позиции удерживает, скотоёб его мать. В общем, носится эта ебическая колесница вокруг двора. Народишко в момент сбрызнул, по стеночкам жмётся, как говно в центрифуге. Хер ведь его знает, куда тачанка поскачет. Милиция подъехала. Да менты тоже ссут из машины выйти. А хули удивляться? Вот тебе, Ромка, - Семёныч ткнул коричневым пальцем в моего приятеля, - охота было бы помирать под мусорной телегой? Вот и людям тоже. Бл*ди люди.

     Только Витька мой как сидел в песочнице по середине двора, так и сидит. Обомлел и смотрит на бл*дские скачки. Мерин с возницей голожопым вокруг носятся. Рядом совсем. А он все смотрит, смотрит, не может глаз отвести. Навсегда я те глаза его запомнил. Они мне, паря, ночью снятся.

     В общем, хули резину тянуть. Эта ебля с пляской долго бы ещё продолжалась, только на повороте завалилась телега на бок и потянула мерина за собой. Рухнул он на лихом скаку мордой об землю, будто все четыре ноги разом, как спички, обломились. А Борька Чуносый дальше полетел. Прямо в песочницу к моему брату меньшому Витьке. И х*ем своим в лошадином говне измазанным Витькин сказочный дворец порушил, п*дор.

     Ну, тут менты духом воспряли, из машины выскочили. Борьку Чуносого подняли, засунули в клетку и увезли. Никто его больше никогда не видел. А мерина, что дрыгался на земле и ржал жалобно, пристрелили. Лучше бы наоборот.

     С тех пор Витька другой стал. Раньше был озорной, а тут в себя ушёл и, как бы это сказать, затаился там в себе, что ли. Я и знаю, что есть он там где-то внутри, стучу, а он не открывает. Только смотрит, как тогда в песочнице. В школе Витька учился плохо, хотя память имел удивительную. Лошадей все рисовал. А после семилетки устроился конюхом на ипподром. Вот такие дела.

     Василий Семёныч замолчал. Я хотел ему что-то сказать, но не знал что. Мой приятель Ромка тоже молчал, что с ним бывало редко.


     Года через три с лишним, уже после дембеля, я проходил мимо дома дяди Василия и решил заглянуть, проведать его по старой памяти. Семёныч постарел. Еще больше пожелтел и высох. Даже усы отклонились от перпендикуляра. Голос, правда, остался прежний. Посидели мы с ним, повспоминали. Выпили принесенной мной водки. Все стены на кухне были увешаны рисунками лошадей. Я спросил Василия Семёныча про Витьку.

     Семёныч шумно сглотнул и сказал, глядя в угол:
     - Нету больше моего Витьки. Повесился у себя в конюшне. На вожжах. И не пил ведь он совсем, не пил...
     На последнем слоге голос Семёныча сорвался в хриплый свист, словно из пробитой шины. Кадык на шее ходил вверх-вниз поршнем, пытаясь раздавить, загнать обратно в пустоту сердца позорное желание зареветь. Я быстро простился и ушел.

     Давно это было, а я до сих пор помню и усатого Василия Семёныча, и его брата Витьку, и Витькины картинки. Почему помню, не знаю. Наверно, я впечатлительный. А может, припи*днутый.

                ****

5 октября 2008

Второй рассказ серии "Василий Семёныч и другие. Похабные рассказы" здесь: http://www.proza.ru/2010/01/23/1135


Рецензии
В мартышку лазила! Сука! В обезьянку свою блохастую!

Зус Вайман   31.05.2019 11:45     Заявить о нарушении
На это произведение написано 85 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.