Проклятие Любви часть 2 После этого

               


                ВИТАЛИЙ   ОВЧИННИКОВ
   
   
 

   
                ПРОКЛЯТИЕ  ЛЮБВИ


   
   
                МАЛЕНЬКАЯ ЭРОТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
    
   
                ПОДМОКОВЬЕ
               

                ЧАСТЬ  ВТОРАЯ



                POST  HOE

                (  ПОСЛЕ  ЭТОГО )
   
               
                «Мне отмщенье и Аз воздам»
                Второзак. XXX II





             Вправду  говорят, что у влюбленных  свой, особенный взгляд на окружающий мир и, естественно, друг  на  друга.. Любовь, как бы заново  открывает им глаза , и они начина-ют видеть то. что скрыто от взгляда  обычных  людей. Поэтому  тысячу раз был прав Анд-рей  Миронович, когда  подумал о Любаше в день их  нечаянной  встречи  в Балашихе, что она за эти годы  совсем не  изменилась. Она действительно  не изменилась. Для него. И он для нее тоже не изменился. Поэтому, когда  он  услышал в трубке телефона этот характерно-своебразный, знакомый  до  жути, низкий, слегка  гортанный женский голос, он даже задохнулся от  нахлынувших  на  него  чувств. Это был ее голос. Голос когда-то его Любаши. Он бы узнал этот  голос из тысячи, из бесчисленного  множества женских голосов, по-тому  что  память о  нем  впиталась в его душу, в его  разум и стала  неотъемлемой  частью всей его мужской человеческой сущности и даже самой генной его системы.
 
                А голос звучал в трубке:
              -- Ало...Ало...Я вас слушаю... Говорите же...
           Андрей Миронович  молчал. Он  никак не мог справиться с волнением и произнести хоть  слово. В телефонной  трубке  тоже  замолчали. Наступила пауза. Потом тот же женский голос взволнованно-осторожно спросил:
              -- Это ты...Андрюша?
              -- Я...Любаша...я, - с облегчением  выдохнул  Андрей Миронович, - кто же еще так по идиотски может себя вести...Только я...
               -- А я знала, что ты мне  позвонишь, - голос Любаши  потеплел, в  нем  появились радостные нотки, - спасибо тебе, Андрюша...Я рада, что ты меня не забыл...
              -- Что же тогда убежала от меня в Балашихе? - мягко, но все же с некоторым упреком в голосе, произнес Андрей Миронович
             -- Испугалась я, Андрюша...Испугалась.. Себя  испугалась...Не тебя, - в голосе Любаши зазвучала печаль, - Я поняла тогда, что  ничего за  эти годы не забылось, - она вздохнула и тихо, словно только для себя, добавила, четко пропечатав по слогам - Ни-че-го…
 
          -- Я  люблю  тебя,  Любаша, - слова   эти  Андрей   Миронович  не  произносил.  Они вырвались у него  сами. Помимо  его  воли. Вырвались  из  самой  его души. Из самого его сердца , - Прости меня ради бога за то, что я тогда натворил...
          -- И  я  тебя  люблю, Андрюша, - вздохнула  в  трубке   Любаша, - А  насчет  твоего - "прости"? Знаешь, я  давно  уже  все  тебе  простила...Потому что  никто здесь ни в чем не виноват. Жизнь так распорядилась. Не судьба нам тогда было быть вместе...Не судьба.
 
          -- А я тебя искал тогда Любаша, - вырвалось неожиданно у Андрея Мироновича.
          -- Я знаю, - тихо сказала Любаша.
          -- Откууда-а?! - удивился Андрей Миронович.
          -- Мне мама  сказала.Я тогда в больнице  лежала. В МОНИК-ах. Почти три месяца, - Любаша  замолчала,  судорожно  перевела  дыхание  и  с  усилием, медленно  закончила, - Страшное тогда было время. Очень страшное... для  меня. Даже вспоминать не хочется.
 
           Такая боль, такая  мука  прозвучали  в  голосе  Любаши, что у  Андрея  Мироновича сразу все  захолодело где-то внутри  самого  сердца и  ему стало не по себе. И у него опять само собой вырвались уже произнесенные им слова покаяния:
           -- Ты уж прости меня, Любаша. Я так перед тобой  виноват. Всю  жизнь этот камень  на душе ношу. Не сбросить никак...
           Любаша неожиданно рассмеялась:
           -- А пытался... сбросить? Только честно... 
           Андрей вздохнул:
            -- Конечно же пытался, Любаша. Что уж скрывать? Больная  совесть – груз  наитягчайший. Порою  так  прижмет – ни  вздохнуть, ни выдохнуть. Испортил я жизнь...и тебе, и себе. Вот так-то, Любаша…
            -- А как...пытался, Андрюша? - голос  Любаши  неожиданно  дрогнул, но  потом ра-зом выправился, - Если не секрет, конечно.
 
            -- Да какой  же секрет, Любаша, - вздохнул   Андрей  Миронович, - Никакого  здесь секрета нет. У мужчин  есть  только  одно средство от всех его бед - водка, водка и еще раз водка. Правда, потом неожиданно  вдруг  выясняется, что эта самая водка - помогаетто не слишком. Наоборот – еще  хуже  становится. Значит, надо  еще больше пить И конца здесь не видно...Если не сможешь остановиться...
            -- Неужто - пил, Андрюша? - голос Любаши вдруг зазвучал чисто по женски, взволнованно и встревожено.
            -- Пил, Любаша, пил, - признался Андрей  Миронович, да  еще  как...пил. Но  потом все-таки хватило ума  остановиться... Бросил... Не совсем, конечно. Не полностью... Выпи-ваю иногда: под настроение, за компанию...Но немного...Стопку-другую...Не больше.
 
           -- Женщина помогла? - спросила Любаша, - Да?
           -- Да нет, Любаша, не - женщина, - признался Андрей  Миронович, - Дело в том, что между  мной и  любой  женщиной, которая  хоть  чуть-чуть  пыталась сблизиться со мной, всегда стояла - ты. Я на  всех  в  мире  женщин  смотрел  только через тебя. И ничего здесь поделать  было  невозможно. Как я ни  пытался, как они не пытались - все в пустую...Все в никуда... А  в  итоге – не  жизнь  у  меня  получилась, а так... не  разбери  пойми  чего...Од-но  пустое  "бултыхание".
 
             -- Ну-у, Андрюша, это ты зря, - спокойно и даже как-то  назидательно проговорила Любаша, - Какой бы она ни  была, эта жизнь, она - твоя. А не чья либо еще. И ты ее все таки прожил. И вроде бы - не плохо, насколько я понимаю. Так, Андрюша, а?
             -- Может так, Любаша, но может и - не так, - непроизвольно  хмыкнул Андрей Ми-ронович и даже отрицательно покачал головой, сидя за столом в своем кабинете.
              -- А что же тогда...не так... Андрюшенька? - участливо  протянула Любаша, - ведь, насколько я знаю, жена у тебя молодая, красивая...И она тебя очень  любит. И дети ее тебя тоже - любят. Ведь они сейчас уже практически - твои. Ты же усыновил их...
              -- Любаша,  милая, откуда  такие  сведения?! - ахнул, не удержавшись Андрей Миронович.
 
              Она рассмеялась. Рассмеялась легко, весело и звонко. И немножко даже снисходи-тельно. Так смеется мать над неуклюжими проделками сына:
             -- Ты думаешь - один такой умный? Я тоже провела кое-какую работу по своим каналам. И тоже  кое  чего о  тебе  теперь  знаю. Не забывай - я женщина. А женщины порой бывают очень и очень изобретательны в своем  любопытстве... Если ими движет интерес.
 
             И тут же  без  всякого  перерыва, тем  же  голосом и с той же интонацией, быстро и на-пористо спросила:
             -- Ты ее любишь?
             -- Кого? - не понял Андрей Миронович.
            -- Жену свою, Андрюшенька, - снова рассмеялась Любаша, - я тебе про нее говорю.
Про твою Ольгу. Ведь ты с ней почти 20-ть лет прожил...Не так ли?
            -- Ну и ну-у, - растерянно  пробормотал  Андрей  Миронович, - Ты  даешь Любаша! Интересно, а что же ты тогда про меня не знаешь?
            -- Чего я не знаю про тебя, Андрюша? - переспросила  Любаша неожиданно серьез-ным голосом, - Наверное, только  одно – как  ты  в  действительности  относишься к своей жене. Сердцем. Не умом, не сознанием, а именно - сердцем. Понятно?
           -- Хорошо  я  к  ней отношусь, - ответил Андрей Миронович, - Очень хорошо. Она – прекрасная женщина. И очень  мужественная. Это она  меня спасла. А не я - ее, как приня-то считать. И я ей очень и очень  благодарен  за все то, что она сделала для меня в этой, не слишком удачной моей жизни. Она – опора моя во всех моих делах и во всех моих начина-ниях. Без нее я бы пропал. Это - точно. Без обмана.

            Любаша  рассмеялась. Чувствовалось,  что  настроение у нее великолепное, что она очень  довольна  и  звонком  Андрея  Мироновича, и этой складывающейся атмосферой их телефонного разговора.
             -- Ты чего, Любаша? - спросил, удивленный ее поведением, Андрей Миронович.
             -- Да  я вот  попробовала  себя  представить  в  виде этакой монументальной опоры для  какого-нибудь  мужчины. И стало  вдруг  смешно. Хотя,  может  быть, здесь  все  таки больше  печального, чем  смешного  Но  не  получается  что то из меня этой вот опоры. Не выходит. Я просто-напросто - женщина. Самая  обыкновенная  женщина. Без  особый претензий к жизни. Но которая  хочет любить и сама хочет быть любимой. Хочет хоть иногда сама себя  почувствовать  слабой. Хочет  сама  опереться на чье-либо родное плечо. Хочет иногда и поплакаться, чисто по женски, просто так.
 
              Она замолчала на мгновенье. Потом вздохнула и тихо закончила:
              -- Хотя я и  забыла  уже, когда в  последний раз  всерьез  плакала. Видно, слишком уж много в молодости  пришлось  этим  делом  позаниматься. Наплакалась, видать, на всю оставшуюся свою жизнь.
 
              Андрей Миронович  растерянно  замолчал. Прошлое постоянно вмешивалось в их разговор, не  давая  возможности  расслабиться, почувствовать себя раскованно, радостно,
 комфортно, уверенно и спокойно. Прошлое  мешало им, путало  их мысли и не позволяло насладиться в полной  мере  этой  неожиданно и непонятно откуда взявшейся их встречей, этим долгожданным подарком судьбы.

   
   ***
   
              Они уже не могли обходиться друг без  друга, без  этих  телефонных  своих  разго-воров, без  этих   своих  телефонных   встреч. Они  стали   говорить   друг  с другом  почти каждый день. Всегда в одно и то же время. В обеденный  перерыв Любаши  Андрей Миро-нович звонил ей и они целый час разговаривали. Целый час. Как это много - час! И как это мало - час. И они даже не  разговаривали. Они  общались друг с другом. Беседовали. Бесе-довали о своей жизни. О ее  прошлом и ее  настоящем. О своих радостях и горестях, о сво-их  заботах и проблемах, о своих  удачах и неудачах, о  своих  желаниях и увлечениях. Го-ворили  обо  всем, чем  радовала  и огорчала  их  жизнь. Говорили  откровенно,  ничего  не скрывая и не  утаивая  друг  от друга. Говорили  жадно, увлеченно, торопливо, словно спе-шили  высказаться, словно  времени у них  было только на  чуть-чуть, совсем уж в обрез, а слов,  невысказанных,  кричащих,  накопилось за  эти  долгие годы тяжелого молчания так невероятно много, что  каждое  сказанное  ими сейчас слово ложилось живительным бальзамом на их измученные, истосковавшиеся друг по другу сердца и души.
 
                Они как бы заново  познавали и открывали  для  себя  друг друга. И даже не "как бы", а на самом  деле. Потому  что  между  ними стояла мощнейшая стена разлуки, толщи-ною в почти  сорок  раздельно  прожитых  лет. И не обойти ее, не разрушить, не перепрыг-нуть. Только  медленно и осторожно  разбирать, разбирать с обеих сторон, по каждому от-дельному камушку, по каждому отдельному кирпичику.

               И лишь только  теперь Андрей  Миронович узнал, куда делась тогда Любаша пос-ле того страшного  вечера, когда он произнес свои чудовищные слова. Узнал и ужаснулся. А Любаша  уехала  тогда  домой, к матери. К самому близкому несмотря ни на что для нее человеку. Приехала  домой и свалилась  в  нервной  горячке. Сначала  лежала  в городской больнице, потом  ее перевели  в областную  московскую, в  МОНИКИ, в  неврологическое отделение. Там она пролежала почти три месяца.
 
             Вышла из  больницы не похожая на себя. Как тень. Чуть только ли не просвечива--лась. Вдобавок ко всему, она  оказалась  беременной, но  ребенка в больнице сохранить не удалось. Произошел выкидыш. Мальчик. От Андрея. И жизнь стала для  нее чернее черно-го. Жить не  было  ни  малейшего  желания, да и сил тоже. .И она  угасала прямо на глазах.
 
             Спасла ее мать. Она  рассчиталась с работы и бросилась на выручку дочери. Не от-ходила от нее ни на шаг ни  днем, ни  ночью. Ни на  минуту  не оставляла  ее наедине с со-бой, со  своими  собственными  мыслями. И отстояла. Вытащила  чуть  ли  не с того света. Выходила, вынянчила, не позволила  сломаться. Вновь поставила на ноги, сделала человеком, вернула  ей  уверенность к самой себе, как к  человеку, как к женщине, уверенность в собственные силы, в возможности начать жизнь заново, сначала, с нуля.

              А потом она устроила Любашу на работу в технический отдел  Павловско-Посадс-кого текстильного комбината, буквально  заставила  забрать документы из МГРИ и подать их в филиал Всесоюзного текстильного института на вечернее отделение  технологигического факультета, чей УКП был в тогда в Павловском-Посаде.
 
            Так Любаша из геолога  стала  текстильщицей. Инженером-текстильщиком. И, вро-де бы, не так уж  плохим. Потому  что к распаду  Союза и  последующему  за  ним развалу отечественной  текстильной  промышленности, она стала Главным технологом комбината.
Вот только с личной жизнью у Любаши не все  складывалось благополучно. Хотя внешне, на первый и непредвзятый  взгляд, не было  вроде  особых  причин для какого-либо беспо-койства. Ее первая  школьная  любовь, точнее, ее школьный жених, с которым у нее не со-стоялась  свадьба, попытался  вернуться к ней и буквально  вымолил у нее на коленях про-щение И  она  его  простила. Даже не  простила. Здесь  этот  термин  не  совсем  подходит. Просто, ей было уже  абсолютно все  равно. Она  давным-давно о нем позабыла. Он выпал из ее  памяти и из ее жизни. Она  не  испытывала к нему  абсолютно  ничего, кроме самого элементарнейшего равнодушия. Но поддалась на его настойчивые уговоры и вышла за не-го замуж. Но конечно же уже без свадьбы, без шума, без треска. Да и без радости.

              Жили они вроде ничего. Без скандалов. Тихо. Любаша родила от него дочь. Внеш-не все  складывалось у них  вроде бы нормально. Но  червоточина  где-то в душе осталась, не проходила, саднила и болела. Все  сильней и сильней. И  Любаша не  смогла подавить в себе растущей  неприязни  к мужу. Не  смогла. Как  ни старалась. И через  три  года  после рождения дочери она ушла от мужа. Ушла к матери, к родителям. Не стала даже претендо-вать на квартиру мужа. Побрезговала.

                А муж после ее  ухода  запил. И покатился вниз. Но к Любаше не приходил. Пре-тензий не  предъявлял. С дочерью не знался. И скоро совсем исчез из поля зрения Любаши и из ее жизни. Теперь уж навсегда.

                В памятные 90-е годы  Любаша  занялась бизнесом. Вынужденно занялась. Жить ведь надо было. Дочь поднимать. Родителей -пенсионеров кормить. Они стали уже совсем старые. А пенсия у обеих – кот наплакал, смех да слезы. И Любаша  стала "челночницей".. Летала в Турцию за  дубленками, за кожаными  пиджаками, куртками, пальто и меховыми шубами. Натерпелась  всякого. Но затем  втянулась, привыкла, потянула и даже открыла с подругой на паях свой небольшой магазинчик. Потихонечку зажила. На судьбу не жалова-лась. Не ожесточилась. Человечность и женственность не потеряла.
 
              И здесь  судьба  свела ее с одним  предпринимателем.. Мужик  был хваткий, жест-кий,  имел  несколько "бутиков" в  Москве и Павловском Посаде. Холостой. Жена  его  по-гибла в автомобильной катастрофе несколько лет назад. В Любашу он  влюбился по уши с первого же  взгляда. Долго  ухаживал, обхаживал, заваливал  подарками,  обеспечил "кры-шей" ее  магазинчик. Помогал и защищал  основательно. Без  него Любаше  было бы тогда выжить  очень  даже  непросто. По  волчьи  действовать она не умела. В душе она была са-мой обыкновенной  женщиной. Быть сильной и жестокой не могла. И в мужской опоре ко-нечно же нуждалась  основательно. Поэтому, в конце  концов, она все-таки позволила себя уговорить выйти за него замуж.
 
              Жили они в Москве. Здесь, в  районе  бывшей  олимпийской  деревни у  них  была шикарная  двухъярусная  квартира с прислугой, поваром  и уборщицей.. В квартире, поми-мо всего  прочего, было три  ванных  комнаты, три  туалета и даже  отдельная комната для собаки. Любаша  работала  в отделе  рекламы на  фирме  мужа. Часто  бывала за границей. Знала и Париж, и Лондон, и Рим, и Мадрид. Но летать не  любила. Предпочитала работать дома, в родной Москве.
 
            Дочь  вышла  замуж и жила  своей, совершенно  отдельной  и  обособленной  от нее жизнью. Только иногда позволяла себе  позванивать по пустякам. И то лишь по мобильни-ку, чтобы долго не говорить.
 
             Прошлое  забылось, ушло в никуда и не волновало  уже  совсем. Жизнь  утряслась, успокоилась, устоялась, текла  неторопливо и неспешно. Без всяких там сбоев, потрясений и водоворотов. Ни что не  предвещало впереди  никаких  перемен, никаких изменений. До того памятного дня в Балашихе, когда она увидела вдруг в супермаркете прямо около себя
 сильно возмужавшего и постаревшего, но совершенно не  изменившегося  для нее Андрея. Увидела и растерялась, замельтешила, засуетилась, как молоденькая девчонка, потому что сразу поняла, что нет для нее никого на свете, да и не  было никогда, человека более доро-гого и более  необходимого для нее, чем вот этот пожилой, сильно уставший от жизни, хо-тя  и  бодрый  еще  мужчина.  Поняла - и  испугалась. Потому  что  вся  ее  прошлая  жизнь вдруг сразу обратилась в элементарнейшую пустоту, в ничто, в бессмысленность
   
   ***
   
             Время шло. И эти постоянные  телефонные  разговоры  Андрея Мироновича и Лю-баши  стали  неотъемлемой  частью  их  жизни,  причем,  наверное, самой  важной  частью жизни. Потому что в назначенный  час оба  всегда  оказывались  на  месте и стоило только Андрею Мироновичу  набрать номер ее  телефона, как  он  сразу же начинал слышать этот знакомый родной голос, который он сразу бы узнал из тысячи, из миллиона женских голо-сов. Пусть даже они зазвучали бы все сразу вместе. Во всяком  случае, Андрей Миронович ждал этих  разговоров, думал о них и даже порой  импровизировал, проигрывая  мысленно различные варианты их тематики.
 
              Однако здесь трудно было что-либо заранее предугадать или предопределить. По-тому что они ведь не разговаривали в обычном и традиционном  понятии этого слова. Они - общались друг с другом. Общались  словесно, через  телефон. И порой, со стороны, было совершенно невозможно определить, о чем же  они  говорят. Это была  импровизация чис-тейшей воды. Причем, импровизация двух  людей, духовно и душевно близких друг другу и понимающих  друг  друга  с  полуслова,  с намека. Им хотелось общаться  друг с другом, они испытывали удовольствие от этого общения и их тянуло друг к другу. И, естественно, что им обоим  хотелось  большего. Им  хотелось  встречи. Они  хотели этой встречи и боя-лись ее. Чем больше хотелось, тем сильнее боялись. Особенно Любаша.
 
              Чего она  боялась - трудно  сказать. Она  боялась  чисто по "женски",  интуитивно, сама не слишком понимая, чего она внутренне опасается. Скорее всего, боялась непредви-денных неожиданностей в давно сложившемся  укладе ее жизни. Тихой и спокойной. А на бурные чувства и эмоции она уже была не  способна. Давным-давно  уже  перегорела.. Но, может, дело  было в другом. В том, что  она  боялась  увидеть разочарование в глазах Анд-рея Мироновича при их  встрече. Ведь она, как женщина, сильно изменилась за эти долгие годы  разлуки. А  он,  ее  Андрей, только  лишь  возмужал  и,  если  разобраться,  стал  еще лучше. Во всяком случае - для нее. Женщины всегда  стареют  раньше мужчин. Точнее, не стареют, а теряют  свою  внешнюю  красоту, свою внешнюю женскую привлекательность. А она еще до сих пор помнит восхищение в глазах  тогдашнего Андрея при взгляде на нее. Такое  забыть  невозможно! И ей  очень и очень  не  хотелось  бы... Чего, Любаша?! Чего?! Она подходила к зеркалу, внимательно смотрела на свое лицо, на свою фигуру и слезы на-ворачивались на ее глазах. Ей становилось страшно.
 
             Хотя на нее из  зеркала смотрела красивая, зрелая женщина, слегка полноватая, ко-нечно, но ладная, крепкая, с высокой, не отвислой  грудью, крупными бедрами, с хорошей фигурой, причем, фигурой  именно  женской, а не какой-либо там  бесполой  девицы с мо-дельных  подиумов, где не т ничего  своего  женского  ни спереди, ни  сзади, ни с боков. И лицо у этой женщины тоже свое, естественное, без  каких-либо  следов  хирургически-кос-метических  вмешательств, правда, сильно уставшее, но еще  красивое лицо взрослой жен-щины, женщины-матери, женщины-труженницы, достаточно и трудно  уже  пожившей, но не потерявшей еще своей женской силы, женского обаяния и женской привлекательности.

             Но она уже не  верила, боялась  поверить и не хотела верить своим глазам. Потому что не верила уже в себя, как в женщину, способную воспламенить мужское сердце, пусть даже и полыхавшее когда-то от одного лишь ее присутствия. Ведь это всего-навсего было. А не все, что было, можно возродить заново. В одну и ту же  воду дважды не входят. А во-ды утекло с тех пор - страшно как много. А не верила  Любаша в себя потому, что боялась еще раз потерять своего Андрея, теперь уже Андрея Мироновича, так неожиданно и вдруг вынырнувшего из небытия. Нам всегда трудно дается именно то, что нам дорого. А то, что дороже и роднее  Андрея у нее нет  никого на  свете, она  убеждалась много и много раз. И тогда, в молодости, и сейчас, в зрелые уже годы.
 
             Но тянуть со встречей бесконечно было нельзя. Да и самой ей тоже невероятно как хотелось этой встречи. И она - решилась. Дала согласие.
 
             Встретились  они в  обеденный  перерыв  в  ресторане "Метрополь". Этот ресторан нравился Андрею Мироновичу своим интерьером и своей кухней, в основном, традицион-но-классической. Он заказал  столик на  двоих в отдельном  кабинете. И легкий  обед с не-большой  выпивкой. Себе  он  взял  бутылку  "Камю",  а  Любаше - бутылку  полусладкого "Кьянти". И еще букет роз. Бордовых.  Почему именно бордовых? А кто его знает. Просто нравились Андрею  Мироновичу  розы  красных оттенков, особенно  темных, не  слишком ярких и броских, а как  бы приглушенных, затаившихся  до  поры и спрятавших  в глубине цветка свой огненный жар. Эти розы  почему-то  напоминали Андрею Мироновичу Люба-шу. Та же  красота, та  же мощь, но не  столько  внешняя, наружная, а глубинная, внутрен-няя, как бы затаенная. А потому - не для  всех, а только  для  избранного. Ею избранного.
 
              Встретил он  ее у  входа. Любаша  приехала на такси. Она была в той же норковой шубе, что и тогда в Балашихе и в той же шапке-кепи. Она  вышла  из машины, оглянулась, увидела  Андрея Мироновича, помахала  ему  рукой, как  бы приветствуя, и направилась к нему.
 
             Андрей  Миронович  стоял  недвижно, глядя на нее. До чего же она была красивая! Он почувствовал, как у него  внезапно  пересохло  горло и сильно-сильно забилось сердце. Как в  молодости. А, может,  действительно  молодость  вернулась  к нему?! Вот сейчас! В эту самую минуту.! И ему  теперь всего-навсего двадцать! И он снова студент МГРИ. И он снова ждет свою Любашу... Ведь  она  за эти  годы совсем не изменилась. Какой была – такой  и осталась. Время не  властно над ней. Не женщина - а загляденье! Вон - один мужчи-на оглянулся на нее. Вон - другой. А этот даже остановился и рот чуть ли не раскрыл...
             Любаша подошла к нему. Глянула в его глаза и тихо сказала:
            -- Здравствуй, Андрюша!
 
           Он  почувствовал  аромат  ее духов, а сквозь него - ее  запах, родной до жути, до невозможности, до  головокружения; запах  женщины, которую  он  когда-то  любил  и которую, как оказывается, любит  до сих пор и будет  любить до конца своих дней. Он побледнел до синевы в губах и тихо, почти шепотом произнес:
             -- Здравствуй...Любаша...

             Любаша чисто  по  "женски", интуитивно  поняла, что  происходит  сейчас  в  душе Андрея Мироновича,  поняла  и обрадовалась. Она  не  смогла  себя  сдержать, взяла его за руки и, нагнувшись, прижала его ладони к своим, разом запылавшим щекам.
            Андрей  Миронович  наклонился  к ней и нежно,  мягко  поцеловал в губы, шепча и повторяя чуть слышно, как заклинание, одно лишь только слово:
           -- Любаша...Любаша...Любаша...

            А Любаша  смотрела  на  него  снизу  блестящими  от слез глазами и не было в этот момент на земле женщины, счастливее ее. Они снова встретились. Они снова были вместе. Пусть  не  надолго. Пусть  на миг. Но...вместе. Через столько, столько нескончаемо- безнадежных лет.

             Они сидели в ресторане  не  долго. И то - больше  смотрели  друг на друга, чем ели или разговаривали. И совсем не  обязательно  было  Андрею  Мироновичу  заказывать для них отдельный кабинет. Они и так были одни. Они не  замечали  никого вокруг. Они видели и ощущали только друг друга. Весь  земной и вселенский мир в этот миг  словно  разом свернулся и уменьшился до размеров  их отдельного  столика  в этом отдельном кабинете, этого претенциозного московского ресторана  под странным названием "Метрополь". Они даже не танцевали, хотя рядом, в зале  играла  музыка. Но какая  это  была музыка - они не слышали. Им было не до нее. Музыка звучала в их истомившихся за годы проклятого одиночества сердцах. Им даже  слова  не  были сейчас нужны. Никакие. Их заменяли взгляды. И молчание не тяготило их. Они его даже  не  замечали. Ведь счастье - это когда вы рядом и не надо тратить  усилия  на произношение каких-то обязательных и пустых слов. Им бы-ло хорошо и так.
 
             И Любаша решила продлить это хорошо. Она сказала:
             -- Андрюша, поехали ко мне. Я сейчас одна. Нам никто не помешает.

             Она произнесла эти слова спокойно и естественно, как  нечто само собой разумею-щеееся. И Андрей  Миронович не удивился словам Любаши. Он уже давно, еще со студен-ческих лет, привык ничему с ней не удивляться. Хотя в душе, конечно же  ждал  таких или подобных  слов. Ждал. Но  только  не  сегодня. Но она опять его удивила. И он с видимым спокойствием, хотя глаза его радостно вспыхнули, сказал:
              -- Хорошо...
              Он достал "мобильник" и набрал номер своей секретарши:
               -- Машенька, меня до конца не будет. Есть что-нибудь срочное? Тогда до завтра.

               Остаток дня они провели в  постели. В Любашиной постели. Они занимались сек-сом. Хотя, если  разобраться, это не был секс в обычном и традиционном понимании этого слова; но это не было и элементарнейшим "траханием", простым  или там виртуозным, ис-пользуемым мужчиной и женщиной для удовлетворения половых потребностей своего ор-ганизма; не  было  это и  никакой "камасутрой" с ее  бесчисленным  множеством способов, приемов и позиций,  изобретенных  человечеством  для возбуждения партнеров и усилива-ния  их  сексуальных   желаний; но это  не  было и  актами  простой  физической  близости между мужчиной и женщиной, пусть даже и очень необходимых друг другу.
 
                Нет. Они занимались не  сексом, как таковым. Они  наслаждались  друг другом. Они – любили  друг  друга. Любили  нежно, трепетно и чутко. А когда  мужчина и женщи-на любят  друг  друга, то им  не  надо какой-либо  изощренности в их любовных действиях или  любовных  ласках. Изощренность  здесь  становится  совершенно  не нужной. Потому что, когда любят, то самые обычные прикосновения друг к другу - это уже счастье; а объятия, ласки – это  уже  само  блаженство и тогда  самый обычный, самый заурядный, самый примитивный секс становиться  вершиной духовного и затем уже - физического наслаждения. Потому что в основе его лежит желание  сделать  хорошо не только и не столько себе, а именно – твоему  партнеру и все  твои сексуальные действия начинают быть направлены на удовлетворение желаний не своих собственных, а только - его или ее желаний.
 
               Ведь любовь мужчины и женщины не  предопределяет в  своей основе обязательное  присутствие  безумной, "нерассуждающей" или безоглядной  любовной  страсти. Нет, не страсть, не мощный  импульс физического  полового  влечения, переходящего в нестерпимое желание  физической  близости, а высочайшая, трепетная  и  всепоглощающая неж-ность  в сочетании с удивительным  чувством  благоговейного, чуть  ли не святого, божественного преклонения  перед этим  творением природы или созданием творца, посланного тебе на радость и счастье жизни. Да святиться имя твое! - молитва всех любящих в мире.
 
            И потому любить – это  значит  дарить  радость  другому, тому, кого ты любишь. И уже от этого ощущения получать  удовольствие самому. Любить - это отдавать, а не брать. Любить - это  делиться, а не забирать  все  себе. Любить - это жить для любимого, а не для самого себя, поэтому  любовь и эгоизм - это вещи и понятия  совершенно  не совместимые друг с другом и полностью противоречащие друг другу.
 
             И они любили  друг  друга, наслаждались друг другом. Долго, жадно, неутомимо и настойчиво. Как  могли, как  умели, как  хотели. А потом  долго  лежали молча, крепко обнявшись и  прижавшись друг к другу,  уставшие, но  счастливые. Они  словно боялись развести свои переплетенные руки, потому что тогда они вновь  становились разделенными и вновь могли бы расстаться или потеряться, но теперь уж навсегда, без  всякой  надежды на новую встречу.
   

   * * *
   
   
              К вечеру Андрей  Миронович уехал к себе домой. Любаша проводила его и пошла в ванную  комнату. Она  включила  воду  в  ванную  и сняла  халат. Халат  был  китайский, шелковый, желто   зеленого цвета, расписанный  непонятными  узорами и сказочно краси-вый. Халат привез муж из Гонконга  еще год назад, но она его ни разу не надевала.. Не бы-ло повода. А вот теперь  повод  появился. Она  надела  его  для Андрея, теперь правда уже Андрея  Мироновича. Для  других. Но не для нее. Для нее он по-прежнему оставался Анд-реем, Андрюшей, Андрюшенькой.
 
             Любаша  повесила  халат и встала  перед  большим, во весь рост, настенным зерка-лом.  Она не разглядывала себя в зеркале. Сейчас ей это не было нужно. Она не нуждалась в подтверждении того, что эта немолодая женщина, которая весело смотрела на нее из зер-кала, может быть еще счастлива в жизни. Потому что она  действительно была сейчас сча-стлива, и те несколько часов, только что  проведенных ею в  постели с мужчиной,  которого она считала потерянным для себя  навсегда, показали ей  со всей очевидностью, что она любима и что она сама тоже любит, и что нет теперь на всем  свете  ничего для нее дороже этих вот нескольких  часов  счастья. Судьба  все-таки сжалилась над  ней и подарила ей на закате жизни кусочек того, неземного ощущения жизни, о котором мечтает в душе каждая женщина. А после  таких  часов - и  умирать-то  будет  уже  нетак обидно и страшно. Хоть что-то светлое да осталось за спиной.
 
            Она подняла руки вверх и сладко, до хруста в суставах, потянулась. Каждая клеточ-ка ее тела жила, играла и пульсировала только в самых  радостных  ритмах. Ей было очень и очень хорошо. И ей не хотелось терять  этого  восхитительного ощущения полноты жизни. Но вот если  она  сейчас  залезет в  ванную - вдруг это "хорошо" возьмет  да и смоется вместе со следами пота и запахом ее Андрея и исчезнет теперь уж навсегда, а?

              Любаша засмеялась своему отражению в зеркале и погрозила ему пальцем:
             -- Ну и глупая ты у меня, Любашка! Какая только дребедень не лезет в твою закру-жившуюся голову...Ой, Любашка - тебе же не 17-ть лет, а во много  раз  больше. Не дури...
Остынь...Спустись на землю...
             Она махнула рукой и зашла в ванную.

             Потом Любаша привела себя в порядок и выпила  чашку  чая. Есть не стала. Не хо-телось. И легла в постель. Заснула мгновенно. Как  провалилась. Она  лежала недвижно на спине, раскинув  руки, и мягкая, теплая  улыбка  солнечным зайчиком блуждала по ее про-светленному и как бы даже одухотворенному лицу.
 
             А Любаше  снилась  весна. И поле, большое-пребольшое, аж  до  самого горизонта. Все в  цветах и в зеленой, мягкой, как  пух, траве. И она, молодая, красивая, идет  по полю босиком со  своим  Андреем. Тоже  молодым и красивым. Цветы путаются у них под нога-ми. Они падают на  траву, кувыркаются, барахтаются, дурачатся, смеются. Им весело. Они счастливы Им улыбается небо, солнце щекочет их своими лучами, ветерок ласкает их разгоряченные, молодые тела. А потом  Андрей  куда-то исчез, спрятался, затерялся в траве и цветах. Любаша перевернулась  на  спину, и закрыла  лицо руками. Спряталась от Андрея. Пусть  теперь  поищет  И здесь кто-то тронул ее за плечо. Кто же здесь может быть, кроме Андрея?. Она открыла глаза, но вместо Андрея  увидела чье-то мерзкое, злое лицо и голос, как удар кнута, свистящий, хлесткий со страшными, чудовищными словами:
              --А-а-а-а, вот она-а, подстилка негритянская!

              Слова  эти  Любаша  даже не услышала. Слова прошли как-то мимо ее ушей и ми-мо сознания. Она не поняла сути происшедшего, но инстинктивно уловила опасность. Она попыталась  напрячься, сосредоточиться, но  не  успела. Слова сразу проникли в ее сердце Не звуками, не буквами, а своим  бесчеловечным  смыслом.. Сердце  вздрогнуло от ужаса, испуганно затрепетало и лихорадочно рванулось куда-то в судорожной попытке уйти или увернуться от тяжелого, разящего удара брошенных в лицо Любаши слов. Но сил у сердца не хватило. Пронзительно острая, все сокрушающая боль рванулась в левой стороне груди Любаши. Боль стремительно нарастала и в считанные  мгновения стала такой огромной и такой нестерпимой, что сознание  покинуло Любашу и она  провалилась в непроницаемую черноту.
 
                Утром  повариха Любаши, пожилая  тучная женщина в неизменном синем платье и цветастом фартуке, зашла в ее спальню. Зашла, как обычно, спросить про завтрак. Люба-ша лежала на спине. Лицо ее было спокойным и умиротворенным. Слабая улыбка застыла на припухших  от  вчерашних  поцелуев  губах, придавая  лицу загадочно лукавое выраже-ние. Только вот  брови  ее почему-то были сдвинуты в недоуменной гримасе. Да и то чуть-чуть, слегка. Как будто она во сне  увидела что-то неожиданно-ужасное, но удивиться или испугаться  еще не успела. Только  начала  удивляться. Но тут ей  помешали. И лицо у нее так и осталось наполовину  радостным, наполовину встревоженным. Кто ей помешал? Что ей помешало? Неизвестно .Но она лежала, как живая. И ни что не говорило о случившейся ночью трагедии.

               Повариха позвала ее раз, другой, потом подошла и тронула за руку. Рука была холодная. Не живая. Повариха закричала, заголосила. Сбежались все, кто в это время были в квартире.  Прислуга, уборщица, охрана. Вызывали неотложку, милицию. Врачи  констатировали смерть от инфаркта. Смерть  пришла к  Любаше  ночью,  во  сне, когда  она  спала.
Спала, глотнув несколько часов счастья и поверив  в  возможность  этого счастья для себя. Страшно  обидно  умирать в такую минуту. Оттого и улыбка на лице, и брови в недоуменной гримасе...За что? За что? За что жизнь иногда бывает так несправедлива к нам..?

               Андрей  Миронович  ехал  на  работу с нехорошим, гадким ощущением собствен-ной виновности не только  перед  своей  женой Ольгой, но и чуть ли не перед всем человечеством сразу. Никогда он в жизни ни перед кем не подличал, никогда всерьез не обманы-вал своих родных и близких. Никогда никого не предавал. И перед женой всегда был чист, не изменял ей никогда, хотя возможностей для подобных делишек была у него всегда пре-достаточно. Женщины к нему  липли А теперь? Теперь - совершенно другое дело И как же теперь быть? Как жить? Как смотреть жене в глаза? Она-то в чем виновата?

              Андрей  Миронович понимал, что жена  догадывается о  появившейся  у него жен-щине. Жена его любит, а любящая женщина не может не заметить тех малейших нюансов поведения любимого ею мужчины, которые свидетельствуют об измене, измене явной или мнимой, случившейся уже  или только  назревающей. Вот откуда у нее эти встревоженные и уже покрасневшие глаза, и этот  ее  постоянно  ускользающий взгляд, и это появившееся недавно странное стремление  побыстрее  отдернуться от него при случайных или даже не случайных прикосновениях, отодвинуться и постоянно быть на расстоянии.

             Андрей  Миронович  не  был  так  уж  по мужски слеп, не был он и слишком уж по мужски  глуп  и эгоистичен. Он  прекрасно  все  видел и понимал, но  ничего с собой поде-лать не мог. Любаша заслонила  для него все и всех. А после  вчерашнего - тем  более. Тем более.  По-этому на душе у него  было "погано-препогано" и даже мерзопакостно. Есть такой термин, определяющий  такое состояние души, когда  хуже  быть уже невозможно, не-куда больше хуже. Хуже уже не бывает. Вот это и есть мерзопакостное состояние.. .   
            
            Отошел он только на работе. Он сразу  впрягся  в  дела, работал много и напряжен-но, без особых  перерывов и перекуров. Старательно  пытался  уйти от  нависших  над ним лично домашних  проблем  в проблемы фирмы, закрыться от настигнувшей его жизненной волны вот этой кучей папок с деловыми бумагами, что лежали у него на столе. И на какое-то время ему это удалось. Он действительно  забылся. Элементарная производственная текучка затянула его в  свое русло, заставила  не  думать  ни о чем  другом, кроме  интересов работы, интересов бизнеса, интересов  фирмы. Он  даже на обед опоздал, задержавшись на совещании у  Генерального  директора. А его  обед – это  время  звонка  к Любаше. И  ему очень хотелось  услышать  ее  голос после  вчерашней встречи, такой  знаменательной для них встречи.

             Когда он  вернулся в свой кабинет, прошло уже почти половина времени обеда. Он захлопнул за собой дверь и быстро  набрал ее  телефонный номер. Однако вместо Любаши ему ответил  другой, совершенно  незнакомый ему женский голос. Андрей Миронович по-думал, что он в спешке  неправильно  набрал ее номер и глянул на дисплей телефона. Нет, номер был тот самый. Значит, не дождалась  его  звонка и куда-нибудь ушла. Жаль. Очень жаль. Срывается их разговор. Он вздохнул и спросил:
   -- Простите, а где Любовь Васильевна?

              В ответ Андрей Миронович  услышал такое, отчего ноги у него сразу же подкоси-лись и он даже вынужден был опереться спиной о стол. Взволнованный  женский голос со всхлипами произнес:
              -- Нет больше нашей Любови Васильевны. Не-ет. Умерла она...
             -- Как умерла?!  Когда?! - ошеломленно  выкрикнул  Андрей Миронович, - Вы что- то путаете!.
             -- Сегодня ночью, - продолжил тот же женский голос, - Инфаркт у не был...
 
            Женщина еще  что-то  говорила. Но Андрей  Миронович ее уже не слышал .Страш-ная  весть  обухом  ударила  по голове, тупой, давящей болью отозвалась в сердце. Ошело-мленный  Андрей  Миронович  бессильно  опустился  в  кресло.  Невыносимо  заломило  в висках, стало трудно дышать. Воздуха не хватало совсем. Он с силой рванул ворот рубаш-ки, срывая  пуговицы и  попытался  сделать  вдох. Но в  этот  момент  большая острая игла вонзилась ему в сердце. Боль была неожиданной и просто чудовищной. Он замер в испуге, боясь пошевелиться, боясь  сделать еще вдох. Но игла оставалась в сердце. А боль медленной волной растекалась  по всему телу. Он  сделал еще одну, но уже судорожную попытку вдоха,  скорее  инстинктивную,  рефлекторную,  чем  сознательную. Игла   резко  пошла  в глубь  сердца, боль  стала  совершенно  невыносимой. И  Андрей  Миронович последними усилиями  гаснувшего  сознания  заставил себя вытянуть вперед руку и нажать кнопку вызова  секретаря. Сердце  отозвалось на эту его попытку самозащиты резким взрывом боли, которая разом  поглотила все вокруг. Андрей Миронович упал головой на крышку стола и замер в недвижности.
 
              Машенька, секретарь Андрея Мироновича, услышав  непрерывный звонок вызова, удивленно дернула  плечами. Такого еще при ней не было. Она нажала кнопку звука на те-лефоне и сказала:
             -- Андрей Миронович, я вас слушаю...

            Телефон молчал. Машенька  торопливо вскочила и бросилась к двери. Она увидела Андрея Мироновича, лежащего с  вытянутой  рукой  на  столе, закричала и кинулась из ка-бинета в коридор. Сбежался народ. Андрея Мироновича положили на диван и вызвали не-отложку. Врачи приехали быстро. Но было уже поздно. Он был мертв.

            Так  свершилось  проклятие  этой любви. Долгие  годы носилось оно по белу свету, ища  подходящего момента, и ударила именно тогда, когда о нем совершенно забыли, когда, счастье, казалось, наконец-то нашло их обоих. И они умерли в один день. Так бывало и так бывает часто с влюбленными. С настоящими влюбленными. Когда уходит один из них - другой не  хочет  или  не  может без  него жить. Такова она - жизнь. И ничего здесь поде-лать невозможно. Жизнь редко бывает справедлива к тем, к кому приходит настоящая любовь. Ибо  слишком  уж  часто мы к ней просто  не готовы. Не готовы  морально, духовно, психологически. Телом, физически  готовы, а  душой - нет. Мы  ищем в  любви удовольствие, а  любовь - это, прежде  всего, ответственность. И слишком  уж  поздно  начинает  это понимать. Если вообще – начинаем  понимать. Поэтому, прежде, чем  произнести  это волшебное  слово: "Люблю!", сто раз  подумайте. Лучше  уж просто  занимайтесь  сексом  для собственного  удовольствия, но не  трогайте  этого  святого  слова. Слишком  уж опасного джина  выпускаете  тогда  из бутылки. А джины  не всегда  слушаются своих хозяев. Ведь, когда сеешь ветер, пожинать очень  часто  приходиться бурю. И бури  всегда приходят не-ожиданно. Именно тогда, когда их не ждут.
   
   Проклятие Любви -
   Чудовищная мука...
   Проклятие Любви -
   И мы с тобой в разлуке.
   
   Проклятие Любви -
   Из жил за каплей капля.
   Проклятие Любви -
   Мы в обручах заклятья.
   
   Проклятие Любви -
   Часов бессонных вестник.
   Проклятие Любви -
   Оборванная песня.
   



   
                КОНЕЦ
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   


Рецензии
Зря Вы сказали, что мне не понравится вторая часть. Очень сильно, даже мощно, я бы сказала... и красиво... Авторы пишут либо по плану рассказы, либо импровизируя, всё время прислушиваясь к своему внутреннему я, к своей интуиции и жизненному опыту. Мне больше нравятся рассказы второго плана. Вы не планировали такой печальный конец, но так глубоко раскрыли ЛГ, что...потрясающе, просто потрясающе. Мне очень понравилось. Спасибо!
С Уважением,-

Сюзанна Карамель   18.06.2018 22:17     Заявить о нарушении
Добрый день, Сюзи!
Да, говорят, что мне удаются женские судьбы. Наверное потому, что я неравнодушен к Женщине и понимаю ее. Вот на эту тему:

Виталий Овчинников   19.06.2018 12:44   Заявить о нарушении
небольшой рассказ под названием "Я не понимаю современных женщин"
http://www.proza.ru/2013/05/14/1689

Виталий Овчинников   19.06.2018 12:46   Заявить о нарушении
На это произведение написано 39 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.