В сердце Австралии от Нэнси Като

       (это были наброски перевода. Переводчик Аркадий Кабалкин переводил более пофессионально для издательства Дрофа, но к моменту возможного издания ситуация с авторским правами на книжном рынке изменилась, и это издательство стало выпускать только учебники. Так что у русского читателя пока только мои наброски)
 
       Роман.

       Посвящается Бев и Бронни, без
       которых этой книги бы не было.
       В самом центре континента и во
       всей Вселенной мы живём временно,
       пока нам не угрожают стихии…
       Песчаные бури перекрывают пути
       там, где человеческий разум бессилен,
       где земли опустошаются из-за глупого
       безрассудства… А наша земля принад-
       лежит тому, кто не умеет ею разумно
       распоряжаться.
       Рэй Эриксен. К западу от центра
       КНИГА ПЕРВАЯ.

       Глава первая.

       – Постой! Ну, постой же! – Алекс МакФарлайн чуть не задохнулась от быстрого бега, пытаясь догнать подругу. Длинный подол юбки мешал ей бежать быстрее, да и мокрая трава в парке была скользкой.
       – Не отставай. Нам надо успеть вовремя. А то Синеносая Бабка пожалуется старшей медсестре. Ты можешь быстрее?
       – Бегу, как умею.
       Они возвращались пешком через парк в северно-аделаидскую больницу, сэкономив мелочь. Всё их жалованье составляло пять шиллингов в неделю, и каждый пенс был на учёте. Первый год, как стажёрки, они не получали ничего, работая по двадцать четыре часа в сутки, обучаясь при этом сестринскому делу. Теперь пошёл 1911 год – третий год их работы, и обе по-прежнему работали и занимались на лекциях.
       – Идём же МакФарлайн! Зря ты ела булку! Тем более, что…
       – Да… Мы не можем позволять себе этого часто… Но… как было от неё отказаться? – облизнулась Алекс, вспомнив поджаристую сахарную булочку с кремом и клубничной начинкой.
       Заканчивался долгий жаркий летний день, становилось прохладней – шумный ветер «обманщик» начинал свой путь через город, уже с высот восточного квартала навевая прохладу, и резко слетал вниз к равнинам. Розовые от заката холмы казались спокойными, а их золочёные верхушки упирались прямо в небо, отражаясь в лучах вечернего солнца. Девушки пересекли ту часть парка, где росли молодые деревца, начисто объеденные тощими коровами; редкие насаждения в порывах разыгравшегося ветра качались и хлестали ветками, ломая при этом остатки коры, теряя уцелевшие листья.
       – Мэб Кингстон! Остановись сейчас же! – крикнула Алекс (её полное имя «Александра» все находили слишком длинным и называли её именно так.) Теперь она пыталась наклониться и поймать слетевшую шляпку, её мягкие, аккуратно-уложенные светло-каштановые кудри разлохматились. Они вообще были слишком мягкими и шелковистыми, и их приходилось туго стягивать в пучок, чтобы надеть форменную шапочку, при этом расходовались все имеющиеся шпильки.
       – Синеносая Бабка уже ждёт, а я не могу быстрее!
       Та медсестра, которую они называли «Синеносой Бабкой» была совсем не старой – ей было не больше тридцати, но молоденьким девушкам она казалась очень солидной. К тому же у неё была болезненная склонность к расстройству желудка, делавшая её сердитой, и в холодные аделаидские зимы её нос казался посиневшим от холода. Молодые медсёстры не могли укрыться от её грозного надзора во время обхода и в отместку дали ей такое не ласковое прозвище.
       Мэб прошла вдоль стены до дерева, по которому ползали муравьи. «Вдоль и поперёк, – подумалось ей, – Совсем как городской транспорт».
       – Мы сэкономили на дешёвом транспорте, – заметила она вслух, – но потратили столько свободного времени!
       – Прости, Кингси! Я просто передохнула.
       – Ладно, сестрёночка! – и Мэб взглянула на свои наручные часики, – Через пять минут нам надо быть переодетыми в форму.
       Они уже подходили к госпиталю со стороны террасы, выходящей в парк. Алекс облегчённо улыбнулась подруге.
       Девушки долгое время называли друг друга по фамилиям «Кингстон» и «МакФарлайн», звучащим не так женственно, как их имена. Стройную Алекс с хрупкой талией пациенты называли не иначе как «сестрёночка», а Мэб часто брала её под своё покровительство и называла «сестрёночкой». Худенькое личико Алекс нельзя было назвать особенно красивым, но её васильковые глаза, ярко очерченный губы и мягкие локоны не раз давали повод назвать её «симпампоночкой», что её очень сердило. Волосы Мэб были прямыми и светлыми, а лицо розовым с широким прямым ртом, которым она почти не смеялась, лишь изредка обнажая в широкой улыбке все свои зубы. Пациенты боялись Мэб, пока та не начинала улыбаться.
       Подруги вбежали в сестринское отделение, в комнату, где жили, переоделись, сбросив одежду, и шесть минут спустя, направлялись по коридору, на ходу закрепляя форменные шапочки.
       – Держись! – бормотала себе под нос Мэб, с трудом закрепляя шапочку на своих непослушных волосах, от чего уголки её рта вышли из-под контроля, обнажая зубы.
       Вечерняя раздача пищи закончилась, им лишь оставалось обойти палаты с ужином и медикаментами, рассеивая толпу последних посетителей, разобрать цветы и распределить работу с пациентами в предстоящую ночную смену.
       Они работали по девять часов в сутки, но руководство распоряжалось о перерывах через каждые три часа. Выпив в шесть утра по чашке чая, они дежурили до 10.00, потом после завтрака до половины двенадцатого, когда был перерыв на ланч. Отработав оставшиеся три часа, они шли отдыхать.
       К шести часам вечера нужно было вернуться на дежурство до девяти, в конце которого они перехватывали чаю с бутербродом в больничной столовой, после чего отправлялись спать. И ровно в половине шестого утра всё начиналось сначала.
       Летом работать в таком режиме было неплохо. Летнее утро – лучшее время, когда можно встретить рассвет, вдоволь налюбовавшись видом восточной части города, едва освещённого сверкающим солнцем и ожидающего ветерка.
       Широкую веранду больницы по устоям внутреннего распорядка завершали большие тяжёлые шторы. Днём их опускали, а вечером поднимали – как флаг на плацу. Эту работу Алекс ненавидела. Она ловко накладывала повязки, но ненавидела всё, что связано с физическими нагрузками и механическим трудом. Мэб же напротив справлялась с этим и одна. Едва она бралась за шторы, как те послушно разворачивались или сворачивались в ровные рулоны, в то время, как в руках Алекс они укладывались, как попало.
       Дважды в неделю обе учились на лекциях для медсестёр. После чего поглощали знания за учебниками и конспектами. Физиология, анатомия, биология, диетпитание, спецодежда, бактериология, медицинский транспорт и повязки… Во время практических занятий было вольнее, применяя сестринские навыки, а то и готовить яичницу, молочный пудинг или омлет, также интересно было учиться накладывать сложные повязки и шины добровольным помощникам.
       Поначалу Алекс казалось, что с ней обращаются как с неразумным ребёнком, и она всячески этому сопротивлялась. В конце каждого рабочего дня усердно накрахмаленный воротничок её форменной блузы становился таким жёстким, что можно было натереть шею. В соответствии с медицинским этикетом нужно было отвечать старшей медсестре, встав также прямо, как её накрахмаленный воротничок и манжеты, соединив пятки вместе и расправив плечи. Порой Алекс хотелось огрызнуться или показать старшей медсестре язык, но всё же она кротко и смиренно сдерживалась: «Да. Нет.»
       Алекс понимала, что дотошная медсестра делала её жизнь несносной. Одно время Алекс дежурила по столовой, приготовляя бутерброды для пациентов, и начальство то и дело проверяло и оговаривало её: «Вы не так держите нож, когда отрезаете с этой стороны!.. Разворачивайте его вот так…Так, так и так… И убирайте пальцы подальше от лезвия!»
       «Да уймёшься ты?!.» – вздыхала «про себя» Алекс, но виду не подавала, бросая короткое: «Да. Нет. Спасибо.» а когда начальство уходило, бросала нож и тайком глотала бутерброд, чтобы заглушить гнев.
       Ночью в своей тесной комнатушке с большими окнами, где едва хватало места для пары кроватей с тумбочками и «благородного комода» с подвесным зеркалом, девушки мечтали о будущем, когда через три года они получат дипломы медсестёр.
       – Ты останешься работать в больнице? – интересовалась Мэб у подруги.
       – Боже упаси! Одни ночные дежурства чего стоят!..
       – Да ещё Крокодилица (так они называли старшую медсестру) и Синеносая бабка!.. Спорим, таких хватает в каждой крупной больнице!
       – Может, поработать в центре страны, – размышляла Алекс, – Хотелось бы повидать разные австралийские штаты – Квинсленд, Северные территории…
       – Там слишком жарко.
       – …или Западную Австралию...
       – А это слишком далеко.
       – Мать захочет, чтобы я вернулась домой и послушно готовилась к замужеству, – предсказала Алекс самой себе, – Только в этом случае я и смогу покинуть Аделаиду.
       – Хорошо, что мой старик не беспокоиться, зная, что я ещё долго могу содержать себя и не у него просить о помощи, – задумчиво заключила Мэб. Её мать умерла два года назад, и Мэб ухаживала за ней до последнего.
       – Ещё успеем решить. Давай спать.
       И она уснула мгновенно, даже не переворачиваясь на бок – здоровый сон сморил её уставшее за день тело до пронзительного звонка в полшестого утра.

       Глава вторая.

       Мать Алекс была шокирована выбором дочери.
       – Не представляю себе, как можно помышлять о таком, – взволнованно говорила она, – Отец и слышать об этом не захочет!..
Быть нянькой на побегушках!.. Такова особенность этой работы!.. А ещё тебе придётся мыть голых мужчин! В силу своего возраста, ты не понимаешь, как это унизительно, а мне ты наносишь смертельный удар, уж это точно! Как посмотрев в глаза своим друзьям, я объясню им, почему моя дочь ушла в няньки?!.
       Так, подчёркивая каждое слово, миссис МакФарлайн и вникла в прихоти своей дочери Александры. Франсезу МакФарлайн к тому же огорчала и расстраивала её собственная близость к «аделаидскому обществу» – её отец Картер владел пивными заводами. Когда же после замужества она сменила имя отца на звучное имя майора Роберта МакФарлайна, почувствовала явное восхождение по социальной лестнице. Её стали приглашать на официальные балы к лорду мэру и светские вечеринки в доме правительства.
       Франсеза была маленькой и пухленькой, её тёмные волосы вились, а ангельские голубые глазки всегда выражали участие. Высокий представительный майор МакФарлайн находил её неотразимой, когда она застенчиво покусывала пухленькие губки жемчужными зубками. У майора не было родных в Австралии, так что против брака с «торгашами» возражать было некому – в былые времена в Австралии «сливками общества» становились те, у кого было больше денег или земель, что и оправдывало их существование.
       МакФарлайн владел крупными мукомольнями ради торговли мукой по всей стране.
       Выбирая собственный путь, Александра рисковала многим, но они с матерью были одинаково упрямы. Девушка упорно отстаивала свой выбор профессии медсестры.
       – Этот труд больше похож на монашеский, – вмешивался отец, – Боже Милостивый! Надеюсь, ты не собираешься принять постриг?!. – мягко улыбнулся он в усы, оформляя погашение штрафа.
       – Нет, нет, отец!.. Всего лишь ухаживать за больными!..
       – Боюсь, что этому не бывать. Мать и слышать об этом не захочет.
       Алекс дулась всю неделю, сознавая, что отец принял сторону матери.
       Дальнейшее стечение обстоятельств помогло ей окончательно. Большой пожар уничтожил пивоварню её деда, а банк, в котором старый Вилли Картер ссуживал средства на ремонт, грозил банкротством. Франсеза не выдержала бы позора своего отца, а потому просила мужа о продаже его городской недвижимости и поддержании пивоварни Картера. Майор МакФарлайн согласился неохотно. Время для продажи было неподходящим. Немного же оставалось у него наличных после уплаты долгов тестя.
       – Даже не знаю, – жаловался он жене, – Как мы удержимся на плаву… Две мукомольни уже не вернёшь, а цены растут каждый день…
       – Годы Депрессии не кончились…
       – И ремонт этого дома, и плата за аренду мельниц… Жаль, что у меня нет сыновей, чтобы помочь мне…
       – Роберт, не бросай камни в мой огород!.. – Франсеза надула хорошенькие губки и поднесла к глазам кружевной платочек. Это было их давней бедой. Единственный сын этой четы не прожил и дня, и после было несколько выкидышей – так что последним и единственным ребёнком оставалась Александра – больше Франсеза не могла иметь детей.
       – Всё-таки я рожала! – в сердцах упрекала себя Франсеза, – А моя дочь Александра не интересуется молодыми людьми, не собирается выходить замуж, а хочет пойти в няньки!..
       Пока она изливала роившиеся в голове мысли, её супруг задумчиво поглаживал усы:
       – Да. Если Алекс не выходит замуж и хочет сама себя содержать, то, пожалуй, эта мысль не так плоха…
       – Роберт!.. неужели ты одобряешь такое решение?!. Я умру со стыда, сознавая, что моей дочери придётся мыть «больничные утки»!..
       – Да, это не слишком удачное начало карьеры. Но после того, как я по твоей просьбе спас твоего отца от позора банкротства, мне больше ничего не страшно.
       И вот Алекс по достижении совершеннолетия отправилась в частный госпиталь на севере Аделаиды, что казался её матери более приличным, чем общественный.
       Работа оказалась тяжелее, чем предполагала Алекс, но о принятом решении девушка не жалела.

       – Сестричка! – позвал старичок дребезжащим голосом. Его недавно перевели в палату из операционной, и он ещё не знал, что голубоглазенькая, кудрявенькая нянечка МакФарлайн прячет за кроткой внешностью сильную волю. Старичка привезли в мужское отделение из хирургического с двадцатью семью швами на ноге – у него был открытый перелои после падения под экипаж.
       – Сестричка! Грелку бы!.. я на охоте с дичью меньше жесток, – натужно заволновался он.
       – Сейчас, мистер Баррет. Грелки дают всем, кого привозят из операционной. Вы не спросили о ней у сестры Брайт, когда та уходила?
       – Да. И мне отказали…
       – Видно, из-за наркоза. Вы бы не почувствовали, как грелка обжигает Вас…
       – Да, но я мёрзну…
       – Подождите, я принесу для Вас одеяло потеплее…
       – Все вы няньки какие-то недоделанные, – пожаловался он.
       – Когда Вы пришли в сознание, чувствовали боль в ноге? Если надо, сестра даст Вам успокоительное…
       – Ох, не люблю я их снотворные пилюли!.. И так справлюсь…
       Алекс отошла к окну и выглянула на пустынный двор больницы. Уже светало, и её ночное дежурство подходило к концу. Обходя с маленькой лампой палаты, она продолжала ставить холодные компрессы и менять бутылки с горячей водой, которые служил грелками.
       Один из пациентов – сильный мускулистый бушмен с перебитым носом, у которого признали повреждение печени от длительных запоев – внезапно впал в бред, крича, что на него напали змеи.
       – Мистер Вилкинс, успокойтесь! Вы разбудите всех остальных.
       Тот неосознанно пристально взглянул на неё, дико сверкнув глазами и откинул простыню.
       – Мистер Вилкинс! Не вставайте с постели!
       Тот порывисто оттолкнул её и побежал к окнам палаты, находящейся на втором этаже:
       – Ради Святого!.. Уберите! Они на мне... Змеи!.. Дьяволы!..
       Алекс преградила ему путь к окну:
       – Смотрите, мистер Вилкинс, змеи уползли! Оглянитесь!
       Он умолк, на мгновенье бросив умный взгляд налитыми кровью глазами:
       – Уползли?.. Они вернуться!.. Будьте покойны!
       – А какого они были цвета?
       – А?.. Красного… И алого, и жёлтого, и с большими ядовитыми зубами…
       – Ладно… Их уже нет. Идёмте, приготовлю для Вас на кухне чаю…
       Алекс не смела поднять на больного глаза.
       – Сестричка! – послышался шёпот мистера Баррета, – Хотите помогу справиться?
       – Нет, нет! Вы же знаете, Вам нельзя вставать!
       – Алекс пыталась успокоить больного бушмена слабым чаем, но едва он тянулся к чашке, как его глаза дико закатывались. Он начал по новой, выбив чашку из её рук:
       – Это не честно!.. на меня напали! – вскрикнул он и выхватил из раковины острый нож, разорвав при этом свою пижамную кофту.
       – Ну, теперь держитесь! – бормотал он, ударив себя в чахлую грудь.
       Алекс в отчаяньи схватила его руку:
       – Отдайте нож!
       Но больной оттолкнул её и попятился в сторону. Дрожащей рукой Алекс смешала снотворный порошок с молоком:
       – Вот, мистер Вилкинс. Выпейте. Обещаю вам, что все демоны исчезнут.
       – Да?.. А змеи…
       – И змеи тоже. Пейте.
       Сию же минуту он взял чашку из её рук и осушил её, но нож всё ещё держал остриём вверх. Алекс бросила взгляд на свои форменные наручные часики – три часа ночи, помощь прибудет лишь через три часа. Она подошла к шкафу, где хранились наборы игр для пациентов и взяла оттуда колоду карт:
       – Мистер Вилкинс, помните Вы говорили, что хорошо играете в карты? Как насчёт юкера ?
       – Что? – искажённое выражение его лица от недоумения начало приобретать разумные человеческие очертания.
Алекс уселась за столик старшей медсестры, освободив его от бумаг. Стасовав карты, она начала раздавать их. Бушмен нехотя подошёл к ней. Он сел в кресло напротив, взял карты и положил нож перед собой лезвием вверх:
       – Ха! Однако, – сверкнул он глазами в сторону Алекс, когда та бросила на него мимолётный взгляд, – Вам-то я этого не говорил, ведь так?
       Пропустив его слова мимо ушей, Алекс начала игру, первой взяв блокнот и карандаш для записи счёта. А сама только и молилась, что бы сопернику досталась хорошая карта.
       Прошло полчаса игры – Алекс всё время проигрывала. Казалось, на больного ещё находило во время перерывов. Он схватился за нож.
       – Прочь! Прочь! – внезапно вскрикнул он, ударив что-то на полу.
       – Что такое, мистер Вилкинс?
       – Огромная красная мерзость – вот что!
       Алекс боялась всего, что ползает, и с содроганием посмотрела под стол. Там никого не было.
       – Нет… Там никого нет… Вы не помните, был ли у меня джокер?
       – А? – неопределённый загадочный взгляд затуманил его глаза. Алекс приходила к выводу, что он всё ещё опасен.
       – Может, ещё чаю и постель?
       – Нет, там полно змей!
       – Я перестелю постель, и все змеи уползут, - тихий шёпот и игра в карты отвлекли его, пока остальные спали. Не спал только старичок, предложивший помощь. Он и теперь зашептал:
       – Довести-то его помочь, сестрёнка?
       – Справлюсь, мистер Баррет! Будьте спокойны!
       – Зд;рово! Вы его прямо, как Неда Келли!
       И Алекс, взглянув на себя как бы со стороны, изумилась. Одна среди ночи она играла в юкер с душевнобольным при свете единственной лампочки, и все прочие беспомощные пациенты оставались лишь под её надзором, другой помощи не было.
       – Э-э, что если ему дать мою дозу снотворного? – прошептал мистер Баррет.
       – Неплохая мысль.
       Алекс всыпала и эту дозу в чай и в конце концов уложила больного в постель.

       На другой день во время утреннего обхода мистер Баррет расписывал старшей медсестре, какая эта «сестрёнка умелая».
       – Ей бы медаль дать – вот что!
       – МакФарлайн всего лишь исполняла свои обязанности, мистер Баррет.
       – Да, но вы бы видели, как она успокаивала того здоровенного детину!.. Играла с ним в карты. Пока он не уснул, – и он указал на мирно храпящего Вилкинса.
       То ночное дежурство Алекс закончилось, но не прошло и недели, как она узнала, что мистер Баррет подготовил для неё награду на собственные средства.
       Заступив на следующей неделе в ночную смену, Алекс начала со смены повязки на ноге мистера Баррета, а тот вручил ей маленький свёрток.
       – Возьмите. Мой брат сделал этот специально для Вас, – объявил он, – Всего лишь скромная награда за Ваш мужественный поступок.
       – Но, мистер Баррет… – и Алекс в смущении развернула бумагу для записей – внутри оказалась маленькая серебряная медаль, на которой было выбито её имя и дата «19 октября» с одной стороны, и надпись «За мужество!» на другой. Бумага же была исписана рукой мистера Баррета: «Няне МакФарлайн с наилучшими пожеланиями от палаты № 7, в память о её мужественном поступке, когда она в одиночку справилась с больным, страдающим белой горячкой!»
       Алекс смутилась, но, поблагодарив мистера Баррета, спрятала медаль в карман.


       Утром, во время обхода Алекс помогала старшей медсестре, замещая сестру Бриантс. Они совершали обход, сопровождая божественно-обворожительного хирурга, и Алекс почувствовала, как увлажнились её ладони, а во рту пересохло от страха и волнения. Стоило ей лишь взглянуть на доктора Гамильтона, как её пульс учащался. Доктор был уже не молод, русые волосы его уже начинали редеть, обнажая макушку, но сам он, приятно сложенный, широкоплечий, в белом халате, держался чинно и благородно, а его слово было законом, перед которым преклонялись студенты-медики и все медсёстры.
       – Няня, к обходу готовы? – донёсся голос старшей медсестры. Её бюст сильно выдавался под накрахмаленной форменной блузой, придавая всей фигуре вид шхуны с поднятыми парусами, наполненными ветром. (У молоденьких нянечек сложилась теория, совершенно необоснованная научно, что эти «излишества» разрастаются из-за «возбуждений» – неопределённых, но сопутствующих её любовным похождениям в молодости.)

       
       Доктор Гамильтон и старшая медсестра вошли в палату. Александра плелась позади.
       – Ну, Джек, как твоя нога? – спросил мистер Гамильтон, остановившись у постели мистера Баррета.
       – Нормально. Я здесь долго не задержусь.
       – Ну, что ж. Давай посмотрим.
       И его длинные чувственные пальцы ловко начали снимать повязку с ноги больного.
       – Повязка наложена превосходно, – одобрил он, разворачивая аккуратно сложенные бинты, – Чьё было дежурство?
       У Алекс перехватило дыхание.
       – Няня! – звонко позвала старшая медсестра.
       – Ма – аё, доктор Гамильтон!
       – Хорошая работа, няня!
       – Благодарю Вас, сэр! – и щеки Алекс залились румянцем, а голубые глаза засияли светом обожания, но доктор даже не взглянул на неё – ему было не до благодарностей.
       – Да. Славно поработали. Рана была сложной.
       – Да, доктор, – вторила ему старшая медсестра.

       Когда Алекс шла отдыхать, у неё всё пело внутри, но сама она не посмела бы петь так, как её душа. Великий доктор Гамильтон похвалил её! (Ну, да, он похвалил её повязку!)

       В тот вечер она долго не гасила свет, не давая уснуть Мэб, читая свою «библию» – так Мэб назвала зачитанное издание 1890 года «Современные методы сестринского дела».
       В разделе «гигиена» она прочла? «Грудь и живот вытереть насухо и укрыть. Гениталии тщательно промыть и в недоступных местах. В большинстве случаев больные способны на это сами с некоторой помощью сиделки. Беспомощные или бессознательные пациенты не должны оставаться запущенными из-за ложного стыда. Кожа в этих частях тела наиболее подвержена воспалениям из-за естественной секреции, если её тщательно не вымыть». С матерью Алекс случился бы обморок! Ложного стыда у миссис МакФарлайн было хоть отбавляй: когда-то она так подготовила Александру к предстоящей менструации, что та паниковала два дня. Пока школьная подружка не просветила её.
       – «Переворачивание на спину, профилактика и лечение пролежней…» – прочитала девушка.
       – Ради Бога, МакФарлайн! Ты можешь не так громко!..
       – Ой, прости!
       Алекс прочла «про себя», шевеля губами, чтобы запомнить незнакомые слова. «После промывания спину, ягодицы и точки наложения шва промыть спиртом и высушить тальком. Из-за массы тела бока наиболее подвержены появлению пролежней от сырости, складок и крошек в постельном белье. Бельё нужно менять чаще и следить за местами испражнений при пользовании больничным судном…»
       – Крошки… – чуть громче повторила Алекс.
       – Что? – не поняла Мэб.
       – Крошки в постели – причина пролежней. Представляешь, что было бы со старшей медсестрой, если бы она обнаружила хоть одну крошку в постели пациента?..
       – С трудом!.. Она пришла бы в ужас!
       – Послушай: «С первых дней учащиеся должны быть внимательны и прилежны в работе… Никаких разговоров на личные темы в палатах быть не должно. Нельзя повышать голос, делать резкие движения…»
       – …и читать в вслух постели после рабочего дня! Гаси лампу и давай спать!
       Алекс так и сделала, убрав заветную книгу под матрац.
       Но сон не шёл к ней. Ей не давал покоя внезапно нахлынувший образ доктора Гамильтона. Сначала ей представилось, будто она спасла его, задержав скачущую прямо на него обезумевшую лошадь под уздцы, а доктор горячо благодарил её, склонив перед ней большую русую голову и поцеловав её руку…
       В другом видении Алекс загородила собой дорогу этой лошади и, раненая, была доставлена к этому доктору на операцию.
       Давая понять, что совершила это ради него, что обречена томиться его безразличием. А он вдруг раскается и совершит подвиг, удачно завершив операцию. И тогда, тогда… сон сморил её окончательно.

       Глава третья.

       В июне 1911 года Алекс и Мэб получили дипломы медицинских сестёр. Вместе с дипломами каждой из них вручили по пурпурному эмалевому знаку Мальтийского креста. Весь их выпуск сфотографировался вместе, облачившись в свои бледно-голубые униформы с застёжками по краям, но без белых передников и надоевших всем высоких голубых вельветовых шапочек и голубых пелеринок – завершающей детали костюмов.
       Алекс радовалась, что скучное время обучения и стажировки уже позади, но одновременно её охватила и глубокая грусть о том, что она никогда больше не увидит доктора Гамильтона, даже в качестве его пациентки. Она слишком хорошо себя чувствовала.
       Алекс была уверена, что никогда никого так больше не полюбит, а чувство сохранит, чтоб посвятить свою жизнь облегчению человеческих страданий, заботам о больных. Её не привлекали ни акушерство, ни педиатрия, хотя Мэб уже оформилась на полугодичную практику в роддом имени королевы Виктории. Алекс же хотелось попрактиковать в самых разных районах и условиях.
       Застав как-то Мэб в маленьком кафе за лимонадным коктейлем, Алекс озарилась восторженной идеей. Она уже успела ознакомиться с изложением отчёта главы пресвитерианской церкви Джона Флайна об оправлении миссии на верблюдах.
В отчёте говорилось о плане строительства аделаидской миссии, об открытии первых жилых помещений в необжитых районах Австралии, туда-то и требовались медсёстры. И Алекс решила подать туда заявление. Мэб закончила практику в роддоме и получила соответствующую аттестацию – можно было поехать вместе.
       – Как твои пациенты? – спросила Алекс, присаживаясь рядом и заказав себе напиток.
       – Так себе… Наверное, долго там не задержусь. Да и мой старик…
       – Зд;рово!
       – МакФарлайн! Что ты задумала?!. Мне становится не по себе, когда твои глаза так блестят!..
       – Но… Но послушай, Кингси, есть великолепное место для двух медсестёр с проживанием, на самом севере штата Южная Австралия. Помнишь, я рассказывала тебе об аделаидской миссии?
       И она с жаром принялась расписывать всю прелесть необжитых районов, где им придётся практиковать одним, за четыреста миль от докторов.

       – Я уже подала заявление. Ты тоже можешь. В этот малонаселённый район требуются две медсестры. И это за Херготт Спрингс, конечная станция железной дороги, что тянется до Уднатты. Будто специально для нас.
       Но Мэб задиристо возразила:
       – Ты уговариваешь меня покинуть насиженное местечко в крупном городе ради центральной части с её песчаными бурями да ради сопливых детишек аборигенов?!. Ты сошла с ума!
       И всё же Алекс уверяла, что Мэб ещё будет благодарить её. И через неделю от Мэб пришёл ответ: «Свобода! Объявила своему старому скряге, он, конечно, поворчал, и, по-моему, для виду. Так что в течение месяца я готова уехать.»
       Алекс практиковала в стоматологической клинике, где тоже кое-чему научилась. Чем выше будет их квалификация, тем скорее их возьмут.
       В течение трёх недель происходило собеседование с главой пресвитерианской церкви, и он обрисовал им всю страшную картину борьбы с ожидаемыми трудностями:
       – В Херготт Спрингс лишь гостиница да магазин. Чуть поодаль – минеральные источники. Ну и конечно – сама железнодорожная станция. Поселковый загон, через который прогоняют скот по пути в Бёрдсвилль. Вот и вся цивилизация. Действительно, гиблое место…
       Заметив в глазах Алекс вспыхнувшую заинтересованность, он пронзительно глянул на неё, нахмурив пепельные брови:
       – Надеюсь, для вас это не просто романтическое приключение, – сказал он, – Там тяжёлая и механическая рутина в трудных условиях…
       – Не беспокойтесь, это как раз то, что нам нужно!..
       – Ого! Ну, что ж, добро! Билеты получите через месяц, но, боюсь, что лишь II класса… Вы назначаетесь на два года, потом вас сменят… Ну, вот, пожалуй, и всё…
       Он пожал им руки, и его сдержанное лицо наконец-то озарила улыбка:
       – Вы – отчаянные девчонки! Хотел бы я, что бы вы преуспели в качестве медицинских сестёр аделаидской миссии. Работы там и в самом деле много…
       На обратном пути Алекс будто летела по тротуару. Их приняли на работу! Они отправятся на север по сказочной железной дороге на небольшом паровозе. Это дорогу назвали афганской в честь тех афганских караванов, что везли первопроходцев – строителей железной дороги – дополнительной ветки огромной магистрали Оверланд Телеграф, протянувшейся с севера страны до города Дарвин. Вот и они отправятся вслед за первооткрывателями, увлечённые северным простором громадных голубых сияющих озёр, которые, пересыхая, превращаются в глиняные котлы, наполненные солью.
       Алекс нетерпелось оглушить этой новостью свою маменьку.
       – Ты уезжаешь так далеко, на север?!. В буш?.. – расплакалась Франсеза, услышав о назначении Александры, – Молодая девушка, одна, без соответствующего сопровождения!..
       – Не одна, маменька. Моя подруга Кингстон тоже едет.
       – Ну, две молодые девушки, и что?!. Даже представить себе не могу ничего подобного!
       – Маменька! Мне двадцать два года. Я – медицинская сестра. И больше не дитя.
       – Нет, и тебе следовало бы подумать о замужестве, – не унималась миссис МакФарлайн, – Тебя скоро сочтут старой девой!.. Мы с отцом давно мечтаем о внуках, а ты!..
       – Я не намерена выходить замуж, пока не увижу заповедный уголок Австралии и не попробую себя в качестве медсестры там, где я нужнее. Было бы глупо, выйти замуж, зря проучившись три года.
       – Я всего этого не вынесу!
       – И всё же у нас разные взгляды на жизнь, не так ли?
       – Ох, Александра, ты невозможна! – в отчаяньи мать перевела своё негодование на кофточку из тафты.

       Сидя в своей спальне, окна которой выходили на восточную часть пригорода, плотно укрытую грядой австралийских холмов, известных, как подножие, но возвышающихся меньше, чем в самом городе – Алекс достала из ящика свою «заслуженную» медаль. У девушки не было серебряной цепочки, на которой её можно было носить, да и не ловко было. Куда её деть? Выбрасывать всё же не хотелось.
       Алекс взглянула в окно на пологие склоны, ещё зелёные благодаря последним зимним дождям, на овец, пасущихся небольшими стадами близ крохотных террас и разбредшихся вокруг холмов. Снова взглянув на «памятку» от мистера Баррета, девушка бережно завернула её и спрятала в карман юбки:
       – Маменька, я пойду пройдусь! – крикнула она.
       – Далеко? Может зайдёшь в магазин на углу за…
       – Нет. Только прогуляюсь. Слишком уж хорош полдень.
       Их улица упиралась в пустые, никем не занятые лужайки. Подойдя к склонам, Алекс бодро зашагала вдоль них, ориентируясь на соседний холм. Чтобы мелкий сор не прилипал к её длинной добротной габардиновой юбке, она приподняла подол, оголив лодыжки.
       Алекс не хотелось оглядываться, однако ж краем глаза она замечала гладкие равнины пригорода. Хотелось забраться повыше и осмотреться.
       Внезапно поднялся сильный ветер, вырывая из-под ног гладкую траву. Алекс поднималась по одному из склонов Осмондского холма и теперь до вершины оставалось примерно восемьсот футов .
       Кое-где из серых скал торчали поросшие лишайником и травой каменные глыбы. Тяжёлое высохшее пастбище уплывало из-под ног. Алекс отвернулась от ветра и перевела дыхание. Скрытые холмами аделаидские равнины простирались теперь перед ней вплоть до синеющей на западе линии залива, задымлённой портовыми трубами. Некоторые из представших взору крыш домов обнажали свою ветхость. Однако стоило преодолеть ещё милю. С запада солнце закрывали тучи, но один луч всё же пробился сквозь них, окрасив траву в изумрудный цвет. С суеверным страхом Алекс взглянула на этот снизошедший луч. Здесь она и решила дать клятву Господу о посвящении своей жизни человеческим страданиям. Девушка принялась взбираться по серым камням и глине навстречу ветру, сокрушая и сваливая всё на своём пути. Вынув медаль из кармана, Алекс выкопала для неё ямку, устроив над ней шотландскую пирамидку, вроде памятника. Преклонив колени на вырванный дёрн и воздев руки к небу, Алекс произнесла клятву:
       – Господи! – молила она, – Научи меня самопожертвованию, смирению и подари мне исцеляющую силу. Обещаю, где бы я ни была, я буду молиться… Аминь.
       И, будто в ответ, в небе сверкнула молния, озарив свежий холмик, и сверкнул гром. Но поблекнувший золотой луч переместился в другую часть неба, образовав среди туч крохотное голубое озерцо. Едва порывы ветра начали стихать, Алекс прислушалась к меланхолическому «бе-э-э» идущей по склону овечки. С волнением сбегая с холма вниз, девушка ускорила шаг. Раскинув руки, будто в полёте, в духовном порыве она узрела весь залитый солнцем путь и смело съехала вниз. У деревца внизу она перевела дыхание и отряхнулась. Тут она обнаружила, что порвала один из хлопковых чёрных чулок о куст чертополоха – ничего себе! – хорошо, что незаметно, когда прикроешь юбкой.

       Проголодавшись, Алекс вернулась домой, порозовев от волнения, чувствуя, что подступила к важной миле в своей жизни. Франсеза МакФарлайн сердито взглянула на дочь:
       – Где это ты валялась, Александра? У тебя какой-то сор в волосах!.. – и мрачно добавила, – Отец ждёт тебя в библиотеке…
       Библиотекой она называла кабинет, в котором майор штудировал счета и долевые расценки на муку.
       – Итак, барышня, – галантно встретил он Александру, явившуюся к нему переодетой в поплиновую юбку и белую блузу с высоким воротничком, – Х –хм, – откашлялся он, размышляя и растягивая время, – Маменька говорит, что ты собралась на медицинскую практику в дикий район…
       – Отец, я…
       – Выслушай меня, пожалуйста… Дело серьёзное… Я-то намеревался вывести тебя в свет, как только откроется бальный сезон, или как маменька сочтёт необходимым…
       – А как быть с тем, что мне необходимо?.. я выросла, и сама могу решать это. Отец, я уже сталкивалась с реальностью, с жизнью и смертью, с людьми «социально незащищёнными», и мне бы хотелось…
       – Но Александра, матери всё это не по сердцу. И я боюсь за её здоровье…
       – О матери не беспокойся. Она вынослива. А я – в неё. Как нас не ломай, не гни – всё равно не сломимся.
       Алекс знала, что отца не беспокоили никакие расходы на балы, ради счастья супруги.
       – Понимаешь, отец, эта медицинская практика, как ты её называешь, и есть моя жизнь, и я хочу её прожить.
       – Надеюсь ни в каком-то далёком северном посёлке. Кажется, придётся поскучать по нашей дочке, – и он взглянул так жалобно, что Алекс подскочила к нему с поцелуем, – Ну, что ж, по крайней мере, это в Южной Австралии!
       «Да, то ли ещё будет! » – подумала Алекс. Рыжий центр, пустыня Никогда, которую они пересекут, вдаль за таинственную голубую гладь северных просторов, откуда летом приходит обжигающий воздух, окутанный пыльным рыжим туманом бесконечной тверди. Алекс дождаться не могла, когда увидит всё сама.

       Глава четвёртая.

       Небольшой поезд следовал к северу по бесплодной степи. По краям путей пробивалась трава, редко поливая грозовыми дождями и потому прибитая книзу. Бесконечно мелькали белые вершины гор.
       Соседка девушек по купе сошла со своей койки и, потирая глаза, заглянула в окно, растормошила волосы и застыла в изумлении:
       – Боже! Вы только взгляните! Разве можно представить подобное?! – обратилась она к ним.
       – Вот это простор, правда? – поддержала беседу Алекс.
       – Это чёртова пустыня никак не кончается!.. Скорей бы уж проехать!
       – Боюсь, не получится. Разве тебя не предупреждали в аделаидском агентстве?
       – Что-то вроде говорили. Обычная работа кухарки в гостинце, в ничем не привлекательном месте. Где-то на севере. Херготт Спрингс . Звучит неплохо. По крайней мере, раз источники, значит – оазис. Хотя о жаре тоже говорили.
       Алекс и Мэб переглянулись:
       – А тебя не предупреждали, что источники горячие? – спросила Мэб.
       – Что?
       – Это – артезианская скважина, и вода в ней горячая, потому что кипит. Её нельзя пить.
       – А вокруг посёлка – горная степь и бескрайние пески, – добавила Алекс, – Может, и найдётся пара деревьев, да и то вряд ли. Разве что, вековые пальмы, но, знаешь, они так же редки здесь, как и оазисы.
       – Боже! Что же мне делать?
       На станцию Херготт Спрингс они прибыли поздним утром через двое суток. Рыжеволосая кухарка пришла в ужас, взглянув в окно. Она молча созерцала тучу пыли.
       Прибывших вышел встречать радушный плотный человек , хотя и с морщинистым (в редкие минуты радости) лицом:
       – Вы – новые медсёстры? – спросил он, - Мне доложили, что вы прибудете нынешним поездом. И пригнал для вас двуколку. Я – местный констебль, Джек МакГинес, – и он приветствовал обеих медсестёр крепким рукопожатием.
       – Это ваши вещи?
       Девушки подтвердили, а их соседка-кухарка, сидевшая поодаль, рассматривала группу аборигенов, встречавших поезд.
       – Ах, да, они ожидали поезд с другой стороны, сейчас подойдут сюда, – кивнул ей Джек МакГинес.
       Констебль вёз медсестёр вдоль того, что здесь считалось главной и единственной улицей, пыльно и столь широкой, что всю её загородили два домашних козла. Они подъехали к двухэтажному с балконами по кругу зданию гостиницы, коло которой стояли четыре верблюда, запряжённые в двуколку, и, сомлев, дремала посиневшая от пыли собака. Двуколку полисмена вели два обученных верблюда.
       Алекс и Мэб с сомнением посматривали на этих гигантских творений природы, сосредоточенно жующих жвачку и свысока посматривавших на седоков. Один их верблюдов пронзительно вскрикнул, обнажив большие жёлтые зубы. Алекс испугалась.
       – Не бойтесь, – смеясь, успокоил её констебль Мак Гиннес, – Я привык ездить на верблюдах и неплохо лажу с ними.
       Да и сам констебль был громадного роста. «Примерно шесть футов и два дюйма , – смекнула в уме Алекс, – Дюжину глыб одной левой сдвинет!» Силу его воли можно было угадать по тёмным бровям, соединяющимся на лбу.
       – Время от времени я даю верблюдам приманку, - пояснил он, - Но много им вредно.
       – А они точно не кусаются?
       – Обычно, нет. Но лучше подходить к верблюду, спрятав руки за спину, а ещё лучше, позволить «поцеловать» себя в щёчку или хотя бы пофыркать в ухо.
       Тут один из верблюдов, стоящих рядом, повернулся к Алекс, разинул рот, обнажив жёлтые зубы и издал жалобный звук.
       – Нет уж, спасибо, – заторопилась от него Алекс.
       Джек МакГинес почтительно подал руку. Его сразили васильковые глаза девушки и её мягкие каштановые локоны, кокетливо выглядывавшие из-под её широкого капюшона. К сожалению её серое дорожное платье слегка помялось в дороге. Мэб же всегда одевалась скромно, а её серые глазки, прикрытые светлыми ресницами, и здоровый румянец на щеках излучали стойкое равнодушие ко всем новым лицам. Алекс же на фоне здешних грубоватых мест выглядела стройней и свежее. Да и белых женщин здесь было немного – худощавая крепкая жена почтальона, с прямыми как солома волосами да семидесятилетняя хозяйка магазина миссис Аллисон, на которую не стоило любоваться днём.
       Алекс и Мэб огляделись. Тут и там вокруг дома вопреки нехватке воды пытался расти чахлый кустарник да дикорастущие деревья с запылёнными кронами слабо затеняли постройку от палящего солнца.
       – Чем-то напоминает сад! – прокомментировала Мэб
       Но выглядел он всё же диковато. Большая часть окон в домах выходила прямо на железною дорогу, ничем не загороженную – всё обглодали козы. Констебль объяснил, что артезианская вода, поступающая в посёлок из источников, в полумиле отсюда, для питья не годится – её используют для полива.
       – Здесь она не такая горячая, не то что в самой впадине, но для полива огорода лучше брать воду из бака. Если сможете, – добавил он.
       МакГинес остановил верблюдов напротив здания общины. Это было старинное сооружение из местных пород дерева, перестроенное специально для медсестёр. В нём было две больничные палаты, спальня для медсестёр, аптека и большая кухня. Крышу, похоже недавно покрыли железом – она так блестела на солнце, что было больно смотреть, центральный фасад открывала веранда, защищённая сеткой от мошкары.
       – У – ду! – скомандовал МакГинес верблюдам, – Вершигора, Великан! Стойте! – и когда те остановились, помог девушкам сойти на землю, – Верблюдам пора отдохнуть – всю ночь работали, – кивнул он в сторону животных, а те, невозмутимо глядя на него продолжали жевать.
       – Сейчас перенесу ваши вещи и затоплю камин в кухне, – бросил Джек и в мгновение ока подхватил и огромный чемодан, и корзину. Алекс и Мэб молча оглядывались. Ни травки, ни кустика вокруг – лишь бумажные обрывки на рыжем запылённом заборе. Издали виднелась полоса дороги, а за ней – рельсы железнодорожной станции. Здесь они будут жить.
       Первой пришла в себя Мэб. Обнаружив погреб, полный снеди: жареное мясо, козье молоко, яйца, хлеб домашней выпечки – всё это местные жители заготовили для новых медсестёр. На кухне помещались л;дники, в которых можно было и воду охлаждать. А один из них Мэб приспособила для вентиляции, пристроив между ячейками л;дника поднос с водой так, чтобы испаряющаяся влага охлаждала воздух.
       Кухонный шкаф был также забит до отказа – в нём были: чай, кофе, сахар, мука. И ящик с дровами был полон. К своему сожалению, Джек МакГинес не смог остаться с ним на чай. И они прошли в свою комнату и уселись на подготовленные для них мягкие кресла с маленькими цветастыми подушечками.
       За всё это они торжественно выпили по чашке чая с козьим молоком.
       – За нас! – подняла чашку Мэб.
       – За нас! – ответила Алекс.
       
       Несколько дней подряд местные жители стекались «поприветствовать» новых медсестёр. Жена почтальона, миссис Кромби принесла им к полднику свежеиспечённый шоколадный торт. Хозяин гостиницы преподнёс им корзину бутылок с лимонадом. Остальные то и дело приглашали их на чай и не нарадовались, что именно здесь теперь есть медсёстры – больше не надо ездить за двести миль в Порт Августу. Алекс и Мэб распределили между собой обязанности – первые две недели Алекс дежурила по больнице, а Мэб – по кухне, после чего обе менялись дежурствами. Так было удобней.

       Первым несчастным случаем в их практике была сильно прокушенная верблюдом рука. Пострадал подручный дровосека, Джой, с которым тот вместе уходил в глубь зарослей местной акации, так как ближний пролесок был начисто обглодан козами и вырублен.
       Здесь и за десять миль вокруг шныряли лишь козы да верблюды. И не было ничего кроме песка, пыли и птичьего помёта. Верблюжьи поводья, продававшиеся в местных магазинах, быстро приходили в негодность, и бывалые погонщики использовали поводья своих предков, а младшие отправлялись за ними в посёлки покрупнее и крупные южные города.
       Страшно повреждённая рука парня начала гноиться. Мэб промыла и обработала рану, наложила компресс из свежего хлеба, что привозили в поезде с пометкой «яд».
       – Только не трогай хлеба из нашего пайка! – предупредила Алекс, – Не забывай, что этот на неделю!
       – По-моему, в забегаловке можно одолжить. Уж у кухарки-то, точно, – и Мэб ловко отжала промытый в воде компресс, так что даже хлеб в нём стал сухим.

Теперь она успокаивала этого испуганного худенького загорелого паренька (впрочем, сложно было понять, был ли он загорелым, или родился с цветом кожи метиса – спросить об этом она сочла неловким):
       – Как совсем остынет, так и наложу компресс, чтобы не обжечь. Но может быть горячо. Скажи, если что.
       Тот вздрогнул, но храбро вытерпел всю перевязку с наложением промасленных тряпок и мягких бинтов. Альф – так звали дровосека – ждал парня в двуколке, запряжённой четырьмя верблюдами.
       – Джой может оставаться дома, - предупредила Мэб Альфа, - Но пусть каждый день приходит на перевязку. Больная рука должна оставаться без движения. Хорошо, что она левая. Я подвязала её ремнём.
       – Глупый телёнок! Ведь говорил же: «Не давай руки – не лошадь!..» – верблюд не понял, испугался и…
       – Наверное, на месте верблюда я бы тоже испугалась, – пошутила Мэб.
       Джой смущённо улыбнулся её и поблагодарил, как мог. Оказалось, что у него нет никого в Херготт Спрингс, но он устроился в гостинице. На север он прибыл в поисках приключений и заработка. Но скопить денег так и не удалось – все ушли на гостиницу. Но кормили там хорошо.
       – А кухарка неплохо устроилась, правда? – заключила Алекс, услышав всё это в пересказе Мэб, – кто бы мог подумать? Надо будет зайти к ней в воскресенье.
       – Да. Могу поспорить, жаркое там будет даже в жару. И пудинг с пылу, с жару.
       Так как пациентов больше не было, можно было сменить рабочую одежду на выходную. Алекс переоделась в светлое муслиновое платье, а Мэб – в шёлковую юбку и белую гофрированную блузку.
       Добираясь до гостиницы, девушки изрядно вспотели и запылились – такой старой была трасса Оверланд Телеграф.
       – Два жарк;х из баранины с овощами! – покрикивала мулатка в кухонное окошко. Удерживая подносы в обеих руках, она толкнула бедром шатающуюся дверь.
       Официантка поставила на стол перед сёстрами две запотевшие тарелки с мясом и поджаренной отварной картошкой с подливой.
       – Интересно, откуда эта баранина, и как её хранили всю неделю? – засомневалась Алекс.
       – Вроде, овец здесь нет, – но едва попробовав мясо, Мэб озарилась догадкой, – Это – жареная козлятина, но похоже на слегка провяленную баранину!
       – Десерт будете? – спросила официантка с другого конца зала.
       – Ах, да, пожалуй!
       – Обе?
       – Да.
       – Два пудинга! – крикнула она уже в окошко и вскоре вернулась с двумя белыми чашками, наполненными золотистым пудингом с кремом.
       – Что я говорила! – победно заключила Мэб, – Даже самые обычные блюда английской кухни никогда не бывают ниже средней температуры!
       – А в кухне-то поди какая жара рядом с печкой!
       После ужина они встретились с кухаркой, находя теперь её работу не такой уж и лёгкой. В столовой было полно народу, в том числе их новый знакомый Джой, и констебль (без жены, значит, холост!)
       Джек с улыбкой кивнул им, когда они входили, и теперь подошёл к их столику:
       – Ничего, если я выпью с вами чаю? Не часто доводится в обществе дам.
       – Да, пожалуйста!
       – Какие проблемы?!
       Он скинул свою широкополую шляпу рядом со стулом и сел.
       Чай завершил обед, как ночь завершает день. В ожидании чая они разговорились.
       Разговор был пустячным. Смуглое, добродушное лицо констебля не располагало к сплетням. Мэб лишь поинтересовалась:
       – В посёлке мы почти не видели аборигенов, зато их было полно на железнодорожной станции , когда мы прибыли.
       – Чёрные живут за железной дорогой. Такой порядок завели афганцы.
       – Афганцы?
       – Да. Путешественники на верблюдах. Среди них были исследователи вроде МакКинли и Ларри Веллса, были и торговцы и потомки торговцев, некоторые и сейчас владеют магазинчиками вдоль Стрзелецкой трассы до Иннамики.
       – Мы не видели ни тех, ни других.
       – если пожелаете, я познакомлю вас с Абдулом Дервишем. Он, конечно, мусульманин, и у них пятница вроде воскресенья. Но в целом народ законопослушный. Проблем с ними никаких.
       – А что аборигены?
       – Занимаются скотоводством. Временами пьянствуют. Порой агрессивны и способны на убийство. Если белый принесёт в одиночный лагерь ром, то могут убить собрата в пьяной схватке. Сам раскрывал подобные преступления.
       – А как далеко Вы совершаете обход? – поинтересовалась Алекс.
       – С юга от Флайнерс Роджерс до севера Диамантины, перегороженной в восточной части. Мой участок занимает около четырёх тысяч квадратных миль , – и он засмеялся, обнажив ряд зубов, – Каждые два месяца со мной служат местные.
       – С той станции, откуда мы приехали на верблюдах?
       – Да. Здесь хорошо путешествовать и кататься на верблюдах. Верблюды неприхотливы – пройдут и в буше, и между деревьями, везде, где лошадь умерла бы с голоду, особенно в то время, когда растёт трава кенгуру.

       Он ещё долго развлекал девушек рассказами о своих наблюдениях, о погибших в пустыне, которых, к сожалению, не всегда удавалось разыскать.
       – Вам, как медсёстрам, это должно быть интересно, – прибавил он, серьёзно нахмурив брови, – От погибшего в пустыне уже через несколько недель остаются чистый высохший скелет с редкими кусками мяса. Жуткое зрелище!
       – Могу представить! – и, взглянув на Мэб, Алекс отодвинула тарелку с пудингом, – Но надеюсь, Вы избавите нас от этих мерзких подробностей, особенно если учесть, что мы съели высохшую козу!
       – Чёрт меня подери! Прошу прощения, леди! Я забылся. Эта тема не для послеобеденного разговора.
       – Всё в порядке, констебль. Вы открыли нам много нового, – успокоила его Мэб, – Мы убедились, насколько опасна эта местность.
       – И всё же гостеприимна. За что и люблю ей. Когда подрубаешь деревья на холмах, невозможно не остановиться, чтобы узреть , какой широкий горизонт открывается в пустыне – уезжать не хочется! Разве что в Иннамикку, до невысыхающего русла Купера.
       – А мы ещё ничего не видели. Толь ко из окна поезда…
       – И источников?!. Я свожу вас туда после полудня, когда будет чуть прохладней.
       «А без формы он интересней, – подумала Мэб, разглядывая его обнажённые из-под закатанных рукавов рубашки цвета хаки загорелые руки. А когда тот улыбался, его серо-зелёные глаза тонули во множестве морщинок, – Уже не молод. За тридцать или около сорока. Трудно сказать – здесь кожа стареет рано.»
       – Ну, что, идём?
       Они встали из-за стола и направились к выходу, но Алекс вернулась за его шляпой:
       – Прошу прощения, – старалась не засмеяться она, но лукавые голубые глаза выдавали её, – А как же Ваша большая шляпа?
       – Не беспокойтесь, – галантно отозвался МакГинес, – Теперь она мне вдвое дороже, – и он полушутливо нахлобучил её.
       Широкая пыльная улица жила своей жизнью. По одной стороне передвигались лошади, по другой – располагалась железная дорога, будто танцуя вилли-вилли, и каждый плыл в своём направлении по пыльной мостовой под ослепительно голубым небом. Отсюда отдалённые горные вершины выглядели особенно красиво, омываемые небесной лазурью, как морской водой. Казалось, скала разделилась на трое и превратилась за горизонтом в три высокие башни, меняющие форму.
       – Мираж, – пояснил констебль, – Первым исследователям казалось, что озёра Торренс и Фром полны воды, и они нанесли их на карту голубым цветом.
       МакГинес позвал девушек дальше и повёл к источникам.
       Вода из них скапливалась в небольшие лунки, образуя год за годом тёмные наросты вокруг. Здесь с помощью ветряных мельниц вода подавалась в посёлок скотоводам и путешественникам.
       Мэб забралась на круглый выступ лунки и зачерпнула горсть прозрачной зеленоватой воды.
       – Вполне приятно, если забыть о грязи вокруг сооружения, – выпитая вода показалась вкусной, – Ничего, если не принюхиваться!
       – Ну, в этом Вы заблуждаетесь. Скоро сами обнаружите.
       – Она же не ядовита, раз годится для скота?!.
       – Н-нет. До поры, до времени.
       – Ой!
       Констебль подал ей руку, но Мэб спрыгнула сама.
       Вот они пересекли равнину и вышли на главную улицу, когда небо на западе уже озарилось румянцем. Этот закат был похож на морской – линия горизонта затерялась в ярких красках, а горы вдали приняли очертания кораблей. Однако к юго-западу от Виллоран Рэндж открывался другой вид – лучи заходящего солнца окрасили местность в ярко-розовый и алый цвета. На востоке уже взошёл золотой диск луны. Солнце уже постепенно зашло, и небо из розового и золотистого приобрело чистый холодный зеленоватый оттенок. И, наконец, тьма накрыла посёлок своим вечным как мир плащом.
       – Я никогда не видела такой луны! – восхитилась Алекс, - Такая полная, чистая и золотая! Вот бы подлететь и коснуться её!
       – Да, все по достоинству оценивают здешнее полнолуние. А в холодные ночи луна приобретает даже рыжевато-песчаный оттенок. Но подождите, ещё чуть-чуть стемнеет, и Вам откроется такое звёздное небо, какого Вы не видели нигде и никогда! Один Млечный путь чего стоит!
       – Взамен прочих неудобств, да?.. Должно быть тяжеловато из-за жары, пыли, уединения?..
       – Мне по душе уединение! – усмехнулся Джек МакГинес.

       Глава пятая.

       Почту в Бёрдсвилль и из Бёрдсвилля отправляли, как и во всём Квинсленде, на разного рода лошадиных упряжках. Четверо обученных лошадей тащили королевскую почту через пески и высохшие равнины, а сбоку бежала запасная. Так бывало и во время засухи, и во время наводнений.
       С подручным метисом Волт Кромби правил всю дорогу, указывая повороты. В обычных условиях они преодолевали до пятидесяти миль в день и достигали Бёрдсвилля за неделю. Порой они не останавливались ни днём, ни ночью, чтобы не опоздать.

       Джек МакГиннес зашел в общину, сказать им, что собирается с одним из его чернокожих проводников на поиски путника пропавшего без вести на Бёрдсвилльской трассе.
       - Он выехал примерно недели три назад поездом,- сказал Констебль МакГиннес, - И я предупреждал его о долгих безводных путях. Даже зимой, воздух столь сух, и солнце так горячо, что обезвоживание начинается очень быстро. Он не послушался меня. Волтер Кромби подобрал его, довёз до Копераманны и советовал возвращаться в Спрингс. С тех пор его больше не видели.
       На обратном пути в Бёрдсвилль почтальон заметил, что следы незнакомца свернули с Трассы и достиг высохшего русла Купера. Волт следовал по ним, как мог, но следы терялись, не оставляя никаких признаков человека. Едва вернувшись домой, Волт поднял тревогу.
       Прошла почти неделя, и сильные ветры за прошлые два дня, вероятно, смели все следы. Констебль МакГиннес и проводник Микки выезжали теперь на поиски на двух верблюдах.
       Легкомысленно, обеспокоившись лишь предстоящей констеблю опасностью, Алекс положила руку на его загорелое плечо. Она всё сильней привязывалась к этому крупному полицейскому, часто помогавшему им с Мэб по мелочам, так что обе называли его просто Джеком.
       - Будьте осторожны! - она сказала. - Наверное, опасно уходить с Трассы пустынную сторону дюны, да?
       - Не очень, с двумя верблюдами. Один повезёт на своём горбу снаряжение, другой – запас воды. Верблюд здесь отлично заменяет лошадь.
       Алекс хотела сказать ему что-то доброе, но не успела, так как Джек обратился к ней первым:
       - Всю дорогу буду вспоминать Вас! – и он пожал её ладошку своей широкой сильной рукой.
       Алекс смущённо убрала свою руку, чтобы прикрыть внезапно вспыхнувший румянец. На прощанье Джек одарил её пронзительным взглядом зелёных глаз. Потом молча надел шляпу, хлопнул по ней и вышел.
       
       В отсутствии констебля МакГинеса прибыл стокман со станции Этадунна, что в ста милях от Бёрдсвилльской трассы. Там обгорела из-за неосторожного обращения с огнём дочка управляющего Боба Раштона, а обезумевшая от горя мать не знала, чем её можно помочь.
       Мэб была занята в общине – принимала роды у юной аборигенки, которой едва исполнилось пятнадцать. Так что Алекс пришлось отправиться на вызов одной вместе с отъезжавшим в этот момент почтальоном. С собой она взяла всё необходимое: дезинфицирующие и болеутоляющие мази, мягкие бинты – но как она поняла со слов стокмена, ситуация была почти безнадёжной из-за сильных ожогов, и девочку следовало бы отвезти в аделаидскую больницу, но для перевозки возможности не было.
       Проезжая по каменистой степи, они остановились на отдых, где-то вдали виднелись редкие серо-серебристые крошечные хохолки зарослей солончака. Выглядели они совсем чахлыми – высохший солончак из последних сил впитывал влагу из воздуха, слабо надеясь на осадки. Удачно приспособился!
       Несмотря на жуткие обстоятельства путешествия Алекс чувствовала себя первооткрывателем, выехавшим из города по легендарной Бёрдсвилльской трассе. До конца пути было меньше сотни миль. Но по дороге через каменистую пустыню и песчаные барханы её приятно поразило простое и оригинальное сочетание природных красок: побледневшую от зноя землю едва заметно оттеняли редкие поросли и ярко-голубой мираж бездонного озера, возникавший на фоне розовато-рыжих холмов. Казалось, в этих миражных красках отражается небо. Однако пески были реальными и создавали впечатление островков-оазисов, несущих влажную прохладу в пустыню. Потом вдруг картина резко менялась, нарушая обманчивый покой. Без сомнений, то была страна иллюзий.
       Уже вечерело, когда они добрались до реки Клайтон, преодолев безграничную изменчивую равнину, где большая пойма не давала разрастаться зарослям, и вдоль горизонта всё вокруг на шестьдесят градусов загораживал лес – настоящие живые деревья. Ныне русло реки было пересохшим и заполнялось из артезианской скважины само собой, и, казалось, пересохло всё вокруг. С каждого дерева слетали розовогрудые какаду, белые попугаи с жёлто-зелёными клювами нарушали тишину своими криками, всюду сновали зяблики. Стаи попугайчиков в высоте, напоминавших издали зелёных рыбок, заполняли всю округу звонким щебетом. Птиц здесь было не меряно – голуби и дикие утки, плачущие ржанки , ибисы и белые цапли. Во время стоянки, пока лошади отдыхали, а чай только закипал, Алекс прошлась вокруг.
       После мёртвой пустыни это место казалось полным жизни, дышащим легко, свободно, было звонким и весёлым.
       Зной, высохшая кора ясеня, на которой был подан кусок солёной говядины, крепкий сладкий чай – всё это были атрибуты незабываемой в жизни Алекс трапезы. Ей даже захотелось прожить всю жизнь в этом лагере, чтобы вставать и ложиться с пением птиц, но почта обязана идти по назначению, да и ей следует спешить к пациентке. Алекс с Волтом уже преодолели большую часть пути – и в всё на Мёрвине. Медленно передвигаясь под неспешные разговоры, мулат – помощник почтальона, бережно хранил почтовую сумку.
       Алекс разбудил крик Волта:
       - Дулканинна! Лошадям нужен отдых. Они к тому же прихрамывают – так что, остановимся здесь на ночлег. Шмотки вынести или в бричке будете спать?
       - Не беспокойтесь. У меня с собой тёплое пальто.
       Волт верхом на Мёрвине удручённо посмотрел вниз, и по его взгляду Алекс прочла: «С женщинами одни проблемы!»
       - Можете взять одно из моих одеял и выкопать возле огня ямку. Так будет удобнее.
       Алекс протестовала, но, в конце концов, согласилась. Всё равно в такую ночь, озарённую взошедшей в десять вечера яркой луной, не уснуть. Но усталость взяла своё, и Алекс стало клонить в сон. Она уже вошла во вкус походной жизни в необжитых районах, где вокруг никого, и только динго воют от голода. Крик потерявшегося в этих зарослях мог показаться лишь эхом.
       Дальше начинался крутой спуск, такой, что повозка могла разбиться. Это-то и было опасным, по словам Волта, самым худшим с самого начала подъёма. Вершина располагалась в продолжительной стоянке, если бы не движение песка. В самом деле, начиналась песчаная буря, и путешествие продолжать было невозможно.
       - Хотя в песчаных дюнах всегда теплится жизнь, даже в пустых на вид. На другой раз Вас приятно удивит растительность, особенно цветы, растущие прямо из песка.
       - Представляю, каково им. После дождя, конечно, барханы напоминают сад: алая паракелия, жёлтые маргаритки, множество малиновых бутончиков пустынного горошка… Но за последнюю засуху, что я застал(а) здесь, был набег саранчи, и ничего не осталось.
       - Точно. А кролики завершили дело. Конечно, ещё велика вероятность пожара, особенно когда выгоняют овец(?); а тогда, где-то в 1900 году кролики пошли на юг.
Правительство распорядилось о заграждении от них на тысячи миль, но это их не остановило: они либо перепрыгивали ограды, либо прорывали под ними норы. И всё пожирали.
       Волт сравнивал кроликов с чумой. Эти твари подкапывали корни солонца и голубых кустарников, поглощали всю траву, ни оставляя на песке ни росточка, так что пески начинали дрейфовать. Кролики поглощали даже молодые побеги малги , а также кору молодых железных деревьев(?) и хвойных кустарников.
       - Но засуха закаляет, - добавил Волт, - кролики подыхают, причинив вред.
       Алекс наблюдала за другим барханом из рыжего песка. Как Волт и предупреждал, здесь были и изящные цветы, и крохотные кустарники, и несколько огромных деревьев казаурины , и посеребрённый солонец, который девушка даже попыталась откусить, чтобы попробовать на вкус.
       Она поднималась на корабле напротив этой вершины только за тысячу футов или выше (возможно?), но на вид оттуда земля казалась пустой и вымершей. На мягком песке также можно было заметить следы ящериц и крохотных сумчатых мышей – тех, кто живёт в норках весь день, а по ночам выходят на охоту.
       В Блайзес-Вел не было воды, сточные воды здесь не удерживались, горячий ветер обжигал глиняные стоки между барханами, засыпая скелеты животных, погибших во время засухи. Место дышало погибелью, и Алекс обрадовалась, что они не остановились здесь, повернув к заливу Кануваулкинны, где пробивался родник, и они смогли напоить лошадей.
       Внезапно трасса стала снижаться; за горизонтом показались зелёные насаждения залива; стайки крошечных изумрудно-зелёных попугайчиков порхали в воздухе, и зелень вокруг радовала глаз.
       - Мы подъехали к станции Этадунна, - пояснил Волт, - Но путь ещё не окончен, здесь нет заграждения, и станция простирается на тысячи квадратных миль.
       Алекс предложила остановиться на ланч здесь. Её разбудил лай собак, уставившихся на неё. Вокруг было скопление заброшенных хлевов и загонов для овец, существовавших здесь с первых переселенцев из Германии.
       Теперь скотина разбрелась от загона до загона. И только изгородь, не считая лошадиных пастбищ, оставалась единственной постройкой во всей округе; по другою сторону изгороди простирался зелёный сад с задержавшейся в росте вековой пальмой и естественными цветами(?).
       Как только бричка остановилась, Мёрвин выпустил Алекс, и она была поражена открывшемся ей видом. Алекс молилась лишь о том, чтобы успеть вовремя. Сердце её сжалось при виде лица поражённой горем матери, а её натужный измождённый голос, когда она бежала, едва собрав тёмные волосы в пучок на затылке, будто только что встала:
       - Сестра! Слава Богу! – и миссис Раштон схватила Алекс за руку, - Слава Богу, Вы добрались невредимой!
       - Сколько… Вашей девочке?
       - Моей Люси всего четыре…
       Волт выгрузил почту и поклажу Алекс, попросил стакан свежей воды, и отправился в обратный путь. Он останавливался, только вымыть руки. А Алекс подошла к детской кроватке и склонилась над маленькой пациенткой, что была на грани жизни и смерти.

       Глава шестая.

       Далеко от Бёрдсвилльской трассы предстояла борьба со смертью среди зыбучих песков и колдобин у русел водоворотов к северо-востоку от Каппераманны.
       Как только двое мужчин обнаружили, что Волт Кромби пересёк пустыню, Микки(?) разгрузил верблюда с головы до пят(?). И провёл его за удила по кругу. Джек МакГинес проверил, не осталось за трактом ещё путников. И тут Микки бросился к нему с распростёртыми объятиями:
       - Босс! Это Вы?! – он срезал путь и опустил глаза, утаптывая бледный отпечаток на земле боком эластичного ботинка. В былые времена он проходил сквозь песчаные бури и каменные заносы, сбиваясь с дороги, кругами, пока в очередной раз не побеждал их. Он не расставался с красным головным убором полицейского надзирателя с тех пор, как у него конфисковали форменную одежду.
       А ночь указала на еле заметный путь вдоль высохшего русла Купера. По крайней мере, кругами ходить не пришлось. Для Микки снова «засияла Пикканинна», и он ринулся, как гончая, взявшая след. Для настоящего походного костра дров не было, но Микки раздул тлеющие угли в крошечном костерке.
       Должно быть, они продвинулись на пятьдесят миль, то и дело петляя, пока уставший Микки не пересел на верблюда. Оттуда было видно дальше и отчётливо просматривались дорожные ориентиры.
       - Отдохнуть бы верблюду, - заявил наконец Микки. Пути приняли прежнее направление. Они пересекли широкую (?заросшую) степь, где Джек МакГинес не обнаружил ни одного ориентира, кроме ярко-очерченных силуэтов гор на фоне горизонта, подёрнутых нежно-розовой дымкой.
       Трасса сворачивала в сторону высохшего русла Купера. Здесь Микки изрёк:
       - Тут точно крышка! Похоже, бегал-бегал в поисках воды…
       - Но, по-видимому, пока не сдаётся. Если бы Купер разлился, всю трассу бы затопил.
       Они шли по высохшей песчаной косе, усеянной скелетами высохших деревьев. Здесь он попытался голыми руками докопаться до воды, но вода находилась случайно, безо всяких признаков. Он скинул рубаху и уже начал пошатываться. Наконец дошли и до места, где он выбросил свой бурдюк.
       - Теперь точно – крышка! – заключил Микки.
       И весь следующий и последующий день он неожиданно расплакался и поник головой. В его распахнутых глазах призраками отражались мёртвые деревья.
       Присев на берегу высохшего русла, путник обхватил голову руками. Заслышав неясный крик, он сдавил свои рыдания. Язык его распух и потемнел, губы потрескались, но он был жив. Благодаря смекалке и упорству Микки. Когда путнику сунули в рот влажную тряпку, он стал постепенно приходить в себя. Так его и погрузили на верблюда Микки, чтобы продолжить дальний путь через Копераманну до Дулканинны к Херготт Спрингс.
       А маленькая девочка лежала в лихорадке с широко открытыми глазами. Её тельце горело с головы до ног.
       - Люси! Слышишь? Пришла медсестра, чтобы помочь тебе!
       На обожжённом лице едва зашевелились глаза.
       - Я пробовала разрезать на ней одежду, - объяснила мать, - Но она так кричала, что я не посмела. Только смазала её оливковым маслом.
       - Значит, напугана, - и Алекс открыла свой чемоданчик, - Сейчас введу ей дозу морфия, чтобы не чувствовала боли. Я только чуть-чуть уколю тебя, Люси, и ты уснёшь!
       Когда же глазки девочки закрылись, а дыхание стало ровным, Алекс разрезала на ней обугленную одежду и промыла раны холодной водой. Зная о болезненных последствиях ожогов, а их было не два и не три, что обычно бывало остальным, да ещё испуг ребёнка и повреждение почек представляло большую опасность.
       Алекс бережно смыла остатки одежды, снимая их с кусками кожи. А когда тельце девочки стало чистым, промыла его тёплым раствором борной кислоты.
       - Наверное, одеть её не получится, - пробормотала она, - Раны слишком глубоки, ей будет больно менять одежду. Лучше оставить их открытыми.
       Алекс беседовала сама с собой, будто с матерью Люси. Она посыпала ожоги стерильной цинковой пудрой и огородила колыбельку простынями, оберегая ранки от малейшего прикосновения.
       - Новую дозу морфия я не могу ей дать, - пояснила она, когда девочка, проснувшись, начала ворочаться, - А Вам стоит отдохнуть. За последнее время Вы не сомкнули глаз. Если не отдохнёте, Вас тоже придётся лечить.
       Миссис Раштон слабо улыбнулась:
       - Да нет. Скоро подойдёт муж, и поможет, если надо. У меня была возможность передохнуть. Пойду что-нибудь приготовлю и заварю чай. Вы и сами, наверное, утомились.
       - Нет, я в порядке.
       Когда Алекс приводила себя в чувство за чашкой чая на веранде, показался мистер Раштон, одолжив лошадь у чернокожего стокмена, чтобы быстрее доехать:
       - Сестра! Как хорошо, что Вы здесь! – и он сжал руку Алекс, едва та встала с плетёного кресла, - Жена с Люси?
       - Нет. Я уговорила её прилечь. Люси ещё не совсем оправилась после инъекции морфия. За ней присматривает одна из чернокожих служанок.
       - Боже! Всё это ужасно! Это произошло в одно мгновение, едва девочка пробежала под лампой, керосин пролился ей на платье, и она сама вспыхнула факелом…- губы отца дрогнули. Мистер Раштон был невысоким, крепким, коренным бушменом с бронзовым загаром лица и лучистыми морщинками вокруг глаз.
       - Как она, сестра? Говорите всю правду!
       - В общем… не очень. Её бы в больницу положить. Есть опасность осложнения, которое в домашних условиях не вылечишь. Лишь на счастливый случай надеяться не стоит…
       - Конечно, нет. Пойду, взгляну на неё… Можно?
       - Пока нет. Я пришла прямо к Люси.
       Боб Раштон бросил взгляд на открытую дверь веранды, где рядом с колыбелькой его дочери висел чемоданчик медсестры.
       - Потом я научу Вас промывать и обрабатывать раны. А сейчас Вы, наверное, устали.
       - Может, миссис Раштон так думает, но это не так. Поездка не была утомительной, и у меня была возможность отдохнуть – утро было прохладным. Умывался я холодной водой да и запасы её пополнил.
       И он отвернулся, слегка подёргивая плечами.
       - Мистер Раштон, по крайней мере, первый кризис миновал. А значит, есть надежда…
       - Да-да… Мне надо увидеться с женой.
       Алекс в это время ушла в отведённую ей комнату, чтобы ополоснуться в тазу и переодеться в свежую форму. Остальные дети – русая девочка лет шести и маленький мальчик – заглянули в распахнутую дверь, но тут же убежали, едва Алекс попыталась заговорить с ними. Как дикари из буша.
       А на другой день у Люси поднялась температура. Она чувствовала неутолимую жажду, но почти не пила – плохой знак! Рядом со станцией росло лимонное дерево, с которого Алекс сорвала несколько плодов и выжала из них сок на веранде.
       У Люси разболелась обожжённая спина, на которой она лежала.
       - По-моему, я смогу погрузить её, - рассуждала Алекс, - Есть небольшая ванночка, куда бы она поместилась? Хорошо, что сегодня тепло. Девочке нельзя переохлаждаться. Надо приготовить чуть тёплую ванну.
       И Алекс приготовила содовую ванну и, продезинфицировав присыпкой раны малышки, она опустила её в ванночку, придерживая за голову.
       - Вода не пропустит воздух на раны, - пояснила она матери, успокаивающей дочку. Люси слабо заплакала, но выпила немного молока и съела жидкой каши, которую дала ей мать.
       На третий день ожоги приобрели угрожающие формы. Люси перенесли в колыбельку, обработав раны раствором пикриновой кислоты. Но температура её тела не спадала. На четвёртый день она подскочила до 104; F. Девочка лежала в полузабытьи. А Алекс была в отчаяньи. На лицо все симптомы почечной недостаточности: слабое мочеиспускание и вместе с тем сильная жажда и рвота. Алекс дала Люси успокоительного и попыталась напоить её лимонным соком, но девочка тут же срыгнула его… Алекс едва не заснула, сидя в кресле у кроватки, но встрепенулась на окрик миссис Раштон:
       - Сестра! Сестра! Она без сознания!
       Маленькая Люси Раштон впала в последнюю кому…
       Её похоронили под песчаным холмиком за домом, где уже покоился её младший братик, умерший при рождении. Пока Алекс ухаживала за малышкой, (?)почта уже вернулась из Херготт Спрингс и отправлялась на север. Можно было спокойно возвращаться в общину по Бёрдсвилльской трассе. Алекс беспокоилась, как там справляется Мэб в одиночку, но по женской солидарности сопереживала и миссис Раштон, замкнутой здесь в одиночестве со своей семьёй и темнокожей прислугой – мать была безутешна из-за смерти дочери. Алекс дала её успокоительного и уложила спать, а перед тем, как уехать, сходила с ней к свежей могилке, где уже росли несколько петуний; поначалу ей не хотелось этого видеть. Алекс было не по себе от убитого горем материнского взгляда. Маленькая жизнь теперь покоилась под холмиком даже меньше её земного роста.
       Алекс оцепенела. Хотя ей уже приходилось ухаживать за подобными пациентами, но этот последний и жизни-то ещё не видел – её не удалось спасти. Может, Люси умерла без сильных болей. Но почему невинное существо вообще должно страдать?.. Как Бог допускает такое?!. Ещё во время стажировки Алекс с трудом давалась работа в детских палатах.
       Сейчас она сидела на задней веранде, мысли её путались, и тут она встрепенулась. Вдали ей послышался звон верблюжьего колокольчика… Мигом пробежав через зелёный сад, Алекс оказалась перед верблюжьей упряжкой. У ворот прохаживался Джек МакГинес, поджидая Микки.
       - О, Джек! – подскочила к нему Алекс и в мгновенье ока уже прятала усталое лицо в его сильных объятиях, - О, Джек! – только и повторяла она, сильно сконфузившись и боясь расплакаться.
       - Ну-ну, - успокаивал её Джек МакГинес.
       - Мне не удалось её спасти! Я сделала всё, что смогла!..
       - Ну-ну, да, я слышал от стокмена…Насколько я понял, положение было безнадёжным. Я могу помочь с формальностями. До Херготт Спрингс подбросить не могу, но скоро прибудет почта.
       - О-О, Джек! – она опять не смогла вымолвить ничего больше, но на миг встрепенулась, - А как тот путник?
       - Жив и вне опасности. Его довезли на верблюде Микки. Сейчас он в порядке, но потом хорошо бы Вам осмотреть его. Его губы так потрескались…
       - Обязательно. О, Джек, как приятно видеть Вас невредимым!
       На мгновенье он взглянул на неё так нежно, что та, смутившись, выскользнула из его объятий:
       - Простите, обычно я не плачу, это от последних переживаний…
       Спасённый путник, ещё ослабленный, сидел на веранде, а Алекс смазывала успокаивающим кремом его потрескавшиеся губы и обожжённые участки тела. Замутнённый взгляд его был устремлён далеко за трассу, а сам он при этом размышлял о том, что Купер недалеко, и он мог бы проплыть по течению.
       Боб Раштон с недоверием покачивал головой, поглядывая сквозь ветви:
       - Купер в сорока милях отсюда. Если плыть по течению до пересохшей Иннамикки.
       - Хорошо иметь такого проводника, как мой Микки, - заявил констебль.
       Когда они уехали, Алекс немного поболтала с местными управляющими:
       _ Боюсь, что миссис Раштон ещё долго не утешится, - начала она, - Вы ведь не оставите её?..
       - Конечно, ещё до начала осмотра. Такова здесь женская доля. Божья воля, сестра!..
       - Буду рада, если смогу хоть чем-то помочь!

       ***
       Подъехавшему из Бёрдсвилля Волту Кромби уже была известна печальная новость. Ещё на трассе он узнал о ней в общих чертах по «телеграфу буша». Он вёз священника на могилку аж из Аделаиды, за пять тысяч миль отсюда.
       Вернувшись в общину, Алекс обнаружила, что соскучилась по ней за эти дни и тогда же следующим поездом с юга вернулся констебль.
       - Другие люди могли бы потерять свои жизни, присматривая за вами, - сказал он, - Не забывайте, что вступили на тернистый путь. Здесь суровые условия.
       - Я поняла, что Вам с Микки я обязана жизнью, сударь. Такие жизненные уроки не забываются. Я пронесу его и на побережье.
       Мэб была в восторге от возвращения Алекс. Её не сильно загружали в это время. Лишь последние два дня юная аборигенка была на грани смерти из-за родовых схваток.
       - В былые времена её бы не спасли. Местные женщины редко болеют, но если это случается, то… К примеру, при деформации таза обычно умирают. И что характерно, это не влияет на последующую репродукцию.
       - А ребёнок?..
       - Родился мёртвым. Пуповина обвилась вокруг шеи.
       - Это отразится на её последующей беременности?
       - Не должно. Несчастное стечение обстоятельств. Жалко, что тебя не было рядом!
       - Да, у меня там тоже дела не важные.
       - Не вини себя, Алекс, ситуация была почти безнадёжной. По крайней мере, ты облегчила её страдания.
       - Да… Хорошо, если так… - ей всё ещё казалось, что девочку можно было спасти.

       Глава седьмая.
 
       Алекс прошлась до склада небольшой огороженной постройки на обочине дороги. Миссис Элисон, невысокая седая женщина, в рабочем фартуке поверх хлопкового платья, тепло приняла её.
       Она казалась добродушной, а её грубоватый, каркающий тембр голоса будто осипшим от пыли.
       Здание склада было достаточно прочным. Чего здесь только не продавалось: подковы и сёдла, обувь и верблюжьи колокольчики, синие шерстяные одеяла и парусиновые бурдюки, громадные простыни и походные печки, узкогорлые фляги, глиняные кружки, жаровни для изготовления походных лепёшек, жестяные миски, складные ножи, ножи для резки мяса, вёдра… Миссис Аллисон была идеальным снабженцем. У неё в продаже были светлые хлопковые платья для поселковых аборигенок, а также брюки для верховой езды, леггинсы, военные штаны и шляпы, мужские резиновые сапоги, но, главное, сюда поставляли товары для лошадей подчас лучшие, чем для людей. Посуда громоздилась на полу и на полках за прилавком.
       - Так чему могу помочь? – тепло приветствовала из-за прилавка миссис Аллисон, - Я уже слышала о вашем прибытии, но всё никак не навещу вас. Могу поспорить, все в посёлке просто в восторге от новых медсестёр.
       - Да, нас многие навещали, и все с добрыми пожеланиями. У Вас продаются открытки? – спросила Алекс у миссис Аллисон.
       - Ага. Где-то были, - и миссис Аллисон порылась в выцветшем мешке поодаль и вернулась с четырьмя видами открыток: изображения главной улицы и верблюдов.
       - Да… неплохое отражение здешних мест… - и Алекс выглянула из дверного проёма на пустынную улицу, где лишь дремлющая в пыли собака подтверждала наличие жизни, - Наверное, когда начнётся посевная, будет оживлённее?..
       - Может быть. А ещё когда начинается отбор верблюдов на шерсть – оживлённее места не сыщешь.
       - А давно Вы здесь?
       - Около пяти лет. Раньше мы с моим держали лавку у Бёрдсвилльской трассы. Там не было никого, кроме наездников на верблюдах и афганских торговцев, да почтальон проезжал дважды за вечер. Всё это вынудило нас уехать. Не то что раньше, здесь всё было не так.
       - В посёлке не так много женщин вроде Вас? Жена почтальона и кухарка тоже из Аделаиды прибыли.
       - Ага. Не выносят здешнего климата, - презрительно бросила миссис Аллисон, - кому же понравится старый холодный юг, влажный от дождей или мокрого снега с дождём, а я всё(?) переношу. Ночами здесь нулевой холод, да и зимы довольно суровые, а уж солнце как припечёт. Так припечёт.
       Задумавшись, она умолкла.
       Алекс купила у неё мыла, сухого молока и маслобойку. Иногда им давали свежее козье молоко, но снабжение было ненадёжным. Аборигенки выпускали своих коз на пастбище с колокольчиками на шее туда, где росло хоть что-то, пусть сухое и малосъедобное, чего им недоставало до сумерек, приходилось оставлять их пастись до утра на обглоданных равнинах из-за высохшего вымени.
       - Аборигенки бывают выгодными покупательницами, когда берут помногу [?bob-подвесок, маятник, хвост, поплавок, мормышка, резкое движение]
       - Со сладкой водой?
       - Нет, с мылом. Как говориться, и Вам с [?chope- ], чудесное мыло, на все вкусы и случаи жизни. Мужчины никогда его не покупают. Разница между мужчинами и женщинами далеко не в цвете кожи.
       - Да, похоже, Вы правы. Разница далеко не просто биологическая… Просто противоположная.
       В ответ миссис Аллисон разразилась кашлем.
       - Вы как-то боретесь со своим кашлем? – спросила Алекс.
       - А что с ним, сестра?
       - Похож на хронический… Может, из-за суровой зимы.
       - Меня это уж и не беспокоит. Привыкла.
       Когда Алекс возвращалась назад, обнаружила, что Альф и юный Джой принесли им целую поленницу дров совершенно бесплатно. Рука Джоя начала значительно поправляться, и он больше не нуждался в помощи.
       - В посёлке все так добры, - приговаривала Алекс, отбирая сухие дрова для кухни.
       - Куда лучше, - отозвалась Мэб, - как тебе миссис Элисон?
       - Вот кремень! У неё такой жуткий кашель курильщика, а её это, похоже, несколько не беспокоит. На днях она зайдёт к тебе.
       - И тогда мы увидим её с другой стороны.
       - Мы и с афганцами ещё не так знакомы. Помнишь, Джек представил нам Абдула Дервиша?
       На другой день три верблюда, не щадя своих натруженных горбов, пересекли железнодорожный путь. Они несли керосинку и волнисто-железные от черноты горбы, что считалось у афганцев «другой стороной», а проще востоком. Горбы выглядели облезлыми, кроме тех участков кожи, где детишки не успели отхватить играючи клок шерсти.
       Афганцы, чьи имена часто заканчивались на «хан», в основном прибывали с Северной Индии или из Афганистана и приживались не хуже аборигенов. Они разукрашивали свои дома в голубые или белые оттенки, безжалостно сдирая прежние краски. Один из них, по словам Джека МакГинеса, женился на аборигенке, некоторые женились на белых. Существовала и школа для их детей, где малышей обучали Корану по канонам Ислама.
       Абдул в молодости славился как заводчик верблюдов и путешественник-исследователь.
       Как только они прошли к дому через пыльный двор, девушки расступились. На крыльце были свалены груды окровавленных потрохов, а на полу виднелись следы крови. Джека МакГинеса позвала к двери изящная молоденькая красавица с тёмными раскосыми глазами восточной принцессы. Она также позвала и своего отца Абдулу Дервиша, необычайно высокого и загорелого, в широких белых штанах европейского покроя и в сером шёлковом тюрбане на голове. Лицо его украшала борода, чудесно отливающая серебром и сильно выступающий нос. Он улыбнулся вошедшим, сделав гостеприимный жест:
       Девушка мягко скрылась из виду.
       - Ну, Абдул, вот новые сёстры из аделаидской миссии. Как попадёшь в больницу, познакомишься с ними поближе!
       - Ни за что не попаду! – дважды пригрозил кулаком Абдул двум своим симпатичным дочерям. Старшая помогала разносить кофе в изящных металлических кувшинах, разливая его для гостей в хрупкие пиалы. Обе сестры кофе не пили, а встали поодаль.
       - Моих дочерей зовут Мира и Денеб, - представил их Абдул Дервиш, - Эти имена дала им их мать, да упокоит Аллах её душу.
       И афганец с важностью стал показывать гостям свои сокровища, в числе которых было сапфировое кольцо, сделанное из найденного им же самим материала. Провожать гостей он тоже вышел сам. По ту сторону ограды был вырыт канал, в пойме инкрустированный минералами, а по краям росли две многолетние пальмы. И Абдул не преминул дать сёстрам урок элементарной биологии:
       - Вот это, - похлопал он по стволу первой пальмы, - Женская особь. А вот это, - он похлопал по стволу второй, - Мужская. Друг без друга они не растут.
       Он и ещё обещал им показать, когда деревья войдут в силу, но им необходима солевая подкормка.
       - Когда-нибудь в Херготт Спрингс поднимется целая роща вековых пальм, - пообещал он, - А пока всё мертво. Когда-нибудь здесь будет больше народу, не то, что сейчас. Верблюдов и то больше. Юноши, и среди них –мой сын, ушли… ушли на юг. А за кого здесь в посёлке мне выдавать своих дочерей?
       Сын Абдулы Дервиша ушёл с верблюжьей упряжкой по Стрезелецкой трассе с припасами всякой всячины к отдалённым станциям. Долго ещё стоял Абдул под пальмами, погружённый в свои мрачные раздумья, и его тюрбан издали казался высоким, когда девушки уходили.
       - В общем-то, он прав, - кивнул МакГинес, - Здесь некому жениться на них. Местные женятся на белых, и редко выбирают женщину другой расы… Разве что аборигены… Но Абдул считает их недостаточно цивилизованными. Вот проблема.
       - Но девушки красивы, - вступилась Алекс, - Жалко, что они не привыкли к большим городам, где в меньшей мере проявляются расистские принципы и где больше возможности встретить человека своей расы.
       - У них нет матери, а без присмотра Абдул Дервиш их никуда не отпустит, и не выдаст за иноверца.
       Мэб, подумав, предложила одной из девушек поработать с ними.
       - Мы же и вдвоём справляемся, - недоумевала Алекс, - И сама знаешь, как в больнице мало места.
       Но Джеку МакГинесу идея понравилась, и он пообещал поговорить с Абдулом Дервишем. Девушкам неплохо бы поучиться самостоятельности. А распределение обязанностей можно назначить попеременно, чтобы каждая приходила в своё время.
       На другой день пришёл невысокий бородатый бушмен, опираясь на костыли, вырезанные из мулги. Он обварил ноги, опрокинув горшок с кипятком, да так, что пришлось отдирать пришкваренные ботинки вместе с кожей.
       - Если кончится септик, придётся отправлять его на поезде в Аделаиду, - сказала Алекс, - Иначе ногу потеряет. А он из тех, кто скорее умрет, чем останется калекой.
       Алекс наложила ему компресс, предварительно промыв раны зеленоватой водой из скважины, содержащей в себе минеральные соли, чтобы смягчить кожу.
       Мэб пыталась даже пить такую воду, но через пару дней вынуждена была бегать на двор. Она и ржавую воду из подземной скважины пробовала, когда пересыхала дождевая вода, стекающая с крыши их домика. Потом она наловчилась удобрять этой водой помидоры – теперь они уже начали краснеть, выдержав даже песчаную бурю пришедшую с северо-востока… Огород будто миновали эти столбы песка и пыли. Хотя все всходы сжёг и иссушил на корню горячий ветер смешанный с пылью. Будто в соревнование с жестокими морозами юга.
       Но на следующее утро часто всё успокаивалось. Бледно-золотой рассвет озарял такое же бледное облачное небо. Алекс принялась очищать от пыли главный вход, а Мэб колдовала над высохшим огородом, потом, опираясь на метлу, любовалась на какаду. Большая стая розово-голубых попугаев миновала провода железной дороги(?) и уселась на них как на длинных жёрдочках. Попугаи смешно кувыркались, держась за провода коготками или клювами, нарушая своей вознёй покой и уединённость этих мест, не прекращая щебетать ни на минуту.
       - А ведь на юге их держат в клетках, - задумалась Алекс, - И зачем их приручают?
       Но птицы не обратили на неё никакого внимания, даже когда она подошла к ним по пыльной дороге. А когда она развернулась, попугаи решили, что их хотят поймать и мигом перелетели на железнодорожный путь, пить скопившуюся в лунках росу. Потом их бледно-серое пятно постепенно исчезло из виду. И тут проступила розоватая свежесть на фоне голубизны неба.
       «Да, ради этого стоит жить!» - подумала Алекс.


       Глава восьмая.

       
       Несколько необычных пасмурных ночей (так и не принесших с собой дождя!) раскалили воздух. Духота продолжалась даже после заката. В женской палате томилась единственная пациентка. Это была миссис Аллисон со склада – (?) как только она начала поправляться, Сёстры поручили её Мире, которая за всю ночь не сомкнула глаз, ухаживая за ней. Мира, дочь Абдулы, теперь числилась в штате, но её старшая сестра присматривала за ней и по наказу отца сопровождала по дороге.
       Миссис Аллисон споткнулась о старую железяку во дворе и сломала кости на обеих ногах выше колен. Перелом был закрытым и вскоре она уже могла ходить, опираясь на костыли. Временами после тяжёлой жизни с небольшими просветами она (баловалась) сервированным дневным чаем и тем, что три дня подряд ей не пришлось готовить.
       Она понарассказывала им о складах в буше и забавного и не очень. Её покойный муж однажды помогал человеку, упавшему с лошади и сломавшему себе плечевую кость. Да так, что та даже выпирала. Он находился неподалёку от канала, что и помогло ему выжить, но когда он предстал перед миссис Аллисон, рука начала чернеть:
       - Так и пришлось её ампутировать, - говорила она, - Прошла неделя, пока его не осмотрел доктор, а гангрена продолжалась.
       А когда в посёлке появились [движущиеся растения], она была в панике.
       - Сколько надо сил, - стонала она, - Особенно, когда дело касается работы, в которую вложил всё. Я смогу преступить к ней, сестра Мэб?
       - Не раньше, чем через неделю. Мы сделали всё, чтобы кости начали срастаться, не стоит напрягать ноги, пользуясь костылями.
       За помощью к ним обратился Стэн Рэйли, главный погонщик – у него слезились глаза. Раздражение было вызвано горячим песком во время перегона скота в бурю.
       Это был крепкий человек лет тридцати с тёмной шевелюрой, начинающий обрастать длинной бородой усами. Одет он был в длинные штаны, рубашку цвета хаки с закатанными рукавами и высокую габардиновую широкополую шляпу.
       - Как будто проехался по маршруту «Квинсленд - ад», - бросил он, - Бедные насаждения, в начале их завезли на подошвах, как я понимаю, сначала один из них умер, потом другие оставили меня, поехав верхом назад. Я остался с подручным мальчиком аборигеном, который правил телегой. Один с целым стадом! А проходили мы всего по семь миль в день.
       Мэб промыла ему глаза тёплым раствором борной кислоты и предложила ему прилечь с холодными компрессами у глаз.
       - Не могу, - отрезал Рэйли, - Надо гнать скотину к поезду. А у Купера напоить перед отправкой всю тысячу голов.
       Мэб угостила его чаем и объяснила, что тёплым чаем также можно промывать глаза в дороге.
       - Благодарю, Сестра! – и он ушёл, тряхнув на прощанье головой так, что пыль с его шляпы посыпалась на его тёмные волосы.
       Скотина напилась у насыпи из родника, где вода подавалась через открытые желоба, двинулась дальше через двор железнодорожной станции. До Алекс и Мэб донеслось постепенно смолкающее мычанье тысяч звериных глоток, сопровождаемое щёлканьем кнутов и голосами погонщиков аборигенов. Девушки вышли на веранду понаблюдать за ними:
       - Это самый мужественный человек из всех, кого я знала, - сказала Мэб, глядя вслед Стэну.
       - Безобразие! Долго вы ещё собираетесь держать меня здесь? – проворчала с кровати миссис Элисон.
       - Не беспокойтесь, дела не касаются Вашего склада, там всего лишь погонщик, миссис Эл.
       Море тёмно-рыжих спин и лес рогов перетекло дорогу вблизи торгового двора. Погонщик легонько направил свою лошадь, подгоняя стадо сзади с помощью хлыста и серой собаки. А его помощник Билли подъезжал на каурой лошади с другой стороны, контролируя поворот: окрики погонщиков, щёлканье кнута и мычанье животных сливались в причудливую симфонию.
       Завораживающее зрелище! Вагоны доставляли скот с юга в течение двух дней и уже к утру отправлялись в Порт-Августу или Аделаиду, где на лучших лужайках скотину откармливали хорошенько напоследок, перед тем, как она превратиться во вкусную говядину. Когда стадо ушло дальше, погонщик заглянул в харчевню на кружечку пива. Его помощник абориген по местным законам не имел права употреблять алкоголь. Он объезжал дворы Рэйли, пока хозяин «принимал» в гостинице. Раньше Билли встречал его отборным куском [?крестца], припасённым на случай.
       На другую ночь стояла такая жара, что сёстры оставили с вечера дверь распахнутой. А спать легли рано – около десяти. Однако их разбудил страшный шум. Будто по всей округе простучало копытами целое стадо.
       - Сестра! Сестра! Запричитала миссис Элисон.
       Неужели на их домик обрушилось стадо?.. Алекс и Мэб накинули платки и (?)взяли лампы. В коридоре чувствовался зловещий дух. Девушки проследовали за ним в кухню. И что же?.. Белая козочка, забравшись на стол, поедала сладкий крем из яиц и молока прямо из-под прикрывающей его сетки.
       А ещё две козочки проникли в женскую палату, грациозно передвигаясь среди коек.
       - Уберите их отсюда! – причитала миссис Элисон, отталкивая одну из коз ногой.
       Но это было не так-то просто сделать. Козы не сдались и через десять минут погони.
       Мэб так и села от смеха:
       - Про слона в посудной лавке я слыхала, но про козу в больнице!..
       - Про трёх коз! – поправила Алекс.
       - Я пошла за погонщиком. Пусть заберёт их, - и Мэб решительно натянула на себя платье, подхватила фонарь и направилась в гостиницу.
       В баре гостиницы было светло; заглянув в окно, Мэб нашла там Стэна Рэйли за кружкой тёмного пива. Независимо оглядев плотные ряды мужчин, девушка прошла в дверь и позвала мистера Рэйли. Поскольку она была не в обычной форменной одежде, Рэйли не сразу узнал её.
       - Сестра Кингстон из общины, - представилась Мэб, - У нас… козий бунт! Никак не можем их прогнать! Они уже всё порушили… Вы нам не поможете?
       - Конечно, сестра… Никогда не узнал бы Вас в простом наряде.
       Оба рассмеялись, и Стэн Рэйли вышел из бара.
       - Ага, по-моему в штатском, без формы медсестры, - улыбнулся Стэн, а Мэб взглянула рассерженно, - Зайдём по пути к Билли с его хлыстом…
       В общине всё ещё гостили козы, обгладывая по углам тонкие прутики.
       - Предоставьте их нам, - заявил погонщик, щёлкнув хлыстом. Но нужной реакции не последовало. Через несколько минут они всё же поймали одну из коз при попытке к бегству и выдворили её. Оставшиеся две вольготно устроились в женской палате к наслаждению миссис Аллисон, которая просто тряслась от смеха:
       - Зовите своих погонщиков! – не унималась она, - Не каждый справится с козой! Эх, если б я могла встать с постели!..
       Сжав зубы, Рэйли напал на козу и промахнулся. Тогда животные пустились бежать по коридору к задней двери. Она была закрыта. Но в тесном пространстве двора коз схватили за шкирки и оттащили в сторону. Пыхтя от запаха « козьего горошка», погонщики вернулись к заливающимся счастливым смехом Мэб и Алекс.
       - Простите, - промолвила Алекс, - Вы проделали такую работу, чтобы поймать их!..
       - Прямо, как в цирке! – добавила миссис Элисон.
       - Может, угостить вас чаем? – предложила Мэб, - Пива у нас, наверное, не найдётся.
       Когда чай был готов, они уселись на одну из пустых коек в женской палате. Билли был крайне застенчив и мало говорил, но всё же широко улыбался:
       - Вот так-то хозяин! Я и то лучше коз загоняю! – говорил он.
       Миссис Аллисон добавила в беседу свою «изюминку». Она призналась Мэб, что уже давно так не смеялась, когда та уже убирала на кухне чашки.
       Миссис Аллисон сидела в ночной сорочке, её больная нога была подвешена.
       - Так я никогда не усну. Может, дадите мне аспирина, сестра?
       Мэб подала ей таблетку и стакан воды. Миссис Аллисон попыталась взять это в руки, но чуть не уронила. Но лекарство всё же приняла.
       - Помогите, я подумала, что таблетка упадёт в бюро (ящик для писем).
       Уже потом в кухне Мэб вымолвила:
       - Конечно, я никогда не сталкивалась с подобным. А поначалу вообще не поняла, чего она хочет. Но готова была рассмеяться.

       После случая с козами последовало приключение с верблюдом. Они в это время обедали в гостинице и встретились с рыжеволосой кухаркой. Та заметно похудела и изменилась в лице, но уверяла, что ей работается «не так уж плохо», особенно по вечерам, когда остаются лишь несколько «постоянных посетителей»: два железнодорожника, подручный дровосека Джо, владелец гостиницы и бармен.
       - Я пользуюсь успехом, - прибавила она, - Но вы не говорили мне, что здесь так холодно. Когда поднимается ветер, здорово холодает. Наверное, даже холоднее, чем в Лондоне.
       Джек МакГинес, возвращавшийся со службы мимо питомника динго, подошёл к их столу и спросил, не хотят ли они попробовать покататься на верблюдах.
       Алекс взглянула испуганно, но Мэб тут же выпалила:
       - Почему бы и нет?! Правда, Алекс?
       - Ну… да…
       - Конечно, хотим! А можно?
       - Да хоть сейчас, если пожелаете!..
       И он помог им забраться на Великана: Мэб – на сиденье, расположенное на горбу, а Алекс – между двумя горбами, как на ослике. Было не слишком страшно, пока верблюд сидел, согнув колени, но когда он резво вскочил на ноги, да так, что суставы хрустнули, было похоже, что они находятся в эпицентре землетрясения. Земля с высоты верблюжьего горба казалась далёкой. Алекс невольно смяла накидку от мух, которой она привязала к подбородку свою шляпку. Констебль провёл их по кругу. Затем выхватил у Мэб поводья:
       - Если хотите управлять им, - пояснил он, - скажите: «Ибна!» - он не понимает по-английски.
       Хотя слово «Но!» Великан воспринял как собственную кличку и радостно пустился в галоп, высоко поднимая передние ноги и пританцовывая задними. Сидеть в седле стало опасно. Джек цеплялся за седло всякий раз, когда корабль пустыни шатался из стороны в сторону. Джек не сдерживал Великана, чуть не рассмеявшись над тем, как Мэб справлялась с уздой, продетой через ноздри животного. Сказать что-либо возможности не было, но Джек крикнул сам:
       - У-ду!
       Верблюд остановился так же быстро, как и побежал. Издав утробный звук, он крепко плюнул.
       - По-моему, - проговорила Алекс, - Эта реакция на наше вожденье!
       Они попросили Джека проводить их назад, и он не отказал.
       - Я бы, скорее, предпочла слона, - сказала Мэб, - У него спина пошире.
       - И повыше.
       Подъехав к своей общине, девушки попытались скомандовать верблюду: «Хуш-та!» и убедились, что Великан послушно присел на колени, согнув по себя задние ноги, и наклонился, как требовалось. Мэб быстро соскочила с него, а Алекс зацепилась в седле своей длинной поплиновой юбкой, потом с её ножек соскочили белые ботики.
       - Доверьтесь мне, - с этими словами Джек МакГинес помог ей спуститься.
       Испуганная Алекс поблагодарила его и тут же убежала. Нет, он не увидел ничего постыдного, но девушка остро ощутила трепет молодых мужских рук.
       Несколько дней спустя констебля вызвали на участок близ озера Эйр – безлюдный район между западным берегом озера и железнодорожной станцией Удната. Соглашение перешло черту, так как было возник крупный скандал в лагере дорожно-ремонтных рабочих и одного человека убили.
       - Поездка не представляет сложностей, - пояснил Джек, - в конце концов, я не смогу взять потерянное с железнодорожных путей на одной стороне и озеро на другой. Кстати, я, кажется, успеваю на завтрашний «афганец».
       Девушки угостили его чаем в прохладной гостиной, обставленной плетёной мебелью с диванными подушечками. Алекс прикрыла(сь) куском ткани цвета морской волны, подаренной матерью на платье. ( А Алекс не любила шить и не нуждалась в новом платье!).
       Джека рассмешила история с набегом коз.
       - Жаль, меня не было. Надо было вызвать!.. Я бы их арестовал за хулиганство!
       - А воровство?!. Не забудьте про плошку рисового пудинга!
       Через несколько дней началась песчаная буря. Началась с обычных песчаных вихрей, потом небо на северо-востоке приобрело красновато-жёлтый оттенок, будто в буше начался пожар, но буш нельзя было разглядеть и за сотни миль.
       За дверьми мельчайшие частички каждая отдельная песчинка колола тело и набивалась в уголки глаз. Лишь одно могло утешить путника во время песчаной бури: жадных мошек далеко отнесло ветром.
       Совсем рядом появилось красновато-жёлтое облако, прикрывая солнце и отворачивая его от живительной лазури. Так продолжалось двое суток, и за это время пришлось дважды в день зажигать фонари.
       Песок с мусором пролетали сквозь москитную сетку, оседая на веранде, просочившись под дверью и даже приправляя собой кушанья. Миссис Аллисон успела покинуть больницу, и больше пациентов, к счастью, не было. И Мира не приходила на работу.
       Девушки сели, прислушиваясь к завыванию ветра сквозь железный настил крыши, удивляясь, как он до сих пор не рухнул. По улице прокатилась пустая бочка для воды, громыхая, как гигантский барабан.
       - Надеюсь только, - заволновалась Алекс, - Что Джек поехал поездом. В его открытой верблюжьей бричке как-то ненадёжно!
       - Он не поедет в такую бурю. Там по дороге есть лагерь, где можно переждать.
       При закрытых окнах было душно, а ветер дышал адской испариной. Мэб попыталась открыть окно с подветренной стороны, но вихрь тучей пробился в комнату и стал оседать спонтанными барханчиками на линолеуме.
       Рёв ветра переходил в полураскиданный визг сквозь окна должным образом не запечатанные, и было едва возможно сбросить на другую сторону, на улицу. Солнце не излучало света, такое бледное и прозрачное, будто дневная луна. Алекс посмотрела на главное окно и разразилась плачем:
       - Главную ограду занесло! – кричала она, в то время как гладкий рыжий бархан занял чужое место.
       - А нам(?) и ехать-то не на чем!..
       - В магазине приобретём. У миссис Аллисон чего только нет.
       Когда ветер начал стихать. Они вышли наружу. Птицы умолкли, даже мошки ещё не вернулись. Песчаные пригорки грудились напротив каждого заграждения. Даже собаки и козы не решались выглянуть на пустынную улицу.
       - Ладно, не стоит плакать над пролитым молоком, - деловито заявила Мэб, - Хорошо бы всё это разгрести!
       Даже занавески казались пропитанными мельчайшими украшениями пыли, и их требовалось выстирать. Девушки вытрясали постельное бельё, занесённое пылью, зелёные накидки, и лишь тогда начали разгребать песок.
       - Если бы Джек был сейчас в посёлке, он бы помог нам, - приговаривала Мэб.
       Они уселись друг напротив друга на кровати, подавленно созерцая занесённый песком пол:
       - А как же Волт Кромби? Он поедет через Бёрдсвилль?
       - Надеюсь, нет.
       И тут с веранды до них донеслось бодрое приветствие – прибыл Волт со старшим сыном:
       - Мы привезли ко двору тачку и лопаты, - сказал он, - так что входные ворота отстоим! Эта работа не для женщин.
       С признанием наблюдали сёстры, как мужчины копали песок, также как откапывают занесённые снегом жилища в холодных краях. Кроме того, часть песка и пыли растекалась водой, стекаясь сквозь углубление в тачку, а песок был не белым, а рыжим.
       Вопреки всему, Мэб возделывала огород по новой.
       - Я выращу всю рассаду в комнатных горшках, - не сдавалась она, - Пока семян дождёшься.

       Глава девятая.

       У Миры появился парень, полуабориген. Он поджидал её теперь по вечерам у больницы и провожал домой, так как в общине она не проживала. Алекс научилась у Миры готовить приличный яичный пудинг, но студни и желе получались только зимой – в другое время здесь и не сделаешь.
       Сёстры находили, что летом они даже термометры хранили в холодильнике или пациентам могло показаться, что записи температур ужасны. Обычно 110; снаружи далеко за полдень. Но в сухом чистом воздухе жара быстро спадала после заката солнца, и ночи обычно были холодными.
       Мира надела вышитую блузку и белую хлопковую юбку, едва прикрывающую лодыжки, чтобы не мешала работать. Она обычно дополняла наряды ярким изящным галстучком(шарфиком), довольно скромным и привлекательным, но среди пыли и заносов ходила полусонной. Вооружившись веником, она могла с застывшим взглядом устремиться в пустынную даль улицы, витая где-то далеко, что отражалось лишь в глубине её тёмных глаз.
       - (?)Грош цена твоим мыслям, Мира, - заметила Алекс, разглядывая круглое личико девушки и её незапылённые ладошки.
       - Они того не стоят. Больше всего желала бы родиться мальчиком. Мужчинам разрешено путешествовать и работать по-настоящему. Я бы не ограничилась Спрингсом.
       - Может, ты выйдешь замуж и уедешь со своим мужем куда-нибудь.
       Мира пожала плечами:
       - Кому я нужна? Наши мужчины женятся на белых, но белые мужчины не берут в жёны таких, как мы. Разве что аборигены…Они ведь тоже цветные. Но тогда им придётся принять Ислам – в противном случае отец не благословит меня. Никогда.
       Алекс молчала, пока Мира не начала протирать пыль с мебели. Обе знали, что всё сказанное – правда. Но Абдул бывал и большом городе Мекке, не то что их посёлок Херготт Спрингс с низкими сараюшками, ему требовалось вкладывать деньги в путешествие его сына по необжитым районам на собственных верблюдах Абдулы, гружённых различными товарами – индийским шёлком и хлопком, лучше которого не нашлось бы даже у миссис Элисон, блузами и шарфиками, кухонной утварью – всё, что только можно было пересчитать и охватить взглядом одиноких белых женщин за сотни миль от ближайшего большого магазина.
       Она решила уверенно внушить Абдуле, когда увидит его снова, что на каникулы он может отправить дочь в Аделаиду. Жалованье Миры оставалось целом – в городке много расходов не требовалось. На проживанье бы скоро скопила.
       Констебль МакГинес вернулся без заключённого. Он бы уехал на поезде после всего, но в пути до Уднаты его застала песчаная буря, и всю линию занесло песком, так что колёса забуксовали на повороте.
       - Мы все вышли и взялись за лопаты, - рассказывал он Алекс (Мэб находилась на кухне, помогая Мире с подносами), - И когда мы, наконец, освободились, на путях ещё оставался песок, в котором ещё буксовали колёса – хоть зубами цепляйся.
       - А что с лагерем дорожных рабочих?
       - Я не взял своего человека. Он надеялся успеть на поезд до Уднаты, и когда я телеграфировал, выяснилось, что он отправился на верблюде до Алис. Он мог пересечь край, так как сбился с обычного пути. Но я телеграфировал констеблю Алис Спрингс, чтобы арестовать его, окружив убийцу, как только он объявится. Если он не погиб в пути.
       Он говорил об этом так отчуждённо, что Алекс пробила дрожь.
       - Он ударил свою (?) самцовую голову лопатой, - ухмыльнулся Джим, - Может, для него лучше пропасть в пустыне, чем быть пойманным за убийство.
       - Наверное… А Вы не останетесь на ланч? – как можно холоднее спросила его Алекс.
       - Нет, нет. Сейчас я загружен срочной бумажной работой. Но если не возражаете, я бы хотел увидеться с Вами вечером после заката.
       - Пока что, мы не слишком заняты…
       - Значит, жду вас через полчаса. У меня кое-что есть для одной из Вас. Потому я и не приглашаю сестру Мэб.
       - Для одной?.. – заинтересованно спросила Алекс, раздумывая, что же это он мог привезти из той мерзкой опустошающей поездки за озеро Эйр? Может, гладкие камушки или набор утвари? В высохших руслах находили рубины.
       - Эта вещь так тяжела, что у Вас нет её с собой?
       - Напротив, легка, как пёрышко, - засмеялся Джек, - Но хотелось бы вручить его Вам без свидетелей. Только Вам. Вечером увидите.
       После раздачи пищи пациентам в полшестого вечера Алекс умылась и переоделась в прохладную шёлковую бузу с юбкой. Она предупредила Мэб, что пройдётся до полицейского участка, возьмёт кое-что и скоро вернётся.
       Сердце её забилось сильнее, когда она пересекала запылённую полосу, придерживая юбку, проходила она через барханы и высокие макушки пушистых кустиков.
       Она находила Джека МакГинеса привлекательным и даже слегка заигрывала с ним, но теперь её что-то настораживало.
       Что за подарок он ей приготовил? Неужели кольцо? От таких мыслей девушка смущалась ещё сильнее. И разом начинала бранить себя за тщеславие. МакГинесу должно быть лет тридцать пять, и вряд ли он холост. К тому же. Он ни разу не пытался поцеловать её.
       От звука её каблучков звенел весь полицейский участок, и окружной констебль приоткрыл дверь, приветствуя её зубастой улыбкой на загорелом лице:
       - Проходите, проходите! Я уж боялся, что вы не зайдёте.
       - Я ненадолго. Скоро надо будет помочь Мэб раздать чай.
       Он провёл её в крошечный кабинет, бросил на стол свой отчёт и открыл его. Потом подошёл к окну, из которого струился луч уходящего солнца и взял что-то цветное, сверкающее, как драгоценность. Пёрышко!
       - Это Вам! – и он протянул ей пёрышко, - Это из хвоста какаду красно-чёрной расцветки. Я нашёл его в высохшем русле, поймав в мёртвом буше(?).
       - О-о! – Алекс широко открыла рот от восхищения. Пёрышко было будто разукрашено закатом: красный цвет оттенял рыжий, обрамляясь бледно-жёлтым и выброшено среди этого подобно полёту чернокрылой птицы в небе, колышущуюся косяками от чёрной до бурой окраски. А кончик был глянцевым, как чёрный агат.
       - Джек! Какая прелесть! Я видела таких какаду близ Этадунны, но ближе они не подлетели. О-о! А их можно выследить?
       - Конечно, может найду других где-то, я бы подарил Вам что-то, знаете.
       - Я очень-очень Вам благодарна!
       Он молча подошёл к ней ближе. Какой могучий человек! Хоть и сама она была не маленькой, а всё же чувствовала себя хрупкой и беззащитной рядом с ним.
       - Я заслужил поцелуй?
       - По-пожалуй… - и в тот же миг он обрушился на неё, и земля ушла из под её ног. Раньше она пробовала целоваться на вечеринках со студентами-медиками и молодыми докторами, слегка подвыпив, но никогда её не целовали с такой силой. Сердце Алекс чуть не выскочило из груди, а сама она оставалась в кольце сильных объятий.
       - Как давно я ждал этого! – вымолвил Джек, - Даже, когда вы наступили на мою шляпу!
       Алекс затаила дыхание:
       - Но мне пора. Ещё раз благодарю за пёрышко. Буду хранить его, как зеницу ока.
       - Не уходите! Присядьте, пожалуйста, на минутку! Я хотел поговорить с Вами наедине, потому и просил зайти…
       Солнце садилось, будто потушив свой огромный фонарь, внезапно исчезнув за линией горизонта. В кабинете наступил полумрак. Набравшись храбрости от уходящего света, Джек МакГинес начал:
       - Знайте, Алекс, я не целовал девушек открыто, пока всерьёз не увлекался ими… И если вы согласитесь… Я был бы вознаграждён… если бы Вы стали моей женой!..
       Взяв её ладошки своими огромными ладонями, он пристально заглянул её в глаза, но она прослезившись, отвернулась:
       - Джек, Вы же знаете, я отношусь к Вам, как к лучшему другу. Но я не люблю вас настолько, чтобы выйти за Вас замуж!..
       - К несчастью, мои чувства более глубоки…
       - О, Джек! – «И это, кажется всё, что я смогу сказать ему», - мучительно думала Алекс.
       - Боюсь, мне будет трудно без Вас!
       - Я думала…думала, что просто нравлюсь Вам…Да… и настолько, что мы стали добрыми друзьями. Но… но… я не ожидала разговоров ни о замужестве, не о помолвке. Я не настолько люблю Вас!..
       Взглянув на сжатые им свои ладони, она перевела взгляд на его лицо, заметив, как сошёл его здоровый румянец, и переменилось настроение. Глаза его были печальны, но чем она может привести его в чувство?.. Всё-таки нехорошо было бы обнадёживать его иллюзиями, зная, что её отношение к нему не изменится.

       - Ну, как тебе сюрприз? Привёз тебе опал невероятных размеров? – спросила Мэб подругу по её возвращении.
       Алекс легонько помахала ей пёрышком какаду.
       - Пёрышко! Какое прелестное! Однако ты не выглядишь счастливой. Ты разочарована?
       - Ну что ты?!. Только, знаешь, Мэб, он сделал мне предложение…
       - Святые Небеса! По-моему, он не слабо влип. И что же ты ответила?..
       - Сказала, что не могу его принять.
       - И как он это воспринял?
       - Тяжело. Надеюсь, на нашей дружбе это не отразится.
       - Ох, подружка! Ну, да твоя вина лишь в твоей привлекательности!
       - Не только… Я слегка заигрывала с ним. Мне показалось, он не отличается от своих ровесников –мужчин здесь.
       - Ох, МакФарлайн! Надеюсь, это послужит тебе уроком!
       Вечером, впервые за много месяцев Алекс вспомнила о докторе Гамильтоне. Этого человека она идеализировала, любя его на расстоянии. Да, она чуть не лишилась чувств от возбуждения, если видела его проходящим по коридору. Заворожённая, она наблюдала за ним из палаты во время его неспешного обхода, добродушно склоняясь над каждым пациентом, и сердце её замирало от сладкой истомы. Кончено, она понимала всю безнадёжность своего положения: все медсёстры всегда влюбляются в представителей старшего медперсонала. Но это не мешало ей краснеть во время разговора с ним и, затаив дыхание, чувствовать, как она окончательно теряет контроль над взбесившимся пульсом. Если бы её чувства были очевидны, он бы их заметил.
       Может, размышляя, она мечтала о нём, потом поставила фонарь и стала собираться ко сну. Но вместо сна она погрузилась в кошмар про десятифутовую змею, которая каким-то образом заползла на кухню и которую она случайно убила, отрубив ей голову топором для мяса. Всё это казалось таким реальным, что Алекс снова зажгла фонарь и обеспокоено огляделась вокруг. Мэб спала спокойно и крепко.
       Проснувшись, Алекс лежала, размышляя, и никак не могла уснуть, обеспокоенная предложением Джека. Констебль ей нравился, и боль причинять ему не хотелось… Вот если бы он увлёкся Мэб! Интересно, что было бы, если бы Мэб взяла да и вышла замуж, скажем, за кого-нибудь вроде погонщика, которому оказывала помощь. Алекс не представляла работы без своей подруги и напарницы. Они так взаимно дополняли друг друга, воспринимали всё с одинаковым чувством юмора, да и просто понимали друг друга с полуслова – многолетняя дружба давала о себе знать. Их дружба была сродни любви, хотя порой они сами не сознавали этого.
       Нет, она никогда не выйдет замуж, будь даже Джек МакГинес самым привлекательным мужчиной в мире.
       Рассерженно поёрзав в постели, Алекс перевернулась на другой бок и погасила лампу. И только теперь уснула безо всяких кошмаров о змеях.

       Следующий день начался удачно, едва Алекс вышла в кухню, как заметила перестановку шкафа-л;дника и пришла в ужас. Но уже не из-за змеи, а из-за огромной пиренейской ящерицы, что заскочила туда, когда Мэб оставила дверь распахнутой настежь, выйдя из дома за помидорами и водой. Ящерица мгновенно почуяла яйца, лежащие в шкафу.
       Алекс не чувствуя в себе смелости, схватила веник и размахнулась им, как могла. А ящерица раскрыла свою уродливую пасть и стала как вкопанная. Алекс толкнула её веником, и ящерица внезапно отпрянула, смешно переваливаясь. Мэб обнаружила Алекс сидящей на кухонном стуле с веником на коленях, и охраняющей пудинг.
       Мэб пообещала больше никогда не оставлять дверь открытой.
       - Вспомни про коз, - говорила Алекс, - Так к нам и змеи могли запросто заползти!..

       ***

       Зима в Херготт Спрингс пришла неожиданно холодной, хотя и влажной. Небольшие одинокие холмы с уютными или острыми вершинами напоминали пирамиды, сереющие среди окаменевшей степи, где тяжёлые пустынные отполированные песком валуны казались тёмными пурпурными под лучами солнца. Но с обратной стороны обожжённые солнцем поверхности оттенялись, переливаясь каждая своим цветом – от каштанового до безумно-розового или рыжего цвета. И всё это на фоне изумительно голубых миражей.
       Холодный сухой ветер шёл с территории пустыни Симпсона к северу. Ветер завывал в проводах Оверланд Телеграф и сокрушительно метал хлопья бледно-рыжей пыли на дороге. Он с грохотом срывал старые железные настилы, сваливая в кучу грязные бумажные обрывки напротив изгородей. Веранда потемнела от вычурно-ярких разрисованных полотен от некоторых прежних представителей, колыхаясь неряшливым флагом.
       А старый Ули, в прошлом член племени Диери, который однажды процветал к северу отсюда(?), был доставлен в общину с бронхитом. Это был первый чистокровный абориген изо всех их пациентов, и по совету его родственников, для него разожгли костерок.
       - У огня ему теплее. Старик перенёс [?pinish- ], [?sposem- ] не взял огня, где его шпальный (?) ящик.
       Сёстры показали им чудесный простой жаркий порядок, который поддерживался керосиновой печуркой(?). Нет, всех проблем это не решало. Свита юношей, которые принесли старика, объяснили, что он привык к огоньку без копоти, чтоб не мешал спать. Потом пришла Мэб с раствором: стальные носилки были помещены на кирпичи на полу, а возле них соорудили маленький очаг.
       Во время разговоров старика к тому же тошнило, но тихо постанывал и покашливал, лёжа в разорванной рубахе и штанах, пока его сородичи объяснялись. Алекс и Мэб подозревали, что он бы никогда не согласился перенести себя, если бы находился в лучших условиях.
       В данный момент он был их единственным пациентом, и между ними, они намеревались переодеть его в чистое бельё, оставшееся от почтальона. Ули слабо боролся против мытья, но даже это было совершено также, как и со многими пациентами, и наложили тёплый компресс на его грудь племенными рубцами, будто увеличивающими её.
       Его было нелегко заставить есть, когда появился аппетит, он съел хлеб с маслом и сахаром и выпил чаю. Про «сладкую белую прикуску» он узнал ещё в своём племени, куда приезжали немецкие лютеране – миссия из Купераманна после битвы с ранними белокожими поселенцами в дюнах Кунги, где как известно, истребили двести человек – мужчин, женщин и детей. Диери прослыл свирепым, что чудесная земля, с чудесной чистой водой после приезда нескольких белокожих скотоводов оказалась уничтоженной. Месть была лёгкой и ужасной.
       Будучи побеждённым уговорил его увести её привести в порядок его большую седую бороду, на которую в пути наложили горячую припарку. Алекс присела поговорить с Ули, чтобы завоевать его доверие.
       Алекс знала, что важным «местом» «цветных» является поддерживать духовное общение с ними об их стране, так же, чтобы старик осознал, что среди расы, где возраст даёт статус и стариков почитают.
       - На Купере, где я родился, недалеко от Киллапамины я хранил в закромах взял в миссии. Отец Фогельсанд меня вырастил.
       - А много вас теперь осталось?
       - Куча. Вокруг озера Коппераманна сотни чёрных. Смеялись. Пели. Плясали. А сейчас все ушли. А я лежу здесь и вспоминаю о былом.
       Ули натужно закашлялся. А его покрасневшие глаза прослезились. Чтобы отвлечь его, Алекс притворилась заинтересованной двойным значением местных названий.
       - Коппераманна, Килал-панинна… Мой язык не справляется с такими длинными названиями. Что, бывают длиннее, Ули?
       Тот на мгновенье задумался:
       - Близ Уривиланьи, - начал он, - Высохло озеро, которое называлось Нудлавандракуракуратарранинья.
       - Чушь!.. Неужели правда было такое название?
       - Правда!
       Вскоре они оба смеялись над попыткой Алекс произнести или даже запомнить по слогам это экстраординарное слово, которое, по рассказам Ули было первым названием сумчатой крысы, которая породилась там, и которую аборигены убили с помощью бумеранга.
       Он рассказал, что Килалпанинна, куда спустя какое-то время прибыла вторая миссия за двадцать пять миль от Купера, так там было большое озеро, где когда-то водились лещи, ныне засыпанное песком и превратившееся в пустыню.
       - Но теперь вода в Коппераманне, - пояснил он, - Большой[?gub’mint- (?)белый дьявол(так абор.наз.бел.чел) ] появился, подавая воду из-под земли.
       Алекс представила, что в Херготт Спрингс источники утекли на поверхности, для посёлка была с края Большой Артезианской скважины(?).
       На другую неделю его готовили к выписке. Вся его семья пришла за ним с носилками, но он настоял, чтобы идти самому.
       - Пасибо, матушки, - поблагодарил он девушек, - Ну, что, Ули, есть ещё порох?
       Все засмеялись; поговорки так и слетали с уст этого благородного старика, последнего в своём племени. Его сородичи были полукровками, некоторые отличались более светлым цветом кожи, но все держались от белых подальше, путешествуя или работая в этом крае на протяжении пятидесяти лет.
       Ули прихватил с собой бутыль с «откашливающим средством», которому доверял.

       Глава десятая.

       Когда-то один из афганцев, пересекших железнодорожный путь, был допущен в больницу (?) решать все виды проблем. Они могли бы и не заходить, они чувствовали отчаянную тошноту, не в восторге от идеи быть осмотренными «неверными жёнами». Они бы не ели мяса, если б оно не было от убитых по предписанию. И они часто отказывались от переодевания и никогда не расставались со своими тюрбанами.
       Когда (?)уличный торговец Акбар, ведущий верблюдов за поводья, был допущен с ужасной язвой на голени, разъевшей её до кости, он, уцепившись за свою длинную голубую тунику и белые панталоны, но согласился закатать их до колена. При нём был красивый, ручной работы, коврик для молитв, на котором он совершал свои молитвы на протяжении суток по пути в Мекку. Мэб строго предупредила его не преклонять больное колено, но он всё же сделал это и растянулся, коснувшись лбом коврика, расстеленного на полу.
       Магомет Али, старый мудрый афганец, попросил Алекс удалить ему два зуба. Обычно здесь зубы все до одного лечили в пивной с помощью пары порций рома или виски. Но мусульманин Магомет Али даже в таких случаях не принимал алкоголь. Алекс смазала его дёсны гвоздичным маслом, чтобы притупить боль. По окончании операции старик поклоном благодарил её, пожав её руку на прощанье. После рукопожатия Алекс почувствовала что-то в своей ладони. Взглянув, она обнаружила, что это осколок опала.
       - Подарок, - изрёк старик.
       - Ох, в этом нет необходимости…
       - Вам, - и он ушёл, молитвенно взмахнув загорелыми руками.
       Стоматологической ловкостью Алекс восхищались часто, хотя все её навыки не были систематичными. Но у неё была лёгкая рука, и порой пациенты смотрели с сомнением на то, как она удерживала огромные шприцы.
       Путешественник, подвыпивший гуляка пришедший за полдень просил выдрать пару зубов.
       - Они превратят мою жизнь в ад, сестра, тока простите за волненье, - услышала ещё с веранды.
       - Проходите и садитесь в кресло, - спокойно говорила Алекс, - Откройте рот.
       Зуб чудесным образом оказывался удалённым и уже вскоре лежал в лотке с окровавленными корнями. Лишь один из них был двойным. Алекс заложила ранку ватой.
       - Вы – отличный зубной, чёрт возьми! – восхитился пациент и уже намылился в сторону пивного бара, обмыть это дело.
       Порой запаздывал другой пациент. Изрядно набравшись, он едва стоял на ногах.
       - Дружбан говорил, шо Вы отличный зубной!.. – шептал он, - Такая лапонька! Не успеешь глазом моргнуть – уже нет! так и сказал(?) Принял… Принял… Немного немецкого для храбрости, понимаешь?.. Вырвите его как-нибудь!
       Он открыл рот, источив на Алекс весь свой неподражаемый аромат виски. Зубов у него во рту не было.
       - Кажется, Вы не нуждаетесь в моих услугах, - заключила Алекс, но его зубная боль отчего-то [?crool- ] .
       - Так бывает, может, Вы поддались самовнушению. Но у Вас нет ни одного зуба, а значит, и повода для боли.

       На другой вечер Алекс занималась стряпнёй, а Мэб принялась за медицинские обязанности.
       Охотник на динго привёз свою жену из лагеря неподалёку от озера Хэрри. Миссис Бэйтс вот-вот должна была родить. Она сильно переносила и здоровье её было подорвано. У неё распухли ноги, и поднялось давление.
       Взяв её мочу на анализ, Мэб нашла её чистой; после подогрева образца и пробы на азотную кислоту образовалось белое облачко, сформировавшееся(?) и свернувшееся в солидное низвержение (ускорение).
       - Нянечка, я плохо вижу,- простонала женщина.
       - Всё обойдётся, миссис Бэйтс. Успокойтесь.
       Мэб попросила Миру пригласить из кухни Алекс на помощь. Она предполагала осложнение в то время, как у миссис Бэйтс уже начались схватки, и стала развиваться эклампсия - форма позднего токсикоза. Сжав кулаки, со вспенившимся ртом, она резко запрокинула голову, закатив глаза. Медсёстры сдерживали её в нарастающей конвульсии, дав ей сжать зубами скалку, чтобы пациентка не прикусила язык. Та стала приходить в коматозное состояние. Её напряжение спадало.
       - Нам надо успеть перенести её до родов, и как можно быстрее, - говорила Мэб, подготавливая инъекцию и дозу хинина.
       Миры выглядела, чуть ли не позеленевшей. И Мэб увела её в кухню.
       Хотя после второго эпилептического припадка на второй стадии схваток, женщина снова погрузилась в коматозное состояние. Мэб пыталась добиться вагинального расширения с помощью [?sims’ - ] расширителя. Воды отошли, и Мэб заглянула в полость:
       - Уже видна головка! Я постараюсь захватить щипцами, хотя и боюсь. Мать может не выдержать на протяжении родов.
       Миссис Бэйтс проснулась.
       - Тужьтесь сильнее! – пригрозила Мэб, - Я помогу Вам.
       Расширив матку, Мэб аккуратно погрузила в неё щипцы и зажала, стараясь не сильно давить, чтобы не повредить уязвимую головку. Она помнила, как действовал в таких случаях доктор, но ни разу не представляла себя в этой роли.
       Вскоре показалась маленькая темная головка с пунцовым личиком, а за ней – маленькое тельце, всё в крови и слизи... Мэб победно взяла ребёнка на руки:
       - У Вас девочка, миссис Бэйтс!
       Потом протёрла малышку маслом и, запеленав её хорошенько уложила в корзину рядом с постелью матери. Миссис Бэйтс выглядела бледной и истощённой, но взгляд её прояснился:
       - Модно посмотреть на неё?
       - Подождите минутку! – ответила Мэб и подняла кричащего младенца перед лицом матери, - А теперь Вам надо отдохнуть.
       Мэб опасалась, что у миссис Бэйтс начнётся новый припадок до того, как отойдёт плацента. Она заботливо ожидала (матку?), изучая живот пациентки, впавший после родов, скользя как можно легче. Чем вокруг головки ребёнка. «Безусловно, - думала Мэб, - Природа ошиблась, сотворив младенцев такими большеголовыми». Девушку сильно тяготил пройденный курс акушерства, и потому она твёрдо решила, что сама никогда не захочет рожать. Может именно потому и не стремилась замуж.
       Она дала миссис Бэйтс двойную дозу калия брома с надеждой на лучшее. Припадок не повторился, но пациентка была истощена. Ей бы не помешало пару недель отдохнуть.
       - Конечно, она не может возвращаться в лагерь, - решительно заявила Мэб, - Надо, чтоб у неё сохранилось молоко для начального вскармливания, а ещё, чтобы она поправилась. Хотя давление после родов уже нормализовалось.
       Полночи просидев с малышкой, давая ей тёплую воду, Алекс думала, что она была сверхозабоченной, и могла перенести детский крик. Но Мэб заявила, как важен отдых для миссис Бэйтс, а этого бы не случилось, пока та слышала бы плач собственного ребёнка. Через пару дней малышка набрала лишь шесть фунтов в весе и начала бодро посасывать молоко.
       Мэб принялась за стряпню, а Алекс за медицину. Всю ночь она дежурила около малышки, которая была недоношенной и потому редко спала больше трёх часов. Однажды вечером, спокойно обходя палату, пока малышка собиралась уснуть, Алекс почувствовала прилив бодрости и вышла на веранду полюбоваться небом, казавшимся усыпанным бриллиантами. Взглянув на железнодорожный путь на востоке, девушка переключилась на звезду, переливающуюся то голубым, то алым пламенем, взошедшую над горизонтом, будто перевернув всю землю, как огромный мяч у её ног...
       Мгновенье вечности ужаснуло её – настолько показалась непознаваемой сама вечность…
       «Ладно, ты-то сама чего хочешь? - спросила Алекс у самой себя, - Ты здесь, в необжитом районе, занимаешься любимым делом, вырывая жизнь у смерти!» Но что-то подсказывало ей недовольство собственным положением. Огромная золотая луна и мерцающие звёзды, пронзительный визг динго вдали, каменистый изгиб с его странным зовом, звучащим так потерянно и одиноко.
       Одиноко! Вот в чём дело! Алекс остро ощутила потребность в какой-то родственной душе – мужской душе. Может, не такой абсолютно положительный, как Джек МакГинес. Но это должен быть такой человек, который чувствовал бы то же самое, что и она сама, и который бы завладел её жизнью целиком и наполнил бы её новым смыслом.
       Малышка заворочалась в своей постельке, закашлялась, и начала тихонько плакать. Алекс вернулась в дом и почувствовала облегченье от собственной замкнутости, дружелюбную и надёжную крышу над головой.

       Грозовые раскаты прокатились вдоль трассы от Бёрдсвилля до Манджеранни и, по словам Волта Кромби, «показывали главный стимулятор произрастания.» С восторгом свергнув власть барханов в краю, почва покрылась бордовой паракелией , голубыми зарослями и ежегодным солонцом, маргаритками и даже кое-где пиренейской травой.* Склады начали перемещаться вниз по трассе к железнодорожной станции за Бёрдсвилль. Мэб и Алекс недолго устремляли свои взгляды в сторону погоняемого скота; в необжитых краях это не было редкостью.
       Даже тяжёлая Стрзелецкая трасса использовалась из-за того, что русло Купера пересохло по всей длине, на весь район выпало другое,(?) где годами не было дождя. Стрзелецкая трасса, если не размывалась, была, наконец, по общему мнению, залита водой(?).
       Однажды после полудня, когда Мэб готовила еду двум голодным пациентам –(?)серебряный кекс и лепёшки к чаю, потом прилегла отдохнуть, и Алекс услышала шаги на веранде и, к её смущению, столкнулась с Джеком МакГинесом. Она не сталкивалась с ним один на один с того злополучного вечера и почувствовала себя неуютно в его компании; пока он оправлялся от её отказа в своём уязвлённом самолюбии.
       - А, это Вы, сестра?
       Он склонил голову, проходя через дверь, и через миг снял свою широкополую шляпу цвета хаки:
       - Сестра Алекс, - поправил он себя, - Мне срочно нужны носилки – там раненый в живот зашит волосом из хвоста своей лошади.
       - Конским волосом иногда зашивают раны. Как это произошло?
       - Проезжал по Бёрдсвилльской трассе и как только миновал Мунгеранни упал или лошади его сбросила, пока он был окружён проходящим валом(?). (?Волт прошёл за ним на землю, и ободрал его) С ним был (?) хвост лошади абориген, который поможет мне отвезти. Подобрал его. Путник порядочно истощён. Они поначалу обратились в полицейский участок, потому что тот оказался ближе.
       - Я мигом приготовлю стерильную постель, - сказала Алекс, забыв обо всём, кроме работы, - И приготовлю тёплую грелку. Наверное, мы сможем ему помочь. Жалко, что доктора нет. При увереннее лечить.
       - Я доверяю вам.
       Алекс ждала долго, пока на носилках принесли пациента. Тот даже попытался улыбнуться белозубой улыбкой на загорелом лице:
       - Добрый день, сестра! Надеюсь, Вы управитесь с иглой? Я пытался зашить себя сам той иглой, что ношу с собой. Но едва попытался проехать верхом, конский волос порвался. Эта заплата вторая.
       Алекс сжала губы, когда пациент снял рубашку, и она увидела рану. Она была глубока – около фута в длину , а вокруг пошли морщинки от неловких чёрных стежков. Алекс принялась усиленно молиться. Потом стала переодевать пациента в чистую рубашку из хлопка. Констебль МакГинес с аборигеном скисли:
       - Такой крепкий парень! – говорил проводник, - нужно действовать незамедлительно, а то сбежит, когда поймёт, куда попал!
       Мэб вышла на помощь. Она всё узнала о поступившем больном. Это был Джим Маннинг, двадцати девяти лет со станции Каппамерри близ Диамантины у самой границы со штатом Квинсленд. Он перегонял с фермы отца восемьсот голов скота через железнодорожные пути у Херготт Спрингс и собирался идти назад к Бёрдсвиллю, так как услышал, что здесь практиковали медсёстры. Он немного отдохнул у Этадунны и Дулканинны и осторожно поехал верхом дальше, превозмогая боль. Его поддержал почтальон.
       - Надо немного проветрить, пока я промываю и обрабатываю рану! – сказала Алекс.
       - Разве мог подумать о таком в последние минуты?! – шептал погонщик.
       - Тем не менее, постарайтесь не шевелиться, мистер Маннинг, - важно заявила Алекс.
       - Зовите меня просто Джимом.
       Они расставили кабинетный стол, застелив его чистой простыней, и положили на него пациента. С другой стороны стола был заготовлен набор инструментов: зажимы, иглы, пинцеты и ножницы. Мэб держала бутылку с эфиром над прокладкой у его лица, время от времени покапывая из неё.
       - Нормально, - кивнула Алекс, - Он в порядке.
       Она разрезала ужасающие швы, кое-как наложенные конским волосом и удалила их пинцетом. Рана была открытой, но не так глубоко, как она опасалась, нагноения не было. Промыв и обработав её, медсестра взялась за иглу с хирургической нитью. Она увидела, что могла бы (нарисовать) соединить вместе разъединённые члены так же ясно, как было. (?) Недаром она когда-то препарировала животных.
       Заметив некоторую дрожь в руках, Алекс глубоко вздохнула и успокоилась и тут же принялась собирать открытую рану воедино. Молодой человек дышал тяжело, но цвет его кожи оставался здоровым, а пульс ровным.
       Когда всё было закончено, медсёстры завернули пациента в другую простыню и отнесли его в мужскую палату, где он проснулся и его тут же вырвало.
       Он попросил взглянуть, «что же там девушки натворили!» И Алекс уверила, что теперь его рана в безопасности:
       - Было столько инфекции – просто удивительно, как Вам крупно повезло!
       - Я раскалил иглу, прежде чем шить конским волосом.
       - А если бы рана так и затянулась?..
       - А что теперь?
       - В порядке. Я не слишком-то сильна в наложении швов, но постаралась, чтобы они хорошо удержались. А пока Вам необходим отдых и строгий постельный режим, чтобы не занести новых инфекций.
       - Чёрт возьми! Я не могу оставаться в постели! К тому же… Мне может захотеться в...ну... понимаете?
       Он выглядел таким раздражённым, что Мэб его успокоила:
       - Ничего страшного. Мы принесём Вам больничное судно.
       Джим Маннинг отрешённо взглянул на неё. Его тошнило, и спорить не хотелось.
       Вечером Алекс без сна лежала в своей постели прислушиваясь к вещему, последнему плачу изгиба каменистой степи. Она всё думала о пациенте. Тот был воплощением её представления об австралийских бушменах: худое загорелое лицо, отливающие на солнце волосы, бледно голубые глаза, как искорки, что могут мигом запалить всю ширь необжитых земель, с едва заметной загадкой в уголках глаз. В его сложении не было ничего лишнего. Он был подтянутым, но не тощим, крепким, мускулистым и здоровым. Даже игра, затеянная его лошадью, за дни с тем, чтобы ранить его в живот.
       
       Все их заботы оказались преходящими.
       Следующий, мистер Беннет, станционный смотритель, был принесён из-за его боли в животе, который был плотным и тяжёлым. Похоже на обострение аппендицита.
       - Я не практиковала с аппендиксом! – испугалась Алекс.
       - Я тоже, - отозвалась Мэб, - Отправим его в Порт-Августу следующим поездом. Как раз сегодня прибывает из Уднаты.
       - А если обостриться воспаление брюшины?
       - У нас нет выбора. Мы не имеем права оперировать. Но одна из нас должна сопровождать его.
       Когда подошёл поезд с севера, девушки попросили констебля справиться, нет ли доктора среди пассажиров. Доктор, к счастью, нашёлся, он ехал проездом из Уднаты до Алис в составе научной экспедиции вместе с двумя геологами и этнографом из аделаидского музея.
       Доктор Браун, откликнувшись на просьбу, согласился сойти с поезда и попробовать прооперировать, но сказала, что давно не практиковал, так как последние несколько лет является полуотставным.
       Машинист на Афганской никогда не спешил, иногда останавливаясь в где-нибудь центре вскипятить чайк; с охранником или пострелять жирных степных индюшек на просторе. Он решил, что дождётся доктора.
       Все пассажиры-мужчины вышли из поезда, чтобы зайти в гостиницу за бутылочками пивка, с которыми вернулись в поезд, дожидаясь следующей засушливой станции Фарини. Это было обычным для нескольких остановок, где продавалось спиртное. Железнодорожная трасса от Порт-Августы до Уднаты была со всех сторон завалена пустыми бутылками, гордо и бессовестно поблёскивающими на солнце.
       И снова кабинетный стол застелили белой простынёй, приставили к нему столик с инструментами. Стесняться было нечего, но штаны во что бы то ни стало(?) были использованы как втягиватель и пара угловых щипцов(?). Доктор, будучи не слишком молод, оставался невозмутимым, делая надрезы. Мэб ассистировала ему, Алекс ведала анестезией. Всё шло хорошо, пока он был привязанный верёвку мошны, внутренности сломались, и обрубок пришлось отыскивать и пришивать. Доктор сделал отверстие в слабом [?expletive- вставном восполняющий]. Случайно операция завершилась успешно, и пациента перевели в мужскую палату.
       Мэб и Алекс были поражены, что им удалось так точно поставить верный диагноз.
       - Вы обратились вовремя, - подбодрил их доктор, - Ещё денёк, и всё бы разлилось.
       После таких слов Алекс и Мэб попросили осмотреть другого прооперированного пациента. Осмотрев, доктор похвалил швы, наложенные сестрой Алекс.
       - Поводов для беспокойства нет, - утешил он, - Но я бы посоветовал ему подольше соблюдать постельный режим.
       Джим Маннинг застонал:
       - Но, док, меня тошнит от постели!
       - Чем раньше Вы этот режим нарушите, тем быстрее снова сляжете!
       Алекс поблагодарила доктора за осмотр, размышляя, что среди всех мужчин, встреченных ею на севере все были солидны – и констебль, и почтальон, и погонщики и их проводники. Общественность была преимущественно полной, и станционный смотритель выглядел откормленным. Но Джим Маннинг был необычен с его точёным ястребиным профилем и ясно очерченными чертами лица. Казалось, он нравился Алекс.
       Было ли очередным знаком судьбы, что именно в ту ночь ей выпало дежурить, ведь Мэб вполне могла справиться с ним сама, пока Алекс хлопотала с ужином. Обрадовалась ли она, когда пришла заправлять ему постель, переодевать и осматривать швы. Молодой человек сильно смутился, когда она поднесла ему пузырёк для мочи, а ещё больше, увидев больничное судно. «Надеюсь, он не видит во мне врага?!. – подумала Алекс, - Это же такой удар по его самолюбию!» Но вскоре он смог сам добраться до комода.
       Спустя десять дней швы начали заживать, рана выглядела чистой и незаметной. Алекс снимала швы, пока Джим извивался, жалуясь на щекотку.
       - Лежите спокойно! – строго предупредила медсестра, - А то отрежу что-нибудь не то!
       Пациент замер, но во время её работы оглядывал её с загадочным возбуждением и живой улыбкой в глазах, что приводило её в замешательство. Закончив дело, Алекс собрала хирургический поднос и сложила его. Долговязая загорелая рука потянулась к ней, схватив за запястье:
       - Присядьте, сестра! Подойдите, я не кусаюсь! Поговорите со мной, немножко.
       В какой-то момент Алекс почувствовала панику. Дыхание её стало неровным, и она не смогла поднять на него глаз.

       Пусти, моряк, страшна твоя
       Иссохшая рука.
       Твой мрачен взор, твой лик темней
       Прибрежного песка.

       Эти строчки так и вертелись в её голове, хотя и не всё сходилось в этом месте, удалённом за сотни миль от океана, да и пациент вовсе не «из тьмы вонзил он в гостя взгляд» . Но было что-то в его пристальном взгляде сродни взгляду бывалых путешественников, привыкших смотреть за край земли.
       Алекс чопорно присела на край его постели.
       - О чём Вы хотели поговорить? – почти холодно спросила она.
       - Прежде всего… Я могу встать?
       - Да… Вы можете сходить в ванную или уборную. А завтра сможете сами переодеться.
       - Ладно. И то, слава Богу! Надоело быть беспомощным.
       - Расскажите мне о Вашей семье… Джим.
       - Ладно… Мой папа – Джим Маннинг-старший, а мама – Оливия…Я их единственный сын, у меня есть две замужние сестры, которые с нами не живут.
       - И намного выше вас Джим-старший?
       - Слегка. Он посолидней будет.
       - И Вы гнали скот с Каппамерри?
       - Ага, расстались с нашими овцами. Большинство из них динго перерезали горло, да и шерсть попортилась песком. Вот так будущая баранина снова избежала участи бифштекса. Что напомнило мне… Сестра Мэб замечательно готовит.
       - Вам повезло, что застали её смену. На будущей неделе моя очередь готовить, а я это делаю несколько хуже.
       - Да, ладно, лишь бы мясо хорошо прожарилось да сосиски проварились. Обещаю доставить в вашу общину свежего мяса, когда соберу стадо. На это уйдёт пара дней.
       - Благодарю Вас. Мне нужно к другим пациентам…
       - Но Вы ещё не рассказали мне о себе!
       - В следующий раз. В одиннадцать, после утреннего обхода подадут чай, тогда и увидимся. В тщательном уходе Вы больше не нуждаетесь, но лучше остаться, пока разбирают оборудование.

       Глава одиннадцатая.

       - Просто не знаю! - отчаивалась Мэб. Её прямые светлые пышные волосы электризовались от жары, то и дело, выпадая из-под шапочки. А щёки при этом заливались румянцем.
       Она выглянула из-за перил веранды проверить, как вьющиеся побеги помидор растут вопреки песчаной почве.
       - Не знаю, зачем мы суетимся и зачем пьём горячий чай в такую жару.
       - Теоретически, это повышает потливость, чтобы чувствовать себя прохладнее. Испарение.
       - Как в л;днике! – огрызнулась Мэб.
       А Алекс решила приготовить утренний чай для Джима Маннинга в его первый день выздоровления. Сделав, она присела, когда началась лёгкая песчаная буря, и молоко в мгновенье ока покрылось слоем песка, а хлеб с маслом будто покрылся жжёным сахаром. Также вмиг испачкалась белая кофточка Мэб. Девушки принялись за большую уборку, очищая от пыли каждую вещь. Они боялись настоящего урагана, но в ранний полдень показались облака, предвещавшие дождик – первый дождик с тех пор, как они вот уже год как прибыли в Херготт Спрингс. Воздух наполнился тем сладким запахом дождя, которого ждала иссохшая земля, и Алекс это напоминало весенние грозы дома.
       На другой день пришедший из Каппамерри собирался обратно. Хотя Алекс отговаривала его воздержаться от поездки верхом, но Джим настоял на прогулке верхом сказать своему человеку.
       - Они удивились, увидев меня разгуливающим, - обернулся он, - Подумать только, мне чуть башку не снесли, или что был на худой конец совсем окосел. Но такого как я долго не удержишь.
       - Конечно, уход пошёл бы вам на пользу.
       Джим усмехнулся:
       - Может быть.
       Он принёс в общину свежую говяжью ляжку. Поблагодарив Джима, Алекс спрятала мясо в погребе, в мусульманском мешке.
       В тот полдень температура достигла ста пятнадцати градусов в тени. Дождь не принёс собой ни капли прохлады, а тонкая сетка от москитов вскоре покрылась налётом пыли.
       Настоящая засуха закончилась в 1910 году, а нынче в 1913 пришла с одной из пустынь. Хотя ничто не говорило о том, что засуха была нормальным условием для дальнего севера Южной Австралии и дальнего запада Квинсленда.
       Помощник станционного смотрителя из большого города был единственным человеком в посёлке, постоянно выглядевшем щеголевато и опрятно, одетый в свою форму. Но этим утром Джим Маннинг блеснул, облачившись в подержанную куртку, хорошо подогнанные рабочие брюки и ботинки на высоком каблуке со шпорами. Он выглядел настоящим скотоводом по восторженному представлению Алекс. Эффект был едва похищен от высоты макушки, на которой ловко сидела фетровая шляпа. Он забрал свои вещи из крытой повозки, проезжающей дальше, и появился в собственной новой и чистой одежде. Он пригласил Алекс на прогулку, чтобы показать ей восемьсот голов скота, перегоняемых через железную дорогу на пастбище.
       Алекс и Джим дружно оперлись на станционные перила, пока Джим отмечал хорошие и плохие точки скотины.
       - Единственная деталь - наше клеймо «СМ» не миновала ни одну скотину.
       - И что особенного?
       - Да, ничего. Большинство переходящих растений обглодано несколькими заблудившимися по дороге животными – здесь огромная территория с маленькими загородками и несколько незаклеймённых животных смешались со своим стадом, и вам удастся их подобрать.
       - А что если они смешаются с другим станционным клеймом?
       - Несколько типов могли попытаться и изменить клеймо, например, мягко подрисовать к «СМ», но я бы им не советовал, - улыбнулся Джим обезоружено,- Но если кого-нибудь и удивляло в волах так это, когда помышляете убить скотину ради пропитания, ладно бы, подхват ил в пути пулю.
       - А что, это не разрешается?
       - Ага. Но это не клеймо на куске мяса…
       - И это напоминает, что скоро обед. И на обед ростбиф. Вам и другому больному достанется по лучшему куску, - очередь готовить была за Алекс, и та старательно присматривала за жарким с обилием холодного ростбифа, готовым к употреблению.
       - Здорово. Спасибо.
       На другой день он попросил ей поменяться так, чтобы девушка смогла понаблюдать за прогоном стада к утреннему поезду. Джим ехал верхом на каурой кобыле, как главный участник происходившего за изгородью.
       - Вообще-то, Вам нежелательно ездить верхом, - заметила Алекс, - Правда, Мэб?
       - Ничего, выдержит. Если проехал верхом, зашитый лишь конским волосом!..
       - К тому же верховая езда улучшает аппетит, - и он с полным правом уселся за свою порцию мясного блюда, - Превосходно! – провозгласил он, когда тарелка опустела, - Кажется, сестра Алекс, Вы говорили, что не умеете готовить?
       - Я не говорила, что не умею. Я говорила, что Мэб готовит лучше.
       - И всё же приготовите для меня. Мы с трудом добыли отборный кусок мяса на жаркое. Сгодится на ху… на худой конец(?).
       Он задержался на веранде, разглядывая Алекс, её светло-голубые глаза и бледную, не в пример его загару, кожу.
       - Могу я пригласить Вас вечером в гостиничное кафе, сестра?
       - Обычно, мы не посещаем гостиницу, разве что на воскресные обеды.
       - Может, тогда покатаемся вместе верхом при лунном свете? Вы ведь не боитесь лошадей?
       - Нет. Но и не слишком искушена в верховой езде.
       - Если так же, как и в стряпне, тогда сойдёт. Моя лошадка идёт рысью, как паинька, когда нужно.
       Задетая, Алекс не знала, что возразить, но подумала: «Он ведь здесь долго не задержится и, может, потом я его больше не увижу! Почему бы и нет?»
       - Хорошо, - смирилась она, - Я буду готова, когда приберу в кухне после чая.
       Джим пришёл пораньше и помог ей домыть посуду. Пока Мэб раздавала пациентам вечерние дозы лекарств. Джим бережно вытирал вымытые Алекс посуду и приборы.
       - Вот видите, какой я хозяйственный! – приговаривал он, приподняв над плечом чайник.
       Алекс расставила утварь по местам и приготовила подносы с ужином для пациентов – всего двоих, в том числе и станционного мастера, который уже поправлялся. А его жена принесла к ужину домашней выпечки.
       Вынося ужин из кухни, Алекс поблагодарила её, нарезав пирог, пока миссис Беннет с любопытством рассматривала молодого скотовода:
       - Да это же Джим Маннинг! Мы с вами уже знакомы. Вы же лежали в одной палате с моим мужем! Поначалу я вас не признала. Как Ваша рана?
       - Зажила как на кошке. С лёгкой руки сестры Алекс.
       Худое лицо миссис Беннет вытянулось:
       - Вы, кажется, очень романтичны, не так ли? Могу поспорить, девушка Вас до этого не оперировала?!
       - Н-нет, - замялся Джим, – Разве что аборигенка. Хотите взглянуть на шрам?
       Он уже было взялся за брюки, но миссис Беннет остановила его:
       - О, нет, нет, благодарю! Это, наверное, очень интересно, но мне пора к мужу…
       - Через несколько дней можете забрать его домой, - сказала ей Алекс, - Но не позднее дежурства следующей недели.
       Они с Джимом обменялись улыбками, когда жена станционного смотрителя удалилась прочь. Возможно, миссис Беннет не хватало романтических настроений в её тусклой повседневности, ради чего она и выписывала ежемесячно журналы с юга или обращалась к услугам миссионерской библиотечки.
       Джим расхаживал по веранде. Алекс пошла предупредить Мэб, что уходит и что ужин готов.
       Как только она прошла сквозь широкую дверь, Джим Маннинг взял её за руку и вывел на улицу. Они шли ослеплённые лунным светом – в тот вечер было полнолуние, и от того вокруг было светло. Алекс впервые вышла здесь на прогулку в ясный лунный вечер.
       Помогая ей сесть в седло, Джим давал указания, как ставить ногу в стремя, сам же шёл впереди.
       - Обопритесь на меня.
       - В этом нет необходимости!..
       Джим дёрнул поводья, и кобыла разом остановилась. Алекс едва перевела дух, схватившись обеими руками за Джима. Она сидела в седле боком, совсем не чувствуя себя в безопасности.
       Джим успокоил кобылу словом и провёл её до конца улицы, после чего пустил её в лёгкий галоп. Алекс слегка обрадовалась, когда они проехали магазин миссис Элисон, почту и водонапорную башню. Едва они выехали из Алис Спрингс, перед ними распростёрлась залитая лунным светом степь. Алекс всем существом ощущала гибкое тело Джима под тонкой курткой, каждый его сустав и мускул. К тому же она помнила это тело и как медсестра.
       Показалась высокая ветряная мельница, и они двинулись к бассейну главного источника, где вода, освещённая луной, казалась ещё обильней. Будто никогда и не иссякнет вовсе, и сохранять её нет надобности, а миллионы галлонов воды можно было использовать для орошения пастбищ.
       Джим остановился и соскочил лошади, держа кобылу за узду, а та стояла преспокойно.
       - Не сбросит Вас? – задиристо спросила Алекс.
       - Нет, она привыкла бродить ночами и не бросает меня, всё чует и ведёт, - и он помог Алекс сойти, но мягко, так, что она соскользнула благодаря его сильным рукам сразу на землю. Ничего постыдного не было – он просто держал её перед собой, давая ей придти в чувство и отдышаться. Пока та, наконец, не произнесла:
       - Пошли!
       - Уверены, что пойдёте со мной?
       - Да!.. Нет.
       Когда он поцеловал её, это показалось ей необыкновенным, будто душа её отлетела. Алекс будто воспарила над землёй. А время будто остановилось, как неподвижная луна на небе, и девушка даже не слышала журчанья воды. Казалось, прошла вечность, когда он поднял голову и заглянул в её освещённое лунным светом лицо, мягко и заботливо оправил выбившиеся из-под шляпки локоны:
       - Такие пушистые! – прошептал он, - Она и в самом деле каштановые или от чудесного освещения?.. Знаешь, я буду называть тебя Санди . «Алекс» не очень тебе подходит, слишком по-мужски и режет слух. С тобой такое имя никак не вяжется – ты так женственна.
       - И всё же я – медсестра, которой нельзя забывать о своих пациентах.
       - Я тебе больше не пациент. Могу представить, сколько пациентов в тебя влюблялось, но…
       Алекс припомнила всех встреченных ей в Спрингс мужчин: мешковатый мистер Беннет, пара афганцев, молодой метис, пьяный щёголь… И она рассмеялась:
       - Вряд ли!
       - Уверен, я не первый.
       - Не первый в чём?
       - Не первый пациент, влюбившийся в медсестру!
       - В самом деле?
       - Да, с той самой минуты, как увидел тебя, так и подумал: « Вот эта девушка для меня!» Да ты и сама поняла это по моему поцелую, правда?
       - Д-да.
       Он снова поцеловал её, закрыв в своих объятиях от воздушного потока с мельницы. Алекс почувствовала прилив умиротворения. Она склонилась головой к его плечу. Над ними простиралась огромная тихая ночь, а впереди была только залитая лунным светом степь под усыпанным бледно-серебристым сиянием звёзд небом. Её заставил очнуться душераздирающий крик ржанки.
       - Чёрные называют её птицей мёртвых, - пояснил Джим, - Она летает от лагеря к лагерю, разнося вести о смерти.
       Алекс вздрогнула, но Джим сдержал её.
       - Я бы не допустила, что бы кто-то умер за время моей практики. Но среди моих пациентов была маленькая девочка с сильными ожогами… - и Алекс принялась рассказывать про Люси, и про то, какой она чувствовала себя потерянной после её смерти, - Если бы удалось довезти её до большой больницы!..
       - Ага. Здесь ты быстро поняла, что жизнь не так уж прекрасна. Природа – жестокая штука, а в этом краю жить трудновато. Видала, падёж скота во время засухи?
       - Я родилась и выросла в крупном городе Аделаиде. Ты бывал там?
       - Ага. Школьником.
       - Правда?!. Я начинала свою медицинскую практику в Северно-аделаидской больнице.
       - А я был учеником пансиона имени принца Альфреда. Всего пару лет. А до этого прошёл домашние курсы, не слишком-то прилежно занимаясь. Мама давала мне задания, а папа возражал, что мне это не нужно, и я, конечно, предпочитал кататься на лошади, чем сидеть за книгами.
       - Но ты жил в Квинсленде?
       - В ближайшем к нам посёлке Бёрдсвилле и знаю там всё и всех, вплоть до почты, исколесил всю Бёрдсвилльскую трассу до Аделаиды. И отдалённый Брисбен. От Квинсленда у нас ничего, кроме края, прозванного Бетутой и разделяющей Каменной пустыни. Так что Южная Австралия, по сути, мой родной штат. Да и границы-то особой нет, кроме полосатой изгороди.
       - А как велик Каппамерри?
       - О, почти три тысячи квадратных миль. Но используется лишь небольшая его часть, разве что после дождя или когда Диамантина выходит из берегов. С 1910 у нас не было благополучного года, но мы продержались. Ураганы заставили нас удалиться от излюбленных для путешествиях дорог.
       - Сейчас тебе тоже стоит воздержаться от путешествий!
       - Это совет медсестры?
       - Да… А с другой стороны…
       - С другой стороны, мне бы не хотелось покидать Херготт Спрингс и тебя, лишь только я обрёл.
       - Это нелепо! Мы же едва знаем друг друга!
       Джим стал серьёзней:
       - Я знаю тебя достаточно, чтобы восхищаться тобой, ты нравишься мне и желанна, как женщина. А это для меня самое главное в любви.
       - Джим…
       - Я не слишком романтичен и не умею красиво говорить, но… Ты захватила меня целиком!
       - О, Джим!
       Они восхищённо смотрели друг на друга.
       - Ты, наверное, перецеловал всех девушек по дороге домой?!. – вдруг опомнилась Алекс.
       - Ну, да… Но не одна из них не сравнится с тобой!
       Когда они неохотно возвращались в посёлок, луна уже стояла высоко, и их собственные тени заметно уменьшились. И вот Алекс снова в седле, подсаженная туда заботливыми руками Джима. Во время пути оба отдались сонно-ритмичному цоканью копыт по пыльной трассе.
       Джим остановил кобылу на углу центральной изгороди и проводил Алекс в тень веранды.
       - Алекс… Милая моя Санди… Пойдём со мной, хочешь? Ты ведь хочешь? Пожалуйста, любимая!.. Никогда и никого я не желал так!.. – возбуждённо шептал он, скользя пальцами по её бёдрам. Но она отпрянула, оттолкнув его руки:
       - Ты желаешь лишь затащить меня в постель! А я пока что сплю в одной комнате с Мэб. Но ладе если бы…
       - Постель будет на веранде, - сверкнул в темноте белоснежной улыбкой Джим.
       - На веранде могут быть другие пациенты. Нет, Джим! Нет! я твёрдо знаю! Ты должен уйти, чтобы мы уснули и проснулись порознь.
       И девушка проскользнула к себе, прошептав: "Доброй ночи!» и скрылась в дверном проёме, затворив скрипучую дверь.
       Не зажигая лампы, начала она раздеваться, боясь разбудить Мэб и показаться ей ненароком с пылающими щеками и растрёпанными волосами. На губах Алекс ещё не остыл жар поцелуев Джима. Но Мэб проснулась:
       - Долго же тебя не было! Куда это ты запропастилась?
       - Просто прокатилась до Спрингс.
       - И что вас двоих туда занесло?..
       - Ох, умолкни, Кингстон! – бросила Алекс, залезая в постель. Ей не хотелось говорить. Хотелось удержать в памяти каждый миг наедине с Джимом, чувствовать его худое тяжёлое тело, тесно прижавшееся к её собственному, смешение их одежд – всё это заставляло её умирать от желания. Возможно ли удержаться от любовных порывов в такую уединённую ночь?!.

       Глава двенадцатая.

       Алекс бродила у дома общины, как Мира, забыв о случившемся при каждом удобном случае сбегала из кухни, чтобы увидеться с Джимом и его каурой кобылой. Огромная волна счастья, захлестнув, разрасталась в груди девушки, в любой момент готовая взорваться. Алекс чувствовала себя в эпицентре какого-то призрачного действа, на котором была лишь зрителем, будто посвящаясь в тайны любовной стихии и могла лишь пожалеть того, кто ещё не влюблён.
       Мэб с насмешкой оберегала её, ни говоря ни слова. Будто ничего не подозревала о скотоводе.
       Когда скотину бережно переправили, мужчины из Каппамерри нашли время испытать котлы для варки мяса в Херготт Спрингс, больше, чем были. Спустя какое-то время они были готовы оставить, Джим и Алекс взялись узнать друг друга получше, и чем лучше Алекс узнавала Джима, тем больше он её удивлял и заинтриговывал, и тем сильнее разгоралось её чувство. В их последний вечер они разговорились во время ночного дежурства Алекс. Алекс могла бы попросить Мэб подменить её – Мэб не слишком-то одобряла неопределённые отношения – и выходила, пока они сидели в маленькой гостиной на плетёных стульях, а Мэб собиралась ко сну, и тогда занимала один из стульев между ними.
       Джим страстно целовал Алекс, погружая свой язык в её рот. Но когда тот снял рубашку, девушка со страхом поцеловала его сильное тело – а что, если их застанут вместе?.. к счастью, ночи становились холоднее, но Алекс всё сильнее опьянённая мужским запахом, прятала своё лицо в его волосах, как он на её груди. Ей показалось, что он, как ребёнок ищет утешения.
       Рука Джима скользнула под юбку Алекс, сделав неосторожное трепетное движение, когда её нога оказалась в его объятиях.
       - Джим… Я не хочу…
       - Нет, милая, нет. Я не сделаю тебе ничего дурного, обещаю. Мне бы не хотелось обижать тебя. Если ты не захочешь, я не коснусь. Радость моя, милая моя! Я люблю тебя, люблю…
       Его тело склонилось над ней с шумным вздохом он соскользнул на пол и плюхнулся на противоположный стул. Не расстёгивая пуговиц на её кофточке, он ласкал её упругий сосок губами. Большое дитя! Алекс переполнили материнские чувства по отношению к нему.
       Его ловкие пальцы скользили по её телу, возбуждая внутренний огонь, и Алекс постепенно разгоралась под воздействием пробуждающейся чувственности. Дрожь и чувство колющей боли покинули её и, откинувшись в кресле, она переполнилась новой радостью и сознанием.
       - Сестричка! – позвали из палаты.
       Алекс поспешно одёрнула влажную юбку и поправила в волосах выбившиеся шпильки.
       - Что за мгновенье! – усмехнулся Джим.
       - Ей, наверное, нужно подать «утку». Романтично, не правда ли?
       Алекс встала, чтобы выйти во двор, но её ноги ей не повиновались. Сладость греха не покидала её даже на расстоянии. Сестра МакФарлайн на дежурстве! Запах спермы пока выбивался из того чудесного испытания. Но всё-таки физически она ещё оставалась девственницей. Лишь бы она сделала не почувствовала, как впервые.
       На другое утро Джим Маннинг пришёл попрощаться. На кухне он пожал Мэб руку, сказав:
       - Благодарю за всё! – попрощался с Мирой, моющей овощи в раковине, потом в аптеке нашёл Алекс. Девушка держала в одной руке пипетку, а в другой – склянку, когда молодой человек обнял её. Она то и дело пыталась тыльной стороной ладони сбить мешавшие ей на лбу волосы. Наклонившись, Джим поцеловал её в лоб, пытаясь накрутить её мягкий локон на свой палец.
       - Я вернусь, милая моя, - сказал он, - Не плачь, Санди, а то я тоже разревусь. Ты же знаешь, что это ненадолго. Я вернусь…
       - Когда? Нам с Мэб осталось здесь работать ещё около года. И я не знаю, куда нас переведут потом. Напиши мне, Джим!
       - Письма – это, конечно, очень мило, но их всегда вскрывают при генеральной проверке. Ни малейшего шанса что-то утаить.
       Алекс не слышала его слов, пристально вглядываясь в его лицо с ясными, тонко очерченными чертами, на его крепкую загорелую кожу и выгоревшие брови, стараясь запомнить каждую деталь. Он поддерживал копну её волос, держа её голову у своей груди,(?)напротив голубой поплиновой юбки, будто отражающий цвет его глаз. Он поцеловал её сильно и страстно, крепко прижав к себе. Когда он помог ей подойти, она пошатнулась напротив скамьи, чувствуя на себе прикосновения его объятий.
       - Я вернусь и заберу тебя отсюда!
       Алекс пыталась держать себя в руках, но поставила склянку на место и вышла провожать его. Джим с лёгкостью вскочил на свою лошадь, будто родился в седле. Потом вдруг при всех наклонился к ней и страстно поцеловал её.
       - Читала Генри Лоусена? – неожиданно спросил он, сдвинув брови.
       - Ну… да. У нас где-то были сборники его стихов. Они мне всегда казались тяжеловатыми.
       - А я очень люблю его балладу «За загоном под откос». Может, знаешь?
       - Надо будет запомнить.
       - Так же, как я тебя. До встречи, милая!
       На миг он приподнял свою мятую ветровую шляпу, а лошадь стала на дыбы и затем, рассыпая гальку. Пошла галопом вдоль улицы, оставляя за собой лишь облако пыли, заметая след уехавшего всадника.
       Алекс уставилась в пустынную даль улицы, пока пыль не улеглась совсем. Стая розовых и серых какаду, скользила по волнистым железным крышам и, порхая и визжа на краю, походила на возящихся на горке ребятишек. Алекс наблюдала за ними отчуждённо.
       Её охватила холодная дрожь. «Я запомню тебя… До встречи!» - так и звенело в её ушах. Но он ушёл за четыреста миль – увидятся ли они снова? Алекс бросилась в дом и упала на свою постель, свернувшись калачиком и сжав кулаки. О чём же та баллада Генри Лоусена? Помнилось лишь: « Много добрых парней по прозванию Джим…»
       Джим. Милый Джим! Но действительно ли он добрый парень?
       У Алекс была возможность покинуть пациентов. И уже вскоре она искала книжку Генри Лоусена. Нет ли в сборнике «Баллад буша» той самой «За загоном под откос»?
       В небольшой библиотечке аделаидской миссии, что привезли для поселковых жителей, книжки перемежались с зачитанными номерами журналов. В полдень Алекс отыскала эту коробку, лихорадочно перебирая «Бенбонуну», «Мостовую»(?) и песни Банджо Паттерсона . Где же Генри Лоусен? В волнении Алекс высыпала всё содержимое коробки на пол. Но нужной книги не нашла.
       За чаем она как бы ненароком спросила у Мэб:
       - Ты не видела томика стихов Генри Лоусена?
       - Может, «Пока кипит котелок»?
       - Нет, это рассказы. А мне нужны баллады.
       - О, по-моему, у мистера Беннета должно быть нечто подобное. Может, захватил из дома.
       - Мне нужно найти одну. Мы с Джимом говорили об одной цитате…
       - Джим Маннинг читает стихи? Никогда бы не подумала, что он читает больше, чем амбарные книги и местные репортажи!
       - Это доказывает, что ты мало его знаешь, - Алекс поняла, что подруга не доверяет Джиму, может, что-то вроде антагонизма ревности, которую Мэб никогда не обрушивала на Джека МакГинеса, - Надо будет зайти к старому Беннету после чая. Его жена сроду не читала ничего, кроме любовных романов.
       - Да, и видела вас с Джимом практически у алтаря!
       Алекс улыбнулась, пропустив это мимо ушей, но к горлу подступил комок.
       А, заполучив желанную книгу у станционного смотрителя (который был переполнен заботами о мебели и безделушках), заторопилась к себе в комнату. Миссис Беннет, видевшая в окно сцену их прощания с Джимом, остановила её с невинным вопросом:
       - А что. Молодой человек уехал домой, да?
       - Один из наших пациентов? Да, сегодня утром.
       Алекс быстро сбежала от дотошных бабьих расспросов.
       Теперь сидя на постели, Алекс судорожно листала книгу. «За загоном под откос». Вот она! Алекс не припомнила, читала ли она её раньше. Да, повествование о двух влюблённых, и молодого наездника зовут именно Джимом. Вот они прощаются у загона:
       …Один лишь дикий поцелуй – и снова за загон:
       О, как прощаться тяжело тому, кто так влюблён!..
       О! Так вот что он имел в виду! Алекс спокойно улыбнулась. Он «знал, что вновь сюда придёт…»
       Алекс дочитала балладу до конца, а в конце бедная покинутая Мэри украдкой поджидала возлюбленного в сумерках у загона, прислушиваясь, не стучат ли копыта его лошади, суеверно ожидая нелёгкого выбора Джима.
       Алекс застонала. Так он притворился влюблённым в неё, притворился, что произошло необычное, неповторимое? Какой же дурой она оказалась! Девушка бросила книгу на пол, не жалея переплёта.

       Мэб заметила, что с её напарницей творится что-то неладное. Та плохо ела и не находила себе места. Мира же напротив была более оживлённой и с воодушевлением, напевая и сбиваясь на монотонную мелодию, и двор удирала, и овощи чистила. Подметив эту особенность, Мэб подвергла её допросу. Обе медсестры были ответственны за эту девушку. Но Мира так неожиданно повеселевшая, неожиданно же и отвернулась; и Мэб еле вытаскивала из неё объяснения. Алекс тоже стала замкнутой и неразговорчивой. «И всё из-за этой любви! – подумалось Мэб, - Избави Боже меня от неё!» И беспокоясь за Алекс, она ждала беседы с ней.
       Мира становилась рассеянной, то и дело останавливаясь у окна и вытирая ни с того ни сего набежавшие на огромные тёмные глаза слёзы. Однажды Мэб всё-таки подкараулила её на кухне:
       - С тобой всё в порядке, Мира? – побеспокоилась она.
       - Ничиво.
       - А почему же ты такая грустная? Может, поделишься? – и Мэб подошла ближе, пристально изучая девичью фигурку у раковины. Не поправилась ли? – Можешь доверять мне! Я – медсестра, а медсестёр не стесняются. Как ты себя чувствуешь?
       - Меня… тошнило утром. До завтрака. Целых два раза.
       - Гм. Других симптомов нет?
       - Н-нет. Ой… Ой, сестра, мои месячные!.. Они прекратились! Я так испугалась, - и Мира заплакала, спрятав лицо за заварочным чайником.
       Мэб села за кухонный стол:
       - Иди, сюда, девочка! – Мэб было двадцать шесть, но она ощущала себя старше, - Сколько у тебя было периодов?
       - Два. Один – на прошлой неделе.
       - Да, дорогая… Похоже, ты столкнулась с настоящей проблемой. И что скажет твой отец?..
       - Я ещё не говорила ему… Он убьёт меня!
       - Кто же поставил тебя перед таким выбором? Рубен?
       - Угу, - и Мира шмыгнула носом, - Он хочет жениться на мне, но отец никогда…
       - Давай, я поговорю с ним?..
       - Нет, не говорите ему ничего, сестра, пожалуйста!
       - Конечно, пока мы можем не говорить. Но это скоро будет заметно. Утешься, это не конец света. Может, Рубен согласится принять ислам, и…
       - Отец не любит аборигенов.
       - Рубен только наполовину абориген, а на половину белый. Может, Абдул Дервиш и примет его в качестве зятя, чтобы не оставить внука без отца. Я поговорю с Рубеном… Хочешь?
       - Угу. Думаете, лучше оставить ребёнка? Или избавиться?
       - Не говори так! – рассердилась Мэб, - Это же твой ребёнок, и ты полюбишь его, а если это будет мальчик, Абдул даже может обрадуется!.. Когда будет всё ясно, я сама ему скажу. У тебя около трёх месяцев?..
       - Наверное…
       - Я осмотрю тебя на будущей неделе в своё дежурство. Можно в моей комнате, чтобы никто не узнал.
       - Даже сестра МакФарлайн?
       - Ну, ей-то можно доверять. Но больше в общине никому.
       В тот же вечер Мэб, застилая постели, рассказала Алекс о случившемся с Мирой. Было ещё рано, и ни одного пациента не было, кроме приходящих переодеваться и того, кого Алекс навещала на дому.
       - Этого и следовало ожидать, - с сожалением добавила Мэб, - Девочку, выросшую без материнских советов, упрекать не стоит. Но её отец может во всём обвинить нас.
       - Да как уследишь за ней по дороге домой? Надо было предупредить Абдулу. Бедная девочка!
       Эта новость нарушила покой Алекс. И глядя на вялые, поникшие плечи Миры и её унылое личико с самого начала рабочего дня, Алекс убеждалась, как её повезло. «Слава Богу, я вовремя удержалась! – думала она, - А если бы поддалась Джиму Маннингу, который «не коснулся» её!» а как бы она обеспокоилась, окажись он понастойчивей!
       Конечно, ему не хотелось чувствовать усталость или ответственность; без сомнений, он почему-то был так заботлив. Алекс чувствовала благодарность к нему за всё, пока не сказала себе, что он вовсе не так добр, а обыкновенный бабник, и у него, наверняка, есть по девушке в каждом городке по дороге, как у моряка в каждом порту по подружке. Но это не мешало ей грезить о нём и болезненно желать новой с ним встречи.

       Глава тринадцатая.
       

       По вечерам Алекс с волнением ждала приезда почтальона из Бёрдсвилля. От Джима ничего не было. Он не придавал значения переписке. А ей гордости не позволяла писать первой, но она его всегда оправдывала. В конце концов, благополучно вернувшись домой. Мог бы вспомнить, с чьей помощью он вернулся невредимым. Нет, первой Алекс писать не будет. Но и огорчится, если не дождётся ответа.
       Мэб, осмотрев Миру, удостоверилась в своих предположениях, но не стала рассказывать её отцу. Девушки отправили Миру домой передать отцу приглашение на завтрашний дневной чай. А Мира даже своей сестре Денеб ничего не сказала, до того была расстроена.
       Пришедший в гости Абдул прошёл на веранду в своём педантично завязанном голубом тюрбане и свободной рубашке поверх белых штанов. Девушки усадили его в плетёное кресло и угостили чаем с домашней выпечкой. Алекс припомнилась борьба с Джимом, происходившая в этом кресле… Её положение было немногим лучше Миры, просто больше повело.
       - Абдул Дервиш! - официально начала Мэб, - мы считаем, что вы должны быть в курсе, что Мира вскоре не сможет у нас работать…
       - Плохо справляется с обязанностями?
       - Нет. Она хорошо работает, пока… но…
       - К несчастью, она… - в отчаяньи вставила Алекс, - Кажется…
       - Что? Больна?
       - Простите, - холодно продолжала Мэб, - Но Мира в положении. Она боялась сказать Вам. Она на шестом месяце беременности.
       После зловещей паузы Абдул Дервиш вскочил на ноги, выронив чашку:
       - Что… вы… сказали?!. – вскрикнул он, - Дочь моя! Дочь мою сгубил неверный! Где он? Я убью его!
       - Мира сама расскажет Вам, кто отец её ребёнка. Этот юноша хочет на ней жениться. Но они бояться, что Вы не согласитесь.
       - Так! Значит, не мусульманин?!
       - Нет, - дипломатично кивнула Мэб, - Но он любит Миру и готов ради неё сменить религию. И если Вы благословите…
       - Никогда! Я убью его! А вы… Вам, белым сёстрам я доверил свою дочь!.. Отпустил из отчего дома, и вот, что получилось!.. Хвала Аллаху, что её мать не дожила до такого позора!
       - Мы просим у Вас прощения, Абдул, - вставила Алекс, - Но нельзя было предвидеть этого. Мира молода, её трудно удержать.
       - Всё кончено! У вас она больнее работать не будет!
       - Очень хорошо. Её скопившегося жалованья хватит, чтобы уехать в Аделаиду до рождения ребёнка. По-моему, вам всё же стоит благословить их на брак.
       Но Абдул лишь снова выдавил:
       - Так! – и, развернувшись, зашагал к железнодорожной станции. Девушки обеспокоено переглянулись. Им показалось, что он решил поколотить свою дочь. Но может и одумается.

       Мэб попыталась перевести Миру под надзор родных полукровок старика Ули, проживающих в посёлке. А Мэб и Алекс опрашивали робких и неуверенных в своих способностях девушек, и, в конце концов, подобрали себе новую сменщицу – Элви, которая обещала стараться. У неё были чистые каштановые волосы и белозубая улыбка.
       - Итак, Элви, договорись с родителями, и мы включим тебя в комитет общины.
       К удивлению медсестёр, к их комитету отнеслись слишком формально, накладывая вето на помощь фондам общины и не спрашивали у них о необходимости нового оборудования или зданий для аделаидской миссии.
       Председатель комитета, мистер Беннет, откашлявшись, начал:
       - Вам вряд ли стоит брать аборигенку.
       - А почему? – спросила Мэб.
       - Ну, ладно, сестра, я предположил очевидное.
       - Что же очевидно?
       - Что пациенты не нуждаются в услугах чёрных! – не выдержал он.
       Щёки Мэб вспыхнули, а Алекс дерзко выпалила:
       - Элви не чёрная. Её отец был белым.
       - Ну, полукровка, и что? Уж мы то знаем, к чему приводит кровосмешение.
       - Уж если Вы обратили внимание на кровосмешение, - с жаром продолжала Мэб, - Вы могли бы вспомнить, что в нём замешан европеец, вроде Вас. Вы же понимаете, что зачатие не было непорочным?!
       Мистер Беннет вскипел, и тут спохватилась его жена:
       - Да что вы право, сестра Кингстон! Богохульство здесь не к месту!
       - Всё ясно, - подытожил третий член комитета – начальник почты.
       Четвёртого члена комитета, констебля МакГинеса, к сожалению, не было, и предложение Алекс и Мэб отклонили. Элви отказали в приёме на работу. Хотя и понимали, что девушка вполне бы с ней справилась, некоторые даже одобрили её.
       Обучая аборигенку на помощницу медсестры, Алекс и Мэб могли бы доверить её лишь работу по кухне с еженедельным жалованьем. Элви согласилась, но быстро потеряла интерес к хозяйственной работе.

       Минуло два месяца, а от Джима Маннинга не было никаких известий. Алекс с отчаяньем ждала каждой новой почты. И уже начала ненавидеть раздражающе монотонный крик ржанки, парящей в лунные ночи.
       - Противные птицы! – вырвалось у неё однажды ночью, когда она ворочалась в своей постели, пытаясь заснуть.
       - Ржанки-то?! Вряд ли, - спокойно заметила Мэб.
       - Ненавижу этих проклятых тварей! – и Алекс уставилась в залитое лунным светом окно.
       И тут Мэб заметила очевидное:
       - Ты не переносишь их крика с тех пор, как он уехал?
       - Нет! – Алекс отвернулась, передёрнув плечами. Ей ужасно не хотелось перекладывать свою боль на Мэб, чтобы не признавать себя обиженной; но всё было ясно и без слов.
       О Мире тоже не было известий со времени последнего разговора с Абдуллой, но однажды Мэб увиделась с Денеб в магазине.
       - Как Ваша сестра? – осторожно спросила Мэб, - Мы давно её не видели…
       - Отец не выпускает её из дома. Бедняжка! Рубен приходил навестить её, но отец выгнал его, пригрозив кинжалом. Он теперь настороже, а Мира грустит.
       - А как её здоровье?
       - Она в порядке.
       Алекс и Мэб решили, что исправить ничего нельзя. Мира была совершеннолетней и, как мусульманка, имела кое-какие права, безоговорочно подчиняясь мужчине. Алекс и Мэб всё же надеялись, Что Абдул Дервиш позволит её выйти замуж.
       Когда пришла очередь Мэб получать почту, пришла открытка. Волт в то утро пришёл из Бёрдсвилля, а к полудню с юга пришёл поезд. И Мэб вернулась с тремя письмами: одним для неё, одним – для Алекс от её матери и маленьким конвертиком с бёрдсвилльской маркой.
       - Тебе, - улыбнулась Мэб, передавая Алекс её почту, - Наверное, от Джима.
       Алекс схватила конвертик и умчалась с ним в спальню. Там она неловко разорвала его. Внутри оказалась открытка – чёрно-белый снимок пеликанов близ реки Диамантина в Бёрдвилле, а на обороте – пара строк ученическими чернилами: «Дорогая Санди! Всё думаю о тебе. Люблю. Джим».
       Пара строчек! Пара строчек за целых три месяца!
       Первым желанием было – порвать это послание. Но она остановилась. Всё-таки, он всё время думает о ней. Не совсем забыл о её существовании, кажется. Но мог бы написать хоть на страничку. И Алекс спрятала открытку в ящик под носовые платочки. И лишь потом принялась читать очередное мамино излияние. Похоже, отцу сильно не здоровилось. Доктор отмечал недомогания. Отец нанял нового управляющего и больше не занимался сам мукомольнями. «За эти годы ничего не изменилось, - подумала Алекс, вспомнив старого управляющего, делавшего основную часть работы, когда майор МакФарлайн ещё числился «хозяином», гораздо больше чем номинально. К тому же, он был далеко не молод. И, наконец, мама перестала внушать ей, чтобы она вернулась домой. Алекс казалось, что она никогда не покинет Херготт Спрингс. Именно здесь, отрезанная от мира за четыреста миль. Но в городе она была бы почти за тысячу миль отрезана от Каппамерри.
       - Что пишет Джим? – спросила Мэб, когда они уже запивали чаем холодные бифштексы с картофельным пюре.
       - Гм, - Алекс набила рот, не испытывая желания отвечать.
       - Ну, что он пишет? Нормально доехал?
       - Не знаю, - Алекс проглотила кусок, не заметив вкуса, - Это… всего лишь открытка… Ох, Мэб, всего лишь пара строчек на картинке с пеликанами.
       Она с шумом отложила прибор и закрыла лицо руками.
       - В эпистолярном жанре он явно не силён! Утешься, Алекс! Может, это самое длинное изо всех его посланий!
       Алекс отняла руки от лица. Из её нежно-голубых глаз текли слёзы:
       - Прости, Мэби. За последние месяцы не слишком-то хорошо работала… Ты всё замечала, но из гордости ничего не говорила, а теперь… мне надо его забыть.
       - Не ответишь на открытку?
       - Нет! Хотя, может быть. Если смогу принять столь короткое послание, - она отодвинула тарелку, - кажется, я не хочу есть.
       - Надо изменить мнение об этом парне. Он слишком хорош, даже красив.
       - Я поняла тебя. Но, к несчастью, от его прелести у меня «съехала крыша». Боже! Я должна его забыть. И не могу.
       - Не теряй головы, старушка. Забудешь. Как только уедем отсюда. Ещё кого-нибудь встретишь.
       - Никогда!
       - Так и хочется поспорить!
       - И всё же я постараюсь не думать о нём. С нынешнего дня сотру из памяти!
       Сильно сказано! Но в лунные ночи под крик ржанки она не могла сомкнуть глаз в своей постели, вспоминая мгновения, когда они были вместе, и боялась забыть его. Для ответной открытки же сложила такие строки: «Благодарю за ничего! О тебе не думаю! Чернила не кончились? Открытку получила».
       Но ни одна из этих строк не выразила её боли и обиды: «Ненавижу. Алекс», - хотелось приписать ей, но это было неправдой. Такого она заявить не могла. В конце концов, он хоть что-то написал ей, да ещё с обратным адресом: «м-ру Джиму Маннингу. Обл. ст. Каппамерри. Округ Бёрсвилль.» Она выбирала открытку с витрины магазинчика миссис Элисон с аляповатыми видами источников и на её обороте написала: «Как твоя рана? Моя зажила. Алекс.» После чего запечатала открытку в конверт, также, как и он свою. Он ведь в конце концов не послал своё сообщение открытым, чтобы каждый смог прочесть. И девушка не торопилась отправлять ответ. Её послание было чистым, пока(?): «Это над закончилось так далеко, как я озабочена».
       Работы, к счастью, хватало. Она заступила на дежурство, поступили новые пациенты и среди них сын Волта Кромби с бронхитом. Доставили также мужчину с чирьями и ещё одного с заражением пальца. Констебль МакГинес повредил плечо и локоть, упав с верблюда, хотя уверял, что не падал, а лишь «неловко соскочил». На его разодранном локте вскочил огромный синяк. Алекс обложила его всевозможными компрессами, стараясь держаться независимо, пока Джек пристально рассматривал её ярко-очерченный профиль и сентиментально вздыхал. Она развязала одну из запасных форменных шапочек для неприкреплённой части, что подвязывалась вокруг головы и держалась сзади, была теперь частью одежды(?) вместо накрахмаленных шапочек, в которых они работали на стажировке. Но мягкие кудри Алекс выбивались из-под неё.
       - Ну, что же, - начал он, поддерживая повреждённую руку.
       - Кажется, всё в порядке. Хорошо, что кость не задета. Не напрягайте её, пока не спадёт опухоль.
       - Думаете, больше ничего не надо? – и огромный человек стал похож на малыша, который и отказался бы от лишних процедур.
       - Это очень болезненно, в следующий раз я наложу Вам новый холодный компресс. На будущей неделе во время дежурства Мэб, а она специалист по вывихам.
       - А Вы? – прошептал Джек.
       - Просто исполняю обязанности, Джек, - тепло успокоила его Алекс.
       Он взял её руку свою неповреждённой правой рукой:
       - Алекс, у меня нет надежды? Я всё ещё думаю о Вас…
       - Боюсь, что нет, Джек, - отрезала она, - Я, как и раньше, не помышляю о браке и не влюблена в Вас.
       - По-моему, Вы слега увлечены тем молодым погонщиком, - заметил он, - Но прошло несколько месяцев. И я подумал, что у меня ещё есть шанс.
       Алекс снова погладила его руку:
       - Простите, Джек. Правда, простите.
       И тут прониклась к нему симпатией. Этот человек не был таким ветреным, как Джим, и по-настоящему любил её.

       Алекс подогрела немного антифлогистина* в жестянке, разложила полученную кашицу на белой хлопковой повязке, отрезала и наложила на шею молодого Кена Кромби, сына Волта.
       - Скажешь, когда будет горячо, - предупредила она, закрепляя повязку и коснувшись уголком его груди.
       - О-ой!
       - Ладно. Сделаю похолоднее. Горячее поможет твоей больной груди.
       Стоял запах антисептика, а ткани, разрезаемая ножом, поддавалась как масло.
       Миссис Бэйтс прибыла на повозке мужа, запряжённой хилой лошадёнкой, за своей малышкой. Ребёнок был обезвожен и страдал от дизентерии. Опасаясь «летней диареи», от которой часто страдали дети, Алекс проконсультировалась с Мэб, и они перенесли кроватку в погреб, где было прохладней. Там было полуподвальное окошко. Они завесили влажной тканью противоположную сторону, защищая малышку от возможного заражения.
       Юный Кен пошёл на поправку, что было очевидно, и миссис Бэйтс находилась пока порознь со своим ребёнком (ей предложили вымыться, если она останется в общине со своим ребёнком), когда удаляющийся всадник пришедший со станции по направлению к озеру Эйр на полпути между железной дорогой и Уднатой и трассой на Бёрдсвилль. В Матуринне жена станционного смотрителя находилась в отчаянном положении, так же заболев в пути; её родовые схватки продолжались около двух дней, с каждым часом отнимая силы.
       - Пройдено лишь около шести миль,– говорил молодой стокмен, приехавший на помощь, - Хозяин беспокоится, что вы не подоспеете на помощь к его жене.
       – Если только шесть миль, почему он не доставил её в общину до родов? – заволновалась Мэб.
       – Не, знаете, не сразу. Поначалу всё было нормально.
       Мэб и Алекс переглянулись.
       – Ехать верхом шесть миль? – не выдержала Алекс, - Что-то не верится.
       – Нет. Верблюжья упряжка? Надо попросить Джека МакГинеса, но дело срочное, а у него и своих забот хватает.
       – К тому же Джек и сам сейчас болен, и ему нельзя шевелить рукой.
       Миссис Бейтс с интересом слушавшая их беседу вставила слово:
       – Можете одолжить нашу повозку, - предложила она, - Берите, если справитесь. Транспорт для этой местности подходящий. А я пережду здесь…
       – Я провезу вас по трассе, - порывисто сказал молодой человек, - Так что вы даже не почувствуете, как доберётесь к пойме озера Фром.
       – Там есть вода?
       – Сейчас нет. Надо взять с собой запас. На станции хороший колодец. В зелёной воде из скважин много соли и её нельзя пить.
       – Ладно, - живо отрезала Мэб, - Нам лучше наскоро упаковать медикаменты, пока не поступили новые пациенты. Миссис Бэйтс и сама может присмотреть за своей дочкой в наше отсутствие. Значит так… Надо взять морфий, хлороформ,(?)гиацинт гидробромида, и наверняка понадобятся щипцы и расширители. Но ситуация мне не нравится.
       - Я возьму лошади и запрягу коляску, - сказал молодой человек, которого звали Люком, - как только всё будет готово – выезжаем.
       Когда констеблю МакГинесу поведали о предстоящем путешествии, он расстроился:
       - Хотелось бы сопровождать вас, - отозвался он, - Отсюда выезжать лучше как обычно, а то заблудитесь, да ещё по такой жаре. Обещайте, что при малейшей проблеме будете делать остановки и старайтесь не выходить без надобности, а то раньше времени израсходуете всю воду.
       - До Матуринны нас будут сопровождать, а потом мы будем следовать привычной трассой, - пообещала Алекс, - не беспокойтесь, Джек.
       - Как долго вы задержитесь?
       - Трудно сказать,- вступила Мэб, - если начнётся жар или лихорадка, можем задержаться и дольше.
       - Если вас не будет больше десяти дней, я организую поиски. Пополнить запас воды можно на буровой у озера Летти, так что можете быть спокойны. Но не вздумайте её пить, она солёная.
       - Мы запомним.

       Они выехали рано утром, день обещал быть жарким. Алекс правила лёгкой двуколкой, крепко сжимая вожжи в нежных руках. Дома она частенько просила у матери разрешения везти повозку.
       Молодой человек ехал верхом впереди, то и дела поджидая их и поглядывая в их сторону из-за песчаных насыпей. Трасса по большей части была каменистой, заполненной причудливой галькой с озера Эйр от ядовито-розового до багровых оттенков. Трасса была узкой, в аккурат для верблюжьих упряжек одиноко перевозящих шерсть из Матуринны до железнодорожной станции.
       Тощий жеребец, которого они прозвали Горацием, бежал крупной рысью по грубой местности. Солнце поднялось выше, жара усиливалась, и Алекс с Мэб всё чаще прикладывались к деревянной фляжке с водой, пристроенной в центре их двуколки. Фляжка опустела вмиг. Они остановились и извлекли из четырёх двухгаллоновых фляжек, которыми снабдил их Джек. Пришлось остановиться у колючих зарослей с печальным исходом, так как большая часть пути занимала(?)бледная растительность, и они решили, что коню пора передохнуть. Теперь маленькие чёрные мошки тучей налетели на них, залепляя рот и глаза. И они поспешили снова запрячь коня туда, где их ждали, держа одной рукой поводья. А другой отбиваясь от назойливых мошек, прощальным салютом хлопая себя по щекам.
       Конь заплетал и Матуринны на целые сутки, но вопреки спешке, Мэб и Алекс остановились на закате у озера Летти напоить коня, попить самим и поджарить мяса, утолив жажду и голод. А коню задав торбу соломы.
       Уже полпути было пройдено, и около полуночи они проложили путь по прохладной ночной пустыне. Луны не было, но они ориентировались по теневым силуэтам наездников (пути было совсем не видно) при свете звёзд слабо ограждающихся в земной гальке, звёзды горели призрачно-голубоватым светом, а Млечный путь причудливо пересекал всё небо.
       Утром они подъехали к краю песчаных барханов. Ряды красноватых и розоватых барханов были направлены в разные стороны – с севера на запад, возрастая ближе к станции, обдаваемые ветром, а самые дальние тонули бледными островками в голубых миражах.
       Барханы, длинные и низкие, нигде более чем двести футов в высоту, когда один попадался им на пути, они обнаруживали, что его лучше объехать в диаметре, тогда, попробовав пересечь вершину, которая чаще разносилась ветром.
       Сбавляя скорость, с которой они ехали, выпив вчерашнюю воду – пока могли бы умыться тёплой солёной водой озера Летти, они запаслись лишь другой водой к завтраку, умыться и почистить зубы, и протирали лицо и руки влажной тряпкой. Вода во второй фляге была предназначена для чая. Они могли бы заметить фермерскую усадьбу в двадцати милях от центральной изгороди, если бы подъехали к ней до полудня. В Матуринне не держали другого скота, кроме овец, но так далеко они не видели ни одной. А теперь Мэб обеспокоено подумала: «У бедной женщины уже третий день схватки… если она ещё жива.»

 
       Глава четырнадцатая.
       
       В усадьбе стояла зловещая тишина безо всяких признаков жизни. Беленький небогато крытый домик терялся за садовой изгородью и зеленеющими неподалёку кустами и пальмами, даже огород орошался сверху. Но за приделами забора было пусто, изрытая пустынная глина, пыль да камни.
       В сотнях ярдов то забора проходят убогие гробы(?), груженные тюками и флягами, держась вместе. Тёмная фигура отделилась с одной стороны и предстала полненькой аборигенкой из племени лубра с светлом хлопковом национальном платье.
       - Хосайке совсим худо, - заговорила она, подойдя и поддерживая под уздцы лошадь, - я сказала Молли. Мы стараемся ей помочь. Ребёнок не выходит.
       Ещё одна тёсная фигура отделилась от построек назад, и абориген-полукровка в штанах в обтяжку и рубашке открыл ворота и повёл лошадь к его нераспряжённой. Мэб подхватила свой чемоданчик их [ ? buckboard - ] , а Алекс с аборигенкой перенесли сумки на другую сторону.
       Роженицу он обнаружили в сумрачной спальне, при ней дежурил её муж, протирая лицо влажной тряпкой. Её жидкие каштановые волосы прилипли ко лбу, а глаза смотрели отрешённо, потемнев от боли. Из груди вырывался слабый стон.
       Едва осмотрев выпуклый живот и бледное измождённое лицо бедняжки опытным взглядом, Мэб чуть не выронила чемоданчик из рук.
       - Миссис Джексон… мы здесь, чтобы помочь Вам, - утешила она, - Это – сестра МакФарлайн, а я – сестра Кингстон.
       Пациентка раздражённо повернулась на влажной подушке. Мистер Джексон встал. Он был высоким, темноволосым, широкоплечим, а его давно не бритое лицо украшала иссиня -чёрная поросль.
       - Кажется, её боли прекратились, - прошептал он, пожимая сёстрам руки, - всё без изменений.
       - Где можно помыть руки? – спросила Алекс, - мы сделаем всё, что в наших силах!
       В тёмной спальне с закупоренными окнами напротив центра, куда мистер Джексон принёс жестянку с горячей водой и кувшин с холодной, поставив всё рядом с расписным фарфоровым тазиком для умывания. Мэб оскалилась на Алекс:
       - Может, ребёнок уже мёртв. Схватки прекратились, и если не возобновятся, малыш сгниёт в полости матки. Тогда неизбежно и заражение матери.
       Пятеро ребятишек Джексона в возрасте от трёх до одиннадцати лет играли на веранде в неоднократно перешитой одежде, зная, что их мама больна. Осмотревшись, Алекс заприметила, что старшая девочка прихрамывает. Все детки с мягкими как солома волосами были худы.
       - По-моему, всё может прояснить только кесарево сечение. Если перевезти в больницу, - бросила она в сторону.
       - Да, но это уже…
       Мэб переоделась в чистую белую форму, принесённую с собой в клеёнчатой сумке для журнала и не казалась запылённой. Только вытерлась, и девушка, сжав зубы, расправляла её:
       - Ладно, пошли! - скомандовала она.
       В течение непрекращающейся борьбы Алекс остановилась, чтобы стерилизовать инструменты, принесла кипяток в чайнике и смочила им тряпки. Когда Мэб попыталась надавить на выпуклый живот, женщина очнулась и вскрикнула. Она уже приготовилась к смерти.
       - Миссис Джексон, Вы должны помочь мне. Потужьтесь как можно сильнее…
       - Нет! Снова заболит, - снова заплакала она.
       - Ну, чуть-чуть. А если будет невмоготу, мы дадим Вам немного хлороформа, - и она принялась массировать тугой живот.
       - О-ой! Ай! Пресвятая Дева, Матерь Божья…
       Схватки возобновились двумя сильными толчками. Миссис Джексон стонала:
       - Боже, помоги мне!
       Мэб кивала, а Алекс подавала ватку с хлороформом, но едва заметно.
       - Она переутомилась. Надо подтолкнуть, - констатировала Мэйб.
       Схватки больше не повторялись. Мэб, введя расширитель, заметила, что гладкие [?Heger’s cervix - Шейка Хеджера- ] маточные расширители и лишь тогда взяла в руки щипцы. Алекс придвинула хлороформ, но миссис Джексон была в обмороке. Мэб приготовилась использовать все возможности, как в случае с миссис Бэйтс в Херготт Спрингс.
       И как только показалась головка младенца, она знала, что сделала всё возможное. Личико младенца было иссиня-чёрным. Зажав, она помогала малышу идти. Головка была слишком большой.
       - Я надрежу промежность, - сказала она, - Надо будет наложить швы…
       Когда всё было позади, они оставили миссис Джексон под хлороформом, пока Алекс (которой в этом не было равных) наложила несколько швов, используя кишечные ткани животных. Мэб позвала мистера Джексона, держа его младшего сына завёрнутым в тёмную тряпку.
       - Он умер, сестра?
       - Да. Советую похоронить его, пока Ваша жена его не увидела. Он умер уже в утробе.
       - А жена?
       - Поправится.
       Женщина была так слаба, что Мэб пришлось убирать плаценту вручную. Оставалось только убрать за собой. Открыв глаза, миссис Джексон спросила о ребёнке.
       - Простите, уважаемая. Он не выжил. Роды слишком затянулись.
       - Он? Значит, был мальчик? Знаете, я так тяжело носила его, - и она закрыла глаза.
       Алекс умылась и вымыла руки. Вроде они не изменяли ей, пока она перестилала постель и переодевала забрызганную кровью сорочку. Пришло время мистеру Джексону увидеться с женой. Если не брать во внимание её бледное лицо и тёмные круги под глазами, то ничего в спальне не напоминало о смертельной схватке с природой, в результате которой были умерший и раненая.
       Вечером они пообедали с мистером Джексоном, отведав горячей бараньей ножки, приготовленной аборигенкой Джуди, которая первой встретила их здесь. А хозяин, как они заприметили, до сих пор не побрился.
       После того, как пошла по второму заходу, Джуди малость приуныла, разнося по хижинам аборигенов горячий чай и кухонную утварь.
       - В этих хижинах должно быть ужасно жарко, - заволновалась Алекс, - (?)комната располагается внутри.
       - Я бы так не сказал. Я никогда не был внутри ни одной из них. Но без сомнений в таких хижинах нелегко.
       - А жалованье аборигенки получают?
       - Не всегда. Им выдают чай, сахар, табак, продукты для них и всей их семьи, по куску мыла и по комплекту своих платьев на год. Вот и всё, что им нужно.
       - А мужчины-аборигены? – вставила Мэб, - Полагаю, им-то Вы по-хозяйски оплачиваете их работу?
       - Иногда. Им выдают штаны, рубашки, ботинки для верховой езды, табак, лакомства и кусок парной баранины. О большем здесь и мечтать нельзя. Мы кормим их отродье как надо!
       - Но ведь они хорошие работники?
       - Ага… в седле, кажись, хорошо держаться. А полукровки так вообще отлично, чего не скажешь про черномазых. Их так и тянет уйти и оставить хозяйство.
       Алекс заметила, как зарделось лицо Мэб, которая с шумом отложила прибор. Подруге захотелось сменить тему, но Мэб уже заговорила с угрозой в голосе:
       - Вы в Австралии, мистер Джексон!
       - Что? Что такое?
       - Я о «черномазых». По-моему, австралийские аборигены не являются негроидами. Но даже если и так…
       - Черт возьми! Но ведь и не белые же?!.
       Алекс тактично отвела разговор:
       - А сколько овец приходится на один акр? – спросила она.
       - Не больше десяти акров на овцу, - сухо усмехнулся мистер Джексон, - Здесь и одна овца на акр – роскошь. Не то, что прежде. Мы еле держались в ожидании дождя. После сильной засухи 1902 года.
       Он впал в угрюмое молчание, и Алекс и Мэб больше ни проронили ни слова, а лишь как можно скорее расправлялись с фруктами и пудингом. Покончив с обедом, они предоставили грязную посуду на утро молодым служанкам-аборигенкам.
       - Хорошо, что мы успели, - говорила Мэб на другой день за утренним чаем, который подала им Молли, застенчивая, слишком полная аборигенка в оранжевом платье, - Но мне бы хотелось…
       - Ты же сохранила жизнь матери, - вставила Алекс, - Ребёнка уже нельзя было спасти. Слишком было поздно…
       - Да… Тут уж ничего не поделаешь. Никогда не выйду замуж, - выпалила вдруг девушка.
       - Думаю, что со временем ты изменишь своё мнение. Когда-нибудь. А нынешние события только присказка. С мистером Джексоном я согласна лишь наполовину.
       - Но они абсолютно ни в чём не уверены. И я не думаю, что было бы лучше…
       - Ладно, я после поговорю с ней об этом.
       Она перекинулась предварительной беседой с пациенткой. Миссис Джексон, ещё слабая после недавних испытаний, натянуто улыбнулась.
       - Да, я многое могла предположить. И заикнулась однажды об этом мужу… Но он решил, что во-первых, это противоестественно, а во-вторых, противоречит религии.
       - Противоестественным для Вас было поддавать риску себя и ребёнка, не осознавая другой возможности, да и семья ваша не так мала. Такие препараты можно выписывать по почте из Аделаиды. Тогда бы и скорой помощи не потребовалось. Только почта приходит всего раз в месяц с небольшим до Херготт или Финисс Спрингс.
       - А нужно как можно скорее. А то надолго останетесь инвалидом, даже если швы заживут.
       - Хорошо, сестра. И передайте мою благодарность за всё сестре Кингстон. Без неё меня бы уже не было.
       - Разумеется, Вам следует поблагодарить сестру Кингстон. Она очень умелая.
       - Да. Я хочу преподнести её небольшой подарок. В верхнем ящике… в отделении носовых платков.
       Алекс выдвинула ящик с рукоделием и принесла его на кровать. Миссис Джексон вытащила платочек, расшитый по последней моде крошечными розовыми бутончиками и голубенькими незабудками в уголке.
       - Не могли бы Вы передать ей вот это?.. А Вам…
       - Нет-нет, ничего не нужно. Я отчего-то всегда теряю носовые платки. А Кингстон по достоинству оценит Вашу работу. Она немного устала, и я предложила ей прилечь. Ведь завтра утром нам надо выехать до жары.
       Но жара на следующий день стояла уже с утра. С северо-востока дул ветерок, не приносящий никакой прохлады, не спасала даже испарина(?).
       Мистер Джексон наполнил их бурдюк и флягу свежей колодезной водой и попросил Люка сопроводить девушек.
       Алекс и Мэб подумали, что он проводит их дальше за озеро Летти, но Люк, проскакав за последнюю неделю дважды по скучной трассе, отказался пересекать её снова.
       - Теперь вы в порядке? – спросил хозяин, невзначай стягивая поводья, когда они невзначай проехали по центру Матуринны в поле зрения поймы Фрома. Тут с противоположной стороны путь обрамляли розоватые барханы, располагаясь как попало.
       - Вот так вам и ехать обратно, - показал он, когда всё стихло(?), - вам – на юго-восток. Держитесь правой стороны Фрома, только не перепутайте с другими руслами, а то попадёте в зыбучие пески, но если ваш путь сложится удачно, увидите разветвления русел.
       - Да, наверное… - уверенно начала Алекс.
       - Нам трудно заблудиться, - закончила Мэб.
       - Трудно. Только направляйте коня позади, и он вспомнит путь. А когда сильно обеспокоитесь, поднимитесь на ближайшую вершину холма и увидите пойму озера Летти. Её и держитесь до самого Херготта.
       Мэб и Алекс осмотрелись. Обеим хотелось доказать, что женщина способна выжить в пустыне так же, как и мужчина.
       - Мы сделаем, как нужно, - кивнула Алекс.
       - Всё будет в порядке, - подтвердил Люк, разворачивая коня назад, - Трасса спокойная.
       Алекс подобрала поводья и направила Горация. Казалось, тот шёл с неохотой, хотя и неплохо передохнул на станции. Прижав уши, конь вскинул голову, оглядываясь на лошадь, которая шла рядом. Алекс подогнала его.
       Мэб ещё чувствовала себя утомлённой после напряжённой ночной смены, так что они устроили привал среди розоватых и желтоватых барханов, как только день обернулся жарким полднем. Отдохнув в слабой тени и накормив коня, они чувствовали, что надо поделиться с ним и водой, хотя и прошли не так далеко.
       Они наскоро перекусили холодной бараниной с хлебом домашней выпечки, захваченной со станции и несколькими спелыми помидорами. О масле в такую жару и говорить не стоило.
       - Знаю, что настоящие бушмены всегда кипятят воду, - сказала Мэб, - Но я предпочитаю холодную. По-моему, в такую жару не до костра.
       - По-моему, тоже.
       - Интересно, какова температура воздуха?
       - Наверное, около 115;F в тени. А уж на солнце… И думать нечего.
       Оправившись от сборов, они заметили небольшие норки, теряющиеся в песках, проделанные тушканчиковыми мышами или ящерицами, а может - и это наводило на беспокойство – ядовитыми змеями.

       - Надо отправляться, как можно скорее, - сказала Алекс, - День будет жаркий.
       Они увидели, как рыжее солнце садилось над высохшей поймой южной части озера Эйр. Небо было ясным и чистым, а его голубизну слегка оттеняли рыжеватые оттенки, сходясь в зените в серый цвет. Первые звёзды озаряли эту гладь сияющими точками.
       - Мы могли бы путешествовать ночью, ориентируясь по Южному Кресту, - заявила Алекс, - Меня этому отец научил. Надо представить длинную линию от Креста, разделив точки и представить линию в правом углу, там, где две линии пересекутся, и есть Южный Полюс.
       Когда расположились под походными простынями, и сияющее ночное небо распростёрлось над ними, Алекс добавила:
       - Правда, романтично? Будто мы в центре Вселенной, и всё это наше!..
       - М-да… Только мне больше по душе огни нашего жилища.
       - Слушай, где твой неутомимый дух? – вознегодовала Алекс.
       - Не знаю… Мне почему-то не по себе…
       Гораций застучал копытом и жалобно заржал. Его не запрягли, но и не спутали ему ноги, привязав к маяллу , где он мог попастись.
       Ночью поднялся сухой ветер, а на утро верхушки барханов «закурились», дымя тут и там с востока на юг.
       - В конце концов, ветер и нас настигнет, - говорила Мэб, помогая Алекс с упряжью и погрузкой повозки. Они попили, протёрли влажной тряпкой запылённые лица. Алекс хотела напоить и коня из второй фляги, но Мэб решила, что разумнее подождать с этим, так как запас воды невелик, да и до источников добраться можно лишь к вечеру.
       - И тогда наконец мы сможем искупаться в тёплой воде… И даже без одежды.
       Не успев расцвести, утро обожглось зловещим облаком, выглянувшем на путниц: грозно надвигалась оно по небу волна пыли, разрастаясь как дым, и шла прямо на них.
       - Чёрт! Песчаная буря!
       Они уставились друг на друга покрасневшими глазами. Конь всё ещё плёлся по дороге, вытянув голову. Но внезапно путь закончился, оказавшись полностью погребённым под слоем рыжего песка. Конь остановился.
       - Лучше переждать бурю, - сказала Алекс, - Дороги всё равно не различить.
       Нащупав позади флягу с водой и переполненный бурдюк. Она притянула их к себе. Первое, что взбесило девушек, это песок, забившийся даже в рот.
       - Дать бы хоть галлон воды бедному старому Горацию. На него все наши надежды.
       - Можно… Наверное, стоит отвязать его.
       - Дёргается на привязи. Ничего не поделаешь. Лучше снять с него хоть часть упряжи. Тогда он сможет прилечь, защищаясь от ветра.
       Потом они загородили заднюю часть повозки огромной простынёй, спасаясь от колющего песка. И тут же откуда-то на них обрушился рой мелких мошек.
       - Вот негодные! – проворчала Мэб, - Вас только здесь и не хватало!
       Но больше обе не проронили ни слова. Их рты пересохли и обессилили сразу же после нападения на них мошкары.
       - Неужели, это когда-нибудь закончится, - еле вымолвила Алекс, - Может, нет? Только бы добраться!
       Мэб ничего не ответила. Лишь её крупные зубы выдали усмешку.

       Глава пятнадцатая.
       
       В ту ночь они спали неспокойно. Горячий удушливый ветер затих к полуночи, и прикрывавшая их простыня на время успокоилась, мерно покачиваясь. Казалось, воздух в мгновенье ока очистился. Мэб достала две кружки изумрудного цвета и принесла обеим воды. Девушка показалось, что влага не пройдёт сквозь их пересохшие от пыли рты, всё ещё заставляя испытывать жажду. Ветер снова поднялся.
       Почуяв воду, Гораций жалобно заржал. Ему тоже хотелось пить. Но кружки воды ему бы не хватило. Оставалось лишь ждать.
       - Надо выехать засветло, - сказала Алекс, - Тогда напоим его у озера Летти.
       В воздухе царила гробовая тишина. Сам воздух был мягок, но в нём дышалось пылью. Поначалу казалось, что солнце никогда не взойдёт, но, выйдя по малой нужде за тележку, Алекс заметила его выплывающим с востока. Бледный призрак солнца выглядел мутнее луны из-за пелены коллоидной пыли. Гораций оставался спутанным.
       - Мэб! – еле вскрикнула в волнении Алекс, - Конь пошёл!
       Обе выскочили из укрытия с дикой скоростью. И причиной тому была вовсе не жажда. Горация снова потащило по мягкому песку, в котором увязли колёса двуколки, как раз по пути к озеру Летти. Весь дальнейший путь полностью завалили новые барханы.
       - Он может порвать поводья, - заметила Мэб, - И направится к источнику, где когда-то была вода. Пожалуй, это далеко.
       Они уселись, внезапно почувствовав, как их ноги свело от холода, а это представляло угрозу в данной ситуации чуть позже и фляга с водой опустела, а пополнить её можно только в ближайшем источнике, а тот далеко. Девушки скудно позавтракали, вяло прожевав черствый как камень хлеб. Едва они закончили, ветер поднялся снова. И уже вскоре их занесло непроницаемым облаком песка и пыли. Они просочились под телегу за последней флягой воды, защищая свои спины от колющей атаки. Воздух был раскалён как в топке, должно быть и температура его превысила сто градусов, а ведь день только начался.
       - Может, Гораций. Завернёт в Херготт, и нас найдут?.. – предположила Мэб.
       - Да, Джек предупреждал, что бы мы приостановились, если что. В конце концов, хоть в какой-то тени переждём.
       - видел бы он тебя сейчас!.. Волосы – как у рыжей ведьмы, а рот вымыт лишь питьём из кружки, а всё лицо до глаз покрыто пылью…
       - Никогда не думала, что так долго его не увижу. Если бы он появился теперь, я бы поцеловала даже его верблюда!
       Лицо Мэб расплылось в улыбке под рыжим налётом пыли. Они как могли, утешали друг друга, чтобы не поддаваться панике. Чуть погода, Алекс тихонько произнесла:
       - Гораций сюда больше не вернётся. Может, найдёт источник? Там и подкрепится.
       - И мы выйдем. Как только поутихнет.
       Девушки протёрли губы и лица уголком влажной тряпки. Кожа казалась пересохшим пергаментом. А волосы наэлектризовались.
       Ветер не утихал всю ночь и половину наступившего дня. Оставалось совсем немного воды на ночь и утро, не больше кварты. Две пинты. Четыре чашки.
       В полдень путницы встрепенулись и выползли навстречу солнцу. Небо побледнело, слегка припорошённое голубой дымкой. Наметённые барханы запорошили следы коня. Не сбиться с пути можно было только по солнцу. Отличая восток от юга, высохшую пойму Фрома и поросль вокруг него. Но как надолго? Ночью снова можно сбиться с пути. Сколько им ещё двигаться по этой жаре?
       - Джек предупреждал о привале.
       - Он придёт на поиски не раньше чем через десять дней после нашего исчезновения.
       - А если Гораций вернётся домой?..
       - А если нет? Мы загнёмся здесь без воды.
       В полном изнеможении они снова уставились друг на друга. Пустой горизонт, безлюдная степь, несколько еле живых, обломанных ветром деревьев, чуть приукрашавших этот край и бесконечные розоватые барханы, один из которых наводил на них тоску, сливаясь с холодным голубоватым миражом.
       На западе одиноко выделялась вершина холма – «шатрового холма», холма «прыг-скок», как его здесь прозывали – остаток древней долины, ныне совсем исчезнувшей, от уровня существующей долины до уровня моря.
       - По возвращении Люк рассказывал, что, если подняться на холм, можно обнаружить источник, - вспомнила Мэб, - В конце концов, мы знаем, сколько до него идти. Побудь здесь. А я попробую взобраться на холм. Я успею до заката, если доберусь до воды.
       - Пойдём вместе, - предложила Алекс, внезапно испугавшись остаться одной в этом жутком пустынном месте. Нет, не жутком. Просто равнодушном. Человек здесь вроде жалкой букашки становится жертвой неизвестно чему живым или мёртвым. Землю это будто и не трогало вовсе.
       - Нет. Оставайся здесь среди песков, аукнешь мне. Если что.
       Мэб выпила полкружки воды через шёлковый шарфик, повязанный вокруг шеи, и присела. Через мгновенье шарфик был сухим.
       Алекс рассматривала стан Мэб, скрытый длинной юбкой, мелькающий среди барханов и её соломенную шляпку; тогда ещё колдобины были удобнее, пока та подбиралась к вершине холма. Вот она поднимается. На полпути Мэб споткнулась и присела на выступ скалы. Эти скалы не были отвесными, они опоясывали вершину пышной оборкой. Должно быть, Мэб тяжело было подниматься из-за жары. Надо было дождаться утра. Но каждый день убавлял силы. Можно было идти вечером, ориентируясь по звёздам, если бы они знали дорогу.
       «Наверное, уже выше ста двадцати градусов, - подумалось Алекс, - Жаль, что термометра нет».
       Измученная жаждой, она всё же ждала возвращения Мэб с надеждой на лучшее, на последний глоток.
       Мэб прошла колдобины, увязая в мягком песке. Внезапно она изменилась в лице и напряглась.
       - Мэб! – вскрикнула Алекс, но вернулась и схватила флягу, испугавшись света.
       Она подхватила распростёртое тело Мэб и приподняла с песка её голову. Глаза были широко раскрыты, а лицо пылало, открытый рот забился песком. Алекс выплеснула часть драгоценной воды ей в лицо и рот. Мэб вздрогнула, и сознание вернулось в ее взгляд.
       Она пробовала поднять руку и указать, но не смогла. “Скважина - не так далеко”. Ее глаза снова остекленели.
       Алекс нащупала ее пульс. Учащённый, но слабый, а кожа высохла и горела огнём. “Перегревание организма с крайне высокой температурой тела, - припомнились ей слова из полузабытого учебника, - В таких условиях температура тела может повыситься к 107 ;… полное прекращение потоотделения; при 95 ; потоотделение становится единственным средством спада высокой температуры тела … В серьезных случаях, смерть часто …
       «O, Боже, не дай ей умереть!»
       Она сняла голову Мэб на коленях. “Kингси, скажи что-нибудь, поговори со мной. Ты меня слышишь?”
       При такой температуре следует ограничивать физическую деятельность …
       Конечно! Она ни за что не должна была позволять Мэб подниматься.
       Мэб лежала неподвижно, шумно и быстро дыша. Ее глаза оставались открытыми, но невидящими. Она что-то бормотала. Похоже, что “Голова болит …”
       «Мэбби, ты можешь встать, если я поддержу тебя? Я попытаюсь помочь тебе.» Песок все еще горел от дневной жары, поскольку солнце спустилось за ясный горизонт. “ Под двуколкой попрохладнее.”
       Она подхватила Мэб за плечи и потащила ее, пытаясь постановить на колени. Но ноги той не сгибались, а Алекс шатало [? Lifelessly-]. Девушка набрала полный рот воды от фляжки и в отчаянии выплеснула на подругу. Она поняла, что не сможет перетащить ее.
       Протащила бы чуть-чуть, но не до конца. А утром сверкающий рассвет увеличит жару.
       Алекс вернулась к двуколке и собрала их плащ-палатки. По крайней мере, мошки исчезли. Примостившись позади двуколки, чтобы кое-как поддержать убежище для Мэб, она нашла помидор с огорода миссис Джексон, который, должно быть, выкатился из ящика с провизией ещё вчера. Не раздумывая, она набросилась на него, ощущая с каждым куском его тёплый сок. Это помогло восстановить силы. Истощение от жара – нехватка соли – обезвоживание. Она помнила все стадии. Но Мэб, казалось, страдала от лихорадки.
       Алекс пошла назад по горячему песку, волоча за собой необходимые простыни и деревяшку, чтобы сделать носилки. Сбросив с плеч ношу, девушка стянула с себя блузку, свернула её и положила под голову Мэб. Мэб так ничего и не ответила. Глаза её оставались открытыми, а сама она будто впала в кому.
       Словно в насмешку ветер, принесший беду, решил закончить своё дело. Ни глотка свежего воздуха из-за жары вперемешку с песком, даже небо стало ещё темней. Алекс упала рядом с подругой, должно быть, получив свою долю истощения. Очнувшись она увидела скользящие по небу звёзды – одинокие, неподвижные. Тут она осознала эту тишину. Тяжёлое дыхание Мэб прекратилось.
       - Нет! – вскрикнула Алекс и, вскочив на колени, прислушалась к сердцу подруги. Всё кончено. Воздух становился прохладнее, руки Мэб похолодели. Алекс взялась за её запястье. Пульса не было. Алекс с воплем уронила голову на песок. Теперь она одна, одна в это мёртвой глуши. Подруга, с которой они были вместе столько лет, умерла. Умерла. В голове не укладывалось. Мэб всегда была такой сильной. Приласкав остывшее лицо, Алекс закрыла потухшие глаза Мэб.
       Её не хотелось спать, но пустынный холод убаюкал её сам собой. Она отпила теперь уже холодной и несвежей воды. Линия горизонта на востоке померкла, будто золотой луч посинел от холода между унылыми тучами. Тучи! Может, теперь они принесут дождь. На мёртвое тело рядом смотреть не хотелось.
       Можно было попытаться добраться до источника. Но не хотелось оставлять тело Мэб здесь под солнцем, на добычу насекомым и динго…
       Куском деревяшки Алекс пыталась вырыть в песке могилу. Казалось, сама почва сопротивлялась этому. Встав на четвереньки, девушка начала по-собачьи разгребать песок руками.
       И вот могилка готова. Только не хотелось хоронить Мэб прямо в песок, даже не закрыв лица. Обернув тело подруги в простыню, всхлипывая и рыдая, Алекс уложила его в яму и обломком деревяшки засыпала его песком. И креста нет, чтобы пометить. Если удастся добраться до Херготт, Мэб можно будет захоронить достойнее. Долго ли до источника? По последним словам Мэб, не так далеко.
       Алекс ушла от печального холмика к жизни, олицетворённой двуколкой. Она крепко привязала шляпку шарфиком и достала флягу, в которой теперь оставалось почти полпинты воды. Хотелось смочить блузку, перед тем как надеть, но каждая капля воды была на учёте. Солнце, изредка проглядывающее сквозь тучи, теперь скрылось в дымке.
       Враг, оглоушивший на пути, смягчился, дождь из тонких неподвижных туч не намечался. Всё вокруг потеряло окраску, казалось серым и неприветливым. Алекс еле шла, утопая в песке. Справа она заметила ряд высохших деревьев – одна из примет поймы Фрома, но девушка знала, что воды там нет. Теперь она шла потрясённая, с каждым футом всё тяжелее передвигая ноги. Её губы слиплись, и она остановилась выпить половину оставшейся воды, что становилась тёплой. Солнце скрылось, воздух, хотя и был удушливым. Но всё же не так, как вчера. Но рисковать, теряя влагу, не стоило, и Алекс продолжала путь начатый Мэб, переживая оставшееся за двоих.
       Девушка знала, что с новой бурей ей самой придёт конец. Воздух окончательно успокоился, скрытое облаками солнце давало возможность идти дальше; на той стороне можно было передохнуть в тени двуколки, пока вода утекла, и она погибла. Ясно вспомнилось наставление Джека «не отходить от двуколки». Простирающееся лоно озера Летти вселяло в Алекс только надежду.
       Обезвоженная кожа девушки обгорела сквозь шифоновый шарфик, повязанный вокруг лица. Алекс решила отдохнуть в тени чахлого деревца. Она выпила оставшуюся воду – больше утолять жажду было нечем - и выбросила пустую флягу. Дальше идти сил не было.
       Дорога впереди выравнивалась. Путница и сама это чувствовала. Однако ей начало казаться, что путь слишком длинный и пологий. Казалось, чем дальше, тем труднее. Действительно, подъём был опасным, и теперь она поднималась, кряхтя; песчаная кромка, угадываемая вдали. Отбрасывала живительную тень. Девушку охватила гордость. Прохладная вода уже недалеко. Озеро, как она знала. Высохло и обмелело.
       Алекс еле плелась вверх, так же и еле поторапливаясь – пересохшее горло давало о себе знать. Вот она и в высохшей пойме. Вода! Зеленоватая сладкая водица!..
       Остановившись на холме, девушка почувствовала великое наслаждение, до того она представила сама себя высохшей пустынной ящеркой. Посреди сухости вода время от времени испарялась, чтобы в жару выйти из земли благодатью. Алекс никак не могла напиться. Вода была ужасной, тёплой и минеральной. Но какая влага! Если скотина пьёт такую, почему бы и человеку не отведать?.. Алекс потащилась назад за бурдюком, в котором оставалась лишь провизия. Кусок чёрствого хлеба ещё с Матуринны. Алекс смочила его в источнике и сдавила полученную массу пересохшими губами.
       И тут её осенило. Там Гораций, связанный. Канал с водой остался внизу. Возможно, ему удалось добраться до Херготт Спрингс, может, эта вода помогла ему добраться. В завершении, зажав плечом колючий кустарник, густой и колючий, и даже не зелёный, но создающий уверенность, что земля не так пустынна.

       Глава шестнадцатая.

       Алекс спала, и ей снилось море. Живя в пятнадцати милях от него в Аделаиде, она не сознавала его отсутствия. Во сне Алекс снова почувствовала себя маленькой девочкой, барахтающееся в хрустально-чистом мелководье Прибрежной станции, где миссис МакФарлайн снимала на лето коттедж. Её напарница, молоденькая англичанка Рэчел, приехавшая прямо из Ливерпуля, с трудом верила в прогретый солнцем песок и голубую ширь моря под летним облачным небом. Она устроила лежак из вороха высохших водорослей, что валились на берегу, как сидящий на мели бурый кит. Их обработали в широком пруду после отлива. Алекс топала ножками, рассыпая хрустальные брызги. Песок под её ногами был гладким, извивающимся причудливыми волнами. Вода так и манила, и девочка набрала её в рот и проглотила.
       - Не пей морскую воду, - вскрикнула Рэчел, - А то с ума сойдёшь!
       Алекс разревелась. Она ведь уже выпила, значит, может сойти с ума!.. Тогда её отправят в закрытый серыми стенами пансион для душевнобольных…
       Проснувшись, Алекс ещё чувствовала соленый привкус во рту и пережитое за последнюю неделю показалось просто страшным сном. И лишь отсутствие Мэб напоминало об этом. Казалось, что Мэб вот-вот вернётся.
       Пошёл уже восьмой день с тех пор, как они выехали из Херготт Спрингс. Небо умылось в безжалостной безоблачной лазури. От голода Алекс почувствовала слабость, да ещё от минеральной воды её прохватил понос. Девушка не бредила, но её охватили странные видения при полном сознании их реальности. Сначала Алекс будто вошла в зеленоватое мелководье той оставшейся далеко прибрежной станции, в расступившиеся после отлива прозрачные волны. Она спорила со своей матерью о погоде, что они могли пойти в Матуринну к оставшимся… Миссис МакФарлайн возмущалась, что это неразумно, что это «типичное невежество и просто опасно и глупо».
       - Но, мама! Эта женщина могла умереть от агонии!..
       - Зато умерла Мэб Кингстон.
       - Д-да…
       Миссис МакФарлайн исчезла. Алекс пристально рассматривала бледно-голубое, в пустынной дымке небо, и вспоминала, как неоднократно молилась в опасности, непроизвольно повторяя: «Господи! Не дай ей умереть!», сидя на песке рядом с Мэб.
       Но Мэб всё-таки умерла, и Алекс почувствовала, что, наверное, уже никогда не сможет молиться.
       Вскоре после того, как она пошла за водой, она почувствовала слабость и головокружение. Тёплая волна охватила её, но не холодом, а горячей водой, вытекающей из раструба, и ещё долго пришлось идти до источника, пока это была прохладная для купания, питья в одиночестве(?). на вкус вода была ужасной. Начинало саднить горло.
       С рассветом проснулись птицы. Поток зелёных волнистых попугайчиков звенел в воздухе, на все лады верещали малюсенькие австралийские пташки рыжеватых оттенков. Да уж, будь Алекс птицей, голодать бы ей не пришлось, вон как они вьются вокруг. Да даже и ящерицей…
       И тут снова вспомнились слова Джека МакГинеса: «Если вы не вернётесь через десять дней, я организую поиски».
       А десятый день сегодня или завтра? Мелькнувшая мысль вселила надежду. Девушка задремала под кустом и проснулась от крика. Она привстала, подумав, что это опять галлюцинации. Но это было наяву. В повозке запряжённой двумя верблюдами ехал Джек, а на верблюде рядом ехал Микки. Шеи верблюдов были увешаны бурдюками.

       И вот сладкая влага освежила горло Алекс, а её голод был утолён сырным сэндвичем. И она уже сбивчиво рассказывала, как отпустили Горация, и что Мэб теперь зарыта в могиле.
       - Не оставлять же её здесь, - сказала она, - В этой мёртвой пустыне.
       - Нет, нет, - утешал её Джек, - Сейчас мы уедем, а потом вернёмся с гробом на двуколке Бэйтсов и доставим тело в Херготт Спрингс для достойного захоронения.
       Алекс разрыдалась:
       - А что с Горацием? – в последний раз всхлипнув, спросила она.
       - Он вчера явился в Херготт Спрингс слегка потрёпанным. Ему бы остаться здесь до того, как обнаружили воду и оставался корм. Я был начеку, так как предполагал сильную песчаную бурю. Но все думали, что вы переждёте на её станции.
       - Нет, мы не знали. А Мэб в жару поднялась на холм, чтобы поискать источник… и… и...
       Джек взял девушку за руку и погладил её ладонь:
       - Не надо сейчас об этом, милая… - и Алекс благодарно положила вторую ладонь поверх его сильного рукопожатия. Милый Джек! Сильный, надёжный! Рассматривая его статную выправку, она почувствовала к нему что-то похожее на любовь.
       И вот она вернулась в Херготт Спрингс. Страшные события были позади, а впереди ждала больничная рутина. И Мэб никогда больше не откроет своих глаз, и не устремит к ней свой светлый взгляд. Её взгляд потух, а рот навеки закрыл песок. (В прошлом году лениво копаясь на аделаидском пляже, Алекс наблюдала, как густо песок забивался ей под ногти и теперь вспоминая об этом, чувствовала тошноту.
       О случившемся сообщили по телефону аделаидской миссии. Алекс не хотелось видеть кого бы то ни было на месте сестры Кингстон, она бы и одна доработала, пока их не сменят. Ей ответили, что преподобный Джон Флайн, организатор и вдохновитель общины аделаидской миссии отправился северным поездом до Херготт Спрингс и Уднатты, может, и в Алис Спрингс заедет проведать общину. В Уднатте собирались организовывать новую, и всё должно было быть под контролем. Оттуда он мог проехать по железной дороге и на почтовом экипаже до [Изгиба Подковы], а потом добрых сто двадцать миль на почтовом верблюде до Эллис с больной скотиной.
       Узнав, сколько он прошёл, Алекс затаила надежду, что он найдёт время и для погребальной церемонии Мэб… Алекс посмотрела вперёд и заметила незаурядного человека, который реально организовывал медицинскую помощь в необжитых районах, построив первые общины миссии, возглавляемой им с 1912 года.
       Пока он ехал поездом,(?) девушка познакомилась со скромным вежливым человеком лет тридцати, волосы которого уже начали слегка редеть, с завитком, будто в насмешку вокруг рта и глаз в его (?) редком худом лице. Он ей сразу понравился. Но Джек не вернулся из миссии, Алекс сама спросила Джона Флайна о погребальной церемонии.
       - Конечно, уважаемая! Теперь это единственное. Что я могу сделать для той смелой девушки. Мне поговорить с её родителями в Аделаиде?
       - У неё только отец. Я уже написала ему. И по-моему, ему будет неприятно услышать это от Вас.
       Потом Алекс рассказала священнику о проблеме Миры. Пресвитерианец всё же служил Богу, и пообещал поговорить с Абдулом Дервишем.
       Вернувшись, он рассказал, что её отец согласился на брак Миры с Рубеном, но по канонам ислама.
       - Рубен вырос в миссии. И теперь ему придётся сменить христианскую веру на ислам, - грустно улыбнулся Флайн, - Но, думаю, Господь милостив, и юноша сохранит в душе Христа.
       Мужская палата была свободна, и Флайна устроили там. Он любил беседовать, и после чая поведал Алекс о своих проектах, о создании «Службы милосердия» для необжитых районов, где не хватает докторов и больниц на помеченных на карте станциях и одиночных поселениях. Священник планировал общины в стратегических точках Западной Австралии, Северных территориях и Квинсленде таких же, как и в Южной с самого начала. Организатор подумывал об аэропланах и радиосвязи.
       Алекс смогла уснуть лишь около десяти и уже собиралась ко сну, но, пробыв одну ночь до полуночи, она заметила свет в гостиной. Джон Флайн сидел за справочником и писал. Он говорил. Что редко ложится раньше часа или двух ночи, но это не мешает ему вставать рано утром. Вечером он облачился в жакет, днём ему мешала в этом лишь местная жара, но на нём были жилет и тёмная рубашка с длинными рукавами; карман жилета был увенчан золотой цепочкой его часов.
       Миссис Бэйтс забрала свою малышку и вернулась домой на озеро Летти, чувства Алекс обострились. Хорошо ещё, что за больничной работой время идёт быстрее, и пациенты приходили толпами, из-за того, что медсестёр не было больше десяти дней. Но был лишь малыш с больным горлом да старый путешественник с заражением ступни, поступивший утром на смену ушедшим пациентам.
       Когда подъехал катафалк с телом Мэб в гробу, Джек, оставив свою двуколку на улице, пришёл к Алекс.
       - Похоронить можно прямо сейчас, - сказал он, - Учитывая обстоятельства… Я уже дал распоряжения двум могильщикам на кладбище.
       Алекс еле держалась на ногах от слабости. Джек МакГинес приобнял её:
       - Держись, подруга… Хорошо что удалось уберечь её тело от динго. Они порой роются в зыбких могилах…
       - Я… не знала…
       - По-моему, пора… я произведу прощальный салют, но…
       - Замечательно, Джек. Здесь по делам миссии в необжитых районах преподобный Джон Флайн, служитель пресвитерианской церкви. Он согласился совершить церемонию.
       Джек переменился. Он решал всё разом: и судебную экспертизу, и регистрацию рождений и смертей, и захоронения умерших, проверял склады, регулировал выполнение закона, помогал аборигенам…
       Пожав друг другу руки, они со священником уселись за чай, поданный Алекс. Сама же Алекс ушла в посёлок собирать людей на похороны.
       Она обошла всех, кроме Волта Кромби, уехавшего за почтой, начальника почты и начальника станции, встречавших в это время поезд.
       Перед свежевырытой в этой жёсткой земле могилой собралась небольшая толпа людей в чёрных шляпах, защищающих также от солнца. Джон Флайн коротко и отчётливо говорил о погребении.
       - Это – первая потеря в нашем рискованном начинании, - говорил он, - Тяжёлая утрата… Но без помощи сестры Кингстон и её коллег умерло бы гораздо больше людей.
       Священник прочёл ритуальную молитву и при словах: «Пепел к пеплу, прах к праху», Алекс вспомнила, что зарыла тело Мэб именно в прах, в песок…
       Но Джон Флайн предварил погребение чудесной цитатой из Книги пророка Исайи: «Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая и расцветёт как нарцисс […] укрепите ослабевшие руки и утвердите колени дрожащие; скажите робким душею: будьте тверды, не бойтесь…[…] Тогда хромой вскочит как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются воды в пустыне, и в степи – потоки. И превратится призрак вод в озеро, и жаждущая земля – в источники вод; в жилище шакалов, где они покоятся, будет место для тростника и камыша.
       В посёлке не было цветов( а если и были, их погубила бы буря, и Алекс достала белые маргаритки, высохшие как бумага, некогда украшавшие обеденный стол.
       Вместо свежих цветов девушка положила вышитый миссис Джексон платочек с яркими розочками и незабудками, она бросила его на крышку гроба, когда могилу стали закапывать. После чего отвернулась, скрывая слёзы.
       Джон Флайн, поддерживая её за локоть, убрал под руку Библию и молитвенник. Глаза здоровенного Джека МакГинеса увлажнились, и он подошёл к Алекс. Мягко сжав её ладонь. Говорить было нечего.

       Глава семнадцатая.

       С каждым возвращением в общину, Алекс острее чувствовала отсутствие Мэб. Она просто возненавидела это место за последние две недели. И хотя срок работы подходил к концу – вот-вот должны были приехать новые медсёстры на смену, Алекс с головой ушла в работу, стараясь передать им больницу по весеннему чистой, несмотря на приближение осени. Времена года здесь не сильно отличались, были одинаково сухими и ясными, только время от времени чуть холодало.
       Алекс приглашала МакГинеса к столу, так как не выдерживала обрушившегося застольного одиночества. Джек заходил, когда не было дежурства, и всё время осторожно, не назойливо, она понимала, что он надеется вернуть её расположение за это время, поддерживая её в беде и одиночестве.
       - Я так виновата, - жаловалась Алекс, - Не от того, что осталась жива, а её нет. А от того, что как медсестра я могла бы предотвратить ужасные последствия. Мэб всегда была такой сильной… Вот уж не думала!
       - Не вините себя, Алекс, - он сменил полуформальное «сестра» на обращение по имени.
       - А как же!.. Уеду из этой глуши, где всё напоминает о её погибели. Вернусь в Аделаиду.
       Лицо констебля помрачнело:
       - Полагаете, оставаясь в крупном городе, вы сможете оказывать медицинские услуги необжитым районам?
       - Нет, не думаю, что останусь там. Но, возможно, я перебралась бы в место, где было бы отлаженное водоснабжение и зелёные деревья. Даже, когда найду новую напарницу. Ведь медсёстры всегда работают в паре.
       - А не хотите ли в Алис Спрингс? - предложил Джек, - [?bloke up - тип
] , - ушли в отставку, по-моему, - и он взглянул на неё, сдвинув брови и через стол вял её за руку.
       - Алекс, хотите поехать туда со мной в качестве моей жены? Подумайте? Это гораздо дальше, но там в достатке воды и деревьев, и более умеренный и ровный в течение года климат.
       - Ах, Джек! Не знаю. Я всерьёз не задумывалась о замужестве.
       - Хорошо. Обещайте, что подумаете. Я не тороплю вас. Съездите домой. А если меня переведут в Аделаиду, я навещу Вас.
       - Я дам вам адрес. Но ничего не обещаю.
       Упаковав свои вещи, Алекс собрала вещи Мэб, чтобы отправить их мистеру Кингстону в Аделаиду. Как раз с приехавшим из Бёрдсвилля со свежей почтой Волтом Кромби. Он же передал девушке письмо от Джима Маннинга с Каппамерри. Увидев знакомый почерк и бёрдсвилльскую марку, Алекс заторопилась в дом, что дрожащими руками вскрыть конверт.
       Аккуратные, гладко линованные полстранички обращались к ней бледно-синими буквами: «Милая моя Санди! Очень сожалею о трагедии, которую тебе довелось пережить. Сестру Кингстон запомнили многие. Я собираюсь перегонять стадо буйволов и надеюсь застать тебя в течение того месяца, который остался тебе до отъезда. Я понял, что мне тебя не забыть. Судя по твоему посланию, тебе меня тоже. Мы должны увидится. Твой Джим».
       «Ну, ладно! – и Алекс почувствовала дрожь во всём теле, будто всё забурлило внутри. Значит, Джим Маннинг не может забыть её!» Неистово злорадствуя, девушка призвала весь запас гордости и злости. Думал, легко отделается после месяца разлуки?! Но через несколько дней поезд увезёт её, и он так и не дождётся её ожидающей его «у загона»:

       И – Ах! – дрожит уже слеза
       От взгляда за окно...

       Алекс холодно поблагодарила его за соболезнования в ответном письме, заявив, что немедленно уезжает на Юг, и, может, больше не вернётся. «Не хочу больше видеть это место!» («И тебя!» - хотелось ей добавить). Проигнорировав его уменьшительное прозвище, девушка подписалась важно – Александра МакФарлайн.
       При этом твёрдо решила покончить с этим пройденным этапом в её жизни. Хотя и не чувствовала гордости в его прикрытых шлем холодности словах. Но что написано – то написано. Девушка старательно заклеила письмо, так как в этом небольшом сообществе всех про всех знали всё, в том числе и о них с Джимом. И вышла за маркой, которой не оказалось под рукой. Проходя по пыльной дороге на почту, она подумала, что могла бы изменить мнение.

       Возвращаясь по бесплодной равнине. Минуя великолепные хребты Рэнджерса в узких проходах, пробитых для поезда(?). она остро обдумала путешествие, в противоположном направлении с Мэб, их первые робкие воодушевлённые порывы на Север. Кто же думал, что возвращаться ей придётся одной? Мэб схоронена на местном кладбище по каменной плитой, вдали от своего отца, которому теперь придётся ехать к ней поездом из Аделаиды.
       Алекс поменялась на товарный (?) поезд из Порт-Августы, рассматривая голубые от дельфиниума горные хребты (?) Лофти, скрывающиеся за горизонтом. Родители ждали её на станции в Аделаиде. Едва шагнув на платформу, девушка упала в объятья своей матери. Казалось, после всего случившегося произошло много времени, а мать совсем не изменилась. Может, только чуть поправилась, но ни капли не поседела, а открытые голубые глаза сияли как и прежде. Отец нежно сжимал её в своих объятиях, прижимаясь своими колючими бакенбардами к её щекам. Родители оставались прежними, но сама Алекс изменилась, стала старше и опытней той девочки. Покинувшей Аделаиду два года назад. По дороге домой в автомобиле они говорили урывками о трагической гибели Мэб.
       - Нам не давала покоя мысль, что и наша дочь могла оказаться на её месте, - взволнованно начала миссис МакФарлайн. Но Алекс коротко остановила её, сказав, что не хочет говорить об этом.
       - Мне боязно встречаться с её отцом, чтобы отдать её вещи, а ведь придётся, - рассуждала Алекс уже дома, глядя на собранные вещи Мэб. Все вещи, казалось, возвращать было бессмысленно – одежду Мэб она отдала юной аборигенке из посёлка, оставив лишь рабочую форму и головные уборы сестёр миссии. Одна из которых была впору Мэб.
       Алекс вспоминала, как они приходили за вещами Мэб, она выходила в своём испорченном костюме из хорошей шерсти: большой трижды обгорелый кусок юбки превратился в пелёнку для младенца, у матери которого не было на это средств(?). В духе Мэб было отдать Мире в утешение яркую цветную ленточку, которой та во время дежурства порой подвязывала волосы.
       Сидя у постели дочери, Франсеза МакФарлайн пыталась представить себе, каково это столкнуть в пустыне со смертью и копать могилу для подруги голыми руками…
       Содрогнувшись, она изрекла:
       - Что ж поделаешь? Тебе нужно отдохнуть от этого путешествия. И вообще…
       - Не хочу отдыхать! Мне нужно что-то делать, чтобы не думать, уставать за день так, чтобы сразу заснуть. В противном случае, я, кажется, не смогу заснуть спокойно. Перед глазами так и будет её лицо… Именно, именно, - упрекала себя Алекс, падая в объятия матери.
       - Бедная моя девочка, - и Франсеза погладила нежные кудри Александры. Казалось, разлука с дочерью ещё сильнее размягчила материнское сердце, - Что тебе пришлось пережить среди песков и зноя! Как я вижу, ты и телом стала крепче, закалилась, а вокруг глаз вроде и морщинки стали появляться?.. Пока что мелкие… надо регулярно пользоваться холодным кремом, ты скоро поправишься…
       - Но я хочу вернуться к работе как можно скорее, как только найду что-нибудь подходящее.
       - Что? Снова вернуться туда, где ты никогда не найдёшь приличного мужа?..
       - Я не собираюсь искать мужа. Я хочу лишь работать по специальности.
       Франсеза поджала губы и не ответила ни слова.
       Алекс не распаковывала вещи. За окном её как и прежде окружали знакомые аделаидские холмы. Вон, вершина Осмонд, где она давала клятву медсестры… Как будто полвека прошло. Алекс достала чёрно-рыжее пёрышко.
       - Какое красивое! – восхитилась мать, - Откуда оно у тебя?
       - Пёрышко?! О! Это – подарок! От местного полисмена. Это из хвоста какаду.
       - Подарок? Он твой поклонник?
       «Да, маменька! – раздражённо подумала Алекс, - У тебя прямо нюх на подобное. Ну так всё равно не узнаешь ни о Джиме Маннинге, ни о предложении констебля! Вообще ничего.»
       - Просто друг.
       Через неделю пришло письмо из Херготт Спрингс.
       Чувствуя, как загорелись глаза матери, едва та взяла в руки неразборчиво надписанный конверт (Джек не любил бумажной работы, постоянно откладывая её в долгий ящик), Алекс удалилась с письмом в свою комнату и закрыла за собой дверь.
       «Драгоценная Алекс, - писал Джек; он надеялся написать из Херготт Спрингс, но беспокоился, что будут сложности с переправкой через этот поселок, но городскому полицейскому передать не доверил. И кто бы не пришёл он оставлял (?) «посмотреть на его верёвки» перед тем как уйти. – Однако мне скоро уезжать, чтобы прибыть в Аделаиду. Тогда и надеюсь получить ответ на моё предложение, дорогая.»
       Алекс замкнулась, ведь он единственный, кто знал, что её пришлось пережить, и не только потому, что он её спас, ей захотелось связать с ним жизнь. На него можно положиться, он милый, добрый, и она чувствовала себя обязанной полюбить его. Она могла бы подождать и испытать свои чувства по его возвращении. Алис Спрингс стало бы совсем новым и другим местом, и в качестве жены констебля у неё было бы больше возможностей и медицинской практики в необходимых случаях. Но что - то в её сознании настороженно замолкало.
       Алекс ответила на письмо холодно.
       
       ***

       Наслаждаясь мягкой солнечной осенью, с её безветренными днями и едва заметными ночами, девушка почувствовала себя лучше. Она остановилась в пригородном саду, обрывая перезревший мускатный виноград, выглядывающий из-за забора. Ягоды были и золотисто-коричневыми и зелёными, а на вкус напоминали кишмиш. Большинство ветвей онемело от пересыхания коры, опустело от птиц и пчёл. Совсем как она – поначалу вернувшись – опустошённая и жаждущая, как душевно, так и физически.
       Хлопнули ворота, послышались шаги по крытой гравием тропинке и поворот задней двери. Алекс с болезненным страхом реагировала на добродетельных посетителей.
       И тут услышала давно знакомое:
       - Санди!
       Она обернулась. Джима Маннинга собственной персоной Алекс меньше всего предполагала здесь увидеть.
       - Ты? – чуть не задохнулась она.
       - Да, я. Я не писал и не звонил, так как ты не хотела встречаться. А когда по приезде в Херготт Спрингс узнал, что тебя нет, сел на первый же поезд. И вот я здесь.
       Девушка остолбенела, не в силах шевельнуться. Бессознательно выплюнула она непрожёванную виноградную шкурку. И вот она уже в его объятиях, ощущает себя под напором его мужской силы. Мгновенье, страстный поцелуй, и она уже не могла сопротивляться, вся её настороженность притупилась.
       Джим довёл её до садовой скамьи в тени изгороди. А что если мама выглянет в окно… Но Алекс это не беспокоило. Её переполняла радость, о которой она чуть не забыла.
       
       По традиции крупного города Джим не носил шпор, но всё же умудрялся выделяться из толпы в облегающем жакете и светлыми узкими (?как свёрла) брюками. И кажется, приобрёл новую широкополую шляпу.
       Миссис МакФарлайн была очарована этим представительным бушменом. Высокий, широко улыбающийся, когда он поведал о собственной скотоводческой станции отца, в глазах Франсезы он обрёл чуть ли не аристократический статус.
       - Полагаю, ваше состояние одно из крупных(?), мистер Маннинг, - спрашивала она, разливая чай. Шляпа Джима в этот миг целомудренно скрывалась под креслом. А слишком длинные ноги даже подогнутые под столом не портили его облика.
       - Здоровенное. Около пяти тысяч квадратных миль.
       - Квадратных миль? Сколько же вы держите скота?
       - Тысяч тридцать голов, но из-за засухи пришлось отказаться. Сейчас скот слаб для перегона, и его лучше не трогать. Я, знаете ли, ещё ни разу не перегонял стадо по-настоящему, - сказал он Алекс, представив, что мог бы отдать себя прочь(совсем), - (?)Возьмите хоть поезд, нагружённый шкурами.
       - Овцами вы так же занимаетесь?
       - Не совсем. В крупную засуху пятьдесят тысяч потеряли. В засуху даже кролики дохнут.
       - Мама, Каппамерри – край каменных степей и песчаных дюн, - вставила Алекс, - На одну скотину много акров не нужно. Не догадываешься, что за опустошение, пока не увидишь берег канала… Говорят. Это самая обширная засуха с 1902 года. Но если бы ты видела край после дождя! Просто – расцветает «как нарцисс»! За каких-нибудь три-четыре дня каждый бархан покрывается цветами красными, розовыми, жёлтыми, лиловыми… И все каменистые степи покрываются солонцом и маргаритками.
       - Но дождя приходится ждать по три года…
       - Кроме новых песчаных бурь. Но там, где Кунинбиенга впадает в Диамантину – природная вода. И на все оставшиеся кулабы и низкорослые эвкалипты прилетает тысяча птиц. Усадьба на холме поднимется над уровнем.
       - А что бывает, когда Диамантина выходит из берегов?
       - Тогда мы становимся отрезанными от Бёрдсвилля и обычно держим связь через Бетуту. Хотя вода широко разливается.
       Алекс знала, что эта живописная деталь была ей на пользу. Ей показалось странным добавление «Хотя…» Это казалось квинслендским диалектом.
       - А как надолго Вы в город, мистер Маннинг?
       - Называйте меня Джимом. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы уговорить Алекс выйти за меня.
       Алекс уставилась на него. Но заметила. Как он выигрывал в глазах её матери; миссис МакФарлайн готова была принять его как сына, которого у неё никогда не было.
       - Вполне достойный выбор, - рассказывала она мужу наедине (тот уезжал по делам, и не смог встретится с молодым человеком, просящим руки его дочери), - Я всегда говорила, – наигранно добавила она, - Что в отдалённом районе Алекс скорее найдёт себе мужа. Там не так уж и много привлекательных девушек.
       - Гм. Приберегу благословение, пока сам не увижусь с этим парнем.
       Сама Алекс поначалу отвергла предложение Джима, но не смогла забыть его и лишь после жесточайших разборок понемногу оттаяла.
       Но он знал, что ужасы края, всё-таки притягательны своей необъяснимой красотой, и понимал, что пришлось пережить девушке в её нелёгком путешествии.
       А что если бы они не встретились в саду, он бы представился матери, разговаривая на банальные темы в мастерской. У неё было бы больше времени противостоять ему.
       - Ты слишком много на себя берёшь, - не унималась Алекс, - С чего ты решил. Что я готова к замужеству?
       - Да я же давно спрашивал… Я подметил впечатления местных… И что дружбан положил на тебя глаз(?). И так сэкономил время.
       - Но ты потерял его в прошлом году.
       - Знаю. Я обезумел. Знаешь. У меня всегда был какой-то жуткий страх оказаться подкаблучником, быть повязанным на всю жизнь. Девушек люблю, а связываться боюсь.
       - Заметно.
       - Когда я получил твою открытку, подумал, что всё-таки нехорошо. Но я не смог выкинуть тебя из головы. Хотел было снова написать, но мне и это не слишком даётся.
       - И это заметно.
       - А потом услышал новости. Все были поражены. А я испугался, что и ты могла умереть. И понял, как много ты для меня значишь… Санди, прошу тебя, скажи «да».
       - Л-ладно…
       Этого мне достаточно. Милая моя девочка. Ты не пожалеешь. Обещаю.
       И он закрыл ей рот поцелуем, так чтобы она не отвертелась от своего «да».
       Отец согласился, мать была в восхищении и начала готовиться к пышной свадьбе. Алекс сдержанно бросила ей:
       - Маменька, я буду на церемонии в кремовом костюме прямого покроя и обыкновенной шляпке. Думаю, что Джим оденется скромно. Много хлопотать не нужно. Если хочешь гостей. Пригласи лишь родственников.

       Для Алекс тяжелее всего было не оставить родную семью, а разрушить намерения Джека МакГинеса. Она начала было: «Дорогой Джек!..» Но так и не смогла продолжить. Дорогой Джек! Он ведь и был дорогим, искренним другом, и ей страшно не хотелось причинять ему боль. Алекс решительно обмакнула перо в чернила и принялась писать.

       Глава восемнадцатая.

       - Мой старик – чистое золото! – хвастался Джим Маннинг по дороге «в афганце(?)» домой после их медового месяца на побережье. Ты, наверняка, ему понравишься. Он немногословный, спокойный, крепкий. Остаётся загадкой, как они сошли с матерью. Она выросла в городе, и как все женщины склонна к болтовне.
       - А кто у вас готовит?
       - Повар. По прозвищу «Ща-уйду». Когда кто-нибудь критикует его стряпню, он говорит: «Ну, и ладно, ща уйду! И готовьте сами!» Но это он только грозится.
       - А аборигенки помогают по кухне?
       - Да, к маминому неудовольствию. Ведь это единственные женщины в усадьбе, с которыми можно хотя бы на их местном наречии словом перекинуться.
       - Я бы их с малолетства обучила хорошему английскому…
       - Может и так. Да кому это надо!.. Здесь и белокожим детям тяжело образование получить!..
       - Так чёрных никогда не учили чтению?
       - Они читают мысли скота да буквы на ящиках с керосином.
       Алекс представилось, как она может принести просвещение этим диким детям природы. А их, безусловно, стоило выучить.
       Джим и Алекс выехали из Херготт Спрингс на север с экипажем Волта Кромби, потом – с почтовым на Бёрдсвилль. Алекс волновалась перед предстоящей ей встречей с Джеком МакГинесом, который так и не ответил на её последнее письмо. Она лишь утешала себя тем, что месяц службы констебля истечёт, пока они уедут. Девушка остро чувствовала, что её лицо, светящееся счастьем, сильнее резанёт его незажившую рану…
       Во время стоянки поезда Волт отлучился, и Алекс решила навестить сестёр в общине. Даже, несмотря на боль, это доставило кучу счастливых воспоминаний. Девушка взяла с собой миссис Элисон со склада, предоставив Джиму возможность выпить в мужском обществе. Алекс понимала, что женщинам строго - настрого запрещено заходить в бар, а исключение составляют официантки. Знакомую кухарку ныне сменила худенькая, тёмненькая женщина с таким кислым лицом, будто его замариновали.
       Алекс дошла до кладбища за час, защищаясь от палящего солнца широкополой шляпой. Сухо оглядела она последнее пристанище Мэб. Свежий холмик среди пыльных надгробий завершала могильная плита с выгравированной надписью:
       Вечной памяти Мэйбл Алисы Кингстон, единственной дочери Джеймса и последней Алисы Кингстон из Аделаиды, умершей 22 февраля 1914 года в возрасте 26 лет.
       Алекс разровняла на холмике высохшую землю и украсила холмик белыми ракушками, привезёнными с побережья. Растения бы здесь не прижились.
       Девушка оглянулась на безжалостную небесную лазурь и заброшенную земную твердь. Уходя, она прикрыла ворота, защищая кладбище от бестолковых коз. И так закрыла ворота своей девичьей жизни, открывая для себя новую – рядом с Джимом. Вспомнив о нём, Алекс заторопилась, так как уже успела соскучиться после недолгой разлуки. Ночь им пришлось делить с незнакомыми попутчиками в вагоне: Алекс – с двумя женщинами, а Джим – с тремя оставшимися мужчинами.
       У большого каменного здания гостиницы, отделанного балконами, Алекс заколебалась. Насколько хорошо она знает своего мужа? А что если он перебрал в баре и вернётся «в стельку» пьяный? При такой мысли она похолодела.
       Из сравнительно прохладной гостиной Алекс посматривала на окошко бара, пока не обнаружила там своего благоверного облокотившемся на прилавок; рукава его синей рубашки были закаты, шея обнажена. Свободной рукой он держал узкий бокал с пивом, перекидываясь словом с парой неряшливых субъектов. Взглянув наверх, Джим заволновался:
       - Я вмиг буду у тебя, дорогая! – крикнул он, - Допью только!
       - Я подожду в гостиной, - кивнула Алекс, чувствуя истому от того, что не может быть с ним рядом. И не может насладиться холодным пивом. Да, это – мир мужчин!
       Алекс поднялась по лестнице, зашла в «дамский» и прошлась по коридору с высоким потолком(?). Она прошла сквозь дымку, открыла комнату с двуспальной железной кроватью и по полу из мелкого линолеума вышла на широкий балкон. На улице одинокая лошадь устало топталась у почтового порога (лестницы) да собака дремала в тени оцинкованной водосточной трубы. Ну, где же Джим? Алекс уже решила одна идти к обеду. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но эта часть гостиницы была в тени уже после полудня и не было необходимости в восточном бризе. Но вот знакомые шаги. И вот уже загорелые руки мужа обнимают её. Джим поцеловал Алекс в затылок. Она жадно повернулась к нему, и оба замерли в долгом объятии.
       - [?ker-ist - "знаток " Керри- ] как давно, - спросил Джим, - Целых две ночи мы не были вместе! Не будем же терять время, - он взял её за руку и повёл за собой. Джим выбил пробку из бутылки с газировкой и подал Алекс.
       - Мог бы и пивом угостить, – заметила та.
       - Не знал, что ты любишь пиво…
       - Не то чтобы… Но тот бокал в твоей руке отливал янтарём и выглядел заманчиво. А с другой стороны – от тебя так несёт!
       - О, прости! За обедом откроем бутылку пива.
       И он начал расстёгивать её белую батистовую кофточку.

       Волт организовал прогулочный поход (пикник) на три дня туда, где всю дорогу была вода. Некоторые слабые барханчики засыпало, и лошади шагали уверенно. Всадникам захотелось сойти и размяться, Джим помог откопать забуксованные в песке колёса повозки. Становилось прохладней, с тех пор как Алекс покинула Юг, и путешествуя с двумя опытными бушменами не чувствовала ужаса перед бескрайней, безжизненной землёй, имя возможность вернуться назад.
       В Этадунну она вступила давно желанным другом, когда они заехали туда за почтой и освежились там холодным лимонадом. Миссис Раштон, мать сгоревшей Люси выглядела похудевшей, но, казалось, начала поправляться.
       Коппераманна, Уривиланьи, Манджераньи, Мирра Митта – эти звучные исконные названия ласкали слух Алекс своей музыкой. Было что-то в этом крае даже в засуху, в этой пустоте и широте горизонта, что заставляло скучать по ней в уютной Аделаиде с её приветливыми зелёными холмами. Вместе с чувством подавленности Алекс ощущала и подъём духа.
       В течение всего последующего дня они пересекали громадное пространство близ холмов Клифтона, развозя почту по небольшим почтовым ящикам на пути.
       После полудня, когда вся равнина вдоль и поперёк покрылась мелкими камушками из «крабовых норок» от некоего продолжительного потопа, подходящих к великолепному миражу. Впереди степь стала кобальтовой, среди лилового озера, окаймлённого тёмно-синими деревьями, которые, казалось, плывут над водой и возвращаются к высоким розовым скалам, а те колыхались и видоизменялись, едва к ним приблизишься. Тогда всё исчезало, будто выключили волшебный фонарь, и остался лишь горячий песок.
       У лагуны Гойдера, теперь высохшей и поросшей (?)бакаутом, они свернули к востоку, избегая зыбучих мест русла, что вывело их к краю Каменной пустыни Стёрта. Лошади срезали путь, продвигаясь вдоль слабо обозначенной дороги среди огромных красно лиловых валунов, блестящих как отполированное железо под лучами солнца. Это замедляло ход.
       Они разбили лагерь по дороге у подножия одного из барханов, направленного к северу и югу, в зависимости от хода движения. Теперь до Бёрдсвилля оставалось немного – миль тридцать пути.
       На другой день они прошли сквозь ворота широкой сетчатой ограды, покосившейся, будто пьяная.
       - Граница между штатами Южная Австралия и Квинсленд, - прокомментировал Джим, - Полагают, что защищает от кроликов.
       Когда они направились к Бёрдсвиллю, предвещавшего конец пресловутой Бёрдсвилльской трассы, лошади понеслись по пересохшему руслу Диамантины неслабым галопом. Вниз по направлению к посёлку часть канала направлялась свежей водой. Посёлок даже казался меньше и глуше, чем Херготт, к которому вели рельсы, и линия Оверланд Телеграф выглядела внушительно.
       На западе курился высокий бархан. А за ним – бесконечная череда барханов пустыни Симпсона. По всем остальным направлениям простиралась бесконечная покрытая валунами степь, огромные пространства каменных обломков, среди которых изредка попадались полувысохшие побеги солонца, видные полностью. Только улица была забита песком. Но правление Квинсленда предусмотрело правление школы.
       Сначала они остановились у здания почты, однокомнатной сторожки с окошком посередине и позади, что позволяло проветривать, когда дул свежий воздух и закрываться, защищаясь от песчаных бурь.
       Небольшое крытое крылечко, заполненное толпой народа, ожидающего сортирующейся почты – кто-то ничего не получил, кто-то – не больше пакета с медицинскими указаниями из Аделаиды. В целом весь путь в более чем восемьсот миль преодолевали из-за нескольких дорогих сердцу открыток и писем и больших посылок со всем необходимым. И при словах: «Волт едет!» или: «Почта приехала!» казавшийся вымершим посёлок снова оживал. Отовсюду слышались поздравления Джиму и его невесте.
       Всё, что откладывалось до королевской гостиницы – одноэтажного здания из местных пород камня с волнистой железной крышей, высящейся в центре мансардой длиной во всю постройку. Ничем не напоминала эта гостиница внушительного здания в Херготт Спрингс. Кровати маленькие и мрачные, столовая – длинная и узкая, как колея. Но молодая чета остановилась здесь всего лишь на ночь, пока Джим собирал повозку, оставив позади пивную среди с двумя лошадьми, которых вволю накормил дорогим сеном, привезённым поездом и почтовой фурой с юга из Кворна.
       Открывая посёлок далеко за полдень, Алекс подошла к будто манящему зелёному пруду, первый прохладный водоём с неиссякаемым источником. Её казалось, что можно было побарахтаться, сняв белые башмачки и чулки. Она окунула в воду, к счастью, лишь одну ногу. Вода была почти горячей, будто соперничая с воздухом. Только что пар не шёл. Но обманчивая вода казалась чистой и прохладной. Пальцы на её ноге покраснели, будто ошпаренные.
       Смешение голосов водяных птиц, хриплые крики какаду предвещали их вечерний водопой, являясь перед Алекс длинным зелёно-голубым потоком. Девушка оцепенела от восторга. Красный от глины берег, запруженный алой ряской выгодно оттенял бирюзовое мелководье с плывущими по нему бумажными корабликами. Зеленеющие [?bullock-bush- ] и поднимающиеся островками кулаб, окаймляя берег тростником и камышом.
       Ожил оазис с выплывающими пеликанами, с шагающими белыми и серыми цаплями, с ибисами и журавлями – ожил многоголосьем птичьих голосов, к которому присоединились… лягушки! Казалось. Чудесная благодать после затянувшейся засухи в этом месте, они выжидали. Теперь-то Алекс поняла, почему это посёлок на краю пустыни назвали Бёрдсвиллем. Город птиц.
       Они выехали рано утром, после весёлой и неспокойной ночи, в продолжение которой Джим выпал из узкой (?)растяжки, в которую они все забились, а Алекс совсем провалилась куда-то вглубь матраца. Джим решил перенести постель. Огромные номера Королевской гостиницы не были приспособлены для жизни.
       Покидая Бёрдсвилль, они пересекали высохшее русло «в сторону Каппамерри к реке», остановившись среди валунов в степи.
       С необычайным волнением и удивлением присматривалась Алекс к своему новому дому, а особенно настораживала предстоящая встреча со свекровью. Но рядом был Джим, с которым ей всё ни по чём.
       Они расположились на ночлег неподалёку от дороги. С севера на восток по пути к Диамантине перед ними высились мёртвые деревья, отмечённое одно из них каналами. Означало их (?оставление) конец пути. Прямо избыток сухих дров. Джим развёл яркий игривый костерок и подвесил котелок на треножник; замесил и испёк в золе пресную лепёшку, добавив в муку соль и холодную воду с щепоткой стёртого вручную порошка. Александре показалось, что она может привыкнуть к крепкому бушменскому чаю – чёрному и сладкому, основному освежающему напитку в буше, спасающему после долгого засушливого дня. Джим и Алекс подкрепились пресной лепёшкой с холодной жареной говядиной и куском желтоватого жира, к удивлению Алекс, оказавшемся ничуть не хуже сливочного масла.
       После ужина оба отдались своей любви под покровом звёздного неба. Луны не было, и небо сияло незнакомым бледно-голубым пламенем.
       - Какое яркое! – прошептала Алекс, но мелкие камушки, забившиеся в её спальный мешок начали покалывать спину. И тут ей подумалось, что мужчинам в буше всё-таки привычней.
       Но и она была не в счёт, жалуясь, как очередная невеста.
       Нежно прозвенели колокольчики лошадей, когда прихрамывающие(?) лошади потянулись к сухому корму. Одна из лошадей путешествовала с упряжью, другая –(?) «со шпорами», которые сбегали с другой стороны, готовые опуститься над телегой, когда ведущая лошади уставала.
       До Бёрдсвилля было восемь миль; первой среди грязных «дорог», что вела в небольшое поселение Бетута, и тогда сворачивала на север среди запасного маршрута до Каппамерри.
       Степные валуны оставались неизменны в (?железной тяжести) ржавчине, в потрясающе рыжих барханах поднималось напротив голубое небо, когда на второй день Джим объявил:
       - Вот мы и в Каппамерри. Видишь череп на пустом пне? Это знак для нашего почтальона.
       Алекс оглянулась. По другой стороне пути отчётливо выделялись кости дохлых буйволов, а чуть дальше. В крайне запустевшем и начисто обглоданном земля вокруг источника, были все скелеты понижены жарой и подвержением к сплошным мумиям верхушек над костью, с мёртвыми глазами, уставленными в никуда. Она вспомнила про Мэб, и её чуть не стошнило:
       - Джим, подожди минутку! Кажется, мне нехорошо.
       - Извини, милая. Это из-за жары?
       Ехали они с ветерком, и жара не так была заметна, но Алекс прошептала:
       - Да… Наверное.
       Джим дёрнул поводья, и лошадь, прошедшая за день двадцать миль с перерывом на ланч, остановилась с благодарностью за передышку. Рыжий бархан с другой стороны пути блестел от зноя, но без взросшего в горячем песке пустынного дуба с тёмным стволом и тонкими игольчатыми листьями, среди черноты в пестроте против сияющего рыжего песка и заброшенного густой тенью, будто в прохладном пруду.
       Она шаталась среди всего этого, и Джим поднялся с носовым платком, смочил его в воде из фляги под телегой – теперь покрывшейся слоем рыжей пыли, но ещё прохладная вода от испарения. Алекс уселась, спрятав руки под колени, удерживая голову. Джим заботливо вытер пот с её лба. Её больше не тошнило, и постепенно становилось легче.
       - Хочешь попить?
       - Нет, спасибо. Сомневаюсь, что вода долго удержится.
       - Тебе будет легче, если ты немного отдохнёшь в тени. Меня успокаивает, что Каппамерри уже близко. Там ты сможешь помыться и отдохнуть.
       Светло-каштановые локоны Алекс топорщились вокруг её лба, едва она откинула назад широкополую шляпу с тонкой вуалью.
       - Ты ещё заботишься о своей красоте, с обгорелым носом и запылённым лицом? – спросил Джим. Алекс натужно улыбнулась:
       - И как здесь выживает скот?! – сказала она, - Жестокий край!
       - Да. Есть поверье, что этот край проклят. Когда видишь увязшего в болоте вола. Ещё живого, а глаза уже выклеваны воронами…
       - Замолчи! – испугалась Алекс, а потом спросила, - Много ли пало в эту засуху?
       - Да. Падёж скота зависит от нехватки воды и своевременного корма. А весь корм в округе пропал. У скотины не хватало сил дойти до пастбища и вернуться к воде – так и дохла с голоду.
       - А я и не задумывалась об этом, когда наслаждалась ростбифом.
       - Несомненно. Это одна из крупнейших засух на нашем веку. Но мой старик не теряет оптимизма и в лучшие годы запасается впрок, а в период засухи отбирает ту скотину, что не в силах прокормить и выгрузить. Но засухи неизбежны. В былые времена говорили, что без них пустыня не пустыня, что источники пересыхают, покрываются илом.
       - Мистер Джексон говорил, что это спасение от кроликов.
       - Ага. Частично. Правительство тратило тысячи, устраивая заграждения, но их не уменьшалось с обеих сторон границы. А ещё динго. Мне даже думается, что в спокойное время они плодятся в пустыне Симпсона, а в засуху обрушиваются на наш овечий край.
       Алекс откинула со лба влажные волосы и встала:
       - Теперь я и, правда, в порядке.
       - Правда?
       - Да. Пошли.
       Джим осторожно поцеловал её и помог взобраться в двуколку. Алекс ещё долго чувствовала привкус солёного пота с его губ.

       Глава девятнадцатая.


       Тем утром они миновали первые ворота за много миль. Широкий забор простирался слева направо.
       - Лошадиное пастбище, - пояснил Джим. Всё это было похоже на большую ферму, вроде хозяйств около побережья.
       Теперь путь проходил ближе к восточной пойме Диамантины, широко разливающейся здесь с севера на юг. Путешественники миновали стадо беломордых волов, неподвижно оставшихся и тупо глядящих, также равнодушных к скачущим мимо в испуге.
       Бегущая река яркой лентой сопровождала ряд зелёных деревьев.
       - Это проток Варраварра, - объяснил Джим, - Мы в конечном итоге прозвали его так. Аборигены говорили, что старейшина, придя сюда в первый раз, сначала назвал его Варраваррапирралеллиалулламалуллакупалани.
       - Верю, - засмеялась Алекс, - Но не понимаю, как ты не сломал язык, произнося это.
       - Папа играл с нами в него, понимаешь, чтобы мы выговаривали это слово на одном дыхании, а не по слогам. Сестрёнка всегда плакала, когда у неё не получалось… Ну, вот мы и в «резиденции», - заключил Джим чуть погодя.
       Перед ними открылась группа сооружений с железными крышами и усадебным зданием в центре. Когда они подобрались ближе, Алекс тихо рассматривала во все глаза. Она была напугана, немного бестолковой. Окаменевшей местностью, но они преодолевали сквозь череду барханов. Поднимающихся как волны. Вызывающе большая каменная усадьба располагалась между двумя стыдливо зардевшимися барханами, среди которых простирался голубой водоём, открывающийся зарослями кулаб и белоствольных эвкалиптов с тонкой корой. Алекс присела от восторга:
       - О, Джим! – прошептала она, - какая прелесть!
       Крепкий забор вокруг здания почты, а с другой стороны всё зелено. Напротив стен – высокие подсолнухи. Цветущие кусты олеандра отливали розовым.
       Собаки залаяли, и ребятишки со своими мамами врассыпную подбегали по колкой траве из убежища своего поселения, приветствуя «молодого хозяина» и его жену.
       Всё племя лубра вышло на широкую крытую травой веранду усадьбы и затем бросилось на другую сторону, руки и ноги смешались в неистовом возбуждении. Кто-то открыл садовые ворота, пропуская их, кто-то принялся ухаживать за лошадьми. Джек сбросил сумки и провёл Алекс в дом.
       Миссис Маннинг ждала их на главной веранде, чтобы поздравить. Алекс, вспомнив про своё обгорелое лицо и неряшливый вид, оглядела высокую худую женщину с бледным лицом и чистыми голубыми как у Джима глазами. Платье пастельного цвета с вырезом и изящной складочкой у корсажа делало её выше. Это так не сочеталось с представлением Алекс о необжитых районах, каким и была эта отдалённая станция.
       - Мама, это – Алекс, - сказал Джим, скинув сумки и целуя мать, - А где папа?
       - Он с большинством мужчин выехал к руслу Коппамбара, где увязла часть стада…Добро пожаловать, дитя моё!- обратилась она к Алекс, взяв её за руку и холодно приложившись губами к её щеке. Будто принимать невесток было для неё обычным делом. Голос нейтрален – ни тепла, ни радушия. В самый зной Алекс почувствовала лёгкий озноб.
       - Может, выпьешь чаю? – спросила Оливия.
       - По-моему Алекс сначала лучше помыться и переодеться. Мы дважды в пути останавливались на ночлег.
       - Конечно, идём, - бросила мать Джиму через плечо, - Я приготовила вам комнату вдали от веранды.
       И Оливия повела Алекс через последнюю пару распахнутых настежь дверей в просторную комнату с широкой кроватью и столиком с мраморным верхом, на котором стоял прибор для умывания. Алекс заметила белую (?)стёганую раковину и белую москитную сетку над постелью.
       - Москиты?! Мне казалось, уж в засуху они не беспокоят!
       - Они плодятся в пойме устья реки. Только во время паводка, когда личинки выходят из воды, от них можно освободиться в жаркие месяцы.
       На столике напротив стояла керосиновая лампа, а около неё стопка книг.
       - Мне показалось, ты любишь читать. Проходи, дочка. Я покажу тебе ванную.
       Алекс сняла шляпку и повесила её на плетёное кресло. Она посмотрелась в зеркала над солидным сундуком и ужаснулась при виде своих всколоченных растрёпанных далеко не опрятных волос.
       - Ванна мне и правда надолго понадобиться, - уныло улыбнулась она, снимая чистое, разве что помятое муслиновое платье.
       - Пожалуйста. Ванна обычная, но свежая. Но вынуждена просить тебя экономить воду. Мы берём её из скважины, когда река пересыхает.
       - В Херготт мы тоже пользовались водой из скважины.
       - Чуть не забыла, что ты знакома с жизнью в буше… По мне, так никогда бы её не знать, - прошептала Оливия.
       Она подала Алекс белое с коричневым полотенце, не просохшее после стирки в мутной речной воде и полотенчико для рук.
       - На всякий случай в вашей комнате есть свежая вода и кувшин для умывания. Вот – кран с водой из скважины, вот – свежая – наверняка, захочешь вымыть голову. А я тебя оставляю.
       Алекс облегчённо рассматривала комод в углу. На нём стояла жестяная лоханка с водой для умывания и жёлтый кусок мыла. Алекс наполнила её свежеё водой. После чего погрузилась в это обилие тёплой мягко мыльной воды из скважины. Алекс погрузила в неё и голову. Вымыла она её, ополоснув в тазу и быстро вытерла насухо. Виновато заметив, что она разлила много воды на пол из линолеума – может, этот настил завезли сюда на верблюдах – и принялась торопливо вытирать одним из полотенец, пока другим замотала влажные волосы. Снова ощутила Алекс прилив чистоты и свежести. А в пустой ванне остался рыжий налёт толщиной в полдюйма.
       Надевая чистое бельё и белое муслиновое платье, что было коротко и едва прикрывало лодыжки, Алекс заколебалась, стоит ли надевать чулки?.. Было слишком жарко… Но первое впечатление!.. Алекс хотелось понравиться свекрови, но назвать её мамой она никак не решалась. Хотя и с трудом величала её миссис Маннинг.
С Джимом они встретились в спальне. Тот переоделся в поплиновую рубашку и начистил свои ботинки тёмно-вишнёвой ваксой. При встрече он заключил жену в объятия:
       - Милая моя, ты очаровательна!
       - Что, с полотенцем на голове?
       - Давай, помогу вытереть!
       Алекс присела на край кровати, пока Джим вытирал её влажные слипшееся волосы, спускающиеся длинными прядями и закрутил их под полотенце, поцеловав при этом жену в шею. Едва локоны просохли от тёплого воздуха, шедшего с веранды, они ожили и приобрели свой светлый золотистый каштановый оттенок.
       - Здорово! – говорил Джим, перебирая пальцами шёлковистые пряди Алекс. Алекс обернулась и уткнулась лицом в его грудь. Она ощутила подлинную близость во время этой невинной процедуры и почувствовала себя ребёнком. Джим отошёл к её гардеробу и принёс запечатанную от пыли щётку для волос, затем принялся расчёсывать её кудри, пока они были освещены. Потом Джим отбросил щётку на пол и толкнул на стёганное покрывало, распростёршись над ней. Алекс взволнованно обняла мужа:
       - Когда ты пойдёшь в ванную?
       - Уже был. На другой стороне – душ. Это чуть отличается: наполняешь ведро из-под керосина водой и подвешиваешь
его канатной верёвкой, а когда намыливаешься полностью, опускаешь другой конец верёвки, и вода льётся прямо на тебя! Очень освежает!
       Его рука рыскала под её муслиновой юбкой, захватывала нижнюю юбку с оборочками.
       - Нет, Джим. Не надо! – и Алекс глянула в сторону настежь распахнутой двери на веранду, - Твоя мама может зайти. Она звала меня к чаю. Джим! Ты порвёшь платье!
       - Оно и так порвано, - надулся тот, оправляя её одежду, - Я же говорил, чтобы ты не боялась мамы.
       - Я чуть-чуть…
       - Это у неё такая манера, не любит много говорить. Всё будет в порядке, когда вы познакомитесь поближе! С тех пор как отсюда уехала гувернантка и обе сестры вышли замуж, она отвыкла общаться с женщинами.
       - Может, она видит во мне соперницу?
       - Чепуха! Иди, уложи волосы!
       Перед тем, как покинуть комнату, Алекс взглянула на книги. «Про африканскую ферму» Оливии Шрейнер. Гм, интересно. Алекс слышала об этой книге, но не читала её. Вторая оказалась романом Меридит «Испытание Ричарда Феверела». А эту она уже читала. История раннего брака, рухнувшего из-за приоритета отца и слишком строгого воспитания…
       Все собрались в большой гостиной, выходившей на веранду с противоположной стороны, для этого убегала в глубину дома. Веранду закрывали жалюзи, защищающие от песчаных бурь, но теперь они были открыты навстречу прохладе. Кухня с дровяной плитой находилась в отдельной пристройке, соединённой с общим зданием.
       Домашние хлеб и масло, нарезанные тонкими ломтиками и немного покупной выпечки, слегка прогорклой на вкус.
       - Боюсь, Алекс, я не слишком хорошо пеку, - говорила Оливия Маннинг, разливая чай, - когда повар будет в добром настроении, он напечёт лучше. Сейчас я не решусь просить его.
       - Наверное, он сказал: «Ща уйду!», едва заслышав о срочной выпечке?!
       Оливия Маннинг слабо улыбнулась:
       - Что-то вроде этого. Здесь у нас много гостей не бывает, и для него это привольней. Но повар он хороший, а приживаются все тяжело, - и она подала Алекс хрупкую фарфоровую чашку, - Теперь расскажи о себе… Как добрались?
       После чая миссис Маннинг извинилась:
       - Я, как всегда в это время, пойду прилягу.
       А Джим подхватил Алекс за руку и повёл осматривать усадьбу.

       От веранды вели три коридора, затеняя с севера, запада и востока. В глубине веранды находились уютные плетёные кресла и крытая кретоном* кушетка, дававшая возможность любоваться синеватым водоёмом, окружённом розовыми барханами, пышными и белоствольными эвкалиптами, роняющими кору в воду.
       - Как кувшинки весной, - сказал Джим, - Там изумительная протока с песчаной отмелью.
       - А рыба есть?
       - Да, аборигены ловят рыбу и приносят нам в обмен на чуточку лучших «папигос». Но Ща-уйду предпочитает готовить ростбифы по-своему.
       Вспомнив про падёж скота, Алекс подумала, что не смогла бы есть рыбу.
       Джим провёл её в кабинет отца, где тот временами нехотя работал. На столе царил беспорядок, всё покрылось тонким слоем рыжей пыли, в пепельнице чернела трубка.
       - Сложно управляться со всеми делами. Мы хотели нанять бухгалтера, - пояснил Джим, - Я помогал отцу со счетами. Но он никого не подпускает к своему столу. Даже старая Люси шагу в кабинет не ступит, хотя к ней тепло относятся.
       Над головами Джима и Алекс послышалось пронзительное верещание, и хрипловатый голосок пристращал:
       - Что вы творите, разбойники-убойники?!
       - Джордж! – мягко позвал Джим, - Среди нас дама!
       Алекс взглянула наверх и обнаружила в верхнем углу под потолком головку белоснежного попугая с мягким розовым крючковатым клювом и острыми чёрными глазками, уставившимися на них.
       - Познакомься с Джорджем, - представил Джим, - Он вырос у меня на глазах и, по-моему, стал совсем ручным. Он постепенно проклевал в потолке дырку, потом сделал ход через соломенную крышу веранды, так что. Может подглядывать за мной. Не знаю, где он выучился говорить, - в спешке добавил он.
       - Это какаду?
       - Да, породы Майор Митчелл. Он живёт у реки, но нас навещает часто.
       А Джордж тем временем сверху испражнился на Алекс. Он издал верещащий звук и его розовый хохолок распушился, принимая оттенки вороньих пёрышек: жёлтых, оранжевых, белых.
       - Знает, что на мамину сторону нельзя. Пойдём, я проведу тебя, как надо.
       Они поднялись по ступенькам, и птица тут же слетела с крыши, расправив яркие крылышки. Попугай сел Джиму на плечо и принялся поклёвывать его ухо.
       - Какой красавец! – восхитилась Алекс, - Привет, Джордж!
       - Привет, Джордж! – повторил попугай.
       - Протяни ему руку, как ветку, и держи прямо… - Джим снял какаду с плеча, поднёс к запястью Алекс и посадил на её руку. Джордж незамедлительно перебрался по руке Алекс на её плечо, у той помутилось в глазах от близости птичьего клюва к щеке.
       - Отлично, Джордж! Оставайся джентльменом.
       - Забери его! – попросила Алекс, - Он великолепен, но лучше любоваться на него издали.
       Джордж перебрался на плечо Джима, пока тот показывал Алекс л;дник, хижину, построенную из сухой соломы, и коротышки упакованные тонко между мелкой проволочной сеткой, и сохранявшие влажность над головой, вода подавалась насосом с помощью ветряной мельницы.
       - Это просто здоровенный л;дник!
       - Да, мы держим в нём всё скоропортящееся, а когда совсем жарко, сами в нём спасаемся. Временами из него делают мясной амбар. А то и склад, жилище, мастерская или скобяная лавка…
       - Заткнись! Заткнись! – грубо закричал Джордж.
       - А ну-ка, Джордж, ещё разок! – и Джим вынул из кармана горсть орешков. Джордж тут же налетел на лакомство, со звонким криком шелуша каждую миндальную шкурку.
       - А теперь давай возвращайся к реке, - и Джим подбросил птицу в воздух, и после, покружив единожды, тот полетел к зарослям кулаб в пойме реки.
       - Он и не знает, что такое клетка, но прилетает всякий раз, - прокомментировал Джим.
       Все пристройки стояли прямо на песке среди зелёных заборчиков, ограждающих сад.
       - Завтра мать придёт полюбоваться садом. Она обожает свой сад.
       - Надеюсь, и мне перепадёт хоть капелька её обожания. Или, наконец, моему потомству.
       Джим взглянул на Алекс с тревогой:
       - Почему ты решила, что не нравишься Оливии?
       - Не знаю…она кажется такой холодной, будто ни при чём. Ты говорил, она отвыкла от женского общества.
       - Было дело. Но ты-то не просто женщина. Её единственный сын вырос настолько, что женился. Понятно, она сторонится тебя.
       - Не считаясь с моим впечатлением. Я бы даже сказала… замкнутостью.
       - Ей нелегко приходилось. Я как-нибудь расскажу тебе…
       
       Когда она свернули в угол к северной веранде, Джим палец прикрыл Алекс губы:
       - Мамина комната, - указал он на вторую дверь, - А здесь – папина...
       - Они спят в разных?
       - Да… Уже много лет
       В их собственной спальне Джим поцеловал свою жену и сказал:
       - Пойду, присмотрю за лошадьми. Им надо задать воды и корма. А ты передохни до обеда.
       - Отлично. Я и вправду устала. Посмотрю книги, которые мне приготовила твоя мама.
       В тот же вечер до обеда Алекс познакомилась и с Джимом Маннингом-старшим. Это был типичный обитатель здешних мест в отличие от своей жены. Высокий и сильный, с развязной походкой человека, который лучше держится в седле, загорелый до невозможности и с тугими, похожими на щётку усами. Его волосы ещё темнели, но уже начали редеть на лбу. Напряжённая жизнь вол времена засух, наводнений и песчаных бурь оставила свой отпечаток на его лице. Глаза, будто прячущиеся под бровями и между распахнутыми веками, привыкшие смотреть прямо, принимали тяжёлое смешанное выражение; рот был лаконично сжат. Именно такими и представлялись Алекс бушмены, редко открывающие рот из-за того ещё, чтобы в него не попадали мошки.
       Но когда Джим-старший улыбался, лицо его озарялось. А вокруг глаз лучиками разбегались морщинки, а спокойно открывавшиеся губы обнажали ряд крепких, белых зубов, совсем как у его сына, и его угрожающий вид вмиг улетучивался. Алекс улыбнулась в ответ. Свёкор пожал ей руку, чуть не раздавив ладонь сильными пальцами.
       - Так вот кого выбрал Джим-младший! У тебя отменный вкус, сынок! Прелестные локоны, да, мать?
       Его мягкому распеву отвечал чёткий тон Оливии Маннинг («Могу поспорить, она из Мельбурна,» - подумала Алекс):
       - Да, Джим, я заметила.
       - Хотелось бы верить. Ладно, дочка. Надеюсь, тебе будет уютно. Как она с лошадьми, Джим?
       - В седле держится.
       - Но не слишком, - вставила Алекс, - Одно время я ездила на верблюдах и это укрепилось.
       - Ну, да скоро и другому обучишься!
       К обеду подали ростбиф, как и предсказывал Джим, и это было лучшим изо всех мясных блюд, какие пробовала Алекс. Когда она объявила об этом, Джим изрёк:
       - Погоди! То ли ещё за завтраком будет!
       Оливия извинилась, что нет яиц, так как куры из-за жары не несутся.
       Полная аборигенка лубра убрала и вымыла посуду. Когда они убежали с новостями об их прибытии на станцию.
       - Люси – это «молодая хозяйка», - пояснила ей Оливия Маннинг.
       - Здравствуй, Люси, - поприветствовала её Алекс.
       - Как дела, Люси? – спросил Джим Маннинг – старший, - Она у нас уже четыре года и управляется с хозяйством, как с собственным.
       Люси расплылась в улыбке:
       - Не так уж, хосаин! – собрав тарелки, она ушла на кухню чистить и резать мясо и картошку в большой котёл, не для птицы, а для аборигенов. Другой котёл наполнился заваренным чаем, который готовили на другой стороне печи, с тех пор, как повелось пить чай после полудня. Закончив работу на кухне, Люси кухаркой лубра по имени Дженни, могла отнести еду в поселение, вместе с двумя буханками хлеба, испечёнными утром в большой каменной печи, предназначенной специально для выпечки хлеба. Так же они выпрашивали муку, жареное мясо, чай и сахар из магазина по понедельникам утром.
       Мистер Маннинг помнил. Что муж Люси – Билли был одним из лучших в магазине.
       - Он наполовину стокмен и отличный конюх!
       Алекс заметила, что её свёкор к обеду не переобул свои пыльные ботинки и не переодел брюки из кротовой кожи, но надел чистую рубашку. Отец с сыном говорили о падеже скота, о государственном корме или благополучном перегоне скота через Бёрдсвилльскую трассу. А также об аделаидских ценах. Джим привёз в подарок матери серебряную брошь, которую она теперь надела на сборчатый воротничок, застегнув у шеи.
       - Не было грозы, пока я уезжал? – спросил Джим-младший.
       - Да, пригнало чуть-чуть с дальней станции, хоть немножко подкормить. Но дождик слабенький.
       И Джим пояснил Алекс:
       - Эти типы из метеорологии водворили дождемер на виду, наверное, чтобы давать сведения в газеты каждую неделю. Я не видел этого три года.
       Когда около девяти вечера все разошлись по комнатам, Алекс поблагодарила свекровь:
       - Спасибо за книги. Меридит я уже читала, а Оливию Шрейнер ещё нет.
       - Я так и думала. Что тебе нравятся современные романы.
       - Не все… Разве что Арнольда Беннета. У меня есть кое-что из него с собой.
       - По-моему, лучше Томаса Гарди всё равно не напишешь. У меня есть его «Тэсс…». Но большинство моих книг в Мельбурне… Трудно перевозить.
       - Можете взять из моих.

       Глава двадцатая.

       Лёжа в постели с романом «Про африканскую ферму», Алекс прислушивалась, не идёт ли Джим. Он продолжал сидеть на главной веранде за разговором с отцом; ей был слышен неспешный распев Джима-старшего и мягкий говор её мужа. Это возбуждало. Приближалась их первая совместная ночь в доме, обостряющая и пробуждающая волну эмоций.
       Конечно, Джим долго не виделся с отцом, и им есть о чём поговорить. Ей нравилось прислушиваться к практичной мужской беседе, и реплика Джима: «А теперь ступай в спальню, я скоро буду!» её обидела. Ведь прошло уже около часа. Алекс начало казаться, что муж завтра бросит её с её[?primness- ].
       И уже начала засыпать, когда Джим подошёл к постели. Теперь Алекс ощутила порочное сопротивление его приближению. Демонстративно уткнулась она в книгу, заглушая ноющий стук сердца. Джим скинул на пол одежду, а сверху бросил штиблеты с резинками и скользнул к ней под одеяло, прижавшись головой к её плечу, он обнял своей ногой её ноги, робко прикрытые новой ночной сорочкой. Раскрытая страница ускользнула от взгляда Алекс. Джим подхватил книгу из её слабеющих рук и погасил лампу.
       Свет полумесяца струился с веранды сквозь дверной проём, делая москитную сетку серебристо-белой. Оба забылись, растворившись друг в друге, в чудесной бессловесной беседе своих тел, где равны и вопросы, и ответы.
       Их пробудил внезапный плач ржанки во дворе, унылый и скрипучий.
       - Как я ненавижу этих птиц! – сонно пробормотала Алекс, - Они напоминают мне о том… как ты оставил меня.
       - Оставить тебя? Вот безумец!
       - А я готова была выйти за кого угодно, лишь бы отомстить тебе.
       - Но, Слава Богу, не отомстила!
       - Богу… Джим, как-то ты выругался именем Христа. Я не слишком религиозна, но мне такое не нравится. Разве ты не христианин?
       - Уж и не знаю, кто я. Понимаю, что есть что-то, «судьба, что тени наши обрывает, так резко, как способны мы». Но всё-таки не могу поверить в Иисуса Христа, кроткого и смиренного, в непорочное зачатие и прочую чепуху. Конечно, церковникам хотелось вознести и материнство, и девственность одновременно – вот и придумали…Нет, эта религия для детишек и старушонок обоих полов.
       - Но в церкви мы венчались?!
       - А какова бы была реакция твоей маменьки, если бы этого не было?.. А обряд красивый! Все эти торжественные фразы, клятвы, символический обмен кольцами – внушительно!
       - Джим! – но она уткнулась в его плечо, чувствуя, что что-то в ней надломилось после смерти Мэб. Вспомнились и брошенные самой же Мэб слова о «непорочном зачатии» на собрании комитета миссии. Алекс снова предалась воспоминаниям:
       - А Мэб однажды сказала, что удивилась бы, если б узнала, что ты читаешь что-то, кроме амбарных и хозяйственных книг.
       - Да, ладно, я всякое читаю. Слышала бы она, как я декламирую Банджо Паттерсона или Виктора Дэйли. А больше всего люблю Вилла Огильи. Знаешь его «Девчонок и лошадок»? Нет? Он сам родом из Шотландии, а работал объездчиком и управляющим, и перегоном скота занимался:
       Кому из Неланджи скота -
       Отборные стада.
       Сквозь лес барханов вёл сюда –
       Иным уж не чета!

       Джим ещё декламировал, а Алекс погрузилась в сон, убаюканная его голосом.
       Проснулась она благодаря лучам солнца, пробивающимся сквозь ставни, и вырвалась из его объятий.

       Джим собирался в обход дальних владений на всей будущей неделе с небольшими привалами по вечерам(?) для спасения от пыли и пота и (?)большим в понедельник.
       С северо-запада надвигалась сильная песчаная буря. Грозные тучи, разрубленные свирепой молнией в ореоле крупных бурых дождевых капель издали казались погоней.
       Несколько дней спустя (?)понедельник приготовились гнать скот с использованных пастбищ в район, напоённый дождём. Джим-старший закрепил указания и оценил расстояние до двадцати - тридцати миль.
       - Знаю, может показаться невозможным, - говорил Джим, - Но корм будет, и со временем мы обрели пастбища к тому, будет куда гнать, хотя бы сохранить их численность. А вода для них и в колдобинах найдётся. И если дождик оживит этот барханистый край, то через денёк- другой зацветут дикие цветы; и как и каждый год солонец начнёт покрывать каменные степи с многочисленными валунами [?buck bush- кустарник доллара- ] колючим кустарником, оживится, и лужайки зазеленеют.
       - Вот бы увидеть это! – восхитилась Алекс, - О, Джим! Возьмите и меня с собой!.. Ведь этот путь верхом не слишком утомителен, правда?
       - Н-нет. Если ты и, правда, сможешь удержаться в седле. Но знаешь, нам придётся останавливаться на ночлег, а женщина в лагере считается плохой приметой.
       - Всё равно! Может, дождя ещё месяцы и годы не будет!
       - Не говори так, - успокоил Джим, - Это не к добру.
       Вечером за обедом после песчаной бури Джим Маннинг-старший рассказывал Алекс:
       - Знаешь, кто не видал в этом засушливом крае дождя – ничего ещё не видал. Когда мой Джим был шпингалетом лет трёх-четырёх, застал дождь, играя на заднем дворе. Он мчался оттуда, крича: «Вода с неба упала!» Помнишь, мать?
       Оливия Маннинг крепко прикусила нижнюю губу в ответ на это и, кивнув, нахмурилась.
       - Не помнишь? В 1895, когда… Ох!
       - Когда Джиму шёл девятый год. А кричал тогда не Джим. Это был…
       Лицо Оливии помертвело, она отложила прибор и вышла из комнаты.
       В мёртвой тишине едва слышны были приборы других, доедавших фрукты и пудинг. Потом Джим-старший натужно рассмеялся и сказал:
       - Точно, Джим-младший, ты-то и раньше видывал дождь, - и он обернулся к Алекс, - Сладчайшая музыка земли – капли дождя по крыше! Прямо как деньги в кармане! И всё же приятнее: благословение и уверенность, что и этот уголок в самом сердце континента не покинут Господом Богом.
       - В кое-что здесь не верится, - вставил Джим-младший, - Мне по-настоящему доводилось увидеть рыбный дождик! Рыбки были малюсенькими, но живыми и подвижными. Вроде считается. Что их клюют пеликаны, пролетая над водоёмами и они отдают выловленное в [ ? the updraught - ]пыльных туч. Но больше похоже, что их втянули в себя крупные местные вихри «Вилли» [?willy-willies- ] и снова ушли в дождь.
       - Видела я ураганы, поднимающие жестянки и ящики на воздух, но… (?)Ты не мог бы часом подтянуть мою ногу?
       - Нет, слово скаута! Правда же, папа?
       - Да, видал я их. Один хотел съесть их сырыми, когда погибал в степи от голода. Жизнь спас.
       - Прямо пять и хлебов и пять рыб, - заметила Алекс.
       - Ага. Только что манна с неба не падает.
       Оливия Маннинг вернулась, когда Люси принесла чайник. Оливия взяла его и уверенно разлила всем чай. Она так и не объяснила всем причины своего внезапного ухода, а Алекс так и не поняла её.
       - Алекс хочет проехаться с нами, когда погоним скот на новое пастбище, - сказал Джим-младший.
       Оливия, приподняв брови, промолчала. Джим-старший расхохотался за всех, вытер ладонью рот и пропел:
       - Да, пускай, коли в седле удержится!
       - Я подберу ей кого-нибудь поприличнее и поспокойнее.
       - А Вы не выезжаете верхом? – взглянула Алекс на свою свекровь. Она всё ещё затруднялась применять к ней какое-либо обращение – слово «мама» комом застревало в горле.
       Лицо Оливии вытянулось, а уголки рта опустились:
       - Никогда не выезжаю в такие дни, - холодно ответила она.
       - А в седле хорошо держится, нормально, - добавил её муж.
       Оливия принесла для Алекс выкроенную юбку, полагая, что та поедет в буш в женском седле. Принесла в спальню и любезно погнала, и выбрала гладкую хлопковую приталенную блузу с длинными рукавами для выезда.
       - А, примерка? - одобрил поцелуем Джим.
       - Почему же твоя мама не выезжает, если она хорошая наездница?
       Джим помрачнел:
       - Это – длинная история. Я как-нибудь расскажу тебе… - он подбросил её на кровать перед собой, поглаживая руку во время разговора, - когда-то… тогда моему младшему брату было всего четыре. Папа объезжал одну из дальних стоянок, и мама поехала с ним, поручив нас гувернантке – одной городской особе, не знакомой со станционной жизнью. Мы занимались в классной, но маленький Дэн всё время вертелся, пока мисс Вордсворт не выставила его, чтобы не отвлекал от занятий. Дэн выскочил вон. Он не явился и к ланчу. Аборигенам пришлось разыскивать его. Большинство из них собрались на перекличку, они ведь, как стокмены, и обнаружили лишь небольшой женский лагерь. После чего мы вернулись домой. Плача и причитая. Дэна обнаружили в домашнем пруду, рядом с ним покачивалась детская лодочка, которую папа вырезал для него из дерева. Он чуть-чуть умел плавать, но видно лодку отнесло ветром на глубину, и спасти малыша не удалось…
       - Ох!.. – ужаснулась Алекс.
       - Да, вернувшись, мать обнаружила своего младшего любимчика мёртвым. Она несколько дней не выходила из своей комнаты. По-видимому, чувствуя страшную вину, корила себя за отсутствие, пока… С тех пор она больше не выезжает верхом.
       - В пруду, наверное, с тех пор тоже не решается плавать.
       - И купаться не ходит, - и Джим немного помолчал, - Одну время её мерещилось, что её зовёт голос Дэна. Тогда однажды, когда мужчины ушли, она наполнила карманы железяками из скобяной лавки и отправилась к пруду. За ней наблюдала старая Люси.
       - Бедняжка! Как это мучительно!
       - По-видимому, она обвиняла себя больше, чем гувернантку, не доглядевшую за нами. Каждый год в день смерти Дэна мать не выходит из своей комнаты и лежит в постели.
       - Но она хоть когда-нибудь заговаривает об этом?
       - Никогда. Даже имени младшего сынишки не упоминает. Вот почему она так была потрясена вечером, когда папа спутал его со мной в рассказе о дожде. Она даже могилку его больше не посещает.
       - Я не видела могилки.
       - Её не сразу заметишь за барханом. Папа думал. Что ей будет тяжело, если бы его похоронили под её окном. По-моему. Ему она так и не простила.
       - Но ведь остались другие дети?
       - Я и моя младшая сестра. Старшая после смерти Дэна уехала к друзьям в другой район. Мама начала замыкаться в себе, будто её здесь не было; а сёстра, по-моему, хотелось поскорее покинуть дом. Мередит вышла замуж рано – в семнадцать лет.
       - И ты остался у них один.
       - Ага. И ей всё это кажется несправедливым.
       - Бедный Джим! Подобные трагедии… в детском возрасте, на тебя это, наверное, наложило свой отпечаток.
       -Мм. Пока мал, о смерти не задумываешься, но не верится, когда она забирает детей, да ещё моложе тебя самого. Это заставило меня повзрослеть. Я прогуливал уроки, гувернантка со мной не справлялась, и мама от всей души старалась обучать меня, потом меня отправили в школу-пансион.
       - И ты её возненавидел?
       - Только поначалу. Потом появились друзья, любимые предметы, вроде химии и геологии, было неплохо, но не восхитительно. Главное, к чему меня страстно приохотила мама – к чтению австралийской поэзии, баллад, учила запоминать стихи сердцем. В школе мы проходили лишь Вордсворта и Шекспира.
       - Мы тоже. Но у моей мамы и австралийские книги были: и романы Генри Кингсли, и Виктор Дэлей, и Адам Линдсей Гордон в приятном издании. Но, по-моему, она их не читала.
       - А моя мама обожает читать.

       Спустя неделю мужчины ушли, перекликая и погоняя скотину на новое пастбище. Поиски не были в тягость, разве что пара прудов и скважина пересохли и не было иного корма, кроме нескольких кустов по ту сторону барханов, да зелёной малги, которую ежедневно нарезали для скота. Скотина поглощала её полуживой, едва заметив, вместе с маяллом, растущим в пустыне, когда больше ничего не оставалось.
       Скотину держали на занятой лужайке готовые оставить её с первыми лучами солнца, пока не так жарко. Едва над верандой забрезжил рассвет, Джим убрал постель, призвал Алекс «очнуться и подняться». Алекс мгновенно пробудилась и вскочила – душа её возбуждённо парила. Она идёт в первый настоящий поход погонщика! Вещи и продукты для путешествия они собрали ещё вечером.
       Наскоро перекусив чаем с тостами, они вышли навстречу свежему, чистому утру, ещё не успевшему погасить оставшиеся ночные звёзды. С востока уверенно надвигался яркий свет, внизу у реки раскрылись цветы кулаб. Рёв скотины, обеспокоенной долгим нелёгким простоем, доносился со стороны стада, уже облепившего первый бархан, впереди нескольких стокменов, следующих за ними по пятам, щёлкая длинными покупными хлыстами.
       Для Алекс снарядили чалую кобылу, которая, по словам Джима, была лучше любого коня. Лошадь с сомнением поглядывала на всадницу, то и дело пряча от неё белки своих глаз. Но Алекс было сильно неудобно в юбке цвета хаки с разрезом и блузе с длинными рукавами, подвязанной синим шарфом. Выглядела всадница по-боевому и подражала Джиму, ехавшему впереди на кауром жеребце. На резиновой подвязке вокруг шеи Алекс висела широкополая шляпа на случай защиты от палящего солнца. Скорее по привычке упаковала она в свой вещевой мешок под седлом и аптечку первой помощи.
       - Ну, что, куртизаночка?! – спросил её Джим.
       - Не называй меня так! – обиделась Алекс, болезненно вспомнив и Мэб, и своё уменьшительное прозвище в аделаидской больнице.
       - Ладно, Санди, ладно. Хочешь. Я поведу лошадь, пока ты не привыкнешь? С Клео могут быть проблемы.
       - Ни в коем случае! – заявила Алекс, чувствуя себя увереннее. Она пошла рысью вокруг, всё время держа в поле зрения Джима. Клео превосходно слушалась.
       - Если скотину испугать, она переполошится, так что не стоит одновременно охотиться. Давай найдём ближайшее дерево для стоянки.
       - Как тебе вот это? – и Алекс взглянула на реденькую, топорщащуюся из колючих зарослей мулгу, растущую в русле между барханами. Скрип растяжки седла, сладкий запах лошадиного пота, нежный утренний воздух и крики скотины без нанизанного в коричневом потоке, что изобиловал среди них – всё это оживляло её. Всадница коснулась каблуками боков Клео и пошла рысью рядом с Джимом.
       - Забавно! – сказала она, раскрасневшись, а голубые глаза её сияли, - Хорошо что ты взял меня с собой!
       - Гм, подожди до вечера, пока седло не намозолит. Тогда не будешь благодарить.
       Поздним утром они остановились вскипятить чай. Два аборигена-стокмена разожгли собственный костерок и уселись напротив. Сухие гиджиевые дрова ярко разгорелись с едва заметным дымком и горячим пламенем… Однако другие, вездерастущей акации, которые забивались в невидимо сухой размытой почве. Джим Маннинг-старший наклонил и выдолбил пылающий уголь своими искривлёнными пальцами, чтобы запалить свою трубку. Он как всегда был спокоен и уверен, но сегодня ещё и радостно сиял. Алекс показалось, что он по-настоящему счастлив только в походной жизни. Сидя в кабинете, он просто не мог заниматься хозяйством.
       - Знаешь, - размышлял он, попыхивая трубкой, - В 1902 году в пустыне была засуха, какой не увидишь; охватила около половины хозяйств, но то был пустынный год; а в 1903 пошли дожди, и край снова обрёл великое утешение. Только бы продержаться… за время некоторых хорошо расставленных песчаных бурь…
       Алекс знала, что во время этой беседы, в которой основными насущными темами являются погода и осадки, означало исключением её от прикосновения к прошлому. Она почувствовала, что её свёкор не одобрял присутствия женщины в лагере и не принимал её. Она держала увесистый. Переданный поваром Ща-уйду кусок жаркого; тот был заодно с мужчинами.
       Джим-младший запыхтел в знак несогласия и полунасмешки. Подхватив кварту куском проволоки и после, выбивая стороны, оставляя листву для скотины; разлил свежий крепкий чай по их кружкам. Это был почти кипяток, и Алекс поставила свою кружку в тень охлаждаться.
       - Пап, что тебе представляется неправдоподобным, - спросил Джим-младший, - Нормальная засуха. Лучшие времена года – исключение. В 1880 году засуху сломили, а в 1886-ом – всё повторилось. И так через каждые пять-шесть лет. Как только организуешь загон за сезон дождей, в очередную засуху потеряешь половину скота.
       - О-ба, обалдеть, - протянул главный стокмен Милтон Тиббс. Этот невысокий солидный кривоногий(?) полукровка был из тех, кто вырос в седле. Он напомнил Алекс проводника, что вёл их до Херготт Спрингс, когда Мэйб была ещё жива.
       - Полагаю, эта засуха поломает следующий год, а то и в 1916 нагрянет. С 1911 года у нас не было по-настоящему благоприятного года, чтобы остановиться и поразмышлять, это не может последнее больше продолжаться.
       Джим взглянул неубеждённый.
       Когда они прошли район, заполненный камнями почвы – крупные алые и рыжие камни отражали солнечные лучи невыносимым блеском своих отполированных поверхностей; Алекс удивилась. Что и каменная пустыня способна оживать.
       Они остановились близ высокого и глухого бархана, такого одинокого, будто нанесенного «вилли», на ланч. Несколько пустынных дубов, густых и тёмных, создавали тень, а несколько задержавшихся в росте зарослей солонца с удовольствием пощипывал скот, подбирая также сухие и увядшие.
       В три часа дня неохотно продвигающаяся скотина внезапно оживилась, подняла головы, мыча на ходу.
       - Воду почуяли! – сказал Джим, - Надеюсь, Господи поможет их прокормить, иначе придётся возвращаться. Меньше чем через час путешественники преодолели незаметный подъём и спустились вниз к чудесным зелёным и голубовато-зелёным неувядающим зарослям солонца, лужайкам, участкам травы, начинающим покрывать землю и цветам повсюду: жёлтенькие [?Lilly-buttons- ] и голубые маргаритки, пунцовые цветки паракелии, алый пустынный горошек, покрывающий барханы в колышущейся массе. А каменную степь покрывал пиренейский солонец, бледный. Серо-голубоватый уже у подножий.
       Вода была в стоке размытой почвы, что находилась между впадинами. Облегчённо пустили к ней скотину, и пошли разбивать лагерь у подножия большого бархана. Не длиннее передвижения среди медленно проходящего скота, они могли направить лошадей: те взяли галоп, почувствовав влагу уже в «крабовых норках» и жадно припали к ней; Алекс еле сдержала поводья Клео, когда та резко повернула к воде.
       - Ну, как себя чувствуешь? – спросил Джим, когда она, наконец, сошла с лошади.
       - Совсем неплохо… Отсидела немножко, - ответила Алекс, разминая при ходьбе отёкшие бёдра.
       - То ли ещё будет утром.
       - Всё будет в порядке.
       Солнце садилось в лучах золотого заката, когда путешественники расседлали и спутали лошадей. А когда лошадей разгрузили, запылал костёр, и в золе испекли пресную лепёшку. С чаем и солёной говядиной(солониной?) всё напоминало дальний скотоводческий лагерь.

       Глава двадцать первая.

       Алекс спала в одежде. Только ботинки скинула. По низу дуло и, прислушиваясь к утренним звукам, она быстро завернулась в своё большое одеяло. Один из аборигенов направился за спутанными лошадьми, а объездчик, присматривавший за ними ночью, слез со своей лошади, разжёг костёр и уселся, пытаясь согреть то одну, то другую сторону.
       Перед глазами Алекс мелькнул запылённый ботинок, потом её мягко позвали:
       - Молодая хосайка… проснулась?
       Алекс подняла голову и увидела перед собой улыбавшегося аборигена, который протягивал ей походный термос на длинной широкой ручке.
       - Да, Микки. Что это?
       - Старший хосаин велела принести тебе горячева. Можа, хошь умыца?
       Это задело Алекс. Может, ей намекают, что пора вставать, а не лежать в спальном мешке, но жест всё-таки благородный.
       Превозмогая боль, она уселась, но едва вытянувшись из мешка попыталась встать, каждая мышца в спине и ногах резко напомнила о себе. Хотя и ехали они спокойно, сказывались вчерашние восемь часов в седле, к которым не привыкли её мышцы. Со стоном Алекс умылась и вымыла руки, утёршись носовым платком. Всё, на что она была способна, это слегка оправить волосы с помощью нескольких шпилек. После чего поплелась отыскивать дерево – ни одного поблизости не оказалось! Даже лёгонького кустика, за которым можно было присесть, и то не нашлось.
       Алекс решилась нырнуть в обилие диких цветов, едва доходивших её до пояса, когда она сидела. Конечно, и голова, и верхняя часть её туловища были заметны, и можно было догадаться, чем она была занята, но все бушмены сосредоточено уставились в противоположную сторону.
       Вернувшись, Алекс снова выполоскала руки и вылила воду, затем прошлась до бархана, чтобы немного размяться – от боли она ещё не до конца избавилась.
       После завтрака Джим сказал, что они пойдут через ближайшую скважину проверить течение и прочистить канал, когда скотина могла бы полагаться на него, когда пересохнет вода в колдобинах.
       - Пойдут не все, - сказал он, - Двое останутся приглядывать за скотиной, а аборигены немного поохотятся. На каких-нибудь сумчатых мышей и ящериц или подобных им. Аборигены любят такие лакомства из буша. Может и ты останешься передохнуть, а?
       Размявшись немного, Алекс решила забраться на вершину бархана, не превышающего ста пятидесяти футов серой глинистой колдобины в гладких рыжих волнах. Каждая впадина походила на цветник: бледно-бордовые цветки алтея, белые и золотистые бессмертники, голубенький душистый горошек и яркие светло-вишнёвые(бордовые) паракелии.
       Алекс бороздила вздымающийся мягкий податливый песок, изумляясь, как это он может столько подмётывать, и сколько семян прорастает в этой неказистой на вид почве.
       - Хотел бы я побольше земли с дюнами, - говорил ей Джим, - В дюнах, даже окаменевших, всегда есть чем прокормиться. На вид изолированный каменный край не меняется, как чернозёмные степи во время паводка; камни просто достают вымытое через «крабовые норки»(?), осевшие, но не снесённые. Каппамерри может вынести немного больше припасов, чем у нас теперь. Проблема в том, что старик делает ставку на лучшие времена, когда скот подорожает. Тогда делались слишком большие запасы склады для скота используют и перенею, и малгу, и маялл, так как других кормов нет. Песок тронется. Как человек из своей столицы, постепенно используя все свои запасы. Отец порицает мор кроликов, ранний для этого века, я сказал, что дело в плохом управлении.
       - Так и сказал?
       - И не раз. Но он и слышать не хочет. Убеждён, что земля от него никуда не денется. Но это долго растущие деревья, маяла и старый добрый солонец и низкорослая акация, которые не перерождаются. Их всходам нужно время для прорастания, и стабильный корм(питание) сеянцам(сеятелям() до того, как они смогут сеять больше(больше давать семян). Это медленный процесс оскудения, и боюсь, что необратимый.
       Теперь Алекс вспомнила об этом, растягивая шаг по голому гребню дюны, что простиралась на полмили вокруг. На пучки гиджи в овражках, на тёмные пустынные дубки в песке, солонец, покрывающий окаменелости мягкой седой накидкой. В этой части не рос спинифекс, пока они прошли по пути сквозь клочок земли, усеянный этими пучками, как подушка булавками. «Похоже на мягких дикобразиков», - хотела сказать Алекс, заметив очертания с их колючей листвой, оглядывая , кА если они были готовы прорыть нору в земле и скрыться.

       Стадо мирно паслось под присмотром белокожего фермера, объезжавшего всё вокруг верхом; скотина была склонна удивиться обилию воды и корма. Если вокруг скважины обнаруживалась новая поросль, на завтра стадо могло перейти туда, так что когда поверхность просохла, свернуло обратно к краю барханов за кормом и водой из скважины.
       Едва Алекс очутилась за склоном, забыв свою неподвижность в оживлении подъёма, она заметила, что абориген - стокмен был занят их костерком. Гиджевые дрова слабо(бледно) горели при ярком солнечном свете. Пока было жарко. Воздух так очистился и высох под чистым голубым небесным сводом, что жара не ослабевала. Пока мошек в буше не разогнал ветерок, жизнь в буше отдавала нищетой.
       Миновав это, Алекс увидела, как абориген-стокмен поджаривает большую, очищенную и выпотрошенную, пиренейскую ящерицу.
       - Ему это нравится? – спросила Алекс.
       - Как видишь. Угощение – первый сорт. Точно.
       Тут Алекс заметила, что у одного из бушменов левая ладонь перевязана шарфом.
       - Поранился, понимаешь, - застенчиво обнажил он зубы. Будто прячась под своей нависшей на глаза шляпой, чтобы стать невидимкой.
       - Пошли, Джарри, - позвал его другой, подтолкнув, - Покажем хосайке.
       Бушмен неохотно вытащил из своего окровавленного тряпья и показал жуткую рваную рану на тыльной стороне ладони:
       - Пиренейская цапнула, - ухмыльнулся Микки.
       С трудом уговорила Алекс раненого пройти с ней в «лагерь для белых», где и открыла свою аптечку первой помощи: ножницы и стерильные бинты, ватные тампоны и небольшая зелёная ванночка. Алекс нужен был кипяток, но его сто станции во фляге захватили немного, медсестра использовала его экономно, потом продезинфицировала рану йодом. Алекс удивилась, узнав, что укусившая ящерица, ядовита.
       Приготовившись использовать обжигающий йод, обнажив разом рану, чтобы очистить, Алекс заговорила, отвлекая его:
       - Тебя зовут Гарри?
       - Ага, Джарри.
       - Так Джарри или Гарри ?
       - Ага, точно.
       Она так и оставила. От йода пациент и не дрогнул. Застенчиво поблагодарил, стараясь не встречаться с ней взглядом и вернулся к своей компании, держа перевязанную белым бинтом ладонь вроде трофея.
       Алекс обнаружила, что поёт, пока моет руки и убирает свои инструменты. Отчего ей так легко на душе? И подумала, что это потому, что применила своё мастерство, пусть даже в малом. Всё-таки, это её дело.
       Тем же вечером все уселись вокруг костра, исполняя песни старых погонщиков. У одного из них, известного по прозвищу Пащенок Боб была баллада «Риф»[?”Breaker”- Прерыватель ]:
       …Тогда над песком и травою, над степью и цепью гор!
       Кони глупы?.. Напротив – западный знают простор…
       Клеймо на старом Дакки и на других волах
       Гласит: «Над Диамантиной господствуем мы в веках!..
       Алекс сидела на своих пожитках, задумавшись. Вечер был прохладным и спокойным. Ни мошек, ни москитов, а молодой месяц едва взошёл золотистым серпом рядом со светлой планетой. Пламя костра плясало, отражаясь красно-жёлтым светом на лицах вокруг. Из мрака доносилось: «Дзинь! Динь! Дон!» лошадиный колокольчиков. Вот это жизнь!
       С того, как поутихло, динго завыли где-то рядом, рукой подать, будто отвечая друг другу. Алекс почудилось, что на её голове зашевелились волосы. Тонкий вой, казалось, может подняться чище к мерцающим звёздам: протяжный вой неукрощённого желания, настоящий дикий вой.
       Джим тихонько продекламировал:

       «Никогда» прозвали дикую пустыню,
       Ту, где сотней трупов смельчаки лежат!..
       Там уж усмирили смельчакам гордыню –
       Мёртвые не плачут, мёртвые молчат!

       Под сверканьем соли, будь то днём иль ночью,
       Не страшны оскалы грозных черепов.
       Стала им наградой панихида волчья,
       Заживо схороненным сотням смельчаков.

       - Кто это написал? – спросила Алекс.
       - Баркрофт Боак. Он прибыл в Западный Квинсленд в прошлом веке.
       - Может, он и хороший поэт, но ему не стоило ставить букву впереди закона. Сверканье соли!.. Это серая солончаковая пыль сверкает?..
       - Ты ещё не видела солончак вечером в морозный полузимок при свете луны. Посеребрённые морозцем его листья сверкают как алмазы. Очень красиво!
       - Ой! – испугалась Алекс. Она вдруг почувствовала себя одним из первых европейцев, прибывших в Австралию в качестве заключённого.
       Джим склонился над ней и успокаивающе взял за руку:
       - Жалко самоубийцу, да? – спросил главный скотовод.
       - Да. Он держал себя своим походом.
       - А сколько ему было?
       - Всего двадцать шесть.
       Во мраке среди огненного кольца снова завыли динго. Больше чем один человек давал трепет. Сидя на расстоянии от их костерка, теперь аборигены затянули свою протяжную песню, заканчивающуюся внезапным: «Йаккай!»
       - Это – песня-заговор на хорошую охоту, - пояснил главный стокмен Мильтон. Он работал на оба лагеря; но «числился» за «белого», так его ещё осиротевшим подростком усыновила бездетная семья, имевшая собственную станцию.
       В середине ночи снова завыли динго, и всю долгую ночь крутые скалы отражали роковой крик: «Виирлуу! Виирлуу!»
       - Сегодня можно увидеть кенгуру и эму, - сказал Джим утром, помогая Алекс залезть в седло, - Они часто собираются вокруг скважины поживиться зеленью близ неё. Вчера мы были там днём, и потому не видели. Они обычно кормятся по утрам или вечерам, а в дневную жару залегают.
       - По-моему, мы могли увидеть больше.
       - Засуха загнала их в более закрытые для поселения края. В доброе время года они возвращаются.
       Вся партия могла бы загнать скотину к скважине, и тогда они могут вернуться от основного маршрута к станции. Клео не поддавалась Алекс после целого дня обильного корма, но вскоре затихла под седлом, и Алекс почувствовала и возрастающую уверенность, её мышцы меньше костенели. Она была смотрящей дальше, направляя езду к дому, который мог быть больше менее медленно, чем путешествие безо всякого стада. Она имела наслаждалась лагерем без, но ей пришлось спать в одежде две ночи подряд, и теперь требовалась обильная ванна. Если б не присутствие мужчин, она бы окунулась в скважину, где вода оставалась прохладной на глубине, но воду использовали для питья.
       Их толкнула (?)снизу, и это было ещё рано, когда они достигли скважины, Джим провёл её в стороне от стада, и они прошли лёгким галопом впереди всех, пока он продвинулся вверх и, взялся за её поводья.
       - Тише! – шепнул он, - Смотри – внизу у воды стадо кенгуру!
       Алекс затаила дыхание, едва заметила стайку великолепных больших рыжих кенгуру у кромки воды. Как только она двинулась ближе, они исчезли, их сильные задние ноги, стучащие по земле, их хвосты, балансирующие как руль, крупный из них остановился, присел, оглядываясь на лошадей, гордо держа голову, будто спрашивая об их вторжении на его территорию.
       - Это их роковая привычка – они теряют опору, и тогда вынуждены остановиться и вопросительно оглянуться – и это, когда они приняли выстрел.
       - Смешно охотиться на таких красивых…
       - Не беспокойся, папа выстрелил бы в них, если бы оказался здесь. Он считает, что они слишком много едят. А люблю наблюдать за ними издали.
       Е6два стадо спустилось к новому пастбищу вокруг скважины, все разошлись от центральной станции. До этого они оставили Алекс переодеться на стоянке, указанной аборигенами.
       Когда они приехали верхом, сильно путаясь в солонце и колышущихся травах, одинокая равнина гостеприимно раскрыла их макушки над порослью. Джим-старший быстро зарядил свою винтовку и с седла подстрелил птицу прямо в голову. Один из работников подобрал её, и хозяин, связав ей ноги, подвязал к передней лук; седла; безжизненно свесившиеся головы кровоточили. Птица была пухлой и ничем не напоминала домашнюю индейку, с мягкими серыми перьями и чёрно-белым узором на крыльях. Выстрел напугал Алекс, но Джим сказал, что это хорошее дополнение к домашним припасам.
       Они подошли к подножию длинного рыжего песчаного русла. Всадники освежились без взять это к разным углам. Джим-старший был впереди, чтобы распоряжаться, когда они прошли над кромкой, увидели небольшое стадо диких необъезженных лошадей(?), ведомых чёрным жеребцом среди снижающихся склонов.
       Жеребец, почуяв путников, остановился как вкопанный, расправив хвост и гриву, замерев статуей(?) напротив песчаных изваяний. Потом жалобно заржал, подзывая за собой остальных лошадей. Отозвались пятеро с тугими тёмно-коричневыми телами и одна красивая каурая лошадь с годовалым жеребёнком у ног. Жеребец повернулся, чтобы галопом увести их вниз к покатой колдобине[?clay-pan- ], где они могли бы прибавить шаг. Джим Маннинг–старший уже остановился, вскинув винтовку на плечо. Он загорелся сразу, и жеребец заволновался, спутывая широкий шаг, стараясь перейти на галоп, тогда его ноги подкосились под ним, и он упал и затих. Алекс , наблюдавшая всё это время за великолепной свободой движений дикий лошадей по рыжему песку, теперь застыла от недоверия и ужаса. Она обернулась к остановившемуся возле неё Джиму и заметила, как тот сжал челюсти, так что мышцы заиграли.
       - Как он мог? – пробормотала Алекс.
       - Это же дикий конь, - отвечал Джим, - Они здесь собираются тысячами в добрые времена года. Старик отстреливает их, чтобы не поедали весь корм.
       - Он был так прекрасен!
       - Да.
       Путники ехали в тишине, и Алекс отвернулась, чтобы не видеть поверженного тела. Из открытого рта жеребца струилась кровь, теперь застывшая пятном. Алекс возненавидела своего свёкра.
       
       ***
       Дома, устав после долгой поездки, Алекс ещё долго чувствовала тошноту, вспоминая гибель дикого жеребца. Она сразу же бросилась в постель и проснулась лишь тогда, когда вошедший Джим спросил, не хочет ли она чаю с тостом.

       Глава двадцать вторая.

       Алекс питалась одной солониной(?), которая уже начинала черстветь, и была вкуснее в поджаренном виде. Шло время забоя скота. Волов уводили на отстрел по одиночке; выпотрошенные и кровоточащие туши оттаскивали и подвешивали. Могло оставаться и немного свежего мяса – крестец для отбивной[?steaks-стейки, филей для жарки, но даже в мясном амбаре оно долго не сохранялось. Надёжнее было засолить несколько бочонков, несколько брошенных на верх от (?ветви), кровоточащей до времени года и закопченной на солнце.
       В период забоя оживлялось поселение аборигенов. Женщины и дети собирались в толпу, женщины кричали своим мужчинам, чтобы те взяли лучшую часть: печень, [?lights- ] или сладкое мясо. Не оставалось ничего, ни кишок, ни потрохов – потроха считались у аборигенов деликатесом. В пищу употреблялась вся туша до самых копыт, лишь кости отдавали собакам.
       Во время бойни Алекс держалась в стороне. Как и большинство выросших в крупном городе и любящих мясные блюда, она предпочитала не думать о том, что эти блюда – результат смерти подросших питомцев. Но, услышав пронзительные возгласы женщин, Алекс надела шляпку и вышла взглянуть. Аборигены подбирали со двора куски, оставленные белыми. Дженни, обычно опрятная в своём местном наряде, в котором выходила, аккуратно причесавшись, чтобы подавать на стол, сидела в грязи, перебирая длинную верёвку кишок, сквозь пальцы, выдавливая содержимое, вся с ног до головы в крови и грязи.
       Алекс вернулась на веранду за неоконченное письмо к своей матери. Ей живо представилось. Как ужаснулась бы Франсеза МакФарлайн, если бы её дочь описала ей в письме только что виденную сцену.
       К обеду в тот вечер свежего мяса не было, и кусок не шёл в горло.
       Люси подала главное блюдо, один из дежурных пирогов, который Ща-уйду приготовил из рубленой солонины с мятой картошкой. Ему не указывали, что это была почти последняя картошка, пока не закупили новой.
       Дженни подошла с яичным пудингом – кору неслись по-прежнему, а коровница продолжала приносить молоко дважды в день. Кити, старая аборигенка из лагеря, в это время работала – она мастерски доила корову. Но однажды утром хозяин раньше всех обходящий округу, обнаружил, что Китти с ногами стоит в ведре с тёплым молоком.
       Оливия Маннинг должно быть видела сцену разделывания туши – так широко она взглянула на Дженни, волосы которой всё ещё были растрёпаны, хотя она успела переодеться.
       - Дженни, почему ты не вымыла голову?
       Юная аборигенка пожала плечами.
       - И не вымылась?..
       - Утром мылась.
       - Сейчас же иди и хорошенько отмойся.
       Нахмурившись, Дженни проволокла свою гибкую фигуру, надулась и вышла, шлёпая босыми пятками.
       - Всегда выдаю этой девчонке мыло, - пожаловалась Оливия, - Что она с ним делает мне назло? Меняет, что ли?
       Без малого через пять минут Дженни вернулась с чайником. С её вымокших волос и платья стекала вода, а следы босых ног оставляли влажные отпечатки на полу.
       - Теперь моя можа почище! – дерзко заявила она.
       Оливия отослала её сушиться, и Люси проходя через кухню, могла слышать, как её разносят в пух и прах.
       Под вечер в поселении аборигенов, счастливо набивших себе брюхо, устраивались «посиделки с корборри» . Не столько с настоящим корборри, сколько с мимическим подражанием, притопыванием и разрисовкой тел, украшенных перьями попугаев и венками из листьев, щёлканьем музыкальных палочек и поочерёдными похлопываниями женщин. Они все уходили случайно, будто на охоту в буш за лакомством или для обмена; но лёгкая жизнь в селении, «свежая» одежда аборигенов-стокменов с их фетровыми шляпами и разноцветными шейными платками и [?”chirts”- выжимает ], заставляя их искать былые пути. Самые младшие не были в этом заинтересованы, и старики теряли свой авторитет.
       Сидя на веранде, белые слушали пение, доносившееся издали от костра, вокруг которого аборигены устроили свой пир.
       Новая песня, то есть хорошо забытая старая, что появилась со времён (?)Волшотского поселения на востоке, переносимая стригалями и погонщиками из селения в селение, пелась по-английски:
       Белый купается в ванне с водой.
       Чёрный смывает глину,
       Сходу ныряя в речку иль пруд,
       Или в Диамантину!..

       Оливия сидела, поджав губы, но прочие рассмеялись.

       После успешного лечения Гарри – Джарри, рука которого прекрасно зажила, Алекс решила, что её медицинская помощь может понадобиться и прочим обитателям поселения аборигенов. В нерешительности подходила она ко временным жилищам аборигенов и соломенным хижинам у самой воды. Несмотря на жаркое утро, возле каждой хижины теплился костерок, взметая в воздух тонкие струйки дыма.
       Алекс знала, что в глазах аборигенов это было плохим обычаем входа в лагерь [?uninvited- незваный- ]; вы ждали на расстоянии, пока не заметили, и «посланец» приходил осведомляться о делах. И вот Алекс присела на высохшее дерево неподалёку. Вскоре к ней подошёл старый абориген в бесформенных брюках и вытертой рубашке и спросил:
       - Кто звать хосайку?
       - Э… нет ли в поселении больных? Всё-таки, я – медсестра, и мой долг оказать первую помощь. Спросите Джарри, которому я вылечила руку [?makim- ], ему ведь лучше?
       - Аспирин есть?
       - А-аспирин?.. – с сомнением спросила Алекс.
       - Ага. Такие белые катышки, - он принёс грязный лоскут и развернул его, протягивая чёрный кругляшок – тектит , один из загадочных минералов, заставляющих задуматься об открытии земной атмосферы в расплавленном состоянии. (?русло) как застёжка с небольшими повреждениями в центре, похожий на след дождевой капли в тине.
       - Хорошее средство, - заверил старик, обратно завернув тектит и, протерев, спрятал его в рукаве своей рубахи, - Но аспирин лучше.
       - Ах, да! У меня есть аспирин.
       - Моя старуха занемогла. В груди что-то. Посмотрите?
       - Да, если отведёте меня к ней.
       Они прошли череду хижин, и их обступила собравшаяся толпа хихикающих ребятишек. Посещение поселения белой хозяйкой было в диковинку.
       Седая старушка в старой хлопковой грязной ночной сорочке лежала на сером шерстяном одеяле у входа в хижину. На вид ей было лет восемьдесят, но, учитывая тяжёлый образ жизни аборигенок, ей скорее всего было не больше шестидесяти. Равнодушно взглянув, она закашлялась.
       - Считаете, я могу помочь, - уточнила Алекс.
       - А как же. Мерна, эта хосайка почти как доктор, неплохо лечит. Джарри помогло.
       Мерна слабо улыбнулась.
       Алекс стала на колени в пыли и склонилась, чтобы послушать грудь старушки, задержав собственное дыхание – от немытого тела Мерны шёл резкий запах. Алекс пощупала лоб пациентки и обнаружила жар. Открыв аптечку первой помощи и чемодан с бельём, Алекс вытащила термометр, встряхнула его, находясь под пристальным вниманием и старухи, и её старика, и собравшихся вокруг детей.
       - Сейчас я положу его Вам под мышку, - невозмутимо объяснила Алекс, - Эта волшебная палочка расскажет мне о Вашей болезни, - сунуть термометр в рот больной она побоялась – та могла бы вцепиться в него сильными зубами.
       Алекс достала две таблетки аспирина, держа их на ладони.
       - Ах, аспирин! – оживился старик.
       - Пусть запьёт его водой, предупредила Алекс, и тот наклонился внутрь хижины и вынес небольшую жестянку – должно быть из-под джема, купленного в местном магазинчике, наполненную водой. Мерна приподнялась на локте, чтобы принять пилюли.
       - Итак, Вы приняли две таблетки аспирина на закате, а завтра я принесу Вам лекарство от кашля.
       Алекс понимала, если оставить Мерне всю упаковку, она примет её разом, решив, что ей сразу станет лучше от большой дозы.
       Из сундучка с тряпками Алекс вытащила корпию и, погрузив в жестянку с водой, протёрла горячее лицо Мерны. На тёмной коже не было заметно лихорадочного румянца, но Алекс знала что жар сильный – термометр показал выше ста.
       - А как Вас зовут? – спросила она старика.
       - Меня?.. Джонни.
       - Значит так, Джонни. Состояние Вашей Мерны тяжёлое. Ей надо пить побольше тёплой воды с холодным чаем – в общем, любое тёплое питьё. Потом ещё дам аспирина. Ясно?
       - Ясно.
       Алекс обернулась к ребятишкам, большинство из которых выглядели упитанными, хотя глазки их были облеплены мелкой мошкарой из буша, которая падала с их длинных загнутых ресничек. Алекс пожалела, что в её карманах нет ни конфет, ни печенья, чтобы войти к ним в доверие. Две девочки покрупнее подтолкнули вперёд маленького мальчика, волосы которого были матовыми сбоку, где запеклась кровь. Он робко стоял перед медсестрой, держа пальчик во рту и уставившись на неё немигающим взглядом.
       Алекс догадалась, что это он нырял или прыгал тоже около выступа, у воды было полно старых коряг.
       - Ну, кто принесёт воды?
       И дети бросились врассыпную, двое из них вернулись, волоча чайник, полный воды. Алекс отлила немного в чашку и добавила туда перманганата калия. Едва вода порозовела, Алекс услышала затаённые голоски:
       - Ему хорошее чудо. Точно.
       - Ему повезло.
       С помощью ватного тампона Алекс осторожно протёрла лобик Тони. Мальчик держался стойко, пока медсестра не взялась за хирургические ножницы и не обрезала волосы вокруг ранки. Ранка была глубокой, но не сильно засоренной. Смазав её при помощи палочки дезинфицирующей мазью, Алекс наложила марлевую повязку вокруг головы мальчика. Его волосы могли взлохматиться, но затвердели от пыли.
       Послышалось восхищённое бормотанье. Тони гордо улыбался.
       - Ну, вот. Завтра взгляну. Пока больше не плавай. Старайся не мочить голову. Ни капельки.
       Улыбка Тони стала смелее. Его большие глазки заблестели и потемнели, окаймлённые длинными ресницами. Женщины остались в стороне, но детям Алекс показалась великим событием. Двое из них схватились за её руки, и вся толпа сопровождала её назад до ограды сада. Некоторые, вроде Тони, были чистокровными аборигенами, но среди прочих Алекс заприметила и метисов – кожа и волосы у них были посветлее.
       Миссис Маннинг вышла на веранду:
       - Не думала. Алекс, что ты потянешь сюда чёрных детей, - сказала она, - Им строго запрещено и в дом, и в сад. Разве, когда я разрешаю им «поиграца», поливая лужайки. Иначе они все наши овощи потаскают.
       - Я не тянула их нарочно, - оправдывалась Алекс, - Они вроде как провожали меня. Я лечила старушку с острым воспалением лёгких, и хотела отнести ей утром свежего молока. А у того мальчика глубокая ранка в голове.
       - Это, знаешь ли, не благодарный народ. Лучше тебе поберечь сою энергию. А если старуха умрёт, тебя обвинят в её смерти.
       - Ох, не думаю! Но теперь она не умрёт. Это лимонное дерево?
       - Да. Но оно здесь ни при чём.
       Оливия провела невестку по всему саду за оградой, где Алекс почтительно восхитилась розовыми цветами олеандра, громадными подсолнухами и несколькими Рождественскими лилиями*, сильно выступающими зелёными корнями сквозь рыжую почву. Пальма, выглядевшая чахлой и без фиников,[?Athol-атоль дерево, тамариск и большая старая тасманская(тасманиевая) пальма, так и зовущая яркими розовыми ягодами в свою тень].
       Был и небольшой огородик: шпинат и лебеда, немного крепких сочных помидоров.
       Позднее эти помидоры пригодились бы к жареному мясу. Подумав об этом. Алекс спросила:
       - Остаются ли помидоры?
       - Совсем немного, пока ещё зелёные. Но представь горячие ветра с января по февраль, которые могут сжечь все овощи на корню. А почему ты спрашиваешь?
       Алекс хотела попросить один из помидор для больной Мерны, но, увидев твёрдо сжатый рот свекрови, придумала лучшее. Сменить тему разговора.

       Мужчины собирались выехать на весь день, но вечером в постели, когда Джим принадлежал только Алекс, она поведала ему о своём посещении поселения. Её сильно волновала возможность оказания медицинской помощи. Но к её удивлению Джим нахмурил тонкие светлые брови, скрывая иссиня-ледяной взгляд.
       - На твоём месте, я бы не ходил в поселение, - заявил он, - Если кто-то заболеет, позови их в дом. Теперь они знают, что ты можешь лечить, и так и будут приставать к тебе, а ты можешь подхватить какую-нибудь заразу.
       - Например?
       - Ой, не знаю! Чесотку, головных вшей, отрыжку Барку…
       - Знаю, я и до этого лечила аборигенов. Я осторожна. И уверяю, что вымыла голову, как только вернулась.
       - Но мне всё-таки не нравится, что ты туда ходишь!
       - Почему же?
       - Не нравится и всё! Неужели снова пойдёшь?!
       - Нет, не пойду! Неужели, ни тебя, ни твоих родителей не волнует здоровье местных жителей?
       - Волнует. Если просят помочь, то надо. Они заходят в магазин за пилюлями Робинзона и Пери Дэвиса. Их излюбленные средства. Да ещё мазь игуаны[?Goanna Salve - ].
       - Но ты же знаешь, они не попросят о помощи, если не опасно больны. Они же выносливые! Сегодня я обнаружила старушку с острым воспалением лёгких и мальчика с глубокой ранкой в голове.
       - У них то и дело головы поранены. А когда аборигенки ссорятся, воюют друг с другом [?nulla-nullas –(war clup?)].Их разум слаб, и они не задумываясь, в кровь разбивают лбы.
       - И всё-таки утром надо отнести старой Мерне молока.
       - Попроси об этом Люси.
       - Ей ещё надо смерить температуру, чтобы посмотреть, как снизился жар после аспирина.
       - Я запрещаю тебе приближаться к лагерю!
       - Боже Милостивый! Ты похож на того расиста из Херготт! Даже хуже. Ты некоторым образом в ответе за аборигенов Каппамерри. И я пойду лечить Мерну, пока она не поправится.
       - Предупреждаю, будь осмотрительна!
       - Ох! – вскипела Алекс и повернулась к мужу спиной, по плечи укутавшись в одеяло. Носятся с ней как с ребёнком, распоряжаются ею! А она-то считала себя независимой, способной содержать себя, ответственной за своих пациентов. Это было вне её убеждений. Ведь во время их свадьбы звучали слова: «К любви, чести и послушанию». Но слепая покорность годилась лишь для рабов. Алекс села на постели, сжав челюсти, и уставилась на москитную сетку. Когда Джим попробовал положить ей на плечо руку, та передёрнула плечом, сбросила её и сильнее закуталась в одеяло.
       Как только рассвело до звона треугольника, в который били (?над мужскими кварталами), разбудив каждого, Алекс выскользнула из постели и переоделась, стараясь не будить Джима.
       Она освободила защёлку не запирая садовые ворота и бросилась к ближайшему розоватому бархану, обретающему яркий оттенок в рассветных лучах. Она могла бы встретить рассвет по дороге из усадьбы до выдающейся(выступающей) точки.
       Она слышала сигнал гонга на подъём, когда достигла вершины и, обернувшись, увидела, как зазолотилось на востоке небо. Вскоре ослепительно сияющий золотой шар солнца показался на востоке над необъятной степью. Длинные тени [?steked out-steked ] поперёк русел от дома и терялись, и ветряная мельница, и стволы мелалуковых белоствольных эвкалиптов, сияющих белым золотом над зеленоватыми волнами реки.
       Два бархана и пруд на станции едва загораживали от склада, как они могли быть всегда ломались назад от скважины к естественной воде и могли и могли вскоре быть съедены барханы скудны и заболоченные водоёмы. Алекс облегчённо вздохнула, проходя вдоль изгороди; ей не хотелось сопоставлять одинокой от полудиких длиннорогих буйволов пока у подножия.
       Алекс плохо выспалась и проснулась ещё и сердитой на Джима, хотя она беспокоилась об их первой настоящей ссоре. Теперь всё её напряжение улетучилось, казалось, её дух распространялся и проплывал над бескрайней степью; небо от нежно-голубого простиралось над без изъяна, а утренний воздух ещё был свеж. Да, она любила этот край. Его называли «мёртвым сердцем» Австралии, но он оказался необъятным рыжим и полным жизни, далёким от мертвенности; и эта пустыня могла бы зацвести «как нарцисс» из любимого библейского стиха преподобного Джона Флайна, Алекс убедилась в этом. Ей захотелось увидеть разлившуюся Диамантину, которая оросила бы опустошённую окаменевшую степь.
       Макушка бархана пустовала, украшенная узором [?wind-ripples-рябь ветра ] и следами мелких ночных тварей, что никогда не показывались в дневную жару. Алекс понаблюдала за сумчатой мышью [?hopping-mouse-прыга-мыши ] к группе серебристо-серых[?cremophylla- ],но ни одно из животных не показалось.
       Алекс принялась решительно спускаться с бархана к речному проливу. Внезапно она остановилась. Где дюна разровнялась, была прочная ограда маленькой могилки… Алекс оперлась на неё, и слёзы брызнули из её глаз. На могилке была нагромождена пирамидка [?acairn- ]из камешков – конечно, защита от динго – и вырезанные из дерева [?head-board-спинка кровати ], что ветер и песчаные бури исказили так, что стало похожа на яму для хранения, выдолбленную в камне. Алекс едва различала слова: «…сын Дэниэл… четырёх лет… с глубоким прискорбием…» Сколько страдания скрывалось за этими незатейливыми словами!
       Алекс вышла к берегу пруда над простирающимся где расположилось поселение аборигенов. Стая зелёных волнистых попугайчиков потянулась к воде, облако белых хохлатых какаду с пронзительным криком летало от дерева к дереву. Были даже какаду с серыми спинками и розовыми грудками – птицы, которых почти не бывало в Херготт Спрингс, с их хохолками, будто окрашенными рассветным лучом и пепельно-серыми оттенками. Берег затенялся склонёнными кулабами, вода частично покрылась красной плавающей ряской. Алекс не отваживалась двинуться дальше, вспомнив о змеях, которые водились у воды.
       На полпути вниз с другой стороны дюны она встретила Люси (?) трудящейся по направлению вверх, взгляд её был устремлён вниз, на дорогу.
       - Младший хосаин велел найти свою хосайку.
       - Но я не терялась, Люси.
       Когда она вернулись в усадьбу, мужчины ушли и никого не было видно, но Дженни в национальном жёлтом платьице, что шло к её шоколадной коже, убирала их постели. На её лице сверкнула белозубая улыбка:
       - Завтрака покончился, - объявила она.
       - Вот и хорошо, я не голодна, - ( «а ведь проголодалась, и сильно!»)
       - Этот Тони, он рад Вашей – ему большая повязка на голове.
       - У него глубокая рана. А старой Мерны утром не видела?
       - Не-а. Уж давно больна.
       - Ладно. Я спущусь в лагерь осмотреть её и оказать помощь.
       Алекс прошла на кухню, где Ща-уйду гремел здоровыми жестяными горшками, отмывая их после завтрака. Едва Алекс показалась в дверном проёме, он раздражённо взглянул на неё:
       - Завтрак закончен.
       - Знаю. Я лишь хотела немного молока для больной лубры.
       - Молока? К столу молока не останется, если чёрным отдавать. Кормов не хватает – корова сохнет.
       - Мне всего чашечку. Хозяин разрешил, - прибавила она в тот же миг. Повар нахмурился. Но подхватил мисочку за широкую ручку и пошёл к шкафу л;днику. Когда он отвернулся, Алекс схватила с лавки кусок пресной, испечённой в золе лепёшки, и сунула в свой карман. О чём-либо ещё она не посмела просить повара. Возвращаясь домой, на ходу прожёвывая кусок лепёшки, она обыскала ванную и нашла там в шкафу бутылку с микстурой от кашля, сильно пропахнувшую анисом. Хвала добродетели! Ей не хотелось столкнуться лицом к лицу со складским сторожем, так же как и с поваром.
       Дженни закончила уборку в спальне. Алекс вернулась и переоделась в свою отдельную юбку и ботинки и блузку с длинными рукавами и высоким воротником. Хотя ей этого не позволялось, список кожных заболеваний, составленный Джимом, её беспокоил. Старая Мерна обнимала её, дети прикасались своими тонкими пальчиками…
       Как это произошло, в поселении было лишь несколько младших ребятишек. За визгом и брызгами, доносящимися с пруда, Алекс догадалась, что все они купаются. Не намочил ли Тони свою повязку? В этом она сомневалась.
       Мерна всё ещё лежала в тени своей хижины, на том же сером одеяле. Старушка выглядела лучше и встретила Алекс почти белозубой улыбкой:
       - Добрый день, хасайка!
       - Здравствуй, Мерна. Я принесла тебе немного молока.
       - Млека! – и она разом осушила всю мисочку.
       - Тебе лучше, Мерна?
       - Сами смотрите. В груди больше нет кашля, а кашляла всё время.
       - Хорошо.
       Глаза Мерны были чистыми, температура приблизилась к нормальной. Алекс показала небольшой приоткрытый кувшин, в который отлила немного микстуры. Она велела Мерне пить по глотку утром и вечером, но если ей нравится вкус, может спокойно выпить всё залпом.
       Старик Мерны вернулся, и Алекс спросила, не встретил ли он Тони у пруда, и где он.
       - Всё в порядке, хосайка. Моя его приведёт.
       Тони прибыл влажным, с него капало, на нём не было ничего, кроме рваных трусиков. От повязки и следа не осталось.
       - В воде потерялась, - невинно улыбнулся он.
       - Ох, Тони! Ты не должен был мочить её, я же говорила!
       Алекс наложила новую повязку из своего чемоданчика с бинтами, смазав йодом рану, которая не выглядела такой глубокой, что заставило Тони вскрикнуть и разок дёрнуть головой.
       - Ты можешь лазать, где угодно, но не задевай головы. Понял? Ты понял?
       - Да, хосайка. Моя понял.
       - Иначе завтра придётся прижигать.
       Мальчик убежал. Старый Джонни нащупал карман своей рубашки, а вынув из него ладонь, протянул полдюжины маленьких чёрненьких тектитов.
       - Возьмите, хосайка. Моя не надо.
       - Но, Джонни! Ты ж говорил, это у вас первое лекарство.
       - Больше нет. Аспирин много лучше.
       Алекс оставила побольше аспирина и упаковала свой чемоданчик с бинтами и аптечку первой помощи. Поблагодарив старика, Алекс направилась к усадьбе, но высокий худой человек потянул её за рукав:
       - Хосайка, Вы – докторша? Моя очень болит голова, прям до глаз!
       Осмотрев, Алекс обнаружила, что его глаза засорены песком, их требовалось промыть солевым раствором, закапать глазными каплями и замазать мазью. Здесь этого не сделать. Алекс отчаянно осмотрелась:
       - Кого-звать, хосайка? – выглянул из-за её плеча Джонни. Казалось, он пользуется авторитетом в поселении.
       - Джонни, я хочу увести этого человека с воспалёнными глазами с собой. А завтра мы вернёмся. Жди у ворот. Ближе к полудню… я помогу ему. Ладно?
       - Ладно, хосайка. Моя приведёт.
       Алекс представила, что скажет Оливия о её первом глазном пациенте. Джим редко заходил к ланчу, и она надеялась, что не зайдёт и сегодня.

       Глава двадцать третья.

       Алекс усвоила урок. В тот вечер она не рассказывала Джиму с нетерпением о своей дневной работе, и, казалось его маменька не заметила или не намекнула своего внимание на поселение. Скорее её это удивило. Наверное, если бы у Оливии и была ревность к своей невестке, как подозревала Алекс, она бы без сомнения всё рассказала сыну. Но, возможно, она была равнодушна к Джиму тоже, как чему бы то ни было.
       - Куда ты ходила этим утром? Когда я проснулся, тебя не было. И я попросил Люси поискать тебя, если бы та потерялась, я сам мог пойти искать. Не выходи больше в одиночку. Я беспокоюсь.
       - Прошу прощения. Я хотела полюбоваться рассветом и взобралась на высохшую дюну.
       Ладно, оттуда усадьбу хорошо видно. Не выходи дальше в степь. Может подняться песчаная буря, - примиряющее объяснил Джим.
       Алекс не ответила. Но после паузы произнесла:
       - Джим… там я видела могилку. Странное деревянное надгробие…[?headboard -спинка кровати ]
       - В этих краях камень не держится дольше дерева. А некоторые надписи могут стереться от ветра или зыбучих песков. Это надгробие из породы железного дерева [?waddy-tree-дерево waddy- ]. Чудесное редкое дерево, аборигены всегда делают из него свои боевые дубинки. Ныне покойный старик Томми принёс нам дерево, а мастер со станции вырезал из него надгробие.
       - Мне это напомнило могилу Мэб в Херготте. Я очень понимаю твою маму, Джим. Хотя и никак не найду с ней общий язык.
       - Не ты одна – она замкнулась ото всех нас, - Джим положил руку под голову, - Прости меня за прошлый вечер, милая. Но мне бы лучше оградить тебя от поселения. Если потребуется медицинская помощь, пусть приходят сами.
       - Но ведь не все знают. А мне бы хотелось наладить с ними контакт.
       - Тебе, наверное, наскучило сидеть на одном месте. Завтра я поеду верхом за почтой – хочешь со мной? Почтовый ящик находятся по пути в Бетуту, всего в двадцати милях отсюда.
       - Значит, сорок миль туда и обратно?
       - Ну, поедем потихоньку, на обратном пути сделаем на реке привал.
       - Нет, Джим, лучше не надо. Мне надо подучиться держаться в седле, но не на дальней дистанции. Может, возьмёшь меня с собой после заката, когда не так жарко.
       Джим поморщился. Проведя большую часть дня в седле, он не испытывал желания ездить верхом вечерами:
       - Знаешь, давай в один из вечеров на будущей недели поедем на пруд купаться?
       Алекс не ответила.
       - Не хочешь со мной? – спросил Джим.
       - Нет, что ты. Мне не нравится, когда мной командуют.
       - О чём ты, мне хотелось остаться с тобой наедине,- и
он потянулся к ней.
       - Знаешь, я действительно устала, - безо всякой обиды ответила Алекс.
       Она ещё долго лежала без сна, даже когда Джим уснул. Алекс чувствовала себя немного виноватой, что пришлось обмануть его, но иначе ей завтра утром не выйти из дома и не оказать помощь старику, а там, похоже, требуется и перевязка. Очень хотелось провести время с Джимом, но…

       Джим Маннинг-старший и Джим-младший выехали рано и скрылись из виду, а Алекс, оставшись наедине со свекровью, завтракала с ней на веранде. С тех пор, как потеплело, куры снова перестали болеть, и к столу больше не было несвежего мяса, а Ща-уйду поджаривал мясо на хорошем масле.
       Обозревая за чаем зеленовато-голубой пруд, ярко выделяющийся среди дюн, Алекс соблазнилась обратить внимание на могилку, но ей подумалось, что Оливии Маннинг лучше её не видеть. И она бросила:
       - Джим обещал как-нибудь вечерком взять меня искупаться, - заволновалась она, - Хотите с нами? Так жарко.
       Рот собеседницы оставался плотно сжатым, и она отрицательно покачала головой:
       - Нет. Я не хожу купаться. Сегодня посижу дома в холодке и почитаю одну из твоих книг. Мне понравилась «Анна из пяти посёлков».
       - Ладно… Может, Вы заметили здесь старика из поселения аборигенов – я обещала вылечить ему глаза. Кажется, у него трахома и потребуется перевязка.
       - Что? Лечить – здесь?!
       - Да… - подбородок Алекс не дрогнул, хотя сама она сильно напряглась, - Не в дом, конечно, я не пущу его дальше ворот, только окажу медицинскую помощь. Мне нужно лишь небольшое укрытие и препараты.
       - Здесь не больница, - не одобрила Оливия Маннинг, - Говоришь, ему понадобится перевязка? Попроси Люси подготовить тебе столик в тени сада, пусть там и будет твоя «клиника». На веранду я никого не пущу.
       Поражённая и благодарная Алекс и подумать не могла, что ей разрешат работать в саду, и бросила лишь:
       - Так и будет, - и отправилась проверять свои запасы ватных тампонов и чистых изумрудных лоханок. У неё была бутылка с глазными каплями и немного глазной мази[?Golden Eye- ;ointment- ].
       Когда Алекс поняла, что Люси закончила мыться, то прошла на кухню и попросила помочь ей со столиком.
       - Хозяйка дала добро, - заявила она.
       Вдвоём они принесли лёгкий складной столик, сойдя парой шагов с восточной веранды, и установили его напротив изгороди в тени [?Athol- ] дерева.
       Алекс накрыла столик чистой скатертью и с воодушевлением принялась раскладывать инструменты, включающие [?orange-stick- ] для закатывания назад под крышку. Потом наказала Люси принести котелок кипятка, но не крутого, и банку с солью.
       - Мм… Вы положите ему в глаз соли, хосайка? – уставилась та, морща собственные глаза, как от боли.
       - Лишь чуть-чуть в тёплую воду, чтобы получше промыть.
       Алекс узнала у Люси о больной Мерне, что та пошла на поправку и распространяется, что «молодая хосайка» почти как доктор». У маленького тони голова подживает, но он потерял и вторую повязку.
       Алекс представила, что мог бы понадобиться стул, не для неё, но так, что бы она могла дотянуться до глаз пациента, который был на шесть футов выше неё. Она вынесла с веранды плетёный стул и поставила его к столу. Когда всё было готово, Алекс заставила себя пойти в спальню и расслабиться, положив ноги и глубоко дыша. Её руки не должны дрожать за работой.
       Четверо свернули, ведомые полным важности Джонни. Все были стариками с седыми бородами и бровями, что делали их больше похожими на европейцев, чем младших чисто выбритых аборигенов. Двое из них еле шли, и Алекс могла бы с облегчением наложить на их глаза повязки, но это вряд ли было возможным, скорее, повязки продержались бы не дольше, чем на голове мальчика.
       Они застенчиво приближались к «штулу», пока Джонни указывал им путь, садились и запрокидывали головуы. Первый не дрогнул, пока Алекс поднимала его веки и закапывала солевым раствором, потом каплями и смазала мазью для глаз. (Это форма трахомы была известна как «песчаная порча», потому что веки пострадавших, будто забились песком.)
       Окончив процедуру, Алекс заявила:
       - В понедельник утром жду вас всех на повторный осмотр. Ещё денек, и глаза откроются. Ясно?
       - Ясно, хосайка. Пасибо, хосайка.
       Алекс была довольна своими пациентами и проведённой с утра работой. Если это сохранит зрение хотя бы одному, уже удача. Алекс пошла переодеваться и мыть руки. Она могла оставить посуду, пока ещё оставалась горячая вода для стерилизации. Однако приближалось время ланча.
       За ланчем Оливия Маннинг не спрашивала её о «клинике», не обмолвилась о ней.
       Алекс отдыхала в своей комнате, ожидая пока Люси вымоет кухню, чтобы помочь убрать ей столик. И должно быть заснула. Разбудил Алекс лай собак, и она подумала, что уже вернулся Джим. Ведь уехал он ещё утром.
       Джим подходил к кухне с письмом, адресованным «Гарольду Йенсену со ст. Каппамерри близ Бёрдсвилля. » Уже давно никто не называл повара его настоящим именем, и Джим поначалу не понял, кому адресовано письмо. Потом отдал-таки его Ща-уйду вместе с пакетом патентованных препаратов и другими почтовыми бумагами для него к распределению мужчинам.
       Алекс тем временем выскользнула в сад и виновато собрала посуду и стул. Столик сама она не смогла убрать.
       Когда она вернулась, на постели лежало письмо, подписанное рукой её матери. Алекс взяла его, ощущая странную неохоту читать его.
       Усевшись на постели, она пробежала письмо взглядом. «Очередное послание Франсезы, - думала она, читая, что последняя горничная уволена за то, что «блудила». Но следующая страница заставила Алекс вскочить, уставившись в строчки письма в её руках, - Твой отец надеется, что мы вступим в войну с Германией до конца года. Они готовят свой флот и завистливы от британской торговли во всём мире. Отец считает, что это лишь повод ждать извинения, и Кайзер посягнёт на Бельгию и Францию. Конечно, Британия дойдёт до их границы, и Австралия поможет родственной стране и империи. Майор МакФарлайн полагает, что всё может произойти за год, когда германия запомнит свой урок.»
       Такие новости шокировали Алекс. В необжитых районах газет не читали и не знали о событиях в мире. Война! Ей вспомнились времена войны с бурами, истерический патриотизм и чудовищное известие о гибели в Южной Африке сына соседей по улице.
       Конечно, здесь. Может, и не затронет. Несколько белых любителей приключений со станции могут уйти за море добровольцами. Но Джим не оставит хозяйство, и не может помышлять о походе.
       Джим, вернувшись сбросил шляпу на постель рядом с Алекс и отошёл умыться к прибору для умывания. Он не заговорил с женой и даже не пытался её поцеловать. Алекс ждала. Что он скажет, но тот ушёл мимо неё в дверь, бросив лишь, что мама ждёт их к дневному чаю.
       - Джим!..
       - Мне сейчас не до разговоров с тобой.
       Алекс прошла с ним к веранде, спрятав письмо под завязкой юбки.
       - Письмо от Марджории! – оживлённо объясняла Оливия Маннинг, - Может, на будущий год у нас будет внук. Она приглашает меня погостить.
       - Хорошо, почему бы и нет? – спросил Джим, намазывая маслом кусок хлеба и откусывая его крепкими сильными зубами, - Ты в порядке.
       - Ох, не знаю… Я так давно не ездила в Брисбен.
       - Чепуха! Напиши Мардж, что сможешь навестить ей осенью, когда не так жарко. Я подвезу тебя до Виндоры, а там ходит почтовый до Лонгрича.
       - А моя мама пишет о скорой войне с Германией! – выдохнула Алекс и вытащила письмо.
       - Это всё газеты [?scaremongering - ] – отозвался Джим.
       - Не думаю. По-видимому, мой отец изобличил.
       - Ах, да, майору видней, правда?
       Его едкий тон вогнал Алекс в краску. Она догадалась, что Джим сердит на неё, заметил её «клинику» в саду, а может, и от своей матери узнал об этом.
       - Ну, до моих родителей мировые новости быстрее доходят, чем к нам сюда в глушь, - защищалась Алекс.
       - Марджории не стоило беспокоиться, - сказала Оливия, - полагаю, она так занята собственными новостями. Я так давно мечтала о внуках. Теперь, наверное, вы с Джимом…
       - Чудесная тема, мама! – неловко заметил Джим.
       Алекс снова покраснела и опустила глаза в свою тарелку.
       - Всё правильно, Джим! – быстро отозвалась она. Это вселяло в неё некоторую надежду. Нынешнее замечание свекрови более заинтересовала в том, что происходило вокруг Алекс, что она даже не замечала, она поняла, что Оливия Маннинг хочет снова взять на руки малыша, второго Дэниэла. Если ей, Алекс удастся произвести на свет внука, это разобьёт стеклянную стену, возникшую между ней и Оливией.
       - Где тебя носит, старый хрен? – донёсся скрипучий голосок под потолком. Это попугай Джордж высунул голову через свою щёлку и поглядывал на Джима глазком, свесив голову набок.
       - Подожди, сейчас получишь печенья.
       - Гав-гав-гав! – по-собачьи залаял Джордж, поднимая свой красивый хохолок.
       Когда Дженни внесла чайник со свежезаваренным чаем, Джим попросил у повара сухого печенья.
       - Повара нет, - объявила Дженни, - Прочёл писмо, и ща-же с кухни вон.
       - Да? Должно быть, получил новость. Надеюсь, он не насовсем ушёл, а, Дженни?
       - Кто знает… Шама пещенья принесу.
       - Но сначала попроси Люси принести столик из сада.
       Дженни взглянула на Алекс:
       - Ладно, хосаин.
       - Война вряд ли коснётся нас здесь, в этой глуши, - сказала Оливия.
       Это было реакцией Алекс. Джим выглядел задумчивым. Он заметил, что, если дело дойдёт до войны, а стада шли на запасы мяса, цены на мясо могут упасть, а, следовательно, и скотина подешевеет.
       - Если бы могли лишь довезти их до рынка, - заметил он, -
Но в этом краю, в этом штате [?the stock-routes-маршруты запаса ] весь корм вышел, надо гнать скотину до конечной станции [?railhead- ].
       Оливия будто не слышала:
       - Малыш появиться уже в этом году, где-то в марте. Надеюсь, мальчик.
       Джим вернулся из кухни на веранду со свежим кипятком и сухим овсяным печеньем, потом вышел в сад, и было слышно, как он подзывает Джорджа, а попугай спускается к нему на плечо, схватив печенье в коготок и покусывая его клювом с другой стороны.
       - Порядок! Только не кроши на меня!
       - Квок?
       - А то больше не получишь!
       К столу Джим не вернулся, и до ужина и до ужина Алекс его не видела. Джим-старший поведал новости о войне, которые не занимали его больше, чем новости о внуке.
       - Да! – взглянул он на Джима, - тебе бы тоже продолжить род, а?
       - Время терпит, - вздохнул он.
       Алекс промолчала.
       Оба ковырялись в тарелках, на которых была одна из худших попыток Ща-уйду: холодное жареное мясо луком, которое Джим щедро окропил томатным соусом, что всегда стоял на столе – его выписывали по почте.
       Перед вторым Джим заявил, что от долгой поездки верхом устал, как собака, и, наверное, лучше ему принять ванну и лечь пораньше. Взволнованная от того, что оставила его одного, Алекс оставалась за столом, пока Дженни убирала после ужина. Тогда она взяла вторую чашку чая и вышла на западную веранду, наблюдая чистый оранжевый свет, струящийся среди деревьев, их листву в чёрных кружевных силуэтах на фоне зарева.
       На небе Венера разрослась, превращая солнце в вечернюю звезду, нависшую над горизонтом огромным фонарём. Глаза Алекс увлажнились, едва она увидела солнце заходящим и без золотистых лучей, и горячие слёзы упали на её руку, державшую чашку с блюдцем. Неужели и у неё – всё? И Джим никогда не поймёт её, и её медицинская помощь останется здесь ещё долго невостребованной? Они так были счастливы с Джимом поначалу. Теперь же чувствовалось отчуждение.
       Алекс с вызовом оставила чашку и ушла с веранды в свою комнату.

       Глава двадцать четвёртая.

       Пока Джим находился в ванной, Алекс поспешно разделась и нырнула в постель, надеясь притвориться спящей до его прихода. Он вернулся переодетым в пижамные штаны и с полотенцем на влажных волосах, которые из-за влажности выглядели темнее, почти каштановые.
       На столике у постели с его стороны горела лампа. Он не погасил её, но забрался под москитную сетку и лёг на спину, заложив руки под голову, и уставился в потолок. Алекс наблюдала за ним из-под прикрытых ресниц, пытаясь дышать ровно, но претвориться спящей не удалось.
       - Да, ладно, - наконец изрёк он, - ведь знаю, что не спишь...
       - Джим, я…
       - Я с тобой не разговариваю и больше не верю ни одному твоему слову. Тебе не хотелось провести со мной день ради грязных аборигенов. Мама мне рассказала, когда я, придя, спросил про столик в саду.
       - Джим, всё не так. Я и вправду не смогла бы долго ехать верхом. К тому сегодня я обещала вылечить им глаза. Не оставлять же их без помощи.
       - Могла бы хоть выехать мне навстречу.
       - Я… я не подумала об этом.
       - Ты не подумала обо мне – вот и всё. Если ты хочешь быть только медсестрой, зачем выходила за меня замуж? Ведь ради меня ты оставила работу.
       - Знаю, - Алекс нежно коснулась его загорелой руки, - Я бы предупредила тебя о сегодняшнем, но боялась, что ты меня остановишь. Я назначила своим пациентам по понедельникам утром. Надо же вылечить «песчаную заразу»
       - Правда? Мило, что хоть предупреждаешь!
       - Я не ходила в лагерь с тех пор, как ты запретил мне. Хотя уверена, что там многим нужна медицинская помощь. И я жду, что они придут сами, ведь я могу им помочь, как же этого не сделать?
       - А твой обман, что я не могу [?stomach-живот ].
       - Мог бы остановить меня, ведь так? Просто двое больных стариков остались бы без помощи.
       - По-моему, ты преувеличиваешь.
       - Ничего я не преувеличиваю. Я знакома с трахомой ещё по практике в Херготт Спрингс.
       - Закроем тему, а? Я хочу спать, - и он погасил лампу и отвернулся от Алекс.
       - Джим…
       - Что?
       - А ты всё ещё хочешь взять меня купаться? – смиренно спросила она.
       - Не знаю. Подумаю.
       От громких криков и воплей со стороны кухни оба проснулись. Пришлось зажечь свет. Вдоль веранды слышалось шлёпанье босых ног и крик Люси: «Хосаин! Хосайка! Ой-ёй! Повар, наверна, помер!» Его бы [?pinish- ].
       Люси. Не обнаружив в тёмной кухне ни огня на плите или в хлебной печи, ни теста, поставленного с вечера, пошла в комнату Ща-уйду под соломенным навесом в кухонной пристройке, но там было пусто. В тусклом свете с другой стороны она различила обратную сторону для путей, выходящих в дом.
       Поначалу они подумали, что повар уснул, но, тряхнув его за плечо, Люси обнаружила струящуюся кровь. А из его правой руки на землю упал блестящий острый нож.
       Джим в пижамных штанах бросился наружу и встретился с отцом, выскочившем на помощь из своей комнаты в одних трусах. Оливия ворчливо пыталась понять, что случилось.
       Среди бессвязных выкриков и жестикуляций Люси все заметили, что рука Люси до запястья запачкана кровью.
       - Успокойся, Люси! – твёрдо заговорил Джим-старший, - Где ты, говоришь, его обнаружила?
       - Да здесь же! Пошла разбудить, а он так и не проснулся… Ох! Ах!.. за кухней…
       - Ладно, зажги огонь и принеси хозяйке чаю. Сейчас разберёмся. Пошли, Джим.
       Они вышли и прошли в утро и посмотрели за кухонной пристройкой. В нарастающем свете показалась зазубренная [?tableau -таблица ]. Ща-уйду лежал с перерезанным горлом, на котором глубокая рана зияла постыдной пастью. Кровь стекала по груди на землю. Левая рука повара прижимала к груди окровавленное письмо.
       Джим-старший взял его за краешек кончиками пальцев, пытаясь сложить руки покойного на груди. Без сомнений, это было самоубийство. Но о докторе или медицинском освидетельствовании и заикаться было нечего – ближайший доктор жил в Винтоне, в четырёхстах милях отсюда. Покойник мог быть похоронен, а письмо послужило бы доказательством для бёрдсвилльской полиции и его прочих родственников.
       - Кажется, от бедолаги ушла жена, - сказал отец сыну, когда они возвращались в дом. Джим выглядел неважно, повар показался ему истекающим кровью, как зарезанный поросёнок или буйвол на бойне.
       Они прошли к перилам веранды, пока Джим-старший держал в пальцах окровавленное письмо:
       - «Дорогой Гарри! – читал он, - Как твой товарищ, считаю должным сообщить, что твоя жена загуляла с трактирщиком из Винтона. Она работала там, но если хочешь знать, это он её туда устроил. Слово чести! Доброжелатель». Грязная скотина! – возмутился Джим-старший.
       Алекс вышла на веранду в вишнёвом шёлковом халате из её приданного, завязывая его на ходу. Увидев окровавленное письмо, она застыла в недоумении.
       - Повар покончил с собой, перерезав себе горло, - отчётливо пояснил ей Джим, - видно из-за известия об измене жены.
       - Какой ужас! Он и вправду мёртв? Может, мне…
       - …воздержаться! – оборвал Джим, - Это не для женщин.
       - Джим, - голос Алекс чуть не надломился, - Ты забыл, что я – медсестра, имевшая дело и с несчастными случаями и с трупами. Кому-то же надо обмыть его, подготовить к захоронению. Вот только оденусь. Пока же советую прикрыть его москитной сеткой, чтобы оградить от мух и перенести на рабочий стол.
       Повернувшись, она оставила изумлённых мужчин позади.
       Люси принесла чай, глаза её всё ещё были заплаканы, обычная цветущая улыбка исчезла.
       - Я увидела его, хосайка! Уу-йё! ..
       - Всё образуется. А сейчас принеси мне тряпок, простыню и полотенце – спроси у старшей хозяйки. И два ведра воды тёплой и холодной. Поняла? Занеси всё в комнату повара.
       - Не-а. Туда больше не пойду.
       - Ладно. Оставь у входа, а я попрошу мужчин поднять его. Пойди на мужскую половину и попроси.
       Проводив Люси, Алекс выпила чаю и переоделась. Она решила надеть один из своих белых передников. Надо было прикрыть серую твиловую юбку и белую блузу. По пути на кухню она встретилась с Оливией, дающую отчаянные указания Дженни по нарезке хлеба. В печи горел огонь, над ним булькал котелок с овсянкой.
       - Ой, Алекс! – вскрикнула Оливия Маннинг, - Что за происшествие! Представляешь, здесь месяцы уйдут на поиски нового повара. Не знаю, как мы управимся.
       - Ну, может, как-нибудь, а? Люси просила у вас старые тряпки?
       - Да, она их забрала. Дженни, не режь так толсто. Это для тостов, а не для строительства!
       Рабочий стол в комнате повара был готов, и когда Люси принесла воду и чистые тряпки, Алекс поставила тазик на столик у кровати. Двое внесли тело повара, уже закрытое сеткой и плотной тканью на лице.
       - Кладите его на рабочий стол, - живо заговорила Алекс.
       Кровь на покойнике застыла и больше не растекалась. Его подобрали с обеих сторон.
       - Бедный старый Ща-уйду, - проговорил первый, снимая с головы шляпу, - он был старым засранцем. А последнее время слегка дурил.
       - Вшивый повар, а туда же, - начал второй, - Ну, ни куда бы он «ща-не ушёл», это точно.
       - Оставляем его Вам, хосайка. Лучше Вам, чем мне, - сказал первый, уходя.
       В комнате зажужжали мухи.
       Омыв тело от крови, Алекс обвязала его лоскутными бинтами, этаким шарфом вокруг рваной раны. Разрезав окровавленную рубашку, принялась омывать дальше. Штаны с ботинками она решила оставить как есть. В жестянке на полу она нашла чистую хлопковую рубашку и переодела в неё покойника. Протерев его широко открытые глаза, она закрыла их [?weighted -взвешенный ] потяжелевшие ресницы с двумя [?pennies- ].
       - Гарольд Йенсен готов к захоронению, - произнесла она, опустошив первый кувшин за дверь, выкинув туда же остатки окровавленной одежды. Она уже хотела вылить остатки воды из второго кувшина на улицу, но подумала. Что лучше ополоснуть угол дома и полить пробивающиеся Рождественские лилии. Она помнила как трудно здесь добывать воду. Вернувшись, Алекс встретилась в дверях с Джимом. Он восхищённо любовался ею.
       - Большую работу проделала, - сказал он, - Не знаю, большинство женщин завопили бы и упали в обморок, так и ничего не сумев…
       - Джим, ты забываешь, что я – медсестра. Однажды у меня был [?to lay out -вынимать ] после бы он умчался даже если никогда не пробовал. Помнишь, как я зашивала тебя конским волосом? Может, «большинство женщин» и упали бы в обморок при виде ужасной раны, обработанной конским волосом!
       - Конечно, я чуть не забыл, как впервые влюбился в тебя.
       Он подошёл, чтобы поцеловать её, но она отстранилась. Надо было ополоснуть руки в горячей воде, да и рукава блузы запачкали:
       - Мне надо вымыться, - сказала она, - Принесёшь мне кувшин воды?
       - Отлично. Сейчас будет.
       - Эту старую юбку уже не отстирать. Придётся выбросить.
       Джим отвечал, что всё тряпьё можно выбросить со старой рубашкой покойного.
       - Кстати, не пускай Люси и Дженни в комнату. Они очень суеверны. Не произноси при них имени повара. Пусть так и остаётся для них «бедолагой» или «покойным поваром».
       - Хорошо, - пообещала Алекс.
       
       Потом Гарольда Йенсена, по прозвищу Ща-уйду захоронили на маленьком кладбище в полумиле от приусадебных построек; Джим-старший написал офицеру полиции в Винтон, чтобы известили его вдову, а также вложил в письмо чек с его жалованьем ха последний месяц.
       Отчитавшись о несчастном случае перед бёрдсвилльской полицией, он отослал кое-какие вещи повара – перочинный ножик с перламутровой ручкой, серебряные часы на цепочке, пухлый бумажник с документами и фотографиями и несколько фунтов, обнаруженных в портсигаре. В сундучке нашлась и запасная одежда Ща-уйду, но её пересылать не стоило. Всё могло случайно задержаться по пути в Винтон. Письмо и посылку отправили почтой по трассе «Бетута - Бёрдсвилль».
       - Почтальона обратно нет вторую неделю, - сказал Джим, - Хочешь поехать со мной? Я найму повозку?
       - А можно часть пути я буду править сама?
       - Как хочешь!
       По почте отправили и запрос на нового повара. Ответа, может, придётся ждать месяцы, а несколько дорожных рабочих повернулись [?turned up-поднятый ] к этой изолированной станции.
       Алекс полагала, что не слишком сильна в кулинарии, резвее что в диетпитании, которое вряд ли подходило крепким скотоводам, но она решила научиться выпекать хлеб и пресные лепёшки. В однообразных действиях было своё удовольствие: месить огромные куски теста и оставлять их подниматься под крышками в тёплом углу. Хлеб набирал силу как живой. Её первые опыты получились тугими, но когда она [ ?turned out - выпущенный ] наконец приличную буханку, почувствовала глубокое удовлетворение. Для лепёшки требовалось лишь смешать холодную воду с мукой до однородной массы с добавлением сахара и соли. Главное, не [to over-cook- сверхготовить ] от того до другого начинались трудности. И запомнить подход – Алекс делала одну кучу без, и это приходило, как жернова, ровные и острые. Первая буханка вышла «комом», и Алекс закопала её под покровом мрака ночью в саду.
       Теперь она наслаждалась долгой возможностью везти повозку, погоняя лошадь за поводья, а позади сидел Джим. Выехали они до рассвета, хвост повозки потяжелел от фляг и запаса воды в бурдюках внизу. Большую часть пути они могли не быть дольше от многочисленных каналов Диамантины; но едва Джим обратил внимание (указал) , что большинство их них оказалось высохшими. Часть пути их сопровождал укрощённый Джимом крупный журавль бролга. Огромная птица с мягким серым опереньем, длинной шеей и долгими ногами времена летала за Джимом, когда тот объезжал верхом владения, приземляясь во время его остановок, и улетала совсем, когда пора было к своим сородичам на пруду.
       - Может, он меня за своего принимает? – недоумевал Джим, - Их называют «природными спутниками».
       - А вдруг это – самка, и влюбилась в тебя?
       - Об этом я не подумал.
       Почту ждали у пустого бархана, помеченного манящим [?scull of steer- весло держится- ] .
       На обратном пути Джим [?pulled off- тянувший не ] дорогу вдоль речных каналов, где несколько деревьев создавали тенёк для отдыха лошадей.
       Наломав сухих веток, Джим разжёг костёр и вскипятил воду в котелке, хрупкие ветки трещали, как выстрелы. Тут же стая чёрных какаду поднялась над вымершим пролеском вдоль канала. Они ворчали, как бесенята, тяжело и неуклюже летая, в то время как ярко-красные перья в их хвостах отливали на солнце. Странные жестокие с резкими голосами, они меньше всего походили на птиц, скорее на тёмных духов этого края – рыжего сердца Австралии, принадлежащие, как и аборигены к её тысячелетним сказкам их языческой веры [?dream-time- ]. Алекс почувствовала полувосторженный, полусуеверный трепет, что даже дрожь побежала по спине. Когда они уселись в тени за крепким чаем, Алекс задумчиво изрекла:
       - Знаешь, я сейчас представила, что отправляемые и получаемые в Каппамерри письма не случайность. Я чувствовала себя потерянной месяцы с тех пор, как ты впервые покинул Херготт Спрингс.
       - До почты не близко Но я мог написать приличное письмо, пока я был, об этом. По пути в Бёрдсвилль я купил открытку, чтобы послать её в письме. Потом отправил с двумя почтальонами, не зная, что написать.
       - Написал бы: «Скучаю».
       - Ага. Ладно. С тех пор я исправился, да?
       Они помедлили в тени из-за самой жаркой части дня, тогда Алекс сказала, что должна вернуться вовремя, чтобы помочь с ужином.
       - Бедная Оливия выполняет большую часть работ по кухне, а она их терпеть не может. Люси способна на самое простое, вроде варки яиц, приготовления тостов и жарку мяса, но и это большая подмога для твоей мамы.
       - В конце концов, ты печёшь хлеб для всех в доме. Шесть буханок в день – не так уж и плохо. Но надеюсь, что скоро будет на складах. У нас осталось не так много муки.
       Джим рассказал, что полугодового запаса хватает до Рождества. Это могло проходить долгий путь вокруг от Брисбена, по железной дороге, а потом экипажем до Виндоры, а то и с караванам верблюдов до станции между Барку и Диамантиной.
       - Для того мы храним джем корзинами, а муку центнерами, масло упаковываем в жестяные коробки, а керосин – в четырёхгаллоновые жестяные фляги. Чтобы всё это погрузить, нужна дюжина верблюдов. Папа завёл специальный порядок, чтобы орехи, сухофрукты и песочный коржик к Рождеству. А мы откармливаем кур, чтобы не залежались.
       - Нас ждёт первое совместное Рождество! – с этими словами Алекс поцеловала Джима.

       Глава двадцать пятая.

       Вопреки возражениям Джима и неодобрению Оливии, Алекс развернула деятельность, едва несколько матерей принесли ей в понедельник своих детей для осмотра в саду. У одного малыша была дизентерия, у другого – отрезало ступню; подчас сами аборигенки лубра приходили с такими ужасными ранами на голове, полученными в женских потасовках.
       Алекс просила маму прислать ей новую коробку бинтов, мази и кремы – она чувствовала, что делает благое дело. Давнюю затею обучать ребятишек грамоте пришлось забыть – превратить веранду в школьный класс ей бы точно не позволили. К несчастью, почти все дети сопливились из-за нездорового питания и недостатка витамина С; хотя глазки их казались широкими и блестящими, в низ постоянно заползала лесная мошкара. Оливия держалась от них подальше.
       Однажды утром принесли малыша с жутко обожжёнными ступнями и лодыжками. Наверное, заигравшись, прыгнул в костёр, и его вытащили за штанишки с горячих углей.
       Алекс не колеблясь, велела двоим аборигенам перенести мальчика на веранду, где она [? Let down- (упадок, разочарованиеподведенный] накрыла холстом стул, пока это было почти ровным и сложенным одеялом с чистой простынёй вдвое над эти для матраса. Наказав Дженни нагреть в кухне воды, Алекс принялась за поднос с мисочками, хирургическими марлями, щипцами и повязками(?одеждой, корпией, тряпками). Обе ступни мальчика были так сильно обожжены, что поначалу тот и шагу не мог ступить. Рано нужно было держать в чистоте и менять повязки два раза в день, оберегая от мух и пыли. До лагеря его, конечно, не довести?!.
       Малыша звали Вонданом. Он был чистокровным аборигеном. Ни родителей, ни родни в лагере у него не было; как калеку его оставили после семьи аборигенов-кочевников, когда его мама умерла. Так и вынянчили «тёти» и «дяди» из Каппамерри.
       Алекс показалось, что ему не больше десяти. Поставив перед мальчиком столик с кувшином, чашкой и хирургическим подносом, она дала своему пациенту аспирин с кодеином по возможности большей дозой, чтобы он выдержал боль, хотя бы не плача и не жалуясь, сжав зубы и участив дыхание. С помощью Дженни Алекс соорудила навес из москитной сетки. Вондана она устроила на задней веранде, так как две остальные вели в жилые комнаты. Выходя к ланчу из своей спальни, Оливия узрела это явление на своей веранде и остановилась , как вкопанная, затем быстро подошла к Алекс:
       - Что происходит? Почему этот чёрный малыш спит на веранде?
       - Да, простите. Я не хотела Вас беспокоить, но отправить его в лагерь я не смогла. У него сильные ожоги обеих ступней, и он не может ходить. А ещё он не оправился от шока.
       - Но не здесь же его оставлять! Здесь даже лубры не спят. Конечно, я не позволю…
       - Позвольте, хоть ненадолго! Как только он поправится, я отправлю его в поселение. И буду только навещать, чтобы сменять повязки.
       - Джим этого не одобрит.
       Алекс молча пошла есть свой поджаренный рис.
       Пока Вондан спал, она прошла в кухню приготовить немного жидкой овсянки. После ланча положила её в миску, заправив золотой патокой и козьим молоком, и отнесла Вондану. Тот спросонок враждебно осматривался. Алекс решила попросить Люси покормить его, так как к ней и Дженни он был привязан, кто мог бы помочь облегчить его страдания. Как только ему станет лучше, его уведут под опеку других детей.
       - Вондан, тебе надо больше пить, - сказала Алекс, поднося к губам мальчика чашку с водой. Лицо его было спокойным, лишь брови слегка нахмурились от боли, - Ещё, ещё, всю чашку! Выпил? Вот умница!
       Но Вондан, как она заметила позднее, за время питья не спускал глаз с кувшина с широким горлом. Она нашла также стеклянный графин и показала мальчику, как им пользуются. Казалось, малыш увлёкся процессом, но сложный движения были большой проблемой. Обнаружив на кухне старое блюдо для выпечки, Алекс показала Люси, как удобнее подложить его мальчику сбоку. Но старая Люси приготовилась держать мальчика без над краем веранды. Алекс молилась, чтобы её свекровь этого не заметила. Позднее она могла обходить вокруг с лопатой и покрывалом.
       Едва мужчины вернулись домой, Оливия встретила их на веранде с жалобами:
       - Джим! Твоя жена подобрала грязного негритёнка из поселения и уложила спать на веранде. Поговори с ней, пожалуйста!
       Обеспокоено глянув, Джим бросил лишь, что можно бы подождать, пока его не вымоют. Джим-старший поинтересовался, что с мальчиком.
       Алекс высунувшись, чтобы её слышали, объяснила:
       - Всего лишь десятилетний мальчик. У него так сильно обожжены ноги, что он не может ходить. Ему бы побыть здесь, пока я меняю ему повязки, чтобы не занести инфекции.
       Джим-старший почесал за ухом:
       - Ладно, мать, может, обойдётся, пока…
       - Это противоречит всем нормам! – вскрикнула Оливия, - В следующий раз эти дети обоснуются в моём саду, [?rampaging- неистование ] мои насаждения, оставляя ворота настежь.
       - Уверяю, такого не случиться, - резко оборвала Алекс, почуяв, как кровь бросилась ей в голову.
       Развернувшись на каблуках, она направилась в спальню, где Джим переодевался к обеду.
       - Ты сделала это, не спросив у мамы, да? – как ей показалось, осуждающе спросил он.
       - Мог бы остаться, чтобы узнать, почему этот мальчик здесь, - и она повторила ему то же, что Джиму-старшему.
       - И он не может ходить?
       - Нет.
       Джим раздражённо почесал в затылке:
       - Не знаю! Она начала примирять с твоей «клиникой» в саду, а тут!..
       - Да я же ничего такого не сделала! Хочешь взглянуть?
       Алекс провела Джима вдоль веранды и обнаружила, что школьный стульчик опустел. На полу валялся белый узелок. В него было смешано всё – и простыни, и сетка – мальчик спал как опоссум, свернувшись на полу.
       - Вондан! – осторожно прикоснулась к узелку Алекс. Из-за края простыни показались матовые тёмные волосы, одиноко блеснули карие глаза.
       - Вондан, это – младший хозяин. Хотела вас познакомить.
       - Алекс сняла большую повязку, скрывавшую страшно покрасневшую от ожога кожу на лодыжке. Вондан промолчал. Его огромные тусклые глаза уставились на Джима и Алекс.
       - Ну, паренёк, подживает, а? – успокаивал его Джим, присев на корточки [?Nemmind- ], - Скоро ты поправишься и вернёшься домой, - похлопал он по узелку и мгновенно поднялся.
       Пока они возвращались в комнату, Алекс не выпускала своей руки из крепкой руки Джима. Ей важна была его поддержка, что предстать перед недовольной Оливией.
       - Пусть так и спит на полу, - заговорил Джим, - Так уж привык.
       Для Алекс это было неудобством: приходилось выносить на веранду диванные подушки, чтобы ухаживать за больным. Когда она пришла с хирургическим подносом со щипцами и тампонами, он мог взглянуть большим стеклянными карими глазами, обрамлёнными невозможно длинными ресницами и прикусил свои пухлые губки, но от боли не издал ни звука. Алекс восхищала его стойкость и ещё то, что раны быстро заживали. Она вымыла его кудрявую блестящую голову. Он теперь был самостоятельным ребёнком, но она могла не уговаривать Оливию навестить его.
       - Вондан, теперь твоя нога подживает, - сказала она ему однажды, не снимая повязки и не поднимая одежды, которая долго прилипала к сырой ткани, и её можно было смыть, - Смотри – затягивается, и здесь, и здесь.
       - Да, хосайка!
       - Скоро совсем заживёт, да?
       И Алекс впервые увидела улыбку мальчика – широкую, белозубую, яркую на тёмном лице. Хотя она слышала, как он смеялся с Дженни по утрам, когда молодая лубра шутила с ним, пока спала на веранде.
       Тем временем, атмосфера в доме накалялась. Алекс заметила, что Оливия прекратила застольные беседы и ограничилась лишь приветствиями при встрече. Джима беспокоила размолвка между матерью и женой – он всё ещё благоговел перед мамой.
       Только Джим Маннинг-старший оставался невозмутимым, не замечая ничего, разве спросил как-то у Алекс:
       - Как твой пациент?
       Оливия говорила только однажды в течение дня или дважды, после появления Вондана, холодно заметив:
       - Надеюсь, Алекс, ты моешься перед тем, как прийти к столу?
       Алекс покраснела, пробормотав что-то само собой разумеющееся в ответ. Это было за ланчем, когда мужчин не было. Алекс подхватила свою тарелку и вышла с ней на веранду.
       Один из мужчин смастерил ему костыли из раздвоенных ветвей местной акации, подложив в них набитые мешочки. И как только нога зажила, но повязка ещё оставалась, было достаточно зарубцовано, чтобы выдержать его вес, она вела пациентов в свой очередной понедельник в «клинику», чтобы забрать Вондана в поселение. Алекс грозила и предостерегала его от купанья, чтобы повязки оставались сухими, пока она сама их не снимет.
       - Не бултыхайся в реку [?bogeying - ], помни! А то я не так рассержусь!
       Когда они подходили к складам, поднялось сильное волнение. Люди из поселения пришли посмотреть, как мужчины взвалили на плечи тяжёлые сумки и корзины и вносят на склад. Двое афганцев, как по команде, остановили их поводьями от пыльных верблюжьих повозок. Когда они проходили одной шеренгой, казалось, идёт восточный караван.
       Один из сброшенных грузов оказался маленьким толстячком с раскосыми глазами и хвостиком-косичкой на голове. Это был китайский повар по имени Винг Ли, выбранный для работы на станции. Для Оливии это было лучшим Рождественским подарком. Приняв его сразу же, она даже не расспрашивала, почему он оставил предыдущее место работы.
       Афганцы извозчики принесли новости, что Англия вступила в войну с Германией, а в Федеральном парламенте приняли решение послать австралийские войска на помощь Британской империи. Верблюжий поезд проходил путь за два месяца, посещая по пути другие станции. Ноябрь только начинался; новости о внезапно начавшихся военных действиях охватили Лонгрич всего за неделю, как появились. Владелец склада был так занят приёмом товара и оплатой муки для [?weevils-долгоносики ],картошки для посева. Н с сомнением фыркал на пятифутовый мешок сахара с сильным запахом верблюда. В большой коробке с пирожными, взятыми в дом Оливией и великим нетерпением открытой, после двух месяцев тряски не осталось ничего кроме крошек.
       Следующим волнением оказался индийский уличный торговец, приехавший верхом на верблюдах с повозкой позади, отличавшийся от других: он ехал из Диамантины через Булию и Бедури. Он расставил палатку и распаковал тюк с сокровищами: разноцветные шарфики, светлые(лёгкие) ленты, гребешки, зеркальца, дешёвые браслеты и бусы. Местные покупатели разбирали их на подарки своим подружкам или зазнобам, которые могли бы подвернуться в посёлке. Аборигены-стокмены и кухарки лубра легко транжирили свои скудные сбережения.
       Тем вечером, пока белые спорили о вовлечении в войну на другом конце планеты, Дженни ждала за столом с прибранными чистыми блестящими волосами, подвязанными светло-розовой лентой. Её запястья украшала пара стеклянных браслетов. Девушка овладела кокетством и самолюбованием, достойным француженки в новом творении от ведущего дома моделей.
       Алекс не могла уснуть. Хотя теоретически она знала, что война их в отдалённом краю не коснётся, всё же чувствовала прилив благоговейного страха и ужаса. Вдали за морем молодые солдаты бодро шагали убивать друг друга; женщины не помышляли об уличных танцах, поддерживая патриотический накал. А что если всё затянется на год или на два? Война напрямую касалась её дела – сестринского, медсёстры вроде Флоранс Найтингел нужны на фронте. Путешествие за море, товарищество, работа… что за чепуха! Она замужняя дама и не должна помышлять о таких авантюрах, даже если Джим… А что если Джим уйдёт на войну? Нет, он ни за что не покинет Каппамерри.
       Тихонько выскользнув из постели, Алекс прошла через широкий дверной проём на веранду, осторожно ступая босыми ногами. Всходила убывающая луна, всё же полностью освещая сад, бледные бутоны олеандра. Степь наполнилась протяжной перекличкой динго:
       - Вир-луу-у! Вир-луу-у!
       Странный, печальный, причитающий вой…

       Как страшно здесь. Святой луны виденье
       Испуганно скрывает отраженье
       Своё от демона зовущей жрицы!

       Едва эти строки Кольриджа мелькнули в её голове, показались тёмные фигуры, направлявшиеся в тень веранды через дверь комнаты хозяев, Алекс поёжилась с суеверным трепетом. Кого это она вызвала из тьмы и бледного лунного света?
       Тёмная фигура направилась к главной лестнице, послышался звон стеклянных браслетов. Неуверенно вглядевшись, Алекс узнала Дженни проходящую в свете луны к воротам. Она была обнажена, а свой наряд несла, перекинув через плечо.
       Сквозило. Алекс присела на одно из соломенных кресел, размышляя об увиденном. Сомневаться не приходилось – Дженни выходила из спальни хозяина. Может, это уже само собой разумеющееся. Она вспомнила детей полукровок в поселении – вдруг кто-то их них приходится Джиму сводным братом или сестрой? Конечно, в отдалённых краях и не такое бывает и, само собой разумеется, хотя и не разглашается. Может, и Оливия закрывает на это глаза…
       А Джим? Может среди аборигенов и его дети есть? [?Yeller-feller-yeller-лесоруб ], которых прозывают так повсюду за нежный оттенок кожи – ни белый, ни чёрный – но с долей презрения. Только не Джим! Хотя он, когда не путешествует со скотиной, вынужден месяцами обходиться без женщины. Может, даже старая толстая Люси ещё недавно была посговорчивей и независимей. Она хотела спросить Джима, ожидая отрицания предположения, но не решалась. До её появления здесь могло быть много связей; а Джим, может, и не в курсе слабостей своего отца. Его вообще подобное не интересует. В поселении, конечно, каждый мог бы подтвердить; это повышало статус Дженни, как женщины старшего хозяина.
       За столом Алекс неуютно почувствовала себя рядом со свёкром и поняла, что наблюдает скрытый диалог между ним и Дженни. А ему, казалось, нравятся обе аборигенки с доброй усмешкой и дружелюбно родившейся от долгого освобождения. Может, Люси раз и навсегда отняла у Дженни место фаворитки!
       Замешательство она почувствовала с её свёкром был облегчён, когда мужчины ушли в десятичасовую поездку к дальним скважинам, почистить их и посмотреть, нет ли падежа скотины, и если есть, сжечь скелеты. Некоторых телят, родившихся с изъянами, отдавали самкам, пока не было дождя. Те обгладывали ветви мулги и местной акации за неимением лучшего. В районе, где прошёл дождь, и скотина была ещё на хорошем счету, они вырезали неклейменых телят и уводили их на задние дворы клеймить и кастрировать. Алекс, надев юбку с разрезом, забралась на забор, чтобы посмотреть. Первый принесённый телёнок глухо стучался! по сторонам; один из мужчин, держа его за рожки, присел на его голову, пока другой нагревал клеймо, а третий готовил нож, чтобы отрезать яички.
       Алекс затошнило от палёной шерсти и кожи. Мычащего телка увели и ошиблись прочь, пока их оставшиеся валялись от ужаса в запахе крови.
       Алекс заметила, что мужчины заботливо вынимают вялые яички из пыли и складывают их на перила забора, вспомнив, что это почиталось за деликатес, если поджарить на углях. Младшая хозяйка слезла с забора и вернулась в усадьбу, на обратном пути слыша нарастающее от боли мычанье. Она шла тихонько, пытаясь оставить их позади.
       Телят могли держать вокруг усадебного водоёма, где земля была объедена до голой пыли, пока они умерли с голоду. Другая гроза, отнесшая корм к Джалата-Бор, на полпути туда, где главное стадо откармливалось, так их перегоняли. Джим говорил, что скотина в районах грозы находилась в лучших условиях, её можно было продать как «жирную», если только склады были открыты.
       - Берут своей милой безнадёжностью! – говорил он, - Мы продержимся, если пережив несколько гроз, тогда если с севера придёт сильный ливень, у нас будет шанс довести скот до рынка!
       - А если нет?
       - Покончим. Следующий год похож на три предыдущих, и нам придётся уходить должным образом и оставить скот к банку, что держит заклад.
       - Как давно Маннинги пришли сюда?
       - С 1890-х. Вернулись. Спроси старейшину, и он поведает тебе о первой семье Маннингов, что приобрела землю у Диамантины. Целая сага.
       Однажды вечером после ужина, когда они сидели на восточной веранде, любуясь восходом луны, Алекс спросила Джима-старшего об истории их рода:
       - Джим говорил, Ваши предки были настоящими первопроходцами.
       - Ага. Насколько я помню. Появились здесь довольно рано, всего через десять лет после исследователей МакКинли и Лэндсбороу, - он сделал паузу, чтобы прикурить трубку.
       - Это были Ваши дедушка с бабушкой?
       - Нет, отец с матерью. Я родился в 1864-ом и был совсем маленьким, когда пришёл сюда с ними. За усадьбой была постройка, иногда я мог оставаться там вместо скота на ночь. Я не смыкал глаз, потому что боялся динго, снующих вокруг поселения. До того, как стемнело, я мог собрать кучу дров, чтобы поддерживать в защиту от них костёр. Мне тогда было всего девять. Мой отец, Билл Маннинг, был очень строгим главой семьи, и слово его было законом. Он носил большую бороду, а из-под тонких бровей сверкали синие глаза…
       Прибывшая тогда семья состояла из моих родителей, их детей и маминой сестры с её мужем. Мы ехали на ломовой подводе, запряжённой буйволами [?bullock-drays-телеги вола
       ] около пятнадцать миль, везя в двуколке воду и провизию, а иногда обнаруживали там лесных крыс [?having to live on bush rats-необходимость жить на крыс кустарника ], пока нас вело стало скота, что также было хорошим лакомством. Мы миновали западные степи за Винтоном, когда начался сезон дождей, большое количество влаги осело внутри. Все русла наполнились, невозможно было проехать ни в зад, ни вперёд.
       Тётя Энни думала, что у неё много времени добираться до нашего места у Диамантины, но мы ещё держались [?held up- поддержавший (?поддерживать, выставлять, останавливать; налёт, затор) ] закончено без муки и чая, живя в самодельных палатках, протекающих в дождь, когда у неё начались схватки. Моя мать сделала всё возможное, но не спасла ни ребёнка, ни Энни.
       - Жестокий край, - глухо добавила Оливия Маннинг.
       - Да, точно, в заросшей части даже с дровами было тяжело, чтобы воды вскипятить – у нас было немного дров в запасе – и ничего не осталось на гроб. Пришлось сломать одну из подвод, чтобы похоронить их и отметить могилку крестом. Земля высохла без и ушли в неё.
       - Что пережила Ваша мама! – ужаснулась Алекс.
       - И дядя Том. Они ведь всего год были женаты.
       - Сколько же ей было?
       - Всего девятнадцать.
       Джим-старший отвернулся, набивая трубку. Алекс уставилась на освещённые с противоположной стороны дворы, затенённые садом, маленькие жестяные крыши построек, освещённые взошедшей луной.
       - На одной из дальних станций я участвовала в принятии родов, - прошептала Алекс, - мать осталась жива, а ребёнок умер. Если бы поблизости был доктор или больница, он бы выжил. Для борьбы с тяжёлыми условиями Джон Флайн устраивает больницы и медицинское обслуживание для семей, живущих в необжитых районах – то, что называется Покровом Милосердия.
       - Расстояние слишком велико, - сказал Джим, - Половину пути отнимает бездорожье!
       - У него есть идеи по использованию аэропланов, знаю, звучит безумно, но таково воображение человека.
       - Конечно, безумно. Если нет телефона, как вызвать доктора к больному? Да и где приземляться? Всё-таки аэропланы тоже ненадёжны.
       - Да, по-моему, это только мечты.
       - Возвращаясь в те былые времена, - мягко напевно отозвался Джим-старший, - Проблемы с аборигенами. Их не устраивали свои водоёмы, занятые раньше, хотя и естественные, и они не могли видеть, почему они не могли бы забивать для себя копьями скотину.
       - Плохо, когда закололи копьями группу скотоводов.
       Отец послал всадника с посланием в местную полицию, а часть их пришла из-за Винтона со своими карабинами. После этого проблем с аборигенами не стало.
       - И всё-таки они стреляли! – с отвращением сказала Алекс.
       - Это называлось «отпугиванием местных». Племена разбили, те, кого разогнали, заселялись вокруг станций и становились зависимыми [?on hand-outs –(?принимающих сторон, милостыни) на рекламных листках ], и люди повернули назад, чтоб стать отличными коневодами и скотоводами.
       - Как для чёрной полиции, их бы набрали из Виктории и не имели угрызений совести из-за расстрела диких аборигенов в Квинсленде. Взамен им назначили офицера из белых. Позднее чёрные убили его копьями близ Даджьяры. Его похоронили где-то далеко на северо-западе.
       - Среди сотен зарезанных аборигенов.
       - Да, Алекс. Но тогда, если знаешь, сохранялись пережитки. Первопроходцы проходили через громадные трудности, чтобы провести свой скот на дальние земли и основать станцию в [центре нигде] посередине пустоты. Аборигены не использовали землю ни для чего, кроме странствования по ней. Поселенцы не могли понять, почему их может вытеснить обилие местной акации.
       Больше Алекс не говорила ничего, но после рассказала Джиму, что читала что-то о местной полиции Квинсленда, по большей часть кровожадной, которая (мстила) делала зарубки своих «убийств» на своих карабиновых складах.
       - Кажется, это было в южной часть Австралии и на дальнем севере. По-моему, двери были все, но уничтожены, вплоть до озера Каллабонна; я лечила последнего чистокровного потомка того племени в Херготт. Если один или два белых были уничтожены копьями, это называлось «бойня» или «вероломное нападение», и в знак возмездия расстреливали всех аборигенов подряд. По-видимому, это называлось «разгоном», а не расстрелом.
       - Погибла не пара белых, - ответил Джим, - У протоки Пеликана четверо уплыли в один полдень, когда их всех забили копьями и так и оставили в воде. И на одной из станций девятнадцать человек из рода Виллсов – в том числе женщины и дети – в 1861 году были забиты до смерти дубинками. Сегодня люди и не представляют, какие опасности преодолевались при освоении их земли. Это была война, почти такая же значительная, как война с Маори в Новой Зеландии.
       - Милый неравный бой – стрелы каменного века против современного оружия.
       - Ладно, дорогая, ты уже вошла в семью поселенцев. Мои дедушка с бабушкой завоевали эту землю; они много работали, чтобы превратить её в собственное пастбище без того, что было почти пустыней со средним дождевым орошением в пять дюймов…
       - Пять дюймов? Всего-то?
       - Всего- то. Но, конечно, буровые скважины давались с большим трудом. И тогда потоки смогли пройти через Речной Район без дождя действительно выпадающего здесь. Погоди, вот увидишь этот край в лучшие времена года. Порой даже озеро Эйр разливается.

       Глава двадцать шестая.

       В Рождество термометр в тени центральной веранды показывал 115° F. Оливия приготовила лимонный сироп, используя измельчённую лимонную цедру, прокипятив воду с лимонной кислотой. Выдержав его нужное время в погребе, она разбавила его холодной водой из большого бурдюка. Она даже добавила немного газировки с сиропом, чтобы дошло до нужной кондиции, но без спирта, разве что «медицинского» бренди со склада, который выдавался пайком китайскому повару для приготовления сливового пудинга. Огромный пудинг был замешан в одной из кадушек и подходил под тряпкой на открытом воздухе [?cooper - (?бондарь, дозатор, корзина на 10-12 футов, напиток из курдюка) ; ? A vealer- ]. Для мужчин набили телятины, а хозяин вышел и подстрелил двух степных индеек для дома и кенгуру для поселения, а некоторых курочек пожертвовали. Оливия сорвала три Рождественские лилии, заботясь об украшении праздничного стола с несколькими ветвями [?Athol- (?шотландского)] дерева. Подарками обменялись с утра – их заказали месяц назад по каталогу. Последний почтальон привёз посылки от сестры Джима и родителей Алекс – один из аборигенов-стокменов погрузил их прямо на лошадь.
       До середины Рождественского дня аборигены пришли из поселения по приглашению туда, где «сладкая вода Лолли» и горячие сладости накрыты были на столике для детей; а маленькие свёртки со светлыми лентами и бусами для женщин, табак и пёстрые шейные платки – для мужчин были враз разобраны. Люси и Дженни получили по флакону духов – фиалковых и лавандовых. Алекс сшила для подарков мешочки, стягиваемые шнурком, из цветного хлопка, куда каждый мог спрятать своё сокровище, похожие «запах прямо для меня», как заявила Люси, открыв флакон.
       Старый Джонни пришёл с сильно закутанной Мерной. Старушка поднесла Алекс ожерелье, сделанное из семян [?quondong- ], или натурального жемчуга, семена были нанизаны как бисер. Старик из поселения, которого вылечила Алекс подошёл поцеловать ей руку. Вондан пришёл без костылей, но слегка прихрамывая, и преподнёс маленькое чёрно-белое пёрышко из хвоста нырка, полосатого зяблика[?zebra finch-зяблик зебры ] .
       К удивлению Алекс, свекровь подарила ей прекрасный индийский шёлковый шарфик, наверное, купленный у торговца, зазванного сюда ранее.
       - Это лучшее Рождество в моей жизни! – говорила Алекс вечером, а Джим вторил:
       - Завтра, как я обещал, пойдём купаться!
       Она прочла ему рождественское поздравление от Франсезы МакФарлайн, в котором говорилось, что отец Алекс был очень занят по делам военного комитета Аделаиды.
       «Воинского призыва не было, - писала Франсеза, - Молодые люди сами хотят защитить своего короля и страну и придти на помощь Бельгии».
       Но майор отметил, что война может затянуться.
       Рождественским подарком Джима-старшего стало прибавление из шести щенков одной из лучших племенных собак. Её перенесли в ящик с соломой на конюшне, где она, растянулась, пыхтя от жары, пока детёныши появлялись на свет. Могла ли она сожрать пару? Бедная старая Тэсс не умела считать; казалось, её это не беспокоило. Четверо подрастали вровень(быстро), туго наливая животики молочком.
       Винг Ли намного превосходящий сурового Ща-уйду превзошёл себя великолепными мясными пирогами, лёгким печеньем из свежей муки со склада; он показал своё мастерство и в изготовлении пресных клёцек на говяжьем сале. Пироги появились на второе – надо было сохранить некоторые на вынос телятины из-за мужского рождественского ужина.
       Когда все хлопоты были позади, Оливия подумала, что стоит похвалить его, спросив, когда они могут ожидать нечто большее, чем изумительные « превосходные, очень вкусные пироги».
       Винг Ли обернулся, замешивая тесто, и с улыбкой ответил:
       - А, хосайка! Винг Ли больше не сделает пирога. Вчера щенков было много, а сегодня контилась!
       Оливия, вскрикнув, выбежала в конюшню. Тэсс страстно облизывала единственного щенка, будто и вправду другие «кончилась».
       - Надо взять нового повара! – заявила она вечером после игры с её ужином и перекусив немного, но хлебом с вареньем и сушёными абрикосами. Она не рассказала остальным истории со щенками, пока все не поели. Но Джим-старший не беспокоился об этом – его предки и лесными крысами питались, а сам он и игуану пробовал во время трапезы в буше. Но он рассердился на повара за возможное использование драгоценных овчарок для мясного пирога. Три щенка оказались самками, три – самцами, от которых ждали только одного.
       - Щенков пусть не тронет, - проворчал Джим-старший.
       - Не тронет. Я сделала ему порицание, - ухмыльнулась Оливия.
       Действительно, она выставляла болтунов [?tongue-lashing- брань] с местным наречием, пока кухарки лубра развесили уши, закрывая руками рты и давясь от смеха.
       - [?My cli’ - ], - донеслось до повара из-за дверей, - Хосайка говорить больсе, всё влемя. Хосайка говорить больсе, когда заклыто».
       ***
       Джим и Алекс ехали верхом к местному пруду искупаться в полдень, пока остальные спали. Джим был в шортах, Алекс – в скромном закрытом синем купальном костюме с белой отделкой вокруг шеи и рукавчиков, под серой полотняной юбкой с разрезом.
       Молочно-розовая вода манила из рыжих песчаных берегов с клочками плавающей ряски. На жертвеннике оставили кувшинки, но Джим сказал, что цветы могут не быть без пока следующая свежесть придёт: хрупкие голубые чашечки с золотистыми тычинками расстилались по воде цветущим ковром.
       Замечательное место для купания, затенённое нависающими кулабами, с опускающимся песчаным дном без изъянов. Алекс удивилась, почему она не ходила купаться на свой собственный пруд раньше; теперь она может, ведь Джим показал ей путь вдоль большого бархана, возвышающегося над другими.
       Плавала Алекс лучше, чем ездила верхом. Показавшись немного разительно без сильно среди глубокой части, увлекла Джима с собой. Поймав, он поцеловал её, и в поцелуе они вместе погрузились в воду. Вынырнув на поверхность, Алекс рассмеялась и начала тянуть Джима к берегу. Он поймал её на мелководье:
       - Зачем тебе этот глупый костюм? – завил он, срывая купальные штаны и верх с короткими рукавчиками. Влажная джерсовая ткань срывалась, как вторая кожа.
       - Почти как с дохлого кролика, - сказал он.
       - Благодарю на добром слове!
       - Но результаты потрясающие! Кто-нибудь видел кролика с такими потрясающими формами?
       На мелководье они предались любви, наполовину в воде, наполовину на суше, совершенное соединение, охватившее обоих, было единодушным.
       - Как водяные лубры, - прошептал Джим. Скользя вниз, чтобы зарыться между её влажными бёдрами, - Будь твои волосы темнее, можно было подумать, что я поймал водяную лубру.
       - Что это? – томно спросила она.
       - Кажется, дочери Радужной Змеи или вроде того. Их ловить опасно. А если увидишь её у воды, она уползёт и нырнёт, только её и видели.
       - Ни в коем случае. Ни за что не оставлю тебя.
       Они возвращались в усадьбу верхом, когда солнце уже садилось, распластав по песку из великанские тени. Алекс вновь чувствовала себя влюблённой. К тому же у неё было странное чувство, что неплохо бы зачать сына на берегах Диамантины.
       На Новый год все аборигены разошлись. Имелись в виду служащие в доме лубры, как Дженни и Люси и все аборигены-стокмены. Им предоставили пару-тройку недель отдыха, освежившимся от их временного пребывания в буше, но напомнили также от какого приятного это было, иметь мясо и хлеб заготовленными, без долгого процесса бортничества, охоты, рытья (ям) [?yams- ямы ] и просеивания семян нарду, чтобы намолотить муки с помощью двух камней. Но свобода, перемена места и угощения буша были им по душе.
       - Очень неудобно, - заметила Оливия, - Но придётся смириться. Иногда им надо побродить, хотя бы раз или два в год.

       Глава двадцать седьмая.

       С тех пор, как она могла уехать и не имея возможности уехать, не дождавшись повара, Оливия решила проследить досадное недоразумение из-за пирога со щенками.
       Винг Ли хорошо готовил, легко замешивая тесто и для хлебы, и для пресных лепёшек, и для блинов[?Johnny cakes - Пироги Джонни] (одного из вариантов пресной лепёшки с той разницей, что тесто поджаривалось в печи небольшими кусочками. Приятное дополнение к завтраку.)
       Рабочие со станции, всегда жалующиеся начальству на манеру готовить, оставались довольными. Их старую шутку «Кто назвал повара негодяем?» с неизменным ответом; « А кто назвал негодяя поваром?» забросили.
       В конце марта, когда вечера стали прохладнее, Джим-младший отправил мать с почтовой станции в двуколке, под охраной почтальона со сменой лошадей каждые две недели до Винтона. Там она должна была пересесть на почтовый экипаж до Лонгрича, а потом – поездом до Рокхамптона и Брисбена. Вероятность дождей и множество других препятствий заставили снарядить повозку провизией и питьевой водой. Лошадей предполагали менять в Бетуте, где находились различные гостиницы. В Виндоне и у русла Купера Джим мог снова поменять лошадей перед долгим путешествием назад в Каппамерри.
       Алекс почувствовала, как разрядилась атмосфера в доме с отъездом свекрови. С тех пор, как язык Джима-старшего развязался в разговоре о предках-первопроходцах, Алекс было о чём поговорить со свёкром. Порой она обсуждала дневное меню с Винг Ли; его английский оставлял желать лучшего, но сам он всегда благодушно улыбался и не пугал её, как предыдущий повар.
       Винг Ли был невысоким весёлым человеком, чьё широкое лицо притягивало сияющими глазами, а полные щёки часто расплывались в улыбке. Он неплохо ладил с кухарками лубра и горничными. Но когда хозяйка уехала, Дженни начала заноситься и часто наглела. Алекс долго позволяла ей возможное, но воздерживалась; управление домом не входило в её обязанности, в права вступал Джим Маннинг-старший.
       Алекс беспокоилась о Джиме. Его не было больше двух недель со смены полнолуния, и каждый раз, когда ночное небо заливал бледный свет, она вспоминала о Джиме, сидя на веранде.
       Основным поводом поскорее увидеться с мужем для Алекс была новость, которой поскорее хотелось поделиться. Её беспокоил последний цикл и отсутствие следующего, что наводило на чудесное предположение о беременности. Она прекратила поездки верхом к пруду. Ради Маннингов ей надо было следить за собой. Так как Джим – единственный сын, то её ребёнок может унаследовать станцию. «В том случае, - думала она, - Если засуха её не обанкротит». Впервые она почувствовала себя полноправным владельцем Каппамерри. Род Маннингов продолжился здесь до третьего поколения! А их с Джимом ребёнок уже четвёртое.

       - Господи! Ты уверена, милая? – приобнял её левой рукой Джим, когда она уселись на постели. Свободной рукой он осторожно коснулся её живота.
       - Пока не заметно. Но я уверена и без медосмотра. Мне уже стали тесны все юбки. А утром меня тошнило.
       - Добро! [?won’t-не будет ] папа восторжен. Он уже выбрал имя будущему внуку.
       - А если будет внучка?
       - Так следующим будет внук.
       - Всё же лучше пока не говорить твоему отцу, если не возражаешь.
       - Как хочешь. Но лицо от улыбки мне не удержать. Ты поедешь на Юг, когда подойдёт срок. Когда ты предполагаешь?
       - Ой, нескоро. Где-то в начале октября.
       - Надо будет перебраться в Аделаиду.

       Задолго до возвращения Оливии Маннинг понадобилась медицинская помощь Алекс.
       Однажды утром Джим-старший выехал на своём жеребце, прихватив винтовку, и сказал, что едет на кенгуру, или на кого покрупнее:
       - Наверное, у Вильюны-Бор разобью лагерь, - предупредил он сына, - И подожду, когда они соберутся на водопой нынче вечером или завтра пораньше.
       Когда же к вечеру охотник не вернулся, Джима-младшего это слегка обеспокоило:
       - Наверное, старик остановился пострелять и заклеймить попавшую в болото скотину. Завтра вернётся, - успокаивал он сам себя.
       Но Джима-старшего не было и на следующий день, Джим искал проводник, Микки и Чайника, и ещё трое помощников – все вшестером, аборигены на ногах [?Aborigines on foot- ]. До скважины оставалось пятнадцать миль. Проводники указывали путь, по которому проехал хозяин, но назад пути не было. Пройдя несколько миль Микки обратился к Чайнику, между тем почёсывая голову и помечая к земле:
       - Как-звать? – спросил он.
       - Можа от дохлого кенгуру?.. Из подбитых хозяином.
       - Да не… это… - он отметил самый мелкий порез с другой стороны – крупный, - каблук… Можа его.
       Мужчины провели проводников обратно, сколько смогли, но чуть левее прежних троп. Затем, пройдя по мягкому песку, они также смогли увидеть следы провоза большого тела, сброшенного на землю.
       Микки и Чайник ринулись было по свежему следу, но внезапно развели руками с криком: «Йакай!» В скудной тени от пробивавшейся местной акации(?) они обнаружили распластанное на песке тело хозяина.
       У него была сломана голень, и он был привязан ремнём своей винтовки среди этого с его ремнём; заменяя на время шину. Нога была неподвижна, начала вонять, а обезвоженное тело Джима-старшего лихорадило. Подняв голову, он жадно припал к бурдюку с водой. От его потемневших, потрескавшихся губ сильно разило:
       - Уйди… Пилот, - шептал он, - Нога сломана. Вода кончилась. За десять миль от дома, - и он еле шевельнул рукой в сторону скважины.
       Он перевернулся на спину, на камни, песок и колючки, а опираясь на винтовку, а когда нога сильно разболелась, привязал к ней винтовку в место шины.
       - Не говори много, - остановил рассказ Джим, бережно поддерживая отца, - Мы постараемся перевезти тебя домой, как можно быстрее. Удивительно, что Пилот не вернулся, а то мы бы раньше узнали.
       - Можть, ранен. Или сбежал с дикими лошадьми.
       - Должно быть, к скважине. Он сбросил тебя?
       - Почуял… и я стегнул… нога на скалы…
       - Перелом жуткий, кость выступает наружу. Алекс знает, что делать.
       Джим послал двоих домой за носилками; было бы рискованно перевозить Джима-старшего на спине лошади. До станции оставалось не больше пяти миль. Джим-старший прошёл две трети пути.
       - К вечеру, после передышки, я бы вернулся, - сказал он позднее, - И на своих двоих. Такие, как я не сдаются.
       Алекс ужаснулась состоянием ноги – распухшая, посиневшая, с запёкшейся кровью вокруг раны, из которой торчала кость, повредившая мышцу. Можно было снять жар аспирином и [?sponging- ], а обезвоживание устранить обильным питьём. Но ни того, ни другого не было, не было и анестезии, чтобы безболезненно вправить кость. Тут Алекс вспомнила об оставшейся ещё с миссионерской практики ампуле с морфием, которую она захватила на всякий случай. Так она и оставалась в аптечке первой помощи.
       Разрезав штаны из кротовой кожи и обработав рану, Алекс достала шприц и ввела дозу морфия. Выражение лица Джима-старшего заметно успокоилось, разгладив на лбу морщины напряжения от боли, и он перестал сжимать зубы.
       К его ноге приладили деревянную шину и перевязали. Обрабатывая его ногу, Алекс сама сжала зубы, слыша как кости задевают друг друга. Джим-старший, стойко бросил, закусив губу:
       - Порядок, Алекс. Выдержу.
       - Было бы немного французского пластыря, закрепила бы, - говорила она, - А теперь Вам лучше лежать и не двигаться. Пока кожа не срослась. Может, попасть инфекция. Я переодену Вас в чистое.
       - Здорово, дочка, - заговорил он, но его голос начал тонуть под воздействием морфия.
       - Вас бы доктору показать, но не знаю, как. А сейчас Вам лучше вздремнуть. Вы ещё не отошли от потрясения.
       Джим Маннинг-старший с его стальным телосложением быстро оправился, поблагодарив Алекс «за лечение». Но потребовалось четыре месяца, чтобы он снова мог ходить и ездить верхом.
       Вернувшаяся из поездки Оливия выглядела вполне счастливой. Она объявили, что у Марджории родился сын, и его назвали – Джеймс Маннинг Бристоу, то есть по фамилии семьи, в которую она вошла. Оливия без устали распевала оды новому внуку. По-видимому, это был самый красивый, сообразительный и милый малыш уже потому, что родился.
       Новость Алекс заставила её выразить сдержанное удовольствие – теперь уже положение Алекс стало очевидней, а Джим-старший отметил, что уж этот-то внук будет носить их фамилию. Алекс же превознёс как героиню. Даже и не думая, что может быть и внучка.
       Джим чувствовал, что не может надолго оставлять хозяйство, пока отец прикован к постели.
       По этой причине Алекс серьёзно решила ехать в Аделаиду без сопровождения. Джим решил подвезти её до Бёрдсвилля, где можно было поймать почтовый экипаж Волта Кромби.
       Алекс не хотелось покидать Джима, уезжая от него почти за тысячу миль на месяцы; но всё же хотелось отправиться [?lying-in- (?родильный) расположение - в ] до Бёрдсвилля или Херготт Спрингс; ей хотелось увидеть также больше того, что могла бы дойти обидно (?в родах), чтобы схватить риск, не попав к умелому доктору. Если бы миссия Джона Флайна «Покров Милосердия» расширилась, она могла бы рожать дома безо всяких осложнений. Она была молода и здорова, и причин для осложнений не было. Но ни одного шанса упускать не хотелось. Маменька Алекс была в восторге, что дочь собиралась рожать в Аделаиде. Алекс опасалась чрезмерных материнских стараний Франсезы, но могла бы первый десять дней после рождения ребёнка провести в больнице. Затем перед отправлением на север могла бы погостить пару месяцев у родителей. А если за ребёнком потребуется больше ухода – что ж! – сделает всё необходимое к декабрю-январю, может даже до марта остаться, когда жара начнёт вступать в силу.
       Алекс знала, что родители хотели провести с ней Рождество.
       В июле прошлого года песчаные бури вернулись до жары, Алекс решилась преодолеть восемьсот миль до южной столицы. Джим нанял двуколку налегке и хлопотал, чтобы у Алекс была возможность ехать не утомляясь. Они ехали с двумя ночёвками по дороге, проведя одну из ночей в бёрдсвилльской гостинице, ожидая приготовлений в дорогу Волта.
       - Лучше будет, если будешь писать мне! – притворно пригрозила Алекс Джиму на другое утро.
       - Конечно, дорогая! С каждой почтой… Или с каждой новой… Наверное.
       - Свинтус! Знаешь же, что я буду писать. И мне бы не хотелось получать открытки в три строки.
       Алекс уселась в центре двуколки рядом с Волтом, спрятавшись от солнца под навес. Тот заботился с двойным усердием, помогая усаживаться всякий раз после стоянки.
       - Захочешь отдохнуть – только скажи, - предупреждал Волт, - Ничего не случится, если почта разок слегка задержится.
       - Да я в порядке.
       Он робко заговорил о кончине Мэб и о том, как скорбел на её похоронах.
       - Знаешь, Джек МакГинес покинул Матурину. От погонщика верблюдов услыхали о случившемся и ужаснулись. Он хотел оставить(уволить) этого Люка, дав ему выговор по закону, чтобы не забывал; но это обернулось [?the bloke- (?парень, тип)]выстрелил сквозь – наверное, его грызла совесть, потому что он расположился на ночлег на огороженном месте и не говорил Джексону, когда вернётся, а может просто ноги зачесали; он приготовил свою лошадь и сбрую и сказал, что уходит делать для Ковард Спрингс. Дорога жутко пересохла. Он мог погибнуть в пути. Держался, как мог.
       Но Алекс, не понаслышке знавшая о погибельном крае, не пожелала бы такого ужасного конца никому.
       - Он молод и неразумен, - заявила она, - До него просто не дошло, что кому-то оставалось меньше чем пятнадцать миль до погибели на хорошо размеченном пути.
       - Вы же знаете, всю иронию того, - продолжал Волт, - Та песчаная буря, по-видимому, двигалась через Стрзелецкую трассу и задевала Матуринну. Они не знали, что делать.
       В Херготт Спрингс Алекс поразил стоящий автомобиль – новая модель «Т-Форд» - у гостиницы.
       - Кто здесь теперь констебль? – спросила она Волта, оставляя вещи на веранде.
       - Джек, как и прежде, - ответил тот, - Он так и не перевёлся после всего случившегося. Вернулся после долгосрочного отпуска.
       О! – выдохнула Алекс.
       Когда она смыла дорожную пыль и пот и хорошенько выспалась за ночь, направилась прямиком в общину. Те же медсёстры встретили её по-прежнему радостно. Усадили её в маленькой гостиной с плетёными стульями и прохладными зелёными подушечками.
       - Уже видели Джека? – спросила сестра Адамс.
       - Нет, он не знает, что я здесь проездом.
       - Мы можем сказать ему, что Вы здесь!
       И послали с сообщением девушку-мулатку, пришедшую в больничную прачечную.
       Алекс попыталась проглотить немного теперь безвкусного кекса с чаем. После чего прошла на веранду в ожидании Джека МакГинеса, ворвавшегося в дверной проём, пригнув голову в своей неизменной шляпе цвета хаки.
       Алекс воодушевлённо подскочила:
       - Джек!
       - Вот так сюрприз, Алекс! – она поймала его изучающий взгляд и внезапно вспыхнувшую улыбку. С восторгом подошла она к нему и поцеловала его в щёку.
       - Не знал, что Вы здесь, а то, пришёл бы раньше.
       - Я и сама не знала, что заеду в Алис. Действительно, не собиралась. А Вас ведь переводили в полицию Коммонвилта?
       Он уселся за чашкой чая. После чаепития опустил чашку, резко звякнув блюдцем. Он бережно поставил чашку с блюдцем на бамбуковый столик.
       - А не Ваш ли это новый автомобиль я приметила неподалёку? – задорно спросила Алекс, - Сами водите?
       - Да, помаленьку. Но по барханам лучше на верблюдах. А Волт полагается на своих лошадей, но могу поспорить, в конце концов, пересядет на автомобиль, - добавил Джек, - Вы поедете сегодняшним поездом-«афганцем»? Могу подвезти до станции, если хотите. Хозяин пивной одолжит мне свою машину.
       - Я бы не отказалась.

       До прихода поезда они посетили могилу Мэб. Пустое заброшенное кладбище, приютившееся на краю посёлка, действовало удручающе; Алекс показалось не самым лучшим решением увезти Мэб в эту пустынную местность и оставить среди пустынных барханов Фрома. Вот бы теперь поговорить с Мэб о ребёнке! Но её подруга ушла в небытие.

       По дороге обратно Джек спросил:
       - Полагаю, не стоит спрашивать, счастливы ли Вы… Когда должен родиться ребёнок?
       - В конце сентября – начале октября. На это время я уезжаю к родителям. Джим не хотел рисковать здесь, - (Вообще-то, мне и самой бы не хотелось!) - Вы уезжали в Аделаиду в отпуск?
       - Да, но письмо Ваше я уже тогда получил.
       Алекс положила руку на руль:
       - Простите, Джек…
       - Ничего… Переживу.
       Джек подвёз Алекс до станции в полудню, усадив её в «афганец», дав множество увещеваний беречь себя и не поднимать тяжёлых сумок. Алекс заняла своё место, чтобы ехать до Порт-Августы. Поезду уже пора было отправляться, а Джек всё ещё стоял рядом, держа Алекс за руку.
       - Вам пора, - сказала Алекс, когда хлопнули двери и раздался свисток кондуктора. Джек сморщился в улыбке, показывая, что не стоит беспокоиться. Поезд тронулся. Джек поцеловал Алекс в губы, выпрыгнув в раскрытую дверь и одним прыжком оказался на платформе, ловко держа равновесие. Его покачивающаяся шляпа долго не скрывалась из поля зрения Алекс.

       Глава двадцать восьмая.

       Алекс поразило появление майора МакФарлайна в новом блестящем [?Hupmobile- ] на железнодорожной станции Аделаиды.
       -Теперь у всех автомобили, - самодовольно огляделся отец. В крупном городе автомобили и вправду заменили конные экипажи, и было много моделей «Ти - Форд», надёжных, если присмотреться.
       - А я могу научиться водить машину? – спросила Алекс.
       - Сможешь, не сомневаюсь. Но не уверен, что в твоём положении.
       - Конечно, нет! – отрезала Франсеза.
       - Но, маменька, у меня впереди шесть недель. Это не повредит ребёнку.
       - И всё же автомобили не слишком надёжны.
       Франсеза одела широкополую соломенную шляпу, подвязав её шифоновым шарфиком под подбородком, оба держать шляпу на её голове в предположительно быстро летящем воздухе их движение, и защищать цвет лица.
       - Это называется автомобильной шляпкой, - объяснила она, - А ты чудесно выглядишь, - заключила она с неохотой, - В условиях, где ты живёшь…
       - Маменька, в усадьбе на станции есть все удобства. И мы держим повара, горничную и кухарку. А однажды мне пришлось научиться печь хлеб, когда повара не было, но мне понравилось. И я знаю, что делать в жару.
       
       Новости о войне, по мнению Алекс в последующие недели, затмили всё. В Каппамерри не было ежедневных бюллетеней с фронта с бесконечными списками пострадавших, погибших, раненых и нуждающихся.
       Некоторые её знакомые мужчины [?in what- в какой ] она теперь думала от как её юность никогда не вернуться. Мировая война жестоко расставила всё по местам.
       Отец Алекс был глубоко увлечён сборами добровольцев, а мать так называемыми «военными (?играми)»; она была связана с организацией Красного Креста, где готовила медикаменты для отправки на фронт. Совсем не умея вязать, она руководила отправлением безразмерных носок домашней вязки из шерсти цвета хаки. Она организовывала сбор средств чаепитиями. Несомненно, война вдохновляла Франсезу. А её муж, по возрасту свободный от призыва, с воодушевлением отправлял юношей на бойню.
       Неудачный штурм австралийской и новозеландской пехотой высот Гэлибольского полуострова окончательно провалился восьмого августа во второй половине дня. О корпусах армии Австралии и Новой Зеландии всё ещё приходили ужасные репортажи. Войска эти были отрезаны частями перекрёстного огня турецких войск около [?Lone Pain- (?Одинокой Сосны)] и Шестидесятой высоты. Патриотизм нарастал, для рассказов о великой смелости и удачных сражениях в газетах место всегда находилась. В то время как списки пострадавших росли. Алекс нашла применение своим силам в скручивании жгутов и подписывании небольших посылок от красного Креста.
       Однажды на улице Рандела в витрине бакалеи Балфора она увидела берлинские пирожные, и войдя тут же заказала:
       - Два берлинских, пожалуйста!
       - Что? – уставилась на неё официантка, - Таких больше нет. Вы имеете в виду пирожные Китченера?
       На вкус пирожные были по-прежнему восхитительны, как ни назови. Алекс подумала, что австралийским патриотам пирожное названное с именем вражеской столицы встало бы поперёк горла.
       Как лорд Китченер прореагировал на подобное увековечивание в выпечке из слоёного теста.

       Каролина МакФарлайн Маннинг родилась в последний день сентября 1915 года в родильном отделении маленькой частной больницы. Роды прошли нормально; Алекс, представляя ожидаемые трудности, была обеспокоена [?right up- право ] вовремя, когда начались родовые схватки. Тогда она внезапно ничего не почувствовала, но возбуждение и любопытство увидеть младенца продолжалось так долго, пока она не увидела загадочное существо, омытое её кровью.
       Когда Алекс принесли комочек с высохшей мордашкой и тёмными волосиками на макушке, она развернула малышку, благоговейно рассматривая пальчики на ручках и ножках с хрупкими ноготками
       Едва она коснулась крохотной сложенной ладошки, как та разжалась и обхватила её палец.
       «Моя дочь! – подумала Алекс с восторгом, и лишь потом мысленно добавила, - Наша дочь!»
       Ей оказались близки и знакомы все вековые женские инстинкты: Каролина была очередным звеном жизни, зародившимся в Сочельник и родилась девочкой. Алекс забыла, что хотела сына.
       Её отец телеграфировал в Херготт Спрингс, однако за время, пока новость шла по бёрдсвилльскому пути в почтовом экипаже Каппамерри, чтобы доставить на станцию, могла столкнуться с препятствием несколько проворнее, чем письмо. Алекс написала Джиму из больницы. Спор об имени отпал: если бы родился мальчик, она бы назвала его Джеймсом, а имя для девочки – Каролина – Алекс выбрала сама:
       - Так звали мою бабушку, папину маму, - объяснила она Джиму, - Мне всегда оно нравилось, хотя бабушку чаще называли «Кэрри». Слишком длинных я не люблю.
       - Не возражаю, - подумав, объявил Джим и добавил, - Мы уменьшительно будем звать её Каро – красиво звучит!
       Так и решили, и едва выйдя из больницы, Алекс начала объяснять матери, чтобы та называла малышку Каро, а не Кэрри, и не Каролиной. Алекс знала, что Джима не сильно беспокоит, кто родился, мальчик или девочка, но его родители, без сомнений расстроятся. Ведь после замужества Каро, её сыновья не смогут носить фамилию Маннингов.
       Наконец пришло письмо от Джима – целая страница восклицаний ,[?endearments- привязанности ] и поздравлений. Оливия прибавила несколько строк к письму Джима. Мистер Маннинг вложил в письмо десятифунтовик, приписав: «Браво, дочка, купи что-нибудь вам с малышкой!»
       Её собственные родители отметили рождение Каро, как своей первой внучки. И, конечно, сочли её самым красивым ребёнком, как показалось Алекс, с этим тёмным чубчиком, выглядывающим из-под чепчика, как меткий [?thistle-down- чертополох вниз ].
       На Рождество Джим снова написал, что лето обычное, небо серое, а грозы обильны. Что на Бёрдсвилльской трассе хорошие пастбища, а в Каппамерри прилично. Он мог перегнать пятьсот голов скота к железнодорожной станции Херготт и приехать за ней в феврале. Ей надо скорее сообщить ему, когда она сможет ехать. «Не дождусь, когда увижу тебя, не говоря уже о дочери. Если она похожа на тебя, то она прекрасна!»
       С грузом подарков для малышки Алекс выехала в начале февраля спустя полгода после отъезда со станции – Каро было почти четыре месяца. Она была крепким здоровым ребёнком, и Алекс чувствовала мало вероятно о поездке. Её мать переполняли ужасные предчувствия: жара может обезводить малышку или та упадёт в протоку; в любом случае неразумно ехать с таким маленьким ребёнком. Алекс стойко выдержала все эти упрёки: её девочка ехала домой к своему отцу – её уже и так заждались.
       Взяв колыбельку и чистые пелёнки в поезд, Алекс кормила Каро грудью через каждые четыре часа. Обе крепко спали, когда маленький «афганец», покачиваясь и стуча колёсами, продвигался на север. Четыре года назад Алекс ехала по этой дороге вместе с Мэйб! Ей вспомнился юношеский восторг совместного путешествия, охвативший обеих.
       Когда поезд остановился у открытой платформы Херготт Спрингс, можно было заметить ожидающего их Джима, подтянутого и загорелого. Он так и ласкал жену светло-синим взглядом. И тут же заключил обеих в объятия. Но Каро отвернула личико, выпятив от неожиданности розовенькую пухлую губку. Должно было пройти время, пока она поняла, что Джим ей родной.
       Медсёстры из общины, срок которых подходил к концу, а начинали они, когда Алекс отправилась на юг, многое сделали для маленькой Каро. Младшая, сестра Хинли, сохранявшая и в жару бледное личико, обрамлённое прекрасными волосами, выглядывающим из-под шапочки, застенчиво сообщила Алекс о своей помолвке и намерении выйти замуж по окончании работы.
       - Она помолвлена с констеблем Джеком МакГинесом, - улыбнулась сестра Адамс.
       - О! Желаю Вам счастья! Он замечательный!
       - Знаю.
       - Жаль, что он сейчас на дежурстве, - сказала сестра Адамс, - Он беспокоился за Вас. Его переводят в Иннамикку, за устье Купера.
       - Вот как… Передавайте ему мои наилучшие пожелания.
       Алекс легонько кольнула потеря преданного поклонника, который обрёл утешение у другой. Конечно, она рада за него, по крайней мере, убеждала себя в этом. Его будущая жена была достойной, разумной девушкой.
       Алекс не говорила с Джимом о том, что встречала Джека полгода назад. Теперь, казалось, и вовсе не стоило упоминать. Что было, то было.
       Готовый к продаже скот Джим уже напоил и накормил в Спрингс, зарегистрировал в полиции у констебля перед отправкой поездом на юг. Джим говорил, что скотина не очень «зажирела» после перегона через Бёрдсвилль, но «марку держали».
       Джим перевозил упряжку с другой стороны ломовой подводы, взяв одного из станционных извозчиков, пока сам гнал скот с другими. Теперь Джим перебрался в упряжке, подняв Алекс с малышкой с особенной заботой. Алекс поздравила двух аборигенов – скотоводов Микки и Джарри и двух извозчиков Глотку Пэдди и Боба Крысу, которым всегда обращалась по их кличкам.
       В таком сопровождении они и проехали весь путь, пересекая Речной район, к новому дому Каро. Та в основном спала в своей колыбельке на полу брички, хотя дни были жаркими, а ночи прохладными. Растительность вокруг трассы являла разнообразие: редкая травка, пробившаяся благодаря грозам последних месяцев, солонец и светлые цветы паракелии. Мужчины, в конце концов, устремились в бёрдсвилльскую гостиницу, где Алекс и Джим с ребёнком устроились на ночь «с относительным удобством», как отметил Джим.
       - Знаешь, по-моему, лагерь лучше, - говорила Алекс, оглядывая тёмную комнатушку гостиницы, - Нет ничего лучше ночи под открытым небом, даже если вокруг завывают динго.
       - Ага, сделаем из тебя первую леди буша, - вторил Джим, - Я хотел предложить тебе поездку верхом, да вспомнил про Каро. Надо будет научить её верховой езде как можно скорее.
       - Джим… Ты хотел сына?...
       - Всё равно. По-моему, малышка прекрасна. Маме она тоже понравится.
       Однажды, когда они пересекали русло Диамантины, Алекс попросилась на место извозчика. Джим к счастью вернулся к своей лошади, ведущей, которую он прозвал «умницей-красавицей» и несоперничающей в стрижке скота из стада.
       [Within в пределах] без границ Каппамерри, хотя Диамантина не разлилась, в некоторых районах осадки выпадали от случая к случаю.
       - Всё же засухи не избежать, - говорил Джим, - конечно, мой старик захочет продать всё разом, пока скотина в цене, но я просил его обождать. Кормов мало, еле удержали необходимое, как только закончатся. Снова пойдёт мор.
       В усадьбе их ждал радушный приём аборигенов, которым Алекс оказывала медицинскую помощь. Дети и старики как можно быстрее стеклись из лагеря, едва заметив поднявшуюся пыль, чтобы посмотреть на «вылитого карапузика молодой хосайки».
       Джим проезжал последние мили, когда Каро проснулась, и Алекс взяла её на руки. Под покрывалом было слишком жарко. На малышке не было ничего, кроме подгузника и коротенькой распашонки с белой завязочкой [?mada pollam- ], соединённой с чепчиком. Встречавшие их аборигены изливали восторженные восклицания. Джим взял Каро из рук Алекс и восторженно поднял вверх. Так они и прошли через ворота в сад, миновав два пролёта к центральной веранде, где их ждала Оливия. Миссис Маннинг, поцеловав Алекс, взяла ребёнка на руки, но её радушие особым теплом не отличалось. Причина ясна – Каро не мальчик. «В конце концов, - подумала Алекс, - Можно не беспокоиться, что бабушка избалует внучку, которую привели к нескольким острым словам между Алекс и её матерью в Аделаиде.»
       Каро нисколько не беспокоили все её странные люди; человеку в её возрасте свойственны быстрые перемены. Но она разрешала своему дедушке брать её на колени и ловко подбрасывать вверх. Алекс поблагодарила его за родовой дар и вынесла вышитое вручную шёлковое покрывало. Кремовое шёлковое покрывало с причудливым узором и длинной шёлковой бахромой, что она купила для Каро на присланные десять фунтов. Теперь Каро взял на руки её отец Джим-младший, и Алекс захотелось обнять его, встретившись с ним взглядом. Она чувствовала что-то вроде связующего звена между мужем и свёкром в малышке Маннинг. У Алекс хватало молока – можно было и двоих выкормить – и Каро цвела, набирая вес.
       Целиком занятая малышкой, Алекс чуть не запустила свою «клинику». И хотя Каро большую часть дня спала в спальне рядом с матерью, передвинуть её в затенённую часть дома, используя москитные сетки, были безопасны, развешивая влажные тряпки над кроваткой, когда температура воздуха повышалась. Гроз больше не было; в чистом небе горело солнце, или же небо покрывалось пылью от горячих северных ветров. Голенькая, в одной пелёнке, прикрывающей пухлую попку, Каро ползала по всему вычищенному полу. Забаррикадировав центр и обратный путь, Алекс соорудила манежик на широкой веранде. И всё равно не выпускала малышку из поля своего зрения. Она знала, что цена безопасности – постоянная бдительность.



       Глава двадцать девятая.

       После возвращения Алекс долгая засуха прекратилась далеко на севере. Первыми узнали об этом в Каппамерри, когда образованные рыжим потоком воронки стали заполнять каналы Диамантины. Часть скота ушла за реку от потопа, но большая часть осталась на возвышенности барханов и каменистой степи.
       Хозяин и Джим-младший ликовали, но Джим-старший предупреждал:
       - А я что говорил? Раньше надо было продавать. Теперь цены на скотину вырастут.
       Мощный поток губил деревья до самых разветвлённых крон; пруд скрылся в речной воде… Дождя всё не было. Издали с Кинуны на северо-западе Квинсленда, дождь, прошедший над необъятным севером, продвигался к бассейну озера Эйр, который превышал уровень моря.
       Наконец поездка вниз к почтовому ящику была сделана перед путём становилась невозможной. Почтальон сообщил, что путь до Бетуты уже размыт, и заторопился назад забрать над Диамантиной у Бёрдсвилля.
       - Что же, мы совсем отрезаны? Ни почты, ни торговли… - спросила Алекс.
       - Точно так. Ну что, обойдёмся сами, а? Хотя дальше озера Эйр не разойдётся. Район так высох, даже речные русла так пересохли, что половина воды просто напоит землю. И, конечно, большая часть здесь испарится.
       Оставив Каро с Люси, Алекс выехала верхом к самому высокому бархану, её лошадь поднялась е тем [?fetlocks- щетки (щетины за копытом лошади)] в мутной воде посмотреть протяжённость потока. Река залила свои обмелевшие берега с многочисленными притоками и разлилась на мили от своего устья в каменистой степи.
       Алекс чуть не задохнулась, увидев обилие бегущей воды, из которого островками выглядывали верхушки барханов. Весь скот перевели выше; хотя в первую неделю несколько раздутых тел принесло течением – тех, что паслись одиноко у речных протоков, вода моментально подхватила и вынесла.
       Понадобились недели, чтобы остановить потоки, пока река вышла из берегов, вымывая останки из водоёмов и выполаскивая плавающую ряску, которой начала затягиваться купальная протока. С тех пор не было дождя, чтобы наполнить подземный водосток, скорее мутную речную воду откачать в дом, несмотря на дохлую скотину. Алекс, любившая заваривать чай, теперь пила его постоянно, как и другие. Она и понятия не имела о тёмной жидкости в бурдюке, а всю воду для Каро кипятила.
       Едва вода сошла, как новая плёнка зелёной поросли покрыла всё внизу; каменная твердь обросла многолетним зелёным солонцом, покрывавшем голые камни, так что стала выглядеть как засеянное поле. Новый речной ил размылся далеко, потревожив траву, пробивавшуюся сквозь колдобины, а жёлтые и белые маргаритки начали цвести, оживляя их полный жизненный круг к несколько недель так, что обещали жизнь своим потомкам. Семена пролежали бы долгие годы, пока вода не напоила бы почву.
       Для хозяина, Джима-младшего и остальных настала горячая пора. Вокруг водоёмов скапливалось изобилие корма для скота. Поскольку ограждений не было, расходились за сотни миль по краю; перекликая и пересчитывая наличие в течение недель на бегу на дальних станциях и скотоводческих поселениях. Скотина, бесследно исчезнувшая в болотах в период засухи, стала добычей ворон и была отстреляна.
       Перед полностью высохшим краем низко довлеющая [?low-pressure- вялая ] система сломала от высоты к востоку Австралии, держалась поверх над центром; облака сгущались, атмосфера становилась непрочной, а в результате – пять дюймов дождя. Дождя! Все устремились в его сторону, чтобы выкупаться, подставляя лица под тёплыми падающими каплями, восхищённо смеясь. Первый дождь за последние пять лет!
       Какаду Джордж прилетел обрадованный дождём, вертясь в воздухе и похлопывая крыльями в лужице за оградой сада. И его бледно розовый хохолок покраснел от влаги. После чего он полетел на крышу, продолжая купаться под струями дождя, вполне довольный шумом собственных [?squawks- орет ].
       - Посмотрим, что наконец принесёт нас дождь, - просиял Джим-старший, возвращаясь с регистрации уровня осадков, - Помню я засуху, закончившуюся перед долгим(?).
       Не прошло и недели, как весь этот край превратился из рыжего в зелёный. Низкие склоны барханов впервые припушила зелень; а через несколько дней растительность стала гуще и чуть выше на пару дюймов.
       С дождём пришли полчища мух и москитов. Алекс, обеспокоенная распространением дизентерии от мух, дала указания Люси закрывать продукты: круглая москитная сетка с грузиками по краям вокруг горлышка кувшина с молоком; и чтобы готовое мясо и молочные кремы тут же накрывались широкой крышкой или тряпкой.
       - Сейчас муха может нахальный толстая шпана, - сказала она Люси, - Пусть у них животы подведёт. То одна сядет на кучу навоза, то другая ещё куда-нибудь не лучше, а потом вернуться и сядут на продукты. Если люди съедят такие, могут заболеть. И все так могут заразиться. Поняла?
       - Ага, хосайка. Мухи могут грязь носить. Надо их бить.
       
       После дождя скопились пауки и сороконожки, а большие полосатые осы охотились на пауков, парализуя их, а затем, жужжа, уносили в свои гнёзда(?)[?mud-houses- лошади грязи ] под верандой, где выводили потомство: живой чулан для высиживания яичек.
       Барханов [?burgeoing- распускающиеся бутоны, ростки] с цветами и золотисто-чёрных бабочек после дождя становилось всё больше и больше. Соцветия небесно-голубых колокольчиков на нитевидных стебельках дикая герань и пучки кремово-белых сосулек иберийки (золотого перечника)[?candytuft- перечник зонтичный ] и бледно-розовые вьюнки, прозванные Оливией стыдливыми [?bindweed-вьюнок](?)связкой сорняков(?). Снижение в барханах было похоже на венчики цветов, наполненные бесконечными бледно-золотыми маргаритками и жёлтыми [?Soldier’s buttons- ]. Заросли акации и [?tecoma- ] и хвои цвели в переменчивых тенях жёлтого, вся светлота(?)[?brighter- более яркий ] для контраста с голубизной неба. Алекс хотелось пересадить их, чтобы сохранить всю красоту и яркость от увядания.
       - Хорошо, что ты застала лучшее время года, - сказал Джим, - Ещё лучше будет. Если только мы сможем пересчитать на лучшее время года, приходящее почаще!
       С возвращением зелени и наполнением водоёмов дикая жизнь увеличилась. Большие стада кенгуру и стайки эму по семь-восемь птиц загораживали вид усадьбы. Многие самки несли [?joeys- ] в своих сумках, из которых торчали головки или лапки, пока мамы кенгуру прыгали или паслись. Джим-старший жаловался, что кенгуру могут съесть всю свежую зелень; они плодились с огромной скоростью после дождя, потому что самки хорошо оплодотворялись в течение засухи и передавали их друг за другом, по очереди после дождя.
       Аборигены уходили на охоту и питались в разбитых в лесу лагерях.
       Большие стаи волнистых попугайчиков летали очень высоко зелёными тучами, чёрные лебеди и пеликаны достигли домашнего пруда как только паводок спал, прилетела чёрная утка, а деревья украсили яркие оперенья какаду породы Майор Митчелл и белых хохлатых какаду – корелл.
       Засуха, истощившая стада, сменилась условиями для откорма скотины, выросшей в цене. Едва подошло время, стадо собрали и отправили по железной дороге с Херготт Спрингс. Несколько дней было потрачено на снаряжение похода, латанье и отделывание неисправностей [?greenhide- грубо выделанная или невыделанная кожа] в длинных хлыстах. Затем экспедиция двинулась в путь на два месяца.
       С тех пор, как Алекс и Каро вернулись из Аделаиды, майора МакФарлайна ужасало, что Алекс не затрагивала мировая война, о которой писали в газетах каждые две недели, полные патриотичного пыла и мрачных вестей с фронта. Читая эти заметки, Джим становился задумчивей. Майор МакФарлайн писал, что воинские призывы упали до 1916 года, что правительство постановила введение воинской повинности. (Референдум предложили народу позднее, но воинскую повинность отклонили голосованием.)
       Поступали новости об ужасных бойнях близ Сомм;, сила австралийской империи уже взяли Францию. Это был новый Гэлиболу - грубая ошибка британских генералов, из-за которой армия потеряла пять с половиной тысяч австралийских солдат и офицеров за ночь. Поредевшие ряды срочно надо было пополнять рекрутами.
       - Не знаю; мужчина должен воевать, - сказал Джим.
       Алекс в ужасе взглянула на него:
       - Но не ты, - заявила она, - Ты ведь поставщик мяса, должен же кто-то кормить войска из тыла. Каждому своё.
       - А я полагаю, - вздохнул Джим, - Свободная прогулка за границу, без беспокойств или решимости, просто заведённые порядки…
       - Да, порядки по перекличке заряжать орудия и подставлять себя под пули. Я не хочу стать вдовой героя войны.

       Алекс так насторожилась, что стала прятать свежие газеты от Джима. Для перегона через Бёрдсвилль готовили новое стадо из пятнадцати сотен голов. Джиму нужно было уходить на восемь-девять недель.
       Он вернулся загорелым и крепким. Дождь, поднявший пыль, превратил путешествие в «пикник», по словам Джима. Джим привёз с собой свежий журнал, взятый в общине у новых медсестёр.
       Джим показал Алекс иллюстрации; несколько неясные, похожие на любительские снимки изувеченных людей во фланелевых рубашках и брюках для верховой езды, сидящих за чаем в пустыне; от длинной полосы солдат всадников, движущихся среди пустынного пути; и крупный план четверых резко одетых в брюки для верховой езды, кожаные гамаши, кители с ремнями и фетровые шляпы, повёрнутые стороной, украшенные перьями эму.
       - Это австралийские конные войска, - гордо заявил Джим,- Не мог себе представить, что они там в Египте одолели турок. По-видимому, почти все из буша. Наверное, здесь и выучились ездить, перед тем, как отправиться туда. Некоторые даже со своими лошадьми.
       - А лошадей могут застрелить или подорвать. Несправедливо втягивать животных в войну.
       - Лошади всегда были участниками военных действий, - не вытерпел Джим, - А что понадобиться[?Charge- нагрузка, заряд, атака, приказывать] [?Light Brigade- Легкая Бригадаконный отряд ]?
       - А есть ли необходимость в сумасбродстве или ненужной жертвенности?
       - Но какое блаженство побывать там! Вот послушай.
       И он зачитал репортаж о переходе к [?Romani- ], где семнадцатая конная армия одержала победу над турками: «Рассвет разрумянил небо. С чёрной гряды мы наблюдали за огромной панорамой передвижения тонов – розовых, серых и цвета хаки, протянувшихся справа назад после атаки [?redoubts- оплот;?Dueidar- ] извивающаяся колонна поднимающихся австрало-новозеландских. войск
       Мы оживлённо рассмеялись, что дисциплинированное товарищество несёт, затем поехали верхом вперёд шум орудий…
       Напоив своих лошадей в оазисе, мы снова двинулись прочь, посвистывая и напевая, смеясь и шутя, лошади тащили свои удила, казалось, не беспокоясь от злой пустынной жары… Все в наших рубашках с длинными рукавами, кроме офицеров, все упорны, нетерпеливы, смелы…»
       - Должно быть, здорово! – задумался Джим.
       - По-моему, это написано совсем юнцом. Удивительно, если он ещё жив.
       Алекс пыталась скрыть враждебность своего голоса, но Джим убрал журнал и больше не открывал статью.

       Глава тридцатая.

       К сентябрю 1916 года запасы заканчивались не из-за засухи, а за счёт удачных продаж, рыжая окраска исчезла со станции Каппамерри. Джим-старший хотел присмотреться к ценам на юге, надеясь сбыть немного годовалого поголовья, отправив поездом до Херготт. Отправляющиеся компании могли рассчитывать на приключения необычно хорошего времени года, взять их на север среди Бёрдсвилльского тракта.
       
       Джим записался добровольцем сделать экскурсию для себя, с тех пор Алекс хотела перевезти дочку в Аделаиду на жаркие летние месяцы, да и родителям хотелось увидеть, как подросла Каро. Джим мог остаться пару месяцев предоставленным сам себе, что было немного лучше, что станция могла выгодно использовать счетовода и немного больше станционных рабочих, используя [?workload- рабочая нагрузка ] меньше для его отца.
       Замечая раздражение свекрови из-за плача или игры Каро за едой, Алекс беспокоилась сильнее, а малышка, почуяв это, даже больше заигрывалась. Она уже начинала бойко ходить нетвёрдой походкой. Если не удачно, стукалась головой от дверь или ножки стола, но никогда не плакала при падении.
       Каро начинала постигать закон тяготения, бросая на пол свой стаканчик и с интересом наблюдая, как он разбивается о каменные плиты, она стаскивала с полок вазы и безделушки(украшения) Оливии, смеясь, сталкивала башню из поленьев, любуясь на их падение(?).
       (Джим мог заботливо вновь выстраивать башню выше и выше, а Каро никогда не наскучивала эта игра, в которой она сознавала свою власть.)
       Алекс нельзя было назвать примерной матерью. А Каро была так прелестна с её розовыми щёчками и тонкими шелковистыми волосиками, большим серыми глазами, сверкающими любопытством в обрамлении волнистых ресниц, над которыми чёрточками возвышали бровки.
       По характеру она обещала быть естественной, но самовольной; обычно с милой улыбочкой, но временами гневной, когда она расстроено вопила, и её личико становилось пунцовым до корней волос.
       Джим также замечал за ней, кроме, когда она засыпала с ним после долгого трудового дня. Алекс, занятая детёнышем, держалась спокойно, но едва перестав кормить грудью, остановилась; не было необходимости сцеживать молоко среди ночи. После некоторого времени Каро усаживалась к новой рутине и спала до самого утра, когда все просыпались. Алекс помнила, как ссорилась со своей матерью, выхватывающей Каро из коляски всякий раз, как та закричит. Признаться, она и сама малость баловала её, ради своего спокойствия. Люси обожала малышку. Она могла качать «хосаичку» вокруг своего полного бедра; и Алекс находила его удобнее, чем худощавое бедро матери.
       Лишь одна Люси и плакала, когда они уехали. Оливия поцеловала малышку на прощанье намного восторженнее, чем при встрече.
       Вернувшись в Аделаиду, Алекс немного насладилась, встреченная суетой собственной матери, обретя желанную няню на всё оставшееся время. Они с Джимом смогли позволить себе редкие выходы в свет, на обеды. В «Кейстоун копс»[?Keystone Cops- замковый камень, ключ; приступ - ] они получили радость, посмотрев на молодого комика Чарли Чаплина. Но что больше поразило Джима, так это грандиозное «Рождение нации» - красивый длинный фильм о гражданской войне в Америке. Раньше таких не было. Австралийцы, глубоко взволнованные войной в Европе, так и стекались посмотреть его.
       Майор МакФарлайн мрачнел, думая о войне. Новости из Франции были разрушительными. С августа по сентябрь близ Сомма[?Somme- ] пострадало 43000 австралийцев, на так называемом «западном фронте». Всё население Австралии составляло меньше пяти миллионов.
       У многих была газовая гангрена или «окопная болезнь» из-за бесконечной мутной грязи в окопах и нечеловеческих условий жизни, в которых сражающиеся войска отходили назад и четвёртая после яростных бомбардировок, что превращали землю в наполненные водой кратеры. Для пополнения войск нужны были рекруты. По всей Аделаиде развесили огромные плакаты с портретом лорда Китченера, отмеченных придирчиво осуждающим: «ТЫ нужен Британии!» Иные кричали: «Подумай, ТЕБЯ ли должны защищать?!» Надолго ли? ПРИСОЕДИНЯЙСЯ!»
       Увиденный ими на улице землекоп в форме оказался тяжело раненым солдатом, инвалидом, вернувшемся с войны. Джим с завистью уставился на него Алекс попыталась оттащить его к другим плакатам, но Джим стоял посреди улицы, как вкопанный. Майор МакФарлайн начинал потихоньку намекать, что «страна нуждается в дееспособных мужчинах для победы Британской империи над [?Hun – Гунн (?) Австро-Венгерской].
       - Тебе хорошо говорить, - сердилась Алекс, заметив смущённые взгляды Джима, - Знаешь же, что не тебе идти. У Джима есть полезной для армии занятие – заготавливать для армии мясо.
       - Не знаю, что лучше, - и майор МакФарлайн с достоинством пригладил свои усы, - Может, решающая битва даст перелом в войне. Но, увы, я слишком стар.
       Алекс подумала, что он скорее всего соскучился по своему мундиру с блестящим [?Sam Brown- ]ремнём, кожаным сапогам и нарядной фуражке.
       Джим спокойно заявил:
       - Я бы пошёл. Но Алекс с дочкой… и отцу одному трудновато будет…
       - Жертвы неизбежны, - отвечал майор, - Большинство наших войск может ускорить окончание войны, - он развернул газету, демонстрируя карикатуру в пол-листа: штатский виновато держал на коленях маленькую девочку, а та невинно спрашивала: «Папочка! А что ты делал в мировой войну?»

       Джим купил полторы тысячи голов скота на [?saleyards- ] на севере Аделаиды. Он распорядился о перевозке их поездом поскольку Херготт Спрингс, где можно было присоединиться к другим погонщикам и идти до Каппамерри. Затем он вернулся в город в начале декабря прикупить ещё тысячу голов.
       Но их не пришлось пригнать на север. К декабрю число австралийцев, пострадавших в войне, достигло 87000, а некоторые батальоны осели в крепостях.
       В Египте австралийская конная армия под руководством генерала Генри Шовела продвигалась дальше. Зима в пустыне была холодной, но не слякотной, и войска укрепились так, что у них не было внестроенных нарядов выступления походом между оранжереями. Они сдерживали наступление турков и сохраняли Суэзский канал.
       В канун Нового года Джим принёс домой страшную новость – о своём вступлении в армию. Он посылал запрос на Ближний Восток о вступлении в ряды австралийской конной армии, и так как хорошо держался в седле и стрелял, его туда с радостью приняли в военном комитете. Он мог бы получить назначение в пустыню на военные действия сразу после прибытия в Египет.
       - Поздравляю, сынок! - говорил майор, - Достойное назначение. У нас не осталось шампанского с крестин Каро, а?
       Алекс схватила его и вытащила из комнаты:
       - Как ты мог? Джим, как ты мог? – расплакалась она, когда они оказались в спальне. Алекс упала на постель лицом, роняя слёзы на подушку.
       Джим сел рядом, похлопывая её по спине:
       - Солнышко, война не затянется надолго. Пропустив её, я буду терзаться всю оставшуюся жизнь. Знаешь, - с жаром добавил он, - Что в конной армии самые многочисленные и современные войска во всём мире?! У нас нет сабель, как в Британской кавалерии, зато есть винтовки, штыки и патроны.
       - Неужели? – её поразило это «у нас». Джим уже считал себя частью армии.
       - А в пустыне неплохо сражаться. Во Франции скорее убьют, не то что в Палестине. Обещаю, что вернусь к тебе.
       Алекс была непримирима. Схватив Каро и прижав её к груди, она [?forth- дальше]нервно принялась качать её. Каро тихонько заплакала.
       Спустя неделю, Джим явился [?Mitcham Light Horse Camp - Лагерь Лошади Света Michem] в лагерь конармии Митчема для обучения. Добровольцы должны были проехать верхом вокруг садов (участков земли) без стремян, держа руки, не прикасаясь к поводьям, потом скакали через трёхфутовый плетень. Проверку прошли почти все.
       После всего этого даже Алекс пылко разволновалась, волна патриотизма, что охватила и стар, и млад. Австралийцы шли напролом к [?Hindenburg Line- ] в Европе, преследуя турков впереди города Газа.
       Домой Джим вернулся в военной форме. Увидев его, Алекс встрепенулась от гордости, так ему к лицу были и фетровая шляпа с перьями эму – знаком отличия австралийской конной армии, и китель, и брюки для верховой езды, подчёркивая его безупречное телосложение, а кожаные сапоги были начищены до блеска. Алекс увидела его напоследок перед отправлением войск из отдалённого порта с храброй улыбкой, после чего ушла и заперлась в своей комнате.
       Конечно, он обещал писать, но много она не ждала, зная, как он ленится водить ручкой по бумаге.

       Австралийские и объединённые с ними новозеландские войска – Анзаки, известные как «пустынный столп» приняли участие в сражении посреди Египта и Синайского полуострова. Едва высохшую пустыню, где смерть была выкопана снова от обжигающих ветров, или вскопана от набегов бедуинов, которые [?stole- украл ] их одежды, подставляя обнажённые тела шакалам.
       Сражение под Рафахом проиграли, разделив его на бои в Синае и Палестине. Джим с оставшимися войсками подкрепления знали, когда отходить с поля во тьму от запаха мёртвых(смерти). Один из вернувшихся солдат говорил ему, что когда они вошли в Палестину, так и не обнаружили там больше Земли Обетованной:
       - Нужно вернуться к [?the bloke- типу] , они обещали это «осознанно».
       Джим писал домой из Египта, весело отмечая, что свирепый. Пустынный сухой знойный ветер «хамсин», поднявший пыль, напомнил ему о доме. Их перевели с австралийскими лошадьми – чистокровными [?”Walers”- валерсами]; обе были сильные и игривые.
       «Между человеком и лошадью возникает незримая связь, - писал он, - Чаще на них смотрят лишь как на военный транспорт, солдаты соскакивают и сражаются как пехотинцы, каждая четвёртая лошадь принадлежит владельцу, готовая расседлаться для людей и сделать рывок.
       В первом сражении близ газа австралийская армия оставалась конной и сменила привычный уклад крупного города, и, действительно, достигая пригородов, когда от британских генералов пришёл приказ отступить. Мужчины не верили и «клялись, что не сдадут города туркам».
       Турецкую армию пополнило подкрепление, слившись с войсками и оружием в Газе.
       Наши солдаты никак не могут понять, зачем начальству понадобилось отступление. Уже две бригады вошли в город, - недоумевал в письме Джим, - казалось, турки – смелые воины, но испугались штыков на стволах наших винтовок. Они почти сдались от ужаса перед «безумными австралийцами». Наш генерал – сэр Генри Шовел - заявил жестокий протест, когда высшее начальство велело отступить; но был вынужден [?over ruled- по линейчатому ]… Турецкие редуты теперь простираются направо поперёк палестины вдоль побережья Газа до города Биршеба внутри страны».
       Джима беспокоило уклонение от сражения близ Газа. Его следующее письмо, полученное Алекс в июне, удивило своей напевностью и глубиной. Джим превзошёл себя, полностью раскрывшись от предполагаемой опасности, на путик свое главной стезе:
       «Я держу в руке твоё фото, и когда пристально всматриваюсь в личико нашей дочери, понимаю, каким я был ослом, что оставил вас ради всего этого, но я не знаю, не могу предположить, только одно могу сказать, что не мог не пойти, это было недостатком для меня. Милая, на этот раз я крепко влип. Теперь я должен проститься с тобой, моя хорошая. Верю, что после моего возвращения мы будем жить долго и счастливо. Благословляю тебя и дочурку Каро. Твой верный муж Джим».
       Алекс пыталась забыть, что Джим сражается, возможно не на жизнь, а на смерть на другом конце мира. Они ни разу не видела турок, разве что на военных фотографиях в газетах – там они выглядели зловещими.
       Но забыть о войне нельзя было. Мать Алекс продолжала устраивать благотворительные чаепития в помощь Красному Кресту, и когда они переходи в концерты, на них исполнялись военно-патриотические песни: «Да здравствует Австралия!», «Отложим мирные заботы» и «По долгому следу(?)».
       Отовсюду слышалась сентиментальная песенка с душещипательным мотивом, и Алекс сама не заметила, как начала подпевать с комом в горле:

       Пока огни горят в домах,
       Солдат не знает слова «страх».
       И пусть от дома далеко –
       О нём мечтает он.
       Когда ж пронзает светлый луч
       Сплошную тьму сердитых туч,
       Пусть осветит он небосклон, -
       Солдат вернётся в дом!

       Новости с Западного фронта занимали главные страницы прессы. Среди миллионов погибших с обеих сторон в слякоти [?Flanders- Фландрия ] в третьем сражении у[?Ypres- ] . Австралийские войска возглавленный пять атак со значительными потерями. По сравнению с потерями Палестины они были незначительны. Алекс начала надеяться, что Джим вернётся с войны. Первый бой Джима был поддержкой тыла анзакской конной дивизии с успешным вторжением за турецкую железную дорогу.
       «80000 наших лошадей, верблюдов и мулов сбили в степи изумительную пыль, - писал он, - Так и носится весь день в воздухе, подгоняемая морским ветром или опалённая пришедшим с другого конца, с пустыни. Нас беспокоило, что наш отряд не участвовал в раздувании линии. Мы лишь обороняли фланг и расчищали место для снайперов. Мы скакали галопом прямо вниз на турецкую погранзаставу, встретившую нас огнём из винтовок и орудий… Очень редко в эти безумные галопы наших скакунов, терялись и лучшие австралийские лошади. Когда такое случается – что ж! – всадник пересаживается со своей кобылы на другого коня…

       Этого не произошло, пока месяц не истёк, что эти головы домашнего скота огромнейший подвиг солдат конной армии. Тридцать первого октября четвёртое подразделение конной армии провело великолепную кавалерийскую атаку, захватив колодцы Биршеба. Битва при Биршеба была решающей, город мог пасть в тот день так, что можно было напоить коней.
       Генералом Шовелом было решено после дневного боя австралийцев без смещения турок, послать в кавалерию с неизменными штыками.
       Турецкие каннори, заметив их приближение открыли огонь из шрапнелей(?) и боевых орудий, но не смогли взять ряд, когда всадники перешли на быстрый галоп. Едва они приблизились, из траншей открыли винтовочный огонь, но пока всадники смели на [?swept on- охваченный на ]. Перепрыгнув через окопы, спешившись и повернувшись к туркам, подняв винтовки со штыками. Гарнизон сдался. Отделение запутанных турок, поднявшихся в окопах, опустили руки, как другой эскадрон примчался галопом через них и на внутри городка, лишь перед заходом солнца над колодцами. Биршеба пал.
       Джим обезумел, воодушевлённой верховой ездой. Германские инженеры, соорудившие [?redoubts- оплот ] и крепости в Газа и Бир-эс-Себа(Беэр-Шава) требовали от них неприступности. Турки и не подозревали, что конные войска смогут так обезуметь, хотя попытка привлечения пехоты [?redoubts- оплот ] защищалась боевыми орудиями и артиллерией. Гром тысячи копыт, раскаты выстрелов всадников в их последней неистовой полумиле, как они пришли на военной скорости, парализованные и охваченные ужасом защитники, так что перестрелка была дикой. Не прошло и недели, как весь турецкий фронт, включая газу, ослабел.
       То было в конце октября и в первую неделю ноября. Больше от Джима писем не было. Алекс со страхом ждала, даже ездила в город изучать списки пострадавших, приходящие каждый день по почте в общественные заведения.
       А потом пришла официальная холодная телеграмма:
       МАННИНГ ДЖ., 4-ОЕ КОННОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ. РАНЕН 9 НОЯБРЯ БЛИЗ ГОРОДА ГАЗА В ПАЛЕСТИНЕ.

       Алекс помчалась в свою комнату, схватила Каро, досматривающую утренние сны и принялась нервно укачивать. Её пугало то, что должно было последовать за этой новостью. Насколько серьёзно Джим ранен – не говорилось… Может, всё-таки вернётся домой? Но большинство раненых оставались инвалидами в британских госпиталях.
       Вторую официальную телеграмму Алекс поначалу не могла вскрыть. Она уже понимала, что там. Затем пришло письмо от незнакомого человека, свидетеля ранения Джима, тот писал: «Как это ни печально, но приходится писать Вам о моём бывшем приятеле Джиме. Его ранило около трёх часов дня девятого ноября во время атаки турецкой границы в пятнадцати милях к востоку от Газа. Он храбро сражался весь день, не боясь риска. В начале полудня эскадрон вышел вперёд и захватил гряду холмов, занятую врагом. Джим и его отряд продвигались по горной гряде и практически прекратили перестрелку. Я находился лишь в нескольких ярдах, когда в него выстрелили. Он оставался бодрым и не страдал от боли. Я был с ним, пока его не увезли. Мы разделили последнюю папиросу. Потом я услышал, что он умер в полевом госпитале конной армии. Меня трогает и смерть Джима, и Ваша судьба. Мы с Джимом многое пережили на полях боя. Лучшего друга у меня не будет. Перед сражением мы договорились, что в случае, если один из нас «падёт», другой сохранит его вещи… Я выполнил уговор и высылаю их Вам».
       «Его вещи, - подумала Алекс, - Должно быть фотография её самой с малышкой Каро. Может, нет, хотя получил фотографию, которую она выслала ему в последнем письме – со второго дня рождения Каро, когда та задувала свечи на пироге».
       А теперь судьба загасила судьбу Джима. Он больше не прочтёт этого письма и не вернётся.
       В первые ужасные недели Алекс не могла сдержать ярости. Ярости на судьбу, что бросила Джима под пули, которые могли бы его обойти. Ярости, что он пошёл на смерть раньше остальных. Даже к Джиму она почувствовала ярость за его атаку «не боясь риска». Ей хотелось живого тепла, а не мёртвого героя.
       Она была в ярости на своего отца и все военные комитеты, пока невредимые дома; и женщин с куриными мозгами, посылающих по почте белые пёрышки и поющих : «Мы не желаем вас терять, Но вам пора в поход…»
       Алекс холодно отвернулась от слёз и ласки своей матери и от грубоватого утешения майора МакФарлайна, что её Джим «геройски погиб за империю».
       - Никогда не прощу тебе! – вне себя дико закричала на него Алекс. Этот срыв был ответом не столько отцу, сколько всей блистательной военной системе. Неужели война никогда не закончится? Предполагалось, что «эта вона положит конец всем войнам», и Алекс надеялась, что это так. Она написала родителям Джима, рассказав, что их сына больше нет в живых.
       Когда ярость притупилась тихой болью, заботами о Каро, чувством, что Алекс как мать должна заменить обоих родителей, а Каро была живой частичкой Джима.
       Когда в конце 1918 года наступило перемирие, Алекс почувствовала свою горечь возвращения. Но из вернувшихся некоторые ещё не оправились от ран, некоторые – страшно изувечены, тянулись [?troop-ships- суда отряда ] – на растяжках, на костылях или слепые из-за контузии – Алекс добровольно служила медсестрой в одном из госпиталей Красного Креста для вернувшихся на родину. Домой она приходила только ночевать, а трёхлетняя Каро оставалась со своей бабушкой. Алекс начала чувствовать нечто большее, чем призвание.
       Улицы наполнялись безногими и безрукими; здоровый весёлый парень Мэри, горничной МакФарлайнов, вернулся слепым, с пустыми впадинами , и Мэри с плачем говорила о стеклянных протезах.(?) Всё же она вышла за него, посвятив всю себя заботам о нём, пока он свыкнется со своей слепотой.
       Алекс не могла представить, как бы выдержал Джим, вернувшись инвалидом, не способным снова держаться в седле, а может даже прикованным к креслу. Как он ненавидел такой образ жизни! Он бы предпочёл погибнуть в бою.
       В 1919 году почти все войска вернулись домой, принеся с собой к тому же смертельно опасный грипп «испанку». Эта болезнь новой чумой охватила мир, истребляя людей не хуже войны. От него к концу года умерло 10000 австралийцев. Массовые сборища запрещались. А люди ходили по улицам в марлевых повязках.
       Алекс страшилась, как бы Каро не подхватила «испанку», потому что у детей и стариков иммунитет слабее. Обеспокоенная, что могла невольно принести смертоносные бактерии из госпиталя, Алекс оставила свою работу и готовилась увезти Каро домой в Каппамерри.
       Её мать расплакалась, провожая их на станцию, но понимала, что ребёнку лучше быть подальше от инфекции. Джим Маннинг-старший писал, что там не дождутся их возвращения, а он встретит их в Бёрдсвилле.
       Алекс обнаружила, что Херготт Спрингс постигла участь берлинского пирожного – его германское название, хотя и данное в честь немецких первооткрывателей этих источников в 1859 году, сменили коренным прозванием аборигенов – Марри.
       С другой стороны сам посёлок несколько преобразился, как всегда обнажённый жарой, но вместо верблюдов у столовой стояли автомобили, а вместо лошадиной упряжки Волта Кромби Алекс обнаружила[?Commer- ] повозку.
       Волт привёз рулоны широкой сетки и длинные железные листы, чтобы сделать навес от зыбучего песка.
       - Хотя лошади я бы никогда не позволил вытащить мена, - говорил он, - Проблема в том, что железа порой ржавеет на солнце, порой даже рукоятка нагревается.
       Это была скорая поездка без остановок до промежутка времени лошадей и смены над руководителями, но немного более удобной: этот транспорт прыгал, как кенгуру над препятствиями, пугающе подвешанных над [?sheer- ] каплями [?undercut- подрезанный ]барханов, и [?slithered- скользивший ] над глинистыми слоями колдобин, извивающихся зигзагом.
       К глубокому удивлению Алекс, Купер был перегорожен. Посреди пути разлилась широкая водная протока [?waterway- ], не текущая, но явно глубокая и наполовину постоянная(?).
       - Да, Купер сильно разлился, - говорил Волт, - Благодаря [?Thomson - ] и Барку в Квинсленде.
       Впервые за пятьдесят лет, говорят, озеро Эйр наполнилось, может, и их водами.
       К берегу пристала баржа, потом шлюпка. Суда в центре Австралии? Алекс это ошеломило.
       Волт со своим новым помощником начали разгружать тележку на барже. На другой стороне другое транспортное средство ждало и всё загружалось по новой. Каро с удовольствием гребла и плескалась в зелёном мелководье в тени кулаб.
       - В прошлом году так было, - пояснил Волт, - Обычно паводок изменяет тракт. Да она уж пересохла с тех пор.
       Алекс почувствовала, что не поддержала родственников. Все её мысли были сосредоточены на Джиме и малышке. Когда почтовый автомобиль подъехал к Бёрдсвиллю, можно было узнать ожидающего Джима-старшего с его загорелым лицом, затенённым широкополой фетровой шляпой в своей проверенной бушменской майке с открытым вырезом, рукава которой были закатаны до локтя, обнажая загорелые руки. Мужской хваткой он обнял Алекс и Каро. Прослезившись, посадил Каро на плечо и подхватил сумку Алекс.
       Когда Каро уснула в гостиничном номере, они разговорились о Джиме так, как Алекс никогда не смогла бы поговорить с собственными родителями:
       - Как мать перенесла его гибель? – спросила Алекс.
       Джим-старший вздохнул:
       - Боюсь, тяжко. По-моему, ей теперь кажется, что после гибели Дэна она не додала ласки Джиму. Теперь, потеряв его, она сожалеет, что недооценивала при жизни.
       - Она не писала. И это говорит о многом.
       - Нет. Она [?with drown- с тонут] больше себя жалеет. Знаешь, как она способна. Надеюсь, малышка, вернёт её к жизни.
       Алекс удивило, как она могла бы перенести назад в Каппамерри без Джима. Но едва они выехали на песчаный каменистый путь от Бёрдсвилля, как она увидела край «в добром здравии», как здесь говорили, и укрепилась духом. Без границ Каппамерри они миновали стада холёной скотины, дико разбежавшиеся от экипажа.
       - А в новых автомобилях ещё не пробовали? – спросила Алекс при выходе.
       - Да, нет. Лошади лучше, к вашим услугам. Невозможно выдержать эти новые устройства – шум да вонь.
       Они пересекли длинных рыжих бархана зелёных со стадом буйволов [?bullock-bush- кустарник вола ] и русла (?горизонтальные, ровные) покрытые цветущей акацией мулга с жёлтыми соцветиями. Едва нежные рыжевато-розовые барханные розы усадьбы на них покинули, а зеленовато-голубой участок реки, виднеющийся вдали, в тени кулаб и белоствольных [?paperbarks-(?акаций с тонкой корой)] , запылённый лагерь аборигенов внизу реки, и станционные постройки с жестяными крышами, сверкающими под бескрайним небом; когда Алекс всё это снова увидела вздохнула глубоко – полурадостно и полупечально. Она поняла. Что поступила правильно, вернувшись в Каппамерри.
       Лающие собаки собрали народ из поселения – старину Джонни со своей луброй, стариков, вылеченных ею от трахомы, матерей с детьми – все приветствовали «молодую хосайку» с малышкой. Убаюканная поездкой в экипаже, Каро улыбалась чёрным лицам. Затем они прошли за ворота садовой ограды и старая Люси спустилась за вещами Алекс.
       - Проходи, мне надо переговорить со стокменом, - предупредил Джим-старший.
       Беспокоило Алекс лишь отношение свекрови. Не обвиняет ли она её в гибели Джима? Не обнаружив Оливии встречающей их на веранде, Алекс пала духом. Оливия сидела в плетёном кресле в тёмном углу гостиной. Внешние ставни были закрыты из-за жары. Мягко поднявшись, Оливия подала Алекс руку и поцеловала её в щёку; но – теперь уже четырёхлетняя Каро скользнула своей ладошкой в бабушкину, доверчиво глядя на неё. В её маленьком мирке никто не удерживался от ответа на лучезарную улыбку.
       Оливия внезапно нагнулась, подхватив внучку, а та обвила ручонками её шею, приютившись у плеча.
       Лицо Оливии начало морщиниться от этой спокойной строгости, и в этот миг она была готова расплакаться. Такой Алекс не видела свекровь никогда.
       - Баба, не плачь! – мило успокоила Каро, и Оливия тут же улыбнулась и поцеловала её, потом обняв свободной рукой Алекс, сказала:
       - Я так рада, что ты привезла её домой. Она так похожа на Джима – те же чудные волосы, хотя и не такие синие глаза, - она глубоко вздохнула, - Бедный Джим! Глупый, глупый мальчишка! Куда его понесло?
       Алекс, часто задававшая себе тот же вопрос, пожала плечом.
       - Сейчас бабушка угостит Каро своим вкусным холодным лимонадом. А Алекс? Или, может, чаю?
       - Нет, лучше холодненького.
       Итак, возвращение домой сильно отличалось от того, что предполагала Алекс. Казалось лёд в сердце Оливии расплавился, и она с радостью приняла дочь Джима, к которой при его жизни относилась сдержанно.
       Жизнь на станции налаживалась. Китайский повар, всё такой же улыбчивый и добродушный, господствовал на кухне. Дженни немного поправилась, а Люси постарела. Заболевшие аборигены приходили к Алекс из поселения, и она чувствовала, что, действительно, вернулась домой.
       Громадное внутренне пространство страны, в которое Джон Флайн вводил её все прошлые годы очаровало её полностью. Куда бы не уезжала Алекс, сердце её оставалось здесь – в рыжем центре Австралии, а ребёнок Джима должен был расти в этом ясном, сухом климате, так не похожем на кипящее побережье крупного города.

       Глава тридцать первая.

       Но Каро прожила в Каппамерри лишь последующие три года. Что окончательно заставило Алекс покинуть станцию, так это отъезд свекрови в Брисбен, к тому же Каро пора было в школу.
       Некоторое время Оливия плохо себя чувствовала, хотя и укрепилась духом с приездом дочери Джима. Каро с Оливией хорошо ладили, и Оливия сама научила внучку читать и занималась её воспитанием до восьми лет.
       Оливия решилась покинуть центр страны и пожить в семье своей дочери в Брисбане, где был доступен быстрый вызов доктора. Какое-то время Алекс оставалась за хозяйку, но после отъезда жены, Джим-старший потихоньку возобновил связь с Дженни, Люси ещё хлопотала по дому, но молодая лубра уже строила из себя и начинала сердиться, когда Алекс наводила свои порядки. Джим-старший, казалось, ничего не замечал. С тех пор, как погиб его второй сын, его будто уже ничто не волновало; даже хозяйство запустил, где аккуратно поддерживаемый порядок зарастал травой и кустами, ухудшаясь с каждым годом. У него не осталось сыновей – наследников, а своего городского внука он никогда не видел, к тому же тот не носил фамилии Маннингов.
       Алекс уезжала с сожалением лишь по одной причине: приходилось покидать пациентов-аборигенов, оставляя их с болезнями один на один. В 1923 году в Бёрдсвилле открылась новая община миссии, и Алекс подала туда заявление. Ожидая ответа, она увезла Каро к её восьмому дню рождения в Аделаиду.
       Джим-старший довёз их до почтового экипажа до Бетуты, а дальше им надо было ехать с почтой до Бёрдсвилля. Почту теперь доставляли на «Форде» [?buckboard- ] , кроме вьючной лошади и всадников.
       - Я буду писать, и присылать фотографии Каро, - пообещала Алекс свёкру на прощанье.
       В Бёрдсвилле она посетила миссионерскую общину и была слегка шокирована новой постройкой перестроением старой пустынной гостиницы. Женская палата размещалась на месте когда-то существовавшего бара. Но в конце концов здание было каменным, покрытым жестяной кровлей, защищающей от западного солнца. И предназначено для двух медсестёр.
       В посёлке с давних пор было три гостиницы, а так же ненавязчиво большая школа в сторонке. Но сейчас из-за осевшего в водоёмах ила и крупных засух 1902 и 1910-1916 годов, на посёлок ложилась тень прошлого. Крупных изменений больше не было, разве что в необыкновенно лучшее времена года. Неуверенно растущие траву и солонец и заросли пустынных многолетних [?perennials- ] уничтожили кролики и заезжие торговцы, за неимением другого корма на известном тракте. В школе оставался учитель с почти дюжиной учеников.
       В целом девочку устраивала жизнь на этой станции, но она скучала по своему пони, на котором каталась дома каждый день, и всё же хотела в настоящую школу. Да и товарищей ровесников для игр не хватало. Бабушку всегда озадачивали попытки подружиться с детьми аборигенов, приходящих в «клинику» Алекс.
       Каро едва вспоминала своих городских дедушку с бабушкой. Но было забавным путешествовать с мамой через пустыню по дикой жаре.
       Когда Бёрдсвилльский тракт заканчивался, Алекс [?yarned- ] с Волтом Кромби и его помощником по прозвищу Лирохвост или просто Сорока-ворона.
       Билли ушёл рассказывать небылицы, а он заявлял, что может убить змею, переломив её хребет, как [?stockwhip- ].
       После первой же ночёвки Волт поймал шестифутовую змею, гнездящуюся в зарослях мулги. Он передал извивающуюся рептилию Билли, держа её на расстоянии вытянутой руки. Билли вскрикнул, раскрутил змею и отбросил как можно дальше.
       - Будь вы прокляты, чёртовы твари, - шепнул он, - Всё-таки большей змеи я не видел. Кажись, в речной м районе я убил ихнего короля – тот был одиннадцать футов в длину, как не в унцию.
       Он считал, что эта смесь ими сохранилась однажды с Рождества в забегаловке Бетуты, настойка была выше установленного градуса рома и портвейна и такой крепкой, что после двух капель лёгкий австралийской трясогузки выскочил из своего дерева и захотел коробку эму(?).
       Упомянув эму, оба умолкли, и Билли объяснил, что это для безопасности.
       - А эму боятся австралийских трясогузок? – спросила Каро.
       - Чтоб меня! Для его же блага. Мы не видали его до самого Рождественского дня подарков. До того, как «вилли(?)» не обосновался в мёртвом ручье с закрытыми [?sorta- ] глазами. Можть, красиво [?hangover- похмелье ].
       До остановки следующего утра Волт прошёл четыре участка Речного района и песчаные барханы в треугольнике между Иннамиккой, Бёрдсвиллем и Мари.
       - Без сомнений, проезжаем, - сказал Волт, меняя привод и тяжело выезжая в барханчик.
       - С них начинается Стрзелецкий тракт – оно и плохо; а покрыто илом всё ужасно между здешними краями и Мари.
       - Стариканы говорят, что в былые дни не было [?Cobber- Приятель ], Стрзлецкий тракт заливала вода и по пути встречались добрые водоёмы. Конечно, каждые десять лет всё жутко пересыхало.
       - Дело не только в засухе, хотя в этом краю так и должно быть. Но эти барханы пользуются [?ter- трижды ] перенесения как можно больше покрытие в ранние дни Перегруженные пастбища, обнажающие много летний солонец, который больше не вырастет. Многолетняя и солома пользовался быть густым [?ter- трижды], и они остановили песок от засыпания. Сегодня дуновение песка, и осаждённые илом [?silted- ]водоёмы, что использовали [?ter- трижды ] быть неизменно. Даже заросли хвойных кустарников были уничтожены скотоводами, обрубившими их ветки на корм скоту во время засухи, а извозчики рубили их на дрова в течение сорока лет. Не удивительно повторение, повторение долго пути с тех пор, как я впервые пришёл сюда.
       - Джим всегда говорил своему отцу, что этот край разрушится из-за перегрузки пастбищ, - сказала Алекс.
       - Ага… Джим-старший всегда был оптимистом. Но мне с каждым годом всё труднее и труднее идти на вырубку. В Речном районе трава и многолетние, что разрастаются после паводка, не удлиняют его; они высыхают и перебиваются до следующего лета. Устье Диамантины постоянно пополняется (обильными) водоёмами. Но корм как приходит, так и уходит, а поверхность почвы разгоняется ветром.
       - Уже ничего не поделаешь!
       - Ну, краю нужно время. А там… Ни ограждений, а если попытаться охватить период заняться одним участком, склад(запас) найдёт их путь, чтобы подольше растянуть корм. Станции надо огораживать, и подразделённые в различных лужайках, так они смогут набраться сил. Но ни один не может доставать средства сделать это, долины также низки; когда можно лишь бежать около одной скотины к квадратной миле, нужно ужасно много земли, - и он сделал паузу, чтобы переговорить о песчаных заносах, - Ах, да, я не оглядывался, чтоб заметить их; но, полагаю, песок пойдёт над возможно, и эти усадьбы опустеют.
       Алекс вздрогнула. В его настрое было что-то пророческое. Она удивлялась, если что могло бы быть гибель Каппамерри.
       Отъехав от Марри на поезде, они с Каро благополучно добрались до Аделаиды.
       На станции, к удивлению Алекс, их встретила её мать на новеньком «Эссексе»:
       - Отец долго не доверяя мне, - заявила она, - Сама увидишь, как он сдал последнее время. Помнишь дедушку, зайчик? – обратилась она к Каро, наклонившись и приобняв её.
       - Да, он проводил нас до почты, - ответила Каро.
       - Нет, детонька, я о другом дедушке, мамином папе.
       Каро взглянула с недоумением.
       - Ей было всего четыре года, - пояснила Алекс.
       - Да! – и Франсеза приняла укоряющий вид. Ротик сжался жемчужными зубками, а голубые глазки вспыхнули,-Провести четыре годы в буше. Она сильно выросла! Бабушка с трудом узнала тебя, Каро.
       - А я тебя зазнала, - выговорила Каро, и Франсеза обняла её.
       Алекс заметила проседь в волосах матери, но не ожидала увидеть отца совсем седым. Майору МакФарлайну исполнилось шестьдесят пять, а выглядел он гораздо старше. Его военная выправка и стройность сникли, так что он выглядел ниже, и поступь начинала сникать. С тех пор как возбуждение от войны было позади, когда он чувствовал важность и нужность, он начал стареть, ворчать и частично глохнуть. Алекс не могла больше чувствовать какую-либо враждебность по отношению к нему из-за гибели Джима. В конце концов Джима никогда не унизит старость.
       Алекс записала Каро в местную государственную школу на будущий год, а в новом 1924 году получила назначение в Бёрдсвилль. Алекс понимала, какое это удачное для неё назначение, для сестер обычно работавших в паре. Слабое здоровье одной из них освободило вакансию до истечения их срока. В феврале Алекс и Каро снова уехали на север, вопреки протестам Франсезы.

       Полёт пеликанов начинался где-то за горизонтом, может весь этот путь с дальнего берега. Каро наблюдала за их великолепными движеньями крыльев во время полёта, вверх и вниз, подхваченные воздухом. Несколько мягких толчков крыльями, потом скольжение, но всегда в унисон, как если бы у всей стаи был один мозг. Величественные птицы кружились и садились на землю Бёрдсвилля с Диамантины, планируя вниз одна за другой. Они тормозили крыльями, касаясь перепончатыми лапками поверхности воды и вспенивая её, как быстроходные лодки.
       «Должно быть здорово, уметь летать,» - думала Каро.
       Иногда она мечтала о полетах, чтобы легко и без усилий проплыть над землёй, вверх и вниз над горами и равнинами. Она уже видела аэроплан: маленький двухместный биплан Росса и Кейт Смитов, которые прибыли в Аделаиду из Дарвина после окончания первого перелёта даже из Англии в 1919 году. Бабушка МакФарлайн сделала ей флажок, что помахать этому маленькому жужжащему в небе созданию, едва появившемуся над аделаидскими холмами со стороны Сиднея. Он казался игрушечным и Каро не верилось, что внутри им управляет большой взрослый человек. Мама водила её на аэродром, где проходила выставка, и Каро прикоснулась к корпусу аэроплана, проходя под его крылом с большими буквами: «Б.П.В.Н.», которые стояли и в газетах, означая:»Боже, помоги всем нам!» Тогда Каро было четыре, и она читала лишь заглавные буквы. После такого просмотра аэроплан показался слишком большим.

       В Бёрдсвилле они быстро освоились, и Каро поступила в местную школу. После занятий она любила спускаться к пруду. Ей нравилось наблюдать белоствольные [?paperbarks- ], отражающиеся в зелёно-голубоватой воде, поступающей из скважины. Подходило время очередной засухи, и русло Диамантины снова пересыхало для разлившейся скважины. Каро останавливалась по пути назад позади первого прохладного пруда, где вода пребывала посреди испаряющейся земли(?). Запруда около пятнадцати футов шириной выглядела бледно-зелёной и манящей, но девочка знала, что туда не стоит соваться.
       - Эй! Кар-р-о! – крикнул Билли. Ребята упорно называли её Кар-р-о, хотя она часто объясняла им, что её зовут «Ка-ро», что по словам её матери в переводе с итальянского обозначает «дорогая». И, конечно, прибавляла, что её полное имя – Каролина.
       - Спорим, ты не сунешь туда руку, - нахмурил густые брови Билли.
       - Чёрта-с-два! – отвечала Каро, - Я же не дура!
       Билли ухмыльнулся, обнажив белые зубы:
       - Даже если на дне целый шиллинг?
       - Что? – Каро подошла к нему и присела на корточки. Мальчик указывал палочкой на что-то круглое и блестящее, что сверкало под водой. Зыбь от лёгкого волнения искажала видимость, но на дне, действительно, было что-то серебристое.
       - Может, попробовать палкой?
       - Не-а, выскользнет.
       - Надо отсюда, - она пыталась вытащить предмет с пригорка пруда, но каждый раз он ускользал.
       - Нужен магнит.
       - Вот, дурак! магнит серебро не притягивает, - Каро была старше Билли на год и от того, чувствовала явное преимущество, - Надо взять палку пошире.
       - Находку пополам!
       - Что? Если вытащу – шиллинг будет моим.
       - А я первый заметил.
       - Ладно… Посмотрим.
       Порыскав вокруг, девочка нашла широкую достаточно длинную палку, чтобы дотянуться до дна. Но всё же монета еле давалась, начиная закапываться в ил на дне. Билли вмешался острой палочкой, и снова откопал её.
       После десяти минут трудных усилий у Каро заболело плечо, а монета всё ещё находилась под футом горячей воды. Потеряв самообладание, девочка бросила палку в пруд:
       - Ничего! – вскрикнула она, - Всё равно достану!
       И не размышляя ни минуты, погрузила руку до запястья в почти кипяток и вытащила желаемое. Её рука покраснела как варёный рак, но на ладони лежал кругляшок. Как выяснилось, всего лишь серебряная пуговка.
       - Противный мальчишка! – отчаянно набросилась Каро на Билли из-за жгучей боли в руке, разочаровавшись в находке, - Всё из-за тебя! – и, бросив пуговку мальчику под ноги, убежала домой к маме.
       Алекс поругала Каро, когда та пришла в общину с повреждённой рукой:
       - Зачем было делать такую глупость?
       - Билли подбил, - надула губы Каро.
       Алекс готовила полуденный чай для двоих пациентов и использовала остатки заварки, чтобы промыть руку Каро в[?tannic- дубильный ] кислоте, высушила содой перед тем как наложить чистую повязку. Она вспомнила. Как сама обожгла ногу в горячем водоёме, когда впервые приехала в Бёрдсвилль. Алекс сделала складки в конце перевязки, слегка похлопав Каро по руке.
       - Ну, вот, твоя рука сильно воспалена, так что завтра не сможешь писать – можешь пропустить школу.
       - Ой, мама! Я не хочу пропускать…
       - Всего денёк, - и она перекинула через шею девочки шарфик, откинув блестящие светлые косы дочери, чтобы больная рука находилась в подвешенном состоянии. Можешь помогать мне свободной рукой сортировать повязки.
       Алекс с удовольствием приступила к работе медсестры после восьмилетнего перерыва, связанного с уходом за Каро. В городке не было постоянного доктора из-за удалённости на сотни миль от железной дороги. Алекс и её напарница сестра Кинросс сами оказывали медицинскую помощь.
       Сестра Кинросс была приятной шотландкой, практикующей в качестве медсестры в необжитых районах и заменила Каро тётю. Все трое неплохо ладили, хотя Каро знала, что Джанетта Кинросс долгие годы работала без напарницы, которая теперь отправилась на юг с подозрением на туберкулёз; и Джанетта чувствовала себя так же, как Алекс после смерти Мэйб.
       В течение того лета в Бёрдсвилле сменялась жара, когда термометр показывал ежедневно 110;F и опускался лишь до 100;F по ночам. Однажды температура достигла отметки 120;F в тени, и школа закрылась, а всё население городка собралось у большого пруда. Один старик умер от жары и был похоронен ночью в горячем песке.
       Несколько редких деревьев пчелиным роем облепили волнистые попугайчики, раскрыв свои клювики от тяжёлого дыхания; земля внизу была усыпана их умершими собратьями. Каждое здание облепили птицы, прячась в тени.
       Через неделю в школе возобновились занятия лишь с шести до восьми утра, после которых учительница объявляла, что становится жарко для работы.
       - Эх, если уж учительнице жарко, то нам и подавно, - сказала Джанета Кинросс, - Правда, Алекс? Предлагаю взять чадо и пойти на пикник к воде.
       - Ух, точно тётя Джанета, - обрадовалась Каро. Её личико под связанными на макушке косами покраснело от жары.
       Поскольку в общине не было серьёзных пациентов, каждый день все трое натягивали свои купальные костюмы с хлопковыми тельняшками, и с зонтиками, полотенцам и бурдюками уходили к реке по голой обгоревшей земле, где задержался в росе серый солонец, пока переживал здесь и там, на самом краю вымирания.
       От пруда с зелёным тростником и тенью деревьев, хотя вода была далеко не прохладной и должна была очиститься от мёртвых птиц. Но без этого оазиса, Алекс вряд ли перенесла бы жару.

       Глава тридцать вторая.

       Самого старшего бушмена раздражали странные женщины, пришедшие в их край, захватив их «фирменные рецепты на всякий случай болезни. Им не нравилось, когда над ними хлопочут женщины, оставляя их беспомощными, а может, и курить запретят.
       Гарри Гайс был скотоводом-первопроходцем Речного района, который годы до этого противился строительству общины.
       - Готовы задрать передо мной нос и вколоть свои зелья мне в мягкое место, - ворчал он, когда открывалась община. Теперь спустя почти пять лет он выпал из [?bore head- голова скуки (?точка падения воды)]у станции Дьюти и был принесён на лечение переломанного бедра.
       Алекс знала, что он нуждается в тягe но проблема была в грузе, который негде было взять. Можно было посоветоваться по радио с доктором из Кворна. Тогда она заимствовала несколько подвесов по почте, обдуманный эквивалент подвеса камней и лишних кусков металла в ведре, и взвесила оба ведра и объёмы.
       С помощью местного плотника Алекс соорудила шину[?Hodgen’s splint- Щепа Ходджена],которая удерживала ногу от нижней части таза до колена. Верёвки и блоки были зафиксированы со стороны шины, сохраняя ногу на возвышении. Следуя рисункам из её неоценимых «Современных методов сестринского дела», плотник был способен сделать растяжку Бакса(?)[?Buck’s extension-] со всеми аппаратами, привязанными к крепким верёвкам, бегущим над блоком колеса, закреплённого у верхнего края кровати. Подняв ногу на кровать, Алекс подвесила ведро на верёвке, и Гарри Гайс оказался в [?traction- тяга], беспомощный, как пленный турок.
       - Любят же девчонки ухаживать за беспомощными мужиками, - ворчал он, проявляя вялую покорность при унижении достоинства из-за судна или склянки для мочи. Но руки его были свободны, и после пока он начал наслаждаться домашней стряпнёй и лакомствами к полднику. Каро нравилось, едва вернувшись из школы, усаживаться возле его кровати и слушать рассказы о погонщиках и [?”rushes”- порывы].
       -Думаю, сейчас идёт крутой выгон со степи Ранкена [?Ranken Plain-], - не унимался тот, - Моя ночная(тёмная) лошадка чует, и упала прямо на их тропинку.
       Каро узнала, что Гарри Гайс и её дедушка Джим Маннинг-старший когда-то были попутчиками.
       Когда он попросил однажды «построгать деревяшку», Каро вынесла картинки [?Sopwith Camuls-]и[?Puss Moth- Моль Киски], которые свела из книжек мистера Райана. И попросила Гарри вырезать ей модель аэроплана.
       - Ладно, попробую. Видел разок один из таких в Лонгрич. Обошёл весь вокруг, а пилот спрашивает: «Нравится?» И я ответил: «Отлично! Но на какого дьявола, скажите? Ни разу не видел ничего подобного!» Тогда он спросил, не хочу ли я влезть покружиться – три гинеи за прогулку.
       - А ты, - не вытерпела Каро, - Влез?
       - Влез? Чтобы разбиться? Овчинка выделки не стоит. Чёртова машина больше походила на большой ястреб. «Всего доброго, приятель, - сказал я ему, - Пойду за пивом!»
       Скорее он уже вырезал значительную часть корпуса с кабиной внутри и деревянным пропеллером в центре. С крыльями было труднее всего, но Алекс принесла старый тонкий шёлковый шарфик, который Гарри и приклеил к фанерному каркасу с подпорками из спичек, держащему крылья в равновесии, а провода скрутил из хлопка.
       Каро распевала на все лады. С другими детьми она подражала развитию воздухоплавания и знала всех известных лётчиков, вроде Кингфорда и Смита. «Смити» был героем. А его портрет из газеты был прикреплён к стене над кроватью Каро.
       Далеко к северу на полпути к восточному побережью и границе Северной территории уже освоили путь аэропланы. Молодые пилоты вернувшиеся с Мировой войны с трудом удерживались в полёте. Кингфорд Смит состоял в компании Западной Австралии, а Хадсон Файги помогал основанию авиакомпании «Кантас» - воздушного транспорта Квинсленда и Северной территории – Лонгрича в центре Квинсленда. Поставленный(поддержанный) обилием [?gazies- ]воздушный транспорт набирал обороты, чтобы когда-нибудь послать массового пассажира по всему свету. В 1922 году перемещалась первая авиапочта от Чарливилля до Винтона.
       Пилоты жили благодаря задержке роста [?stunting- остановка роста ] и пожертвований на прогулочные полёты в отдалённые уголки на своих бипланчиках, накапливая сбережения для начала первых коммерческих мероприятий. Надо было преодолеть предрассудки людей [?suspicious- подозрительный ], побаивающихся аэропланов и [? reluctant- неохотный ], чтобы довериться не слишком надёжному механизму.
       Хотя мечта Джона Флайна о Летающем докторе и не была осуществлена, подходящие планы были теперь доступны, и всё, что было необходимо, выгодное использование радиосвязи отдалённых станций с базой «летающего доктора» в некоторых центральных точках.
       Он уже начал возводить своё детище – больницу с системой охлаждения в Алис Спрингс, считающемся центром Австралии.
       Вскоре после поселения в Алекс Бёрдсвилле появился Джон Флайн с одним из своих «церковных отрядов» этих отдалённых станций. Он прибыл с остальными для проповеди, но мог остановиться у [?stockyard rail- рельс скотного двора ]к беседе (хотя всегда одетый в свой чёрный брючный костюм и чёрное приталенное пальто, из которого видна была золотая цепочка его часов, спрятанных в кармане пиджака). Способный проводить похороны и свадьбы, выслушивать проблемы, и сменил несколько карманных часов, когда те останавливались, и часы многострадально терпели его. И везде, где он бывал, говорил о необходимости больницы в Алис Спрингс, и для «покрова милосердия» над необжитыми районами, в которых можно было оказывать медицинскую помощь только благодаря Летающему доктору.
       Алекс не виделась с ним со времени погребения Мэйб в Марри десять лет назад. Он постарел, даже немного похудел и стал носить очки. Как обычно, он рассказывал до самой ночи, расписывая Алекс уникальный проект постройки в Алис Спрингс, будучи знатоком строительства из камня.
       - Там будет один из видов внутренней системы охлаждения, - пояснял он, - Здесь на бумаге я изображу Вам набросок. Воздух проходит здесь, через два промежутка, проложенных влажными тряпками, в подвал, затем обращается через всё здание.
       Ему принесли открытый [?Dodge tourer- (?уловка, хитрое приспособление)]на дорогу. Его погрузили вниз с запасными шинами [?tube-mending- исправление трубы ]прибор, свёрнутый из проволочной сетки и железного листа для перенесения через барханы по широким песчаным руслам [?Finke-] и[?Alberga- ]. Его сопровождал молодой радиолюбитель из Сиднея, который делал экспериментальную поездку с дальнего района, чтобы испробовать возможности переносной радиостанции.
       - Приготовлено к работе, - сказал Джон Флайн за чашкой чая на веранде общины, наслаждаясь [?Dundee cake- Пирог Данди ] сестры Кинросс. Он объяснил, что придётся установить электрогенератор на подножку автомобиля автомобиля, [?jack up- поднять (?поддерживать)]заднего колеса и движущегося устройства, чтобы заводить генератор от ременной передачи, заражая радио передатчик.
       - У нас был опыт общения с помощью азбуки Морзе с самыми отдалёнными районами, почти [?setting up- настраивание ] снаряжение в пустыне. Мы попытаемся снова пройти через Бёрдсвилль до Марри, и тогда наконец немая земля обрела голос, одинокие заставы, отдалённые от телеграфа и железной дороги.
       Зная об этом отчаянном положении, Флайн нуждался в этих средствах коммуникации для того, как использовать «летающего доктора», если он не знал, где она необходима?
       Через несколько месяцев Флайна перевели, что показывало трагическое состояние общины в Бёрдсвилле. Будто в насмешку сын управляющего Клифтон-Хиллс, очень скептично относящийся к радио экспериментам, который плохо нуждался в помощи(?). Билли Вильямс имел взятый кувырканье со своей лошадью, которая затем каталась на нём(?), на станции около сотен миль к югу от Бёрдсвилля. Джимми Нэйлор, молодой метис, прислуживающий ему, оставил Билли одного в этой песчаной пустыне с его бурдюком рядом с запасом влаги и жареного мяса в походном ящике. Он поехал верхом в Клифтон-Хиллс, а мистер Вилльямс остался. Джимми взял смену лошадей и свернул к Бёрдсвиллю, проехав по нему после два дня.
       - Он сломал [?some pin- некоторая булавка ]и очень плох, - объявил он, подъехав к двери общины, - Перевезти не пытался, а то хуже было бы.
       Сестра Кинросс удостоила вниманием акушерский случай, так что Алекс собрала свою аптечку первой помощи с морфием и шинами и уселась в повозку с констеблем Виллсом в его неудобный «Форд –Ти-особый». Они соорудили носилки с навесом над задним [?tray- лоток,желоб].
       Пострадавший лежал там же, где его оставили. Большие мясные мухи заползли в мясо, а у него не было сил отогнать их подальше.
       - Не возьму в толк, как бы меня накормили, если бы не вернулись, - скривился он.
       - Боюсь, у Вас перелом таза, - заявила Алекс после тщательного осмотра, - Я дам Вам успокоительное, и мы поместим Вас в автомобиль; лучше не пробуйте вставать. Надеюсь, что позвоночник не задет.
       Они отправились до наступления следующего утра и были в Бёрдсвилле тем же вечером. Раненый был в состоянии шока, так что глаза неестественно блестели, и он не мог лежать, пока, хотя крепко держался в положении, преданным ему Алекс. Он сдерживался говорить о том, что происходило в его сознании, пока он три дня провёл без движения посреди простора барханов.
       - Кое-что я решил, - сказал он, - Этот малый, Джон Флайн здорово придумал; если у нас в Клифтон-Хиллс была бы радиостанция, Вы бы связались с нами на два дня раньше.
       - А если бы в Кланкарри был Летающий доктор, как планирует Джон Флайн, Вы бы уже прилетели назад под присмотром специалиста.
       - Благодарю, что был под Вашим присмотром, - скал Билли Вилльямс.
       Алекс не рассказала ему, что она боялась внутренних кровоизлияний, которые могли возобновить опасность заражения. Через несколько дней пациент начал бредить, и пока она промывала его губкой, чтобы снизить жар, температура воздуха в тени достигала 110;F, и даже в бурдюке вода не была достаточно холодной.
       Его пульс участился, стал прерывистым. Алекс посоветовалась с Джанетой Кинросс, которая могла лишь подложить подушки под колени больного, чтобы ему было удобней, и холодные компрессы на раны. Она положила свою руку над рукой Алекс, неуверенно покачав головой. Прогнозы были неутешительными:
       - Бедненький, - вздохнула она.
       К четырём часам следующего дня, когда Алекс принялась осматривать пациента, отметила его утяжелённое прерывистое дыхание. Направив свет на его постель, она увидела, как посинели его губя.
       - Билли! Билли! – взялась она за его запястье, едва ощущая слабое движение пульса.
       - Се-стра… кончаюсь… помираю… - вздохнул он, теряя сознание. То был последний вздох.
       Он был молодым и сильным; не было сомнений, что подоспела бы воздушная помощь и его бы быстро перевезли в больницу, он бы выжил. Но в общине не было возможности ни для переливания крови, ни для операции. Битва Джона Флайна была борьбой за людей в отдалённых уголках.
       Чарли Вильямс, отец парня оставался на отдалённых пунктах на огромном владении, когда произошёл несчастный случай. Он поблагодарил сестру Маннинг за помощь и перевёл 500 фунтов Джону Флайну и его миссии.

       За годы жизни в Бёрдсвилле Каро присматривала за детенышем козочки, кормила его разбавленной молочной смесью из бутылочки.
       К несчастью, этот козлёнок вырос в здоровенного козла, сильного и ловкого. Алекс была с ним осторожна, но посетители больницы были его любимой мишенью. Когда жена почтальона принесла сёстрам свежеиспечённый пудинг, Билли ждал пока она повернётся спиной и устремлялся в атаку. Мощным ударом уронил он миссис Харрис в пыль, и блюдо с пудингом вылетело из её рук, а пудинг растёкся по всей веранде.
       Миссис Харрис, даже ударившись, едва переведя дух, спасаясь, запустила блюдом в Билли. Который уже начал пробовать пудинг. За что и получил по хребту. Он отскочил в сторону, пока жена почтальона не крикнула на него:
       - Ах ты, козёл! Зарежу – попадись только! Такой удачный пудинг…
       К счастью, на веранде не было сильной грязи, и она собрала поломанный пудинг обратно и отнесла на кухню, где это было возвращено Алекс быть кухаркой.
       - Прекрасно! На десерт пудинг! – обрадовалась она.
       - [?Fraid- ]. Немного поломан. Повредила из-за питомца Каро. На вкус должен быть хорошим. Она сунула к этим кускам, сомнительно, отряхая соломинку.
       - Нормально! Питомец Каро!
       - Можете сказать ей, это последнее, что она получит от меня. Если не привяжет того козла или не избавится от него.
       - О, дорогая! Он напал на Вас?!
       - Я ему припомню.
       Когда Каро вернулась из школы, Алекс объявила ей, что следует увести козла Билли. Он стал слишком большим и сильным, и мог повредить кого-либо, может, старого и беспомощного, пришедшего на лечение.
       Каро надула губы:
       - Но это мой питомец!
       - Конечно, детка, но от него много неприятностей.
       - А…
       - Хочешь на десерт пудинг?
       - Ой! [?yam- ]Спрашиваешь?!
       - Так вот, миссис Харрис принесла его, но твой Билли почти весь уничтожил. Она обещала, что больше ничего не принесёт, пока этот козёл здесь.
       - Ну…
       - Ну, давай отдадим его лубре из Биллиджима, в её стадо козочек. Со временем у него там будут свои козлята. Он уже взрослый.
       - Ладно, согласилась Каро.
       Она откинула назад блестящую косу и принялась бегать вдоль веранды, раскинув руки:
       - Мама, я – пеликан! Взмах – взмах – взмах – скольжение! Взмах – взмах – взмах – ско-ольжение! Я и вправду смогу летать, как птица!

       Глава тридцать третья.

       В ноябре 1926 года Джон Флайн с аделаидским изобретателем Альфом Трэгером, работавшим нал переносной радиостанцией, послал первое сообщение с радиоволн Австралии. Трэгер изобрёл световой[?transceiver- ]для приёма и ответа обеими сторонами. Одно из их сообщений поймали в Аделаиде за тысячу мили от них. Но снаряжение было пока также тяжёлым и сложным.
       Трэгер, подтянутый, остроумный, энергичный молодой человек, очарованный радио, много думал о проблеме. То, чего он желал был простой в обращении электрогенегаратор. Но поворачивать вручную, отправляя сигналы Морзе также было несподручно. И он приладил велосипедную педаль на небольшом точильном станке и привинтил его к полу, до куда мог достать любой, чтобы сидя в кресле и нажимая на педаль, передавать любые сообщения.
       Изобретение было уникальным – первый педальный телеграф в мире. Набранное сообщение можно было передать в удобных условиях за 300 миль . Потребовалась два года на усовершенствование. Но не голосовая передача; со всеми необжитыми районами можно было переговариваться с помощью азбуки Морзе.
       В уединённом Бёрдсвилле хоть и называемом газетами «городком» в течение около шестидесяти лет не было ни телефона, ни радио связи. Сообщения передавались аборигенами, закладывая их в трещину палки или трёхнедельной почтой с Марри или Виндоры, сообщаясь лишь с внешним миром. Альф Трэгер прибыл в общину с небольшой педальной радиостанцией и установил ей за две недели, после чего обучил сестёр азбуке Морзе, а также поверхностным познаниям радиотехники.
       Весь набор с двухклапанным получателем и одноклапанным отправителем обошёлся лишь в 32 ;. Но для жителей Бёрдсвилля и отдалённых станций с отправителями наборов он был на вес золота.
       - Полагаю, я состарюсь и поседею, пока обойду этот край, размещая и обслуживая установки и обучая азбуке Морзе, - печально заявил молодой Альф Трэгер , - Но Джон Флайн так энергичен, и чётко распределил, что получится.
       - Я знала, что он добьётся своего, - подтвердила Алекс.
       А Трэгер прибавил:
       - Я предложил ему подождать, пока изобрету какой-нибудь метод голосовой передачи. По-моему, образные попытки отправить симптомы и получить инструкции от доктора за 300 миль отсюда – всё дело в Морзе!
       - Ого! – вступила сестра Кинросс, нажавшая на педаль, безуспешно пытаясь передать сообщение, - Как же одновременно работать и руками и ногами; ведь надо отладить.
       - Иначе сигнала не будет, хотя для первого раза неплохо. Что-нибудь придумаем.
       Вернувшись в свою мастерскую в Аделаиде, он несколько месяцев посвятил этой проблеме, и прибыл к ним с новым изобретением – пишущей с помощью азбуки Морзе машинкой. Она присоединялась к радиостанции – так что Альф Трэгер и Джон Флайн снова могли отправляться в центр Австралии для внедрения этих тонкостей. Вся операция сводилась к печатанию букв на клавиатуре, не минуя педаль, а автоматический диск ловил сообщение вспыхивающего сигнала Морзе за этой буквой.
       Всё больше и больше станций охватывала эта система – пока всего 30, с техническими усовершенствованиями, что расширяли зону за 600 миль.
       Каппамерри была одной из станций, которую впоследствии оборудовали педальной радиостанцией. И Алекс, отыскав её позывные, послала сообщение свёкру.
       - Очень рад вас слышать, - пришёл ответ, - Здесь жуткая засуха. Запасы истощились. Еле держимся. Если реки не пойдут – год пропал.
       Не зная, как утешить его, Алекс напечатала: «Сожалеем о напастях. Каро целует Вас». А сама Каро припечатала, пока мама нажимала педаль: «Милый дедушка! Как дела? Я в порядке», - и Алекс отправила сигнал, так как могли поступить медицинские сообщения.
       Джанета Кинросс наконец освоила механизм, но предпочитала, чтобы сообщения отправляла Алекс.
       Сестра Кинросс хотела вернуться в декабре Мельбурн, когда из договор с агентством закончился. Алекс пыталась остаться, когда её сменщица отправилась в Мельбурн уединённой дорогой от Броккен-Хилл, Тибубарра, станции Аррабьюрри и Бетуты – огромный круг, через некоторые из крупных не имеющих медицинской помощи(?) негостеприимные области континента.
       Новая сменщица прибыла в истощённый и обезвоженный штат из Бетуты; первую неделю Алекс выхаживала её.
       - Не знаю, на что это похоже! – причитала она, - Не думаю, что выдержу это. Знала, что здесь жара и зной, но этот воздух будто из раскалённого жерла, будто до лёгких высушил, и трудно дышать…
       - Вы придёте в себя, когда акклиматизируетесь, сестра Бовен, - упокоила Алекс, - Ночи в Бёрдсвилле заметно прохладнее, даже морозные. Но это зимой – в июле-августе. В прибыли в самое жаркое время.
       Сестра Бовен казалась намного младше Алекс. Это было её первое назначение после получения диплома; ей было около двадцати. Тридцатишестилетняя Алекс чувствовала себя старше и мудрее рядом с ней. Она не растрачивала время на разглядывание себя в зеркало, но знала, что стареет, хотя ни один из её пепельных волос не посидел; а, может, просто затерялись в незначительном свете, оставаясь вьющимися и пышными, как и прежде. Алекс не торопилась их подкручивать, вернувшись в Аделаиду(?)[?went down- понижался (?распустившимся) ].
       Потому что у неё был такой тип кожи, что покрывалась веснушками, прежде чем загореть, и она всегда носила шляпы с вуалью, защищаясь от местного солнца. А лицо её тронули милые морщинки, как раз вокруг глаз и рта.
       Каро же наоборот, как и её отец, загорала ровно, в контраст с её светлыми волосами, что выгорали ещё сильнее под местным солнцем. Макушка стала золотисто-белой, над цветом соломы и глубиной тонов [?deeper- глубже ] среди загорелых так, что были полувыкрашены (?) в разные цвета; пёстрыми больше чем просто светлые. Мягкие пряди были туго заплетены непоправимо прямыми, разве что заплетались в две длинные косы, которые она носила [?undone- уничтоженный](?)не завязывая, навыпуск волнистыми кончиками от плетения.
       Каро подстрекала обессилевшую сестру Бовен:
       - Почему бы не пойти на пруд искупаться, сестра? – спрашивала она, - в такую-то жару?
       - На пруд? По-моему, здесь кругом только пыль, камни и солонец, - слабо отвечала сестра Бовен.
       - Нет, в русле Диамантины есть красивый постоянный пруд на расстоянии от разлившейся скважины. Пойдёмте?
       - Боюсь, я слишком слаба для чего-либо в настоящее время. Может, позже… Завтра.
       С едва заметным похолоданием сестра Бовен пришла в себя и приступила к своим обязанностям, она также организовала прогулки к Диамантине с Каро, позаимствовав у Алекс купальный костюм, потому как не предполагала купаться в пустынном центре.
       - Но ты сказала, это почти пруд, - приостановилась она, уставившись на долгую полосу сине-зелёной воды с [?white-boled- ],белоствольными [?paperbarks-] и зелёным тростником, румянцем плавающей ряски и длинным побережьем рыжего песка, - Это ж целая лагуна, да какая красивая!
       - Мы называем это прудом. На станции Каппамерри, усадебный пруд около 20 миль в длину с песчаным островом в середине, разделяющим его внутри(?) пополам. И это в засуху.
       - Здорово! – воскликнула из зелёной травы [?underfoot- ногами ] сестра Бовен и направилась к мелководью и опустила в воду мысок. Вода была тёплой, конечно, после продолжительной жары за последние две недели, но едва смыв пыль со своих лодыжек, она представила, что это было так же плавно и свежо. Стаи [?quarrions- ], хохлатых попугайчиков с бледными чуть тронутыми серо-коричневым и желтизной опереньем, украсила собой одно из мёртвых деревьев, вереща своё: «Кваррьюн! Кваррьюн!» Пять пеликанов ничуть не смущаясь, подошли, продолжая ловить рыбу в сопровождении на глубине. В воде они держались также грациозно, как и в воздухе, проплывая величавыми ладьями, благодаря невидимым толчкам перепончатых лап.

       Флайн от внутренних земель снова пришёл в Бёрдсвилль с Альфом Трэгером, вполне удовлетворённым своим обустройством аделаидского помещения в Алис, который стал самым удобным из всех общин аделаидской миссии, хотя и самым дальним.
       - Не то чтобы такая же жара, как в среднем в Бёрдсвилле; две тысячи футов над уровнем моря, и зимой может быть холодно, - говорил он, - [?Fever- Лихорадка]песчаные бури тоже. Макдонелл Ранджес похож на огромную каменную стену, лежащую посреди земли с запада на восток. Всё же чудесный край. Подлинный центр Австралии.
       - Мне всегда хотелось побывать в Алис Спрингс, - сказала Алекс, - Может, в следующий раз туда податься? Каро закончила начальную школу, и меня здесь ничто не держит.
       - Там, в Алис часто требуется сменная медсестра, - сказал Флайн, - Ремонтные рабочие, строящие железную дорогу, получают тяжёлые травмы. А строительство колеи может затянуться до 1929 года.
       Из-за того, что в школе было всего восемь учеников, белые ходили по-своему. Каро, едва достигнув двенадцатилетия, сдала экзамены наравне с четырнадцатилетним мальчиком.
       - Знаешь, тебе лучше продолжить учёбу в Аделаиде, - говорила ей мать, - Если я уеду в Алис Спрингс, то там будет заочное обучение – тебе это не много даст. А тебе хорошо бы изучить химию, ботанику, психологию…
       - …и аэродинамику.
       Алекс встрепенулась:
       - Что?
       - Раздел физики, изучающий движение тел в воздухе. Мистер Райан интересовался, что заставляет аэропланы летать, несмотря на то, что они тяжелее воздуха. Он говорит, что когда-нибудь люди смогут летать из Англии в Австралию и вообще по всему миру на больших пассажирских самолётах.
       - Но они весят тонны!
       - Да всё дело в подъёмной силе и правильном оборудовании корпуса и крыльев, так он мне объяснил.
       - Корпус! Подъёмная сила! И что же дальше?
       - У мистера Райана много книг по воздухоплаванию; он показывал их мне, когда я заходила к нему после школы, но домой уносить не разрешал, потому что по его словам таких не найти.
       - Здесь-то точно. Но когда поступишь в аделаидскую школу, у тебя будет достаточно справочников. Хотелось бы в этом году провести Рождество дома.
       - А в Каппамерри заедем?
       - Наверное, нет, дочка. Посмотрим.

       Глава тридцать четвёртая.

       Франсеза писала, что майор МакФарлайн стал слаб здоровьем и хотел увидеться с дочерью и внучкой, так что они смогли оставить для Аделаиды, как только прибыла сменная медсестра и показанные [?the ropes- веревки].
       Перед их отъездом прибыл Джим-старший из Каппамерри с нагруженным грузовиком шкур в Марри со своим главным скотоводом извозчиком Мильтоном.
       В то время как они ехали в поезде до Аделаиды, груз мог не оставить большей выгоды(прибыли), но скотина была так ослаблена для перегона, что всё-таки пришлось её забить. По словам Джима-старшего, он «отрывал от сердца», но он сомневался, если он мог бы каждого быть возможным продать снова в некоторое количество.
       Он сообщил, что его жена Оливия умерла от рака в Брисбане.
       - Мои соболезнования! Я не знала…
       - Ничего. Мы даже не переписывались последние годы. Дочка писала время от времени.
       Внезапно Алекс до боли стало жаль свою несчастную свекровь.
       - Так Вы купили фургон после всего, - взглянула она на автомобиль, припаркованный сбоку гостиницы и загруженный шкурами.
       - Да… дань времени, наверно. Конечно, по мне лучше лошади, но когда нет корма, выручает автомобиль. И топлива не жрут, пока стоят. Даже почту с Виндоры теперь привозят на автомобиле.
       - А там и до аэроплана дойдёт!
       - Ещё чего! Ни разу не видал! Разве что на картинке...
       - Пошли, покажу тебе свою модель аэроплана, дедушка, - за руку потащила его Каро.
       - Знаете, кто смастерил его ей? – спросила Алекс, - Ваш старый приятель с Дьюти - Гарри Гэйс.
       - Старина Гарри? Ему только аэропланов не хватало! Сколько у него было лошадей!..
       - Да, он рассказывал, как чуть не погиб, если б его [?night horse- ]не почуяла течение натиска у… где это было?
       - У Ранек-плэйн. Да, одна из его любимых баек.

       Алекс могла успеть домой к Рождеству; это было в феврале, до возвращения в Аделаиду. Она не ожидала увидеть отца таким слабым и болезненным. У него был сердечный приступ, смиривший все хлопоты. Он бы даже мог оставить(отказаться) лужайку для игры в шары, только чтобы себя занять. Франсеза состояла в крокетном клубе и играла в парках раз в неделю.
       Каро не признала своего «второго дедушку» также, как дедушку Маннинга. Он лишь потихоньку выходил в сад, а когда она попросила его сделать другую модель аэроплана, он сослался, что не очень-то хорошо вырезает. Вместо этого он попросил купить модель аэроплана в магазине, чтобы порадовать внучку.
       Живя в Аделаиде в доме матери, смирившись с её партнёрами по бриджу, Алекс подумала, что время затянулось. Франсеза то и дело намекала на её десятилетнее вдовство, и что Алекс могла бы подумать о новом замужестве:
       - Ты ещё молода и можешь начать всё сначала. Не хочешь подарить Каро братика или сестричку?
       Алекс пыталась доказать, что работа занимает её больше, и что она не намерена связывать себя. Она так и считала дни до нового назначения миссии в какой-нибудь отдалённый район.
       В мае 1928 года журнал для жителей внутренних районов страны заявил об открытии первой базы Летающего доктора в Клонкарри на западе Квинсленда. Ради этого у авиакомпании «Кантас» арендовали небольшая одноместная "Бабочка Ди-эйч 50", там же наняли и пилота, а общественный фонд обещал выплачивать за каждую милю полёта.
       - Я знал, что добьюсь оборудования, - говорил Джон Флайн, - Моя вера непоколебима.
       База в Кланкарри могла покрыть случайно огромный район от залива Гульфа до залива Карпентарии до скважины на границе с Южной Австралией. В посёлке было лётное поле, ангар и общественная больница с постоянным медицинским обслуживанием, помимо Летающего доктора.
       В одном выпуске сообщалось, что одна из сестёр в Алис Спрингс вынуждена уехать по состоянию здоровья на неопределённый срок, и пока она не вернётся, вакансия открыта. Алекс отослала заявление. С её квалификацией, как она полагала, проблем с устройством не будет.
       В пришедшем ответе её просили приехать осенью; у матери она отпросилась скорее робко, чувствуя, что не может заставить остаться и помочь присматривать за Каро. Но Франсеза казалась довольной, хотя они с Алекс стали ближе в последнее время.
       В Аделаиде Каро не хватало привычного пруда, а море находилось в десяти милях от них, почти также она скачала по своему пони, когда впервые уехала с родной станции. В Бёрдсвилле, в посёлке было несколько лошадей, кроме как во время прогулочных выездов, когда всадники съезжались со всех станций в округе. В лучшие времена года для них не хватало корма, и побережье привозило корм также с верховий.
       Алекс водила Каро на собеседование с заведующей женской школой близ низовий холмов у Браун Хилл Крик. Земли поражали изобилием; оказалось, что они включали конюшню, так, что не проживающие в пансионе ученицы могли ездить в школу верхом.
       Каро и думать не хотела о школе-пансионе. Бабушка поддерживала её, спрашивая, не хочет ли она жить с ними, когда мама снова уедет в буш. Каро упрашивала их о лошади, на которой могла бы ездить в школу; по дороге от дома была обширная незанятая лужайка, где её можно было выпасать в течение недели.
       Алекс противилась тому, ссылаясь на дорогое содержание животного. Но майор заявил, что с удовольствием подарит внучке пони, на котором она сможет каждый день ездить в школу, экономя деньги за проживание в пансионе, что обошлось бы втридорога, и Алекс уступила.
       Майор МакФарлайн не верил в полукровок. Он приобрёл для Каро чистокровного белого арабского скакуна с великолепной гривой и серебристым хвостом. Так и предстала Каро уподобившись принцессе, традиционно белокурой и восседающей на молочно-белом скакуне перед своими менее счастливыми одноклассницами, которые все без исключения были помешаны на лошадях. А Каро без устали рассказывала всем о скотоводческой ферме своего дедушки и крупной усадьбе в Каппамерри, которая начинала представляться дворцом.

       Алекс попрощалась с отцом дома, перед тем как Франсеза отвезла её на станцию.
       - Ладно, дочка, - прохрипел он, - Может, больше не увидимся…
       - Не говори так, отец!
       - Но это так. Я могу [?pop off- популярность прочь ]какое-то время, доктор сказал мне. Меня это не то что бы беспокоит, теперь я ни на что не гожусь, даже для крокета, - и он по старой военной привычке покрутил седой ус и передёрнул плечами, - Ну, прощай дочка!
       Отец крепко обнял дочь, а та поцеловала его в морщинистую щёку и, утерев слезу, направилась к автомобилю.
       Находясь в Аделаиде, Алекс училась водить автомобиль и получила права. Теперь она сидела за рулём, а мать – на сиденье рядом. Шляпы уже вышли из моды, и на обеих были специальные закрытые не сдуваемые шапочки.
       - Он сказал тебе, что долго не протянет? – спросила Франсеза, заметив, что Алекс расстроена, - Ему лучше, когда ты дома, а при внучке мы оба вообще молодеем. Вот почему я так рада, что она остаётся с нами. Не хочется оставаться совсем одной, когда… когда…
       Алекс сжала её руку. Потом пустила автомобильную передачу, мягко надавив внизу, и переключила не поведя глазом. С Каро Алекс простилась ещё утром – той уже пора было в школу. Со своими новыми увлечениями девочка не казалась такой занятой как мать. Алекс очень не хотелось уезжать без дочери, но девочке необходимо два-три года среднего образования, чтобы окончательно выбрать свой путь.
       - Может, буду медсестрой, как и ты, - говорила ей вскользь Каро.
Но выбор тринадцатилетнего подростка не даёт полной уверенности.
       Поездка в Алис Спрингс, о которой так долго мечтала Алекс, не разочаровала её. Миновав Уднатту, поезд следовал на север по широким песчаным руслам пересохших рек, потом рыжий бархан Депот и обмелевшая река Файнк. Вдали поднималась бледно-голубая волна: хребет Ураминна, а потом горизонт сглаживался почти равниной; блуждающие по трассе дикие верблюды и ослы, и наконец великолепный пустынный [?Macdonells- ] , который, казалось, располагался прямо среди их маршрута.
       Потом две каменистые груды двинулись в сторону, как смена декораций открывая образовавшееся в горной стене, и едва они миновали макушки приютившихся снизу зелёных эвкалиптов, что продолжали линию реки Тодд. Хотя река пересохла, деревья на её берегах и растительность прямо в её русле процветали. Прочие росли в середине нескольких улиц, придавая всему городку садовую свежесть. Ясное бледно-голубое с лиловым оттенком небо распростёрлось до самых хребтов.
       «Вот, - подумала Алекс, - Я и в самом центральном городке, в сердце Австралии». Природные источники и телеграфные станции оставались далеко на севере. Городок всё ещё носил официальное название Стюарт, и в нём насчитывалось меньше сотни жителей. Гостиница [?the Stuart Arms- ], полицейский участок, два магазинчика и внушительное каменное здание аделаидской миссии. После Марри и Уднаты здесь казалось прохладней т гостеприимней. Почти у каждого дома был колодец со свежей водой, ухоженные огороды изобиловали, даже пестрели цветочками. Железнодорожную станцию тоже обновили. Эта была конечная остановка поезда, который привёз Алекс из Уднаты.
       Одинокой сестре временно помогала жена местного полицейского, практиковавшая раньше. Услышав об этом, Алекс уточнила, ни миссис ли это МакГинес. Нет, полицейский был совсем не знакомым.
       Педальная радиостанция теперь связывала женщин всех необжитых районов за непринуждённой болтовнёй с утра пораньше, незавидно известной как «сплетни». Алекс обнаружила, что Джек с его семьёй в Иннамикке в Южной Австралии; затем завязала переписку с прежней сестрой Хенли из Марри. «Джек на дежурстве, - отвечала та, - Купер надолго пересох, чуть ли не до большого пруда».
       То ли из-за источников, то ли из-за свежей воды, располагающейся прямо пробившейся прямо под песком, Алис Спрингс был настоящим оазисом в рыжем выжженном центре континента. Прудики у хребтов наполняла вкусная вода близ ущелья Эмили, поддерживающем небесный свод рыжие скалы разных оттенков с несколькими загадочными охровыми рисунками аборигенов в спокойной манере.
       И дальше разливалась голубизна. Было что-то непостижимое, хотя и всеобъемлющее. Покрытые дымкой расстояния в [?shimmering- мерцание ]цвете, так что рыжие холмы становились бледно-пурпурными или мягко голубыми [?the closer- ближе ]скалы обернулись скорее алыми, чем рыжими, и тени в их расщелинах, яркий кобальт. Против них стволы прозрачных эвкалиптов такие же ясные и бледные, будто отмытые добела, создавали яркий контраст(выгодно оттенялись).
       Как отметила Алекс, земля не принадлежала аборигенам; прохладное удобное здание аделаидской миссии предназначалось только для белых.
       - Наверное, вокруг городка больше коренных жителей? – спросила она на другой день у сестры Пломер.
       - Гораздо; народ арунта был переселён в Хермансбург от лютеранской миссии – в восьми милях отсюда. Те, кто ещё остаётся вокруг Алис живут с другой стороны ущелья, к югу, где дом полицейского констебля.
       - А как с медосмотром детей?
       - Регулярного не получается, но их приносят, когда те заболевают. Сами в больницу ходить не любят. Мы используем клубную комнату на первом этаже для чёрных по необходимости.
       Алекс любила прогуляться, когда не было дежурства, посмотреть вниз с горы Миллен, ближайшей вершины Макдонеллса. Она вырисовывалась сквозь чудную дымчатую голубизну, сквозь которую рыжая скала обгорала, едва солнце охватывало её и обрисовывало сдерживаемый слой, склонившейся [?steeply- круто ]вниз к плоскогорью. Хребет поднимался [?straight out- прямо ] от русла без какого-либо вмешательства подножий.
       Старик был[?ambling- прогулка (?иноходцем)]среди песка, одетым в бесформенные [?cast-off- отверженный (?брошенные, ненужные)] из рубашки с брюками, босой, поросший волосами. Алекс догнала его:
       - Здрасьте, - приветствовала она, как все в буше, - Как дела?
       - В порядке, - бросил он на неё взгляд налитых кровью тёмных глаз, затем потупился. Он говорил низко, почти шёпотом. «Что мы сделали для этого народа? – подумала Алекс, - Прельстили техникой белых? Войной, автомобилями, их регулярной переписью? А ведь белых в этих краях не переписывали. Этот старик и большинство его собратьев по расе казались побеждёнными, покорёнными, не имеющими возможности заявить о себе или даже заговорить, посмотреть в глаза «хозяевам». Они были…да, слово(сообщение) было запугано. Раз и навсегда их земля, их древние водоёмы у них были отобраны, почти как будто те перестали существовать.
       Основной причиной выселения коренных жителей из центра являлась простая и безобидная – страх. Старики могли вспомнить, как их детьми на глазах родителей расстреливали как кенгуру за попытку защитить дорогие для них водоёмы и природные колодцы, их земля, с которой они «срослись» в мистическом братстве с каждой скалой и лощиной(?оврагом, водостоком).
       Да и не только старики; только в прошлом 1928 году убийство Фреда Брука у бухты (? [ Soak- ]Брука в 150 милях к северо-западу от станции Конинстон, приведшего к ещё большему истощению, за его расчленённое тело карательный отряд под командованием констебля Маррея вышел из Алис Спрингс, а слухи об оптовой торговле кровопролитии просачивались назад к крупным городам на дальнем побережье».
       - Как это называется? Дружелюбно спросила Алекс, указывая на очертания горы Гиллен, выступающие на фоне бледного утреннего неба.
       - Одно из владений Спящего Динго, - пропел старик, - Давным-давно человек-динго ушёл в горы, в пустыню, сюда; и этот старейшина племени Динго остановился здесь и осмотрелся, вдыхая полной грудью… Повернул к скале. Видали, как динго вдыхают воздух? Он так и сидит; это его владение.
       - Спасибо, - нежно поблагодарила Алекс. Конечно! Теперь и она разглядела в вершине горы сидящего динго – голова огромной собаки стала хребтом этого края, благодаря чудесной сказке. И для этого старика, пусть даже вымершего племени, этот предок динго был реален.

       Глава тридцать пятая.

       Алекс надеялась, что Каро приедет к ней поездом под заботливой защитой на долгие Рождественские каникулы, но эпидемия дифтерии оборвала все пути в Алис, и Алекс отправила телеграмму через Оверланд(Телеграф), что бы дочка не выезжала. Одна из уволившихся замужних сестёр, проживающая в посёлке, пришла в общину, так что для неё и комнаты бы не было. Всё же сменная сестра заняла кровать на перегороженной веранде. Присматривая за пациентами днём и ночью и выходя на вызовы по домам, горстка медсестёр выбивалась из сил.
       Как-то вечером сестра Пломер лечила маленькую девочку с трахеотомией, задыхающуюся до смерти от ложной плёнки на горле. В горло ввели трубку, чтобы малышка могла через неё дышать, но был необходим постоянный присмотр. Девочка постепенно выздоровела. Хотя остальные трое умерли.
       - Могли бы всех спасти, если бы вовремя позвали, - перекрестилась сестра Пломер. Она была плотно и хорошо сложена, но начинало сказываться постоянное недосыпание и напряжение.
       Ловкость и практика Алекс в зашивании ран пригодилась, когда один молодой человек, приехавший на старом ржавом фургоне, развернулся [?wash away- ],глубоко поранив ногу.
       - Ему бы ввести противостолбнячной сыворотки, - посоветовала Алекс.
       - У нас её мало осталось, - говорила сестра Пломер, - Думаете, стоит? Ведь рана была чистой, так?
       - Да, но дорожная пыль… риск сохраняется. Я бы ввела ему как можно большую дозу.
       Рана уже почти зажила, когда Том Грейвс, младший погонщик(извозчик), пришёл с жалобой на «заросли» эвкалиптов и не разгибающуюся шею. Алекс допустила его разок:
       - Ему ввели слишком много сыворотки,- объяснила она, - Вероятно, попадание инфекции; небольшая доза не остановила бы развитие симптомов.
       Алекс связалась с базой Летающего доктора в Кланкарри; «Пришлите, пожалуйста, сыворотку. Срочно! Отделение Алис Спрингс.»
       Сообщение вернулось, потому что Летающего доктора вызвали на отдалённые территории.
       Он мг получить, как только вернётся. Запас у медсестёр оставался скудным, но можно было взять чуть больше [?flown up-]из Брисбана.
       - Проклятие! – изрекла Алекс, возвращаясь к больному. Ужасные [?tetanic- ]начинали сжиматься; зубы сжаты, спина выгнута так, что больной напрягся до испарины на лбу, появляющейся с каждым приступом.
       В больнице необходима тишина, - сказала Алекс, - посудой не греметь, в коридорах не шуметь. Судорогу может вызвать даже лёгкий шум.
       В обоих палатах ходили на цыпочках. Юный Том был единственным пациентом в мужской палате, к счастью, и на второй день пришла радиограмма из Кланкарри: «Доктор вылетает завтра с сывороткой, будет скорее после заката».
       Было тихо, когда хозяин молодого человека, владелец фургона, требовал посещения пациента.
       - Простите, мистер Робертс, к нему нельзя. Ему необходим абсолютный покой.
       - Ерунда! Мне бы только знать, что он в порядке, может, ему чего принести?..
       Он оттолкнул сестру Пломер и прошёл к двери мужской палаты. Тут путь ему загородила сестра Алекс, заслышав его объяснения и рассердившись за беспорядок.
       - Назад! – закрыла она вход рукой.
       - Прочь с дороги! – отрезал он. Алекс взмахнула из-за спины свободной рукой. В ней был наполненный шприц, - Обернитесь! Без прививки Вы можете заразиться, - отрезала она, - Или уходите по-хорошему! Живо!
       - А если приметесь за старое, вызовем констебля Райкрофта расправиться с Вами, - бросила вслед сестра Пломер.
       Бормоча. Посетитель вышел, но через несколько дней секретарь больничного комитета пришёл сообщить, что Робертс разнёс по всему городку весть о том, что молодой Том в порядке, но его нога начала заражаться из-за грязного больничного белья.
       Сестра Пломер криво усмехнулась:
       - Что за чепуха! Микробы столбняка проникли гораздо раньше дорожной пылью. Симптомы обычно не скоро появляются, а мы их обнаружили.
       Из-за того, что самолёт Летающего доктора мог прилететь в сумерки, констебль организовал всех владельцев транспорта в городке выехать к взлётно-посадочной полосе, припарковавшись вокруг и, направив свет фар в центр, едва заслышат гул аэропланчика.
       Около двух часов после заката послышалось приближение самолёта с северо-востока. Пилот шёл против направляющего юго-восточного ветра и нуждался по пути в дозаправке по пути. Слабо дымящийся костерок горел в свете ближайших фар, указывая ему направление ветра, идущего к земле. Покружив дважды, он приземлился, ударившись о шероховатую редко используемую дорогу.
       Доктора встретил констебль Райкрофт. Он выбрался, неся свой чемоданчик, в котором находился драгоценный [?serum- ]В темноте слышались одобрительные возгласы людей вокруг. Здание общины было одним из хорошо освещённых, так как там находился основной источник электроэнергии(генератор). Полицейский проводил доктора.
       - Здравствуйте сестра, - приветствовал доктор, - Вот привёз для вас сыворотку.
       - О, благодарю Вас, доктор…
       - Викерс. Доктор Викерс.
       - Простите. Конечно, доктор Викерс, идёмте!..
       Доктор быстро вымыл руки в тазике, приготовленном Алекс, открыл свой чемоданчик:
       - Хорошо обработанная рана – самый важный этап в лечении столбняка, - сказал он, обведя взглядом палату и в целом оценив уход за пациентом.
       Алекс сдержанно улыбнулась:
       - За ним особый уход днём и ночью. Он есть держащий собственное; но начиная давать истощённым со спазмами. Я постоянно даю ему барбитураты.
       - Ну, Том, - сказал доктор пациенту, подняв его руку и протирая её губкой, пропитанной спиртом, - Я лишь сделаю тебе прививку намного сильнее прежней, которая поможет тебе справиться с заражением и одолеет его.
       Челюсти молодого человека крепко сжались, а тёмные глаза смотрели враждебно. Он ничем не выдал боязнь укола, но незаметно начал успокаиваться от одного присутствия доктора.
       С сестрой Маннинг доктор Вилкерс говорил уже за дверьми палаты:
       - По-моему, успели, - объявил он, - Слава Богу! С течением основного ветра я всё время боялся, что в темноте не найдём городка. Это меня беспокоило.
       - Вы совершили чудо, - растрогалась Алекс. Её охватила нахлынувшая симпатия к статному молодому доктору с жидкими тёмными волосами и густыми чёрными бровями. Сколько ему? Трудно сказать, но немногим больше тридцати.
       - Мы давно слышали о Летающем докторе, а я ещё и в журнале для жителей внутренних районов читала. Вы сильно рискуете, вылетая в любую погоду.
       - Не беспокойтесь, пилот не вылетает при нелётной погоде. У меня немало доводов к Артуру о срочности полёта, когда он говорил, что это невозможно. Он, конечно, прав; неосознанно теряя самолёт, пилот и доктор через бытие безрассудно храбрый(рискованный).
       Доктор Вилкерс по-хорошему попробовал остаться с пациентом, пока у Алекс был перерыв. Они пили чай с сестрой Пломер и Артуром Аффлексом, старшим пилотом Летающего доктора.
       - Ваш аэроплан выглядит таким маленьким, - заговорила сестра Пломер, разливая чай.
       Алекс отметила, какой у пилота большой нос и вытянутая смешная физиономия. Похоже, тот был в восторге от своей работы.
       - Да… но (?) «Бабочки» легки для полёта, везде приземляются. В Нормантоне – так прямо на главной улице, такой широкой и пустынной, что до пивной докатишь.
       - Нормантон?.. Это у залива, да? – спросила Алекс.
       - Почти. Почти в двадцати милях к востоку от реки Норманн. Кстати, кишащей большими морскими крокодилами. Я видел, как некоторые из местных племён плавали там, возвращаясь в лагерь на дольней стороне. Все они плыли к берегу под предводительством старейшины лубра и старой собаки. Видимо, подставляя её крокодилу, если тот заметит.
       И он принялся рассказывать о «песчаных ливнях» в посёлке Бедури, таких плотных, что сквозь рыжую завесу не разглядеть никаких опознавательных знаков.
       - Похоже, говорят, вороны улетают обратно, чтобы глаза не засорять.
       - Самый гиблый край между Кланкарри и Маунт-Айса, - объявил он, - Все холмы с острыми скалами и ровная земля – всё здесь поросло либо деревьями, либо спинифексом . Но приземляясь на ровной лужайке почти так же неудобно, если она слишком мала. Однажды я пошёл на посадку на крошечной лужайке по крайней необходимости, но тут же встал вопрос, как подниматься. Я с силой развернулся в угол, шестеро из посёлка держали крылья и задний тормоз [? tail-skid- занос хвоста], привязанный к угловому столбу. [?Revved- ]её вверх и крикнул: «Поехали!» кто-то отрезал накат, и мы взлетели. Но мы не могли набрать должной высоты, чтобы преодолеть телеграфные провода над нами. Так под ними и летели.
       Сестра Пломер недоверчиво покачала головой:
       - Теперь, сестра, - произнесла она, - Мне, кажется, следует передохнуть, пока есть возможность. Так я и сделаю, пока доктор Вилкерс допивает чай.
       - А я не устала, - отозвалась Алекс в надежде на продолжение беседы с доктором Вилкерсом, хотя и клевала носом от усталости.
       - Как хотите, - сказала сестра Пломер, - Позднее позову Вас.
       Маленький DH-50 Централизованное теплоснабжение-50 «Победа» вылетел с ранней зарёй следующего утра за 600 миль полёта до Кройдона на севере Квинсленда, чтобы помочь заболевшему менингитом ребёнку. Но благодаря посещению доктора и сыворотке пациент Алекс поправился. Теперь он был целиком на стороне службы Летающего доктора, спасающей жизни людей.

       Глава тридцать шестая.

       Майор МакФарлайн умер под Новый год. В феврале жара затянулась, колеблясь, когда городская температура окончательно установилась на 112;F в тени. Многие горожане выходили поспать на побережье или в парке. Каро и Франсеза выносили матрасы в центр лужайки в стороне от колючей ограды и спали под звёздами. Ясное звёздное небо, раз навсегда затмившие полуночное освещение улиц, влекло Каро в неведомые походы. Где её дедушка среди этих тысяч звёзд? Всё так непонятно. Говорят, что он умер; что, всё, известно, покрыто тайной. Однажды он пришёл в этот мир, чтобы навсегда из него исчезнуть. (Франсеза на время похорон решила оставить внучку у одноклассницы. И была рада, что девочка не просилась с ней.) Или говорили: «Он упокоился». Да, но где же? Куда он ушёл?
       Каро видела смерть животных, оставленных на произвол судьбы, пока жаркое солнце отдалённых краёв не высушит их дотла, оставив лишь белый скелет. Может, проще предположить, что люди просто превращаются в скелеты, как обычные животные?
       Франсеза просто объясняла, что «дедушка в Раю». И водила Каро каждую неделю в местную церковь английской общины, где занудные проповеди старого священника наскучили девочке, а молитвы пролетали мимо её ушей. Все пели: «…Сущий на Небесах…», а где теперь эти Небеса, когда небо взволновали шумные аэропланы, порой взлетающие выше облаков?..
       Франсеза написала Алекс о смерти отца. Она не использовала фразы «мирная кончина», но подразумевала, что он ушёл с миром. «Большое утешение, что со мной Каро, - писала она, - Конечно, Роберт был старше меня, и я предполагала, что он уйдёт раньше, но после сорока лет брака так странно остаться одной… Твой отец завещал мне всё, не считая небольшого состояния для Каро по достижении её совершеннолетия. Он знал, что и дом, и всё имущество со временем будет твоим. Конечно, я буду платить за обучение и содержание Каро... я предложила ей поступить в танцкласс вместе с другими девочками, но её всё это не интересует. Всё свободное время она возиться со своей лошадью».
       
       Алекс слегка удивило и задело, что отец не оставил ей ничего, не намекнув о сотнях фунтов. Конечно, у неё была пенсия вдовы военного, а в Алис Спрингс негде тратить деньги. Б;льшая часть жалованья сохранялась. Может, отец подумал, что она должна была остаться дома и ухаживать за ним во время болезни? В конце концов, все расходы на обучение и содержание Каро оставались в её руках.
 
       Алис Спрингс быстро разрастался с тех пор, как туда провели железную дорогу. И вскоре, без сомнений, должен был появиться собственный доктор и школа. Хотя былые времена ещё укоренились под солнцем за пределами [?Stuart Arms- ]или садились в сёдла и упаковывались в мастерских [?Charley Myers’- Чарли Мйер], когда становилось холодно. Попыхивая трубками из-под прокуренных усов, беседовали дни напролёт.
       - Зд;рово Джон Флайн придумал, - говорил один, - Верного священника сюда прислали… а он выбрал верных людей, вроде Скиппера Партриджа.
       Не считая скитания пресвитерианских священников больше как Кингсли Партридж по-свойски прозванного всем центром Скиппером, было ещё англиканское братство бушменов далеко на севере, а также миссис церкви методистов в районе залива Теннанта.

       Скиппер Партридж прибыл в Алис, возвращаясь с обхода аделаидской миссии. Он и поведал о молодом священнике методистов, недавно заблудившимся в районе залива Теннанта. Новости поступали лишь по радио.
       Молодой, неопытный, прибывший из Мельбурна и ничего не знающий о буше, он приехал в городок с женой и собачонкой. Церковь предоставила автомобиль для его посещения приисков и более доступных участков его прихода.
       Заслышав, что жена управляющего в [?Rockhampton Downs- Рокхемптонские Холмы ] по инвалидности не могла ездить в городскую церковь, молодой человек решил оплатить её посещение и некоторое время показывал своей жене край. Станционная усадьба находилась всего в шести милях, и воду туда надо было подавать; но он хорошо знал механику и доверял своим способностям со всем управиться.
       Они уселись в автомобиль, прихватив собачонку. У скважины №3 пыльная дорога была, как обычно, вытоптана скотом, шедшим к водопою и на пастбище. Надо было проехать вокруг скважины, пока не вытоптанная дорога была отрезана. Но они не догадались. Они проследовали по хорошо отпечатанным стадам скота, которые вели в район песка и зарослей[?Gilgai- ] по бездорожью. После четырёх миль пути, дороги в буше стали рассеиваться. Автомобиль увяз в песке. Уже и жара стала невыносимой – до 115;F в тени, и они вышли, чтобы найти помощь.
       Когда они отчаялись прибыть к станции, о которой им сообщили по радио к их (? намерению, цели), управляющий вышел посмотреть за ними; но стемнело, и он вернулся на станцию и по радио сообщил в полицию залива Теннанта. Городская экспедиция, включая констебля и Скиппера Партриджа не участвовала в первом освящении и нашла автомобильные пути, расходящиеся от скважины.
       - Можно было связаться с людьми со станции, и мы нашли (тела) около десяти утра, - рассказывал Скиппер, - Они прошли лишь около пяти миль, но было слишком жарко, и они должно быть давно стали обезвоживаться. Первой мы нашли собачонку, и я не мог помочь, думая как это молодая женщина в добром здравии может отдать последнюю воду собаке, которая первой может истощиться, не представляя смертельной опасности, они были верны себе до последнего. Когда мы нашли их тела, то погрузили их в фургон констебля и доставили назад в Теннант. Жестоко, но у нас не было прицепа. Они соскальзывали. Наконец, я решил сесть сзади, чтобы придерживать.
       Он на мгновение закрыл на глаза, будто в забытьи:
       - Они и подумать не могли, - добавил он, - что кто-то может погибнуть в поездке лишь за 60 миль по обкатанной дороге. Бывало ли такое?..
       - Бывало, - и Алекс снова припомнила кончину Мэб.
       - Ах, простите, сестра Алекс! Как я мог забыть?
       Алекс была потрясена. Она вспомнила, как кто-то в Херготт Спрингс (не Джек ли МакГинес?) предупреждал их, что край этот злопамятен. Стоит лишь раз ошибиться, и это повлечёт беду. И хотя в этих жестоких условиях формируются великие характеры, но за счёт узости кругозора и предрассудков народа.
       Алекс видела, как аборигенов, которые обладали всей этой красотой издавна, выжили в новый посёлок, подальше от источников к югу от ущелья Хиветри [?Heavitre; Gap- Промежуток Heavitre;]. Они становились жителями окраин [?fringe-dwellers- обитатели края ], [?hangers-on- вешалки - на], кроме того данного статуса аборигенов проводников для полиции.
       Их деньги были такими же, как и у остальных, хотя Алекс казалось, что их заставляли ждать в магазине, чтобы свою бутылку сладкой воды и ковригу белого хлеба, в то время как обслуживались другие покупатели, даже запоздавшие. И она помнила болезненно-естественную сплетню о случаe столбняка, когда община была распространена в распространении инфекции через грязное бельё.
       Алекс начала чувствовать, что Алекс Спрингс вопреки своей физической красоте был не для неё. С тех пор, как провели железную дорогу, он разрастался. Алекс опять захотелось в посёлок поменьше, вроде Клонкарри – центральной точки в сети Летающего доктора. Между тем её срок выходил, и можно было вернуться в Аделаиду к Каро, которая так и не приехала из-за эпидемии дифтерии.
       Алекс чувствовала отдалённость от того мирка большого города в этой безбрежной[?Goastal-(?береговой, прибрежной)], окружённой холмами позади и береговыми водами залива Св.Винсента в центре, и не один абориген с глубоко потерянным взглядом [не] будоражил её сознание.
       Алекс поедет домой, чтобы снова увидеться с дочерью.
       Потом ей вспомнился обаятельный Летающий доктор и забавный пилот, прилетавшие в Алис. Может, она поедет в Кланкарри на западе Квинсленда, основа от которой эти очаровательные благородные перелёты, и где со временем она сможет стать летающей медсестрой.
       Алекс отправила телеграмму матери и начала собирать вещи. Она решила ехать «афганцем», в котором теперь были не только спальные места, но и вагон-ресторан. Некоторые туристы начинали открывать для себя рыжий центр.
       Поезд сделал долгую стоянку в Уднатте у дорожной насыпи. Алекс вышла поприветствовать сестёр из маленькой общины в буше, построенной одной из первых. Здание с низкой железной крышей, верандой и баками для редких дождевых стоков напомнило ей домик в Херготт Спрингс, где они практиковали вместе с Мэйб. Но в центре этого здания была вековая пальма, и сад, основанный из кустарников, укрытый ровным частоколом, который делал место намного менее пустынным и жарким, чем домик в Херготт среди песчаной степи.
       Алекс выпила чашку чаю с молодыми и энергичными сёстрами, такими же, какой была когда-то сама. Вот уже почти двадцать лет она проработала медсестрой. Сможет ли она начать всё сначала в Уднатте или подобном ей месте? Нет, как не завидовала она сёстрам, но возвращаться к прошлому не хотела.


       КНИГА ВТОРАЯ.

       Глава первая.

 
       Каро Маннинг считала своё детство удивительно насыщенным, если не считать, что росла она без отца, которого не могла припомнить. В День Примирения она ходила к утренней службе крупного города и думала о нём, изображённом на маминой фотографии в неизменной покореженной рамке, таком видном и красивом в своей откинутой назад шляпе с перьями эму. Ком минуты две не отступал от горла Каро. В течение восьми утра весь город замирал: транспорт и пешеходы, с кроваво-красными маками, приколотыми к пальто, чтили память погибших. Затем проходили томительные трепетные звуки труб, просто душераздирающие - Последние Письма. Затем транспорт «оживал», и всё шло свои чередом.
       Бабушка Каро освоилась в роли вдовы героя. Ни дольше небезопасной в общественной позиции, Франсеза стала более спокойной и менее предубеждённой. Конечно, она ещё считала аборигенов и китайцев людьми второго сорта, и что «порядочные женщины не разводятся»; и она не одобряла этих новых пляжных костюмов или даже брюк для верховой езды. Но вполне допускала, что Каро с хорошим телосложением – длинные ноги и небольшая грудь – они очень идут.
       Алекс прислала ей пару коротких ботов для верховой езды. Если Каро нравилось ездить на лошади и лазить по деревьям и абсолютно не хотелось учиться играть в бридж, Франсеза упрекала внучку за манеры сорванца, которая часто вспоминала свои детские годы на ферме.
       В 1930 году, когда Каро исполнилось четырнадцать, произошло то, что запомнилось девочке на всю жизнь – в Аделаиду прибыла Эми Джонсон, окончательно побив рекорд перелёта из Англии.
       Великая Депрессия совсем чуть-чуть коснулась Каро. Погружённая в школьные заботы, она редко выходила в город и не видела нищих безработных, очередей за продуктами, мирных шествий голодающих, требующих работы. Как смена от унылых финансовых новостей газеты внезапно заполнились статьями об Эми Джонсон, молодой английской лётчице на крошечном биплане «Бабочка».
       Со временем она прилетела до Дарвина после пересечения Тиморского моря на последнем этапе её путешествия, пресса была очарована; Эми была стройной и фотогеничной цветущей англичанкой. Девичьи статейки об её «эпохальном перелёте» сделали её просто героиней.
       Каждый раз, когда она останавливалась, облака перед [?ecstatic- экстатический ], взрослое население охватывала истерия. В Аделаиде организовывались дружественные приёмы.
       Франсеза возила Каро в посёлок на общественную встречу в старом выставочном зале. Оставив автомобиль у Норд-Террас, они уже были окружены толпой у здания. Вскоре их сдавила неподвижная масса народа, ожидающая появления юной лётчицы.
       Каро почувствовала [?panicky- панический ]. Её ещё ни разу не захватывала толпа, едва держащая на ногах, в которой едва можно было шевельнуться, устремиться вперёд, когда официальные автомобили прибыли, и люди пытались неистово поймать взглядом свою героиню. Каро ничего не увидела; она закрыла глаза, в отчаяньи схватившись за пухлую руку своей бабушки, боясь потерять сознание или задохнуться, потерявшись среди взрослых. Но вот и глоток воздуха. Толпа поредела, когда Эми Джонсон прошла в здание, и те, у кого были билеты, проследовали за ней. Франсеза решительно прорвалась вперёд, отыскивая два места, не слишком далеко от центра. Толпу сопровождала песня:
       Когда Джонни прилетит
       домой опять –
       Ура! Ура! –
       Эми Джонсон заговорила только после официальной торжественной речи.
       Каро заслушалась её мягким, девичьим голосом, засмотрелась на хрупкую фигурку в длинном меховом пальто, на её пышные каштановые волосы – и порозовела от лицезрения своего кумира. Свершилось! Вопросы от лиц в зале, дружественные австралийские подщучивания, затем она сошла с эстрады вниз и направилась через боковые проходы к центральной двери.
       Каро затаила дыхание. Едва лётчица прошла по проходу мимо неё, девочка протянула дрожащую руку и коснулась её мягкого мехового пальто. «Эми Джонсон! Милая Эми Джонсон!» - так и пело у Каро внутри. Домой она вернулась изумлённой:
       - Может, и мне стать лётчицей? – спросила она на другое утро у бабушки, - Вот бы научиться летать.
       - Оставь! – отрезала бабушка, - Это не женская работа, девочка!
       - А Эми Джонсон?
       - Она же англичанка. Может, когда-нибудь женщины и будут летать, но не в Австралии.

       В пятнадцать лет на Каро накатил период юношеского уныния из-за размышлений о смерти, мучительных религиозных сомнений и вопросов пола. О половом размножении вспоминалось всюду, будто преследуя её в помыслах. Наблюдая за спариванием голубей на крыше, за золотистыми мушками, прыгающими друг на друга под лучами солнца, за петухом, топчущим курочек на [?chook-yards- ] внизу бабушкиного сада, девочка забиралась по гладкоствольному [?wattle-tree- дерево плетня ]под крону серебристых листьев и золотистых [?puffballs- ] и прижимала круглую ветку между своих бёдер.
       С тех пор, как её мама работала медсестрой, с ней можно было беседовать о подобных вещах, но одна мысль обо всём этом бросала Каро в жар. Развивалась она вдали от Алекс, которая уже подготовила её к предстоящей менструации, но не к половому созреванию. А с бабушкой казалось совсем невероятно говорить об этом.
       По возвращении из Алис Спрингс, Алекс нашла дочь изменившейся, более зрелой, всё ещё с чудесными длинными косами; её грудь начинала развиваться, а сама она представляла всё больший интерес для мальчиков.
       Алекс решила пройти курс акушерства в своей старой больнице. Она могла жить дома, отправляясь каждый день на работу. Когда Алекс ушла на дежурство, переодевшись в форму медсестры, Каро взглянула на неё с восхищением. Она видела фильмы о I Мировой войне, шедшей в годы её раннего младенчества и потому не памятные. В фильмах показывали армию Сестёр Милосердия, с покрытыми длинными уборами головами в знак помощи и самопожертвования. Но были также фильмы о храбрых лётчиках в шлемах и очках, чарующие вражеские самолёты в отчаянных воздушных боях в своих непрочных сооружениях из дерева и ткани.
       Когда мать спросила у Каро, чем она хочет заниматься по окончании школы, та не знала, кем ей хочется стать больше медсестрой или лётчицей
       - Конечно, бабушка считает, что лучше медсестрой, - пояснила девочка, - Она считает, что лётное дело не для женщин. Хотя мы вместе ходили на Эми Джонсон.
       - Бабушка и сестринское дело считала недостойным, когда я выбрала его двадцать лет назад. Со времени войны её позиция несколько изменилась. Если хочешь стать медсестрой, ты должна быть в этом уверена. Хочешь попрактиковать со мной в буше? Я думаю послать запрос в Клонкарри. Это пункт назначения Летающего доктора далеко на западе Квинсленда. Может и ты там немного поработаешь.
       - Не знаю. Сначала мне бы хотелось провести каникулы в Каппамерри. Дедушке, наверное, очень одиноко. И он может оставить мне наследство, - простодушно кивнула Каро. Алекс не поддержала её:
       - Да… Ладно, посмотрим, - она предполагала, что Джим-старший скорее оставит наследство внуку в Брисбене… Если будет что оставить.
       Тем временем Алекс закончила курс акушерства и в тот же год получила назначение в больницу в Кланкарри.
       Её старый знакомый Джон Флайн – «Флайн издалека», как его теперь называли – написал ей рекомендации.
       Алекс и Каро нашли посёлок на карте Квинсленда. Каро отметила, что из Аделаиды до Кланкарри всего около восьмисот миль по прямой. Добираться вокруг побережья и потом к северо-западу поездом было втрое дольше.
       - Если бы у меня был аэроплан, - сказала девочка, - Я бы долетела в два счёта.
       - А мне и морские путешествия по душе, - отозвалась мать. В то время уже была возможность вылететь из Брисбена до Кланкарри на одном из маленьких самолётов авиакомпании «Кантас», но честно говоря, ей было боязно летать.

       Алекс отправилась морем и поездом; и укачивая(сь) в западном направлении над бескрайней зелёной степью, она в очередной раз подумала, как обширен этот край: на тысячи миль от Сиднея до Перта, от Аделаиды до Дарвина с глухими пустынями и этими одинокими степями, казавшимися заселёнными лишь скотом. Флайн был прав. Этот край нуждался в аэропланах.
       После безлесных низовий, они проехали открытую саванну, где стволы [?iron-barks- железная кора ]темнели на фоне красно-бурой травы. А их листья серебрились голубизной – самый неприятный оттенок.
       Тем вечером, оставшись одна вкупе, Алекс выключила свет и наблюдала сверкающие звёзды идти шатающийся после, однако сопровождающие поезд. Вечерней звездой Венера нырнула за холмик и вынырнула впереди серебряным огоньком. Алекс выглянула в окно, вдыхая запах травы в росе с примесью паровозной гари. Возбуждённый пульс струился назад. Среди ночи колёса ритмично выбивали путь, состав покачивался. Пролетая над землёй нельзя было не возбудится от всего этого! Ночь казалась сквозным тоннелем, освещённым огнями вверху.
       Наконец Алекс уснула, растянувшись на своей полке головой к окну. Последним в её сознании запечатлелся Южный Крест под самым горизонтом и около склонить вниз это, будто никогда не был на юге.
       На следующий день показался спинифекс и рыжий песок, стебли спинифекса зацвели высохшими жёлтыми бутонами, колышась как пшеничное поле. Здесь низкорослые, но пышные эвкалипты с тонкими большими стволами и зелёными кронами среди высохших русел и [?jump-ups- скачок наверх - поднятое, подобное шагу препятствие на дороге возрастания или следе; внезапное, крутое повышение esearpment: qout.; воспитывающий агент]. Затем появилась Чёрная гора с шахтёрами, и поезд прибыл в Кланкарри, где море омывает б;льшую часть севера континента. Почва была ещё рыжей, не больше, чем в центре.

       Глава вторая.

       - Да, всё в порядке, бабушка, - не вытерпела Каро, - В аделаидской общественной больнице самое лучшее обслуживание.
       - Твоя мама практиковала на севере Аделаиды, по-моему, там лучше.
       - Бабушка! Она проходила акушерскую практику в роддоме им. королевы Виктории, в бесплатной больнице. А мы в школе для них распашонки вязали!
       Франсеза поджала губы, уголки которых опустились со времени смерти майора МакФарлайна:
       - Ладно! На твоё усмотрение.
       - Мне бы хотелось.
       Каро к своему семнадцатилетию записалась на трехсполовинной годичные курсы, включающие акушерство, но оставалась в школе до последних экзаменов в ноябре. Затем она не без сожаления продала свою кобылу и открыла банковский счёт. Каро намеревалась купить подержанный автомобиль. Хотя у девушки уже были права, и она любила водить бабушкин автомобиль, Франсеза не спешила отдавать его внучке.
       Дилемма, вставшая перед Каро, была в том чтобы ездить на автомобиле к лётному полю, но при покупке автомобиля у неё бы не осталось денег на уроки лётного дела. С тех пор как для женщин стала возможной работа воздушным извозчиком, кроме, наверное, услуг Летающего доктора, она могла бы работать медсестрой, совмещая её с перелётами. Теперь девушка твёрдо хотела летать. А когда вступила в права наследства дедушки МакФарлайна, могла бы купить собственный самолётик.
       Отрезав свои школьные косы, Каро отметила свою первую неделю в больнице, в которой предусматривалось отдельное помещение для медсестёр. После чего дерзко предстала перед бабушкой, поначалу в шляпке, чтобы не слишком её шокировать. Вымытые в парикмахерской, её волосы отливали золотинками.
       - Ладно! Посмотрим, что скажет мама, - заявила Франсеза, узрев отсутствие кос.
       - Косы были моими, бабушка. А я ведь больше не школьница!
       - Увы, нет! – вздохнула Франсеза.
       Каро обняла её:
       - Утешься, ты возьмёшь пользоваться ими, после того как увидела несколько раз.
       Каро скорее пренебрегла своей бабушкой в свободе имения своих собственных комнат. Длинный трамвайный путь вёл загород, где жила Франсеза, и длинный путь от трамвая. На дорогу уходила так много времени, что она могла бы сделать усилие не больше, чем раз в две недели, когда её приглашали к обеду. В воскресенье утром трамваи не ходили, тем Франсеза и оправдывала, что не может посещать церковь.
       Алекс прислала своё благословение на медицинскую практику вместе с открыткой с изображением ангара с самолётом Летающего доктора, на котором был нарисован красный крест. Это был небольшой самолёт с маленьким мотором, но с огороженной кабиной. Каро прикрепила открытку на стене своей полуподвальной комнатушки, которую она делила с худенькой весёлой медсестрой Бетти.
       В длинном письме Алекс посёлок Клонкарри и его окрестности: «Это центр горнодобывающего района, прозванный медным( медь здесь очень дешёвая, цены на неё падают!).
       Вокруг Клонкарри снижаются скалистые холмы, которые отражают зной летом так, что даже ночью очень жарко; бывает до 103°F к восьми вечера. Знаешь, что песчаные бури могут нравиться, а вихрь «вилли-вилли», о котором рассказывал мне один пилот, может охватить до двух тысяч футов.
       Но зимой здесь красиво… Холодно, ясно и солнечно. Только после дневного света земля покрывается морозом, натуральные кипарисовые сосны, покрытые инеем, как Рождественские ели, а воздух такой потрясающе чистый и душистый. Все здешние реки текут на север, что странно для меня. Странно, что все вместе.
       Больница старая. Но хорошо оборудованная, со шкафами, принесенными со всей округи, картой обслуживания Летающего доктора – его сеть охватывает район в триста тысяч квадратных миль! Я хорошо устроилась со старшей медсестрой, частично потому из-за моего пребывания так долго в [?tooth - ]набила руку. У неё не хватает терпения на молодых стажёров, так что, может, к лучшему, что ты не решилась практиковать здесь.
       Пиши мне, пожалуйста, о обо всех своих новостях и поцелуй за меня бабушку. Она должно быть переживает, что ты с ней не живёшь. Выкраивай время, чтобы с ней увидеться».
       
       У Бетти был друг, работавший фотографом в вечерней газете. И она просила Каро составить с ними четвёрку на их вечеринке в качестве её подруги. Барри Мёрден был приглашенным журналистом одной из газет. У них был обед в небольшом ресторанчике в горах.
       Каро обрадовалась. Это был её первый выход с кем-то более старшим, чем её одноклассники. Они позвали для неё [?photographer’s Buick- Buick фотографа], работавшего в газете «Стандарт». Другой мужчина смутно просматривался в тёмном углу. Каро заметила лишь блеск стаканов да сверканье зубов, когда они вошли.
       По пути вокруг шпилька поворота к [?Claredon- ]её отбросило напротив этого странного типа, который любезно подал ей руку в знак поддержки. Разволновавшись, Каро обратилась в продолжении ритмов к Бетти, сидящей в центре. В свете гостевой веранды, на которую они вышли, она обнаружила, что Малькольм невысок, даже приземист, с копной коротких волнистых волос, а рот его насмешлив, чтобы широко и витиевато подходить к его шевелюре, глубоко посаженная верхняя губа была по-ирландски приподнята. После того, как они заняли свои места за столиками, освободившимися от прежних посетителей, и Малькольм сел напротив Каро, та заметила, что у него изумительнейшие тёмно-синие глаза. Их увеличивали очки, из-под которых взгляд горел живым умом. Просто гипнотизирующие.
       К мясу подали местное красное вино, и Каро, не привыкшая к алкоголю, слегка оживилась.
       По обе стороны шла лёгкая беседа, Каро с Бетти с ужасом рассказывали, как высокомерный признанный хирург, возомнил себя Богом; а Малькольм о том, как нечуткие замредакторы закрывают его лучшие материалы.
       Опорожнив половину второй бутылки, Барри запел куплетики, а Малькольм выстукивал ему в такт ложками:
       Достают из осетрины
       Непорочную икру.
       Ни к чему ещё смотрины –
       Это блюдо я беру.

       Был я робок и застенчив,
       Мне она была верна…
       Взял лишь только непорочность…
       Не изменится жена.

       Потом Каро продекламировала отрывок из «Пащенка из буша»:
       Служанкой и рабой её ты сделаешь, честь сохранив?
       И тот ответил, вмиг решив: «Смогу, покуда жив!»
       Но когда Барри начал петь «Про дырочку в слоновьем хоботе»(?), остальные утихомирили его, заметив неодобрительные взгляды хозяина.
       Когда обед закончился, Каро выходила из отеля, пританцовывая, будто не чувствуя земли под ногами. Малькольм подхватил её, когда та споткнулась о выступающий в выложенной дорожке кирпич, и проводил до автомобиля.
       Барри довёз их до запруды Кларедона. Её спокойная водная гладь темнела и сверкала под луной. Каро одобрительно заметила, что мужчина не чувствует принуждения к [?to lob- идти тяжело ]скал в воде повредить первозданные отражения луны с очертаньями деревьев внизу. Девушку очень впечатлила стойкая фигура Малькольма впереди.
       - Пойдём вниз к запруде, - предложил Барри, приобняв Бетти.
       - А потом поднимемся на шоссе, - и Малькольм взял Каро за руку, проводя её по камушкам, торчащим из травы. Ей показалось, что он вот-вот её поцелует. На ровном месте у сверкающей воды Малькольм снял свой плащ и расстелил его на траве под эвкалиптами, переливающимися в лунном свете своими тёмными кронами.
       - Тебе не холодно? – заботливо спросил он.
       На Каро был чудесный, связанный из шёлка, костюм абрикосового цвета. А под жакетом – белый пуловер. Так что холодно не было.
       - Д-да, - щёлкнули её зубы, но не от холода. Он обхватил её рукой и крепко поцеловал. Поцелуй его был мягким, жадным, тёплым и чудесным. Оба легонько пошатнулись. Молодой человек уронил девушку перед собой на расстеленный плащ, забыв обо всём, кроме собственного и её тела. Кваканье лягушек, завораживающий зов диких уток, запах ночной травы и боль из-за впивающихся в спину мелких камушков – всё будто перестало существовать. Был только его рот, его ищущие руки, и – о! – её желание – о! Такое чудесное желание… К её большому удивлению он поднялся, встал, отвернувшись к воде, и снял очки.
       - Малькольм!.. Что?.. Что случилось?..
       Она удивлённо уставилась на него, неосознанно опустив юбку. Под ней был пояс с чулками из искусственного шёлка, бумажные [?scanties- ], в общем, ещё порядочно одежды.
       - Подожди. Я лишь поддался течению.
       Да, это было так. Но когда он вернулся…
       Вернувшись, он подал Каро руку и помог подняться. Он поцеловал её в лоб и провёл назад по лёгкому склону к автомобилю на шоссе. Девушка, спотыкаясь, шла за ним, стараясь не плакать. Перед отправлением он остановился и поднял её низко опущенное лицо:
       - Прости, Каро, я не должен был… Ты ещё ребёнок.
       - Мне уже семнадцать, - оправдывалась она, - Почти восемнадцать. Я родилась в сентябре…
       - Восемнадцать? – он поднял голову и громко рассмеялся, - А мне знаешь сколько, детка? Тридцать два! А я слегка…
       - Малькольм! Я не понимаю. За что ты извиняешься?
       - Из-за того, что я слегка… Понимаю, что медсёстры об этом больше знают, но… я старше, и должен отвечать. Ты и вправду ещё ребёнок!
       - Я не ребёнок! Не говори так!
       - Знаешь, этот вечер и вправду так чудесен, и ты мне очень нравишься, но…
       С реки до них донеслось «ау»:
       - Эй, вы, двое! – позвал Барри, - Бетти с вами?
       - А разве не с тобой?
       - Нет, она решила дойти до зарослей и не вернулась.
       Все трое принялись звать по всему берегу, но Бетти не отзывалась. Чёрная вода, удерживающая плавающее отражение луны, внезапно показалась зловещей. Воображение Каро уже наполнилось полицейскими сводками о запруде, на берегу которой нашли тело Бетти, омываемое водой, посиневшее и бездыханное!..
       - Пойду, возьму фонарь из [?glove-box- защитная камера с перчатками ], - сказал Барри, - Присматривайте пока.
       Он заторопился наверх по склону, и вскоре до них донёсся шум автомобиля
       - Она здесь! – крикнул Барри, - В машине!
       Бетти сидела в центре и, сложив руки, уставилась вперёд.
       - Почему ты не отзывалась нам, глупая курица?! – чуть не рассердился Барри, - Ты ведь слышала, как мы тебя звали?
       - кажется. Я заставила вас поволноваться.
       - Глупо, Бет, - укорила её Каро, - Мы, действительно, беспокоились.
       - Прости. Я хотела проучить Барри, а не вас.
       Малькольм промолчал. Он приобнял Каро сзади, а та положила голову ему на плечо. В центре Бетти уселась как можно дальше от Барри. Оба молчали.
       - Когда-нибудь устроим пикник в посёлке, - сказал Малькольм, целуя Каро перед тем, как автомобиль тронулся к общежитию медсестёр, - Я расскажу тебе о себе.
       В комнате Бетти бросила сумочку на пол и ударила её ногой.
       - Что такое, Бет?
       - Этот придурок Барри! Как только мы отошли, он начал приставать. Хоть бы ответа дождался. Я победила его, и тогда он сказал, что мне надо пописать[?pee-]. Это всё из-за вина. Потом быстро вернулась в машину и там осталась. Извини. Что и тебя заставила переживать.
       Бетти порвала свой джемпер и плиссированную юбку, и теперь принялась растирать лицо холодным кремом.
       - По-моему, он не доволен. А что Малькольм?
       - Он красивый. Кажется, я влюбилась.
       - Ой! Ну-ка, расскажи всё тёте Бетти! Он…
       - Нет. Не будем об этом. И вообще мне надо выйти… А то лопну.
       Сидя в туалетной кабине и опустошая свой переполненный пузырь, Каро стала мечтать о Малькольме, о его мальчишеской волнистой шевелюре и тёмно-синих глазах. Она так и просидела, пока Бетти не крикнула, желая узнать, не пора ли ей спать.
       
       Всю неделю Каро томилась в неизвестности, пока Малькольм не позвал её.
       - Ладно, не хочешь быть умницей, так будь осторожна, - предупредила Бетти.
       Малькольм привёз Каро в «Чёрного быка» - пивное кафе для журналистов на Хиндли-стрит, чтобы выпить пива перед обедом.
       - А я не люблю пива, - запротестовала Каро.
       - Приучайся, если дружишь с журналистами.
       - А… лимонаду можно?
       - Брось!
       После они поехали в рыбное кафе на Кугер-стрит – Каро никогда раньше не была в этом районе. Разве когда шла на трамвай(?).
       Их ждал свежайший мерлан.
       - Рыба здесь всегда хорошая, а вот кофе – дрянь, - заявил Малькольм.
       - Может, закажем чаю?..
       - Чай! – обиделся Малькольм.
       - В буше мы всегда пили чай за обедом, особенно в походах.
       Каро говорила, склонив голову, а Малькольм заинтересованно слушал её рассказы о Бёрдсвилле и Каппамерри, о которых лишь слышал. Теперь она поняла, как далеко всё это от её жизни – он молчал.
       - Может, - нерешительно начал он, - Пойдём ко мне. Я приготовлю настоящий кофе.
       Каро, оставаясь в эйфории, не сильно беспокоясь о кофе, пылко согласилась. Девушка была влюблена. В голове крутилась популярная песенка:

       …чудесно смотреть, восхитительно знать.
       Любовный завет
       Уж тысячи лет!..
       Тот сон, что невозможен,
       Явью стать может…

       Полукабинет – полуспальня Малькольма, освещённая звёздами, была заполнена книгами. Столько книг Каро не видела нигде, разве что в публичной библиотеке. Девушка очарованно рассматривала их, пока молодой человек возился с кофейником на кухне за стеной.
       - Ой, у тебя есть «Улисс»?!.
       - Да, одолжил у друга. Его же не купить.
       - Знаю, он запрещён. И «Декамерон»!..
       - А это не запрещено. Что за авторитетное обсуждение наихудших рассказов, напечатанных в Италии. Хороший стимул выучить итальянский.
       - И Толстой? Можешь одолжить «Войну и мир»?
       - Там три тома. Бери по одному.
       - Хорошо. Будет повод вернуться.
       Малькольм принёс кофе. Оба уселись на диванные подушки на полу, опираясь на спинку дивана, покрытого мексиканским пледом.
       - Что будешь пить? Портвейн? Мускат?
       - Не знаю.
       На низком столике появились бутылки и стаканы. Малькольм наполнил стакан Каро мускатным вином.
       - Я написала тебе письмо, - и она осушила свой стакан, чтобы набраться храбрости, - Но не отправила. Я… я… написала, что влюбилась в тебя.
       Он галантно убрал стакан из её руки и поцеловал её пахнущие мускатом губы.
       - Ты, - прошептал он, - Уверена?
       - Да, я люблю тебя, Малькольм. И никого больше не полюблю.
       Он снова поцеловал её, и она крепко прижалась к нему. «Теперь, - подумалось ей, - Он положит меня на диван и сделает это».
       Но Малькольм отошёл к граммофону и поставил пластинку.
       - Какую музыку ты любишь?
       - Что? – она была так удивлена, что не подумала, - Не знаю. Оперу.
       - Оперу? – не одобрил он, - Неужели Моцарта?
       Опер Моцарта Каро не знала.
       - Нет, Пуччини.
       - Может, это понравится, - и он поставил пластинку, - Шуман. [?Tr;umerei- Грезы] или [?Reverie- Мечтательность ].
       Но Каро вскоре снова заговорила, рассказывая, как всё время думала о нём, даже на дежурстве и как её бранила за рассеянность старшая медсестра – высокая, грозная, с носом, как у герцога Веллингтонского…
       Когда пластинка закончилась, Малькольм принялся крутить ручку:
       - Ты уверена, что любишь музыку? – не вытерпел он, - Ты же совсем не умеешь слушать!
       - Считаешь, я слишком разговорчива?
       - Ну, дорогая. Нельзя говорить всё время.
       - Так, остановил бы, - обиделась Каро.
       И была права. Один лишь поцелуй заставил бы её замолчать.
       Но Малькольм мягко заметил, что ей пора домой.
       Девушке надо было успеть до полуночи, так как в полседьмого утра у неё было дежурство. Малькольм нанял такси и договорился с водителем. Каро сидела на заднем сиденье с залитым слезами лицом, прижимая к себе первый том «Войны и мира», пока машина не миновала эту часть города. Она решила принять душ, как только вернётся, хотя Бетти предупреждала её, что журналисты и студенты-медики, как бойскауты, «всегда готовы». И всё же ничего не произошло.

       Глава третья.

       Дойдя до третьего тома «Войны и мира», Каро так и не рассталась с девственностью. Её сильно увлекли отношения Наташи и князя Андрея, но, прочитав, что Наташа, выйдя замуж за Пьера, начала полнеть, родив четверых детей, и что пределом её интересов стало детское пятно на пелёнке здорового жёлтого цвета – прочитав обо всём этом, Каро вскрикнула: «Нет!» и бросила книгу на пол. Наташа – милая, живая, одарённая, с её возвышенной душой – превратилась в корову!
       Вернув книгу Малькольму, девушка высказала своё мнение, но тот лишь посмеялся над ней, заметив, что такова жизнь. Он сварил спагетти, они посидели на кухне за бутылкой «Кларета». Каро не посмела сказать, что предпочла бы лимонад.
       - Ты что-то сникла, - заметил Малькольм, - Что с тобой?
       Указав на стакан, она произнесла:
       - Сегодня я впервые столкнулась со смертью. Старшая медсестра отвела меня в палату к покойнику разрезать бинты и убрать дыхательную трубку. Но… Он не выглядел умиротворённым или спокойно уснувшим. Скорее безжизненным. Будто забальзамированным.
       - Да. Смерть есть смерть. Ты говорила, что твой дед уже умер… Ты видела его мёртвым?
       - Нет. Бабушка увела меня.
       - По-моему, викторианцы были лучше подготовлены к смерти… Конечно, почти каждая семя теряла одного или больше детей. И они учились бороться со взглядом и смотрели на смерть легче.
       - Теперь детская смертность не так велика, но всё же ужасает. Моя соседка Бетти начинала практику в детской больнице, но она сама туда напросилась. Её отправили в палату больных раком. Совсем маленьких больных. У одного мальчика был рак бедра, ему дважды оперировали ногу, удаляя всё больше и больше, пока не дошли до кости. Оперировать уже было невозможно. А боль…
       - Маленькие мученики…
       - Да, но не только дети. Представляю, каково их матерям. Бетти потом боялась им в глаза смотреть. Потом свыклась и смиренно выполняла свои обязанности. Наблюдала стариков, умиравших от воспаления лёгких, молодёжь с переломанными ногами – всё относительно.
       - Нелегко работать медсестрой.
       - Да, я знала, на что шла.
       - Верю.
       Согласно её настроению, Малькольм поставил на граммофон пластинку с похоронным маршем «Душа». Но с Каро вмиг сошла меланхолия и, удерживая на голове диванную подушечку, она медленно прошла по комнате в такт музыке. Тогда он поставил «Любовный напиток»[?Liebestraum- Любовная мечта] и столкнул её на подушки.
       Ей показалось, что можно было переслушать много музыки, пока он обнимал её. Но он опять отвёз её домой пораньше.

       Каро забрала цветы, оставленные выписавшимися пациентами, чтобы навестить Франсезу. Стояла ранняя весна, когда холмы образовавшие фон вокруг города ярко зеленели благодаря зимним дождям, а цветущий миндаль казался обильно выпавшим снегом. На пустой лужайке паслась светлая в яблоках лошадь. Но Каро больше не скучала по своей лошади. у неё скопилось 60; на автомобиль и, казалось, не хватало каких-нибудь 20-30, чтобы осуществить желаемое.
       Франсезу обрадовали цветы, соцветия весенних бутонов, особенно [?for though- поскольку, хотя ]жёлтых нарциссов и гиацинтов в более затенённой части сада, который она ненавидела окапывать. Каро подвела [?led up- ведомый ]к предмету своего восемнадцатого дня рождения в конце месяца, и напомнила, как давно она тоскует об автомобильчике и всё не может скопить денег из своего медицинского жалованья.
       - Если бы ты, бабушка, одолжила мне фунтов двадцать пять, я бы купила подержанный. А потом могла бы [?pop out- высунитесь]. Увидишь, что это намного проще, и я бы чаще могла приезжать к тебе.
       За неделю до дня рождения пришла посылка от матери и открытка от Франсезы. Сначала Каро распечатала открытку и обнаружила там 25 ;. «Хотела бы помочь тебе осуществить желаемое. Деньги не возвращай – это мой подарок в день рождения».
       Каро заплясала по комнате, развернувшись на каблуках. Открыв посылку матери, она обнаружила мягкую коробочку с малахитом внутри – ярко зелёным, с белыми разводами и большой квинслендский опал, похожий на крылья яркой бабочки, ещё не обработанный от кожушка, в котором его нашли. Очень красиво! Но бабушкины деньги больше кстати. Каро немедленно позвонила ей, чтобы поблагодарить. Готовясь к своему празднику, она уже разъезжала на новом автомобиле.
       Каро нашла, что искала – замечательный красненький «Моррис Ковлей» с откидным верхом. Всего за 95;, но едва она показала торговцу наличные, тот уступил за 90;.
       К бабушке она ехала, откинув верх и объезжая все повороты, чтобы та в полной мере могла восхититься автомобилем. Потом опустила верх, чтобы машина выглядела как спортивная, а Франсезе она показалась слишком маленькой. При разворотах автомобильчик издавал пронзительный рёв. Каро прозвала свою машину «Матильдой».

       Девушка не могла дождаться, когда покажет её Малькольму. Тот порадовался, что она теперь взрослая, дипломированная медсестра с собственным автомобилем и водительскими правами – он подумал, что Каро стукнуло девятнадцать. Девушка высоко зачесала волосы наверх, надеясь походить на Грету Гарбо.
       Они ходили смотреть Грету Гарбо и Джона Бэрримора в фильме «Мата Хари», держась за руки на протяжение всего сеанса. На другой день они обедали вместе, вернувшись к нему, и он не дал ей говорить, пока они сидели на подушках и слушали «Ноктюрн» Шопена.
       - Знаешь, как ты чувственно и жадно целуешься? – снова спросил он.
       Губы Греты Гарбо были тонкими и сдержанными… Может она больше походила на Кетрин Хёпберн?
       Каро скривила губы и, указав на его галстук, не глядя ему в глаза, прошептала:
       - Чего ты боишься? Ты же знаешь, я тоже хочу?
       Он замялся, убрав её прядь волос за ухо. И наконец сказал:
       - Каро, есть одно обстоятельство… - и потом, - Чёрт! Порой об этом легче сказать в постели!
       Он положил её на диван и принялся нежно раздевать её, целуя каждую открываемую часть тела:
       - У тебя красивая фигура, - заметил он, - Как у хорошо сложенного мальчика. Такие длинные ноги, узкие бёдра, но с мягкими женственными очертаниями… Подожди. Я на минутку схожу в ванную.
       Впоследствии вспоминая это, Каро признавала, что этот опыт не совсем оправдывал её ожиданий, конечно, кроме болевых ощущений. Но она облила его и была счастлива, от того, осчастливила его. Это была взаимная близость, которую она оценила, больше, чем просто физическая, их сонный разговор, когда они лежали вместе, прикрывшись простынями.
       - Знаешь, - хихикнул Малькольм, - Большинство девушек твоего возраста имеют первый опыт на заднем сиденье автомобиля. А у тебя здесь настоящая постель.
       - Может попытаемся в моём автомобиле, но тебе бы пришлось согнуться в три погибели… Кстати, Бетти помогла мне с контрацептивами для верности… Я всегда была готова. Чего ты тянул?
       – Я тоже надел кое-что, но… Это не всегда помогает. Это меня беспокоило. К тому же ты ещё так молода.
       – Теперь я – женщина.
       – Да, любимая. И ты должна узнать кое-что.
       Он прижал её голову к себе, спутав волосы, и уставился на пол:
       – Знаешь, у меня жена в Мельбурне.
       Он почувствовал, как она сжалась от напряжения, но продолжал:
       – Мы разошлись, но в тот момент, когда мы с тобой встретились, она написала, что хочет вернуться… так что! Я её интересую. Как тип [?vested- наделяемый]за шесть лет жизни. Как только я перевёлся в мельбурнский «Геральд», вернулся к ней. Особо не помогло, но я старался.
       – Ох! – монотонно вздохнула Каро.
       – А потом нам нужно было в Лондон. У меня была возможность по работе.
       – Как её зовут? – разбито спросила она, и, услышав в ответ: «Джулия», решила, – Мне пора.
       – Нет! Не уходи! Не сейчас, когда мы обрели друг друга. Я желал тебя с самого первого вечера в предгорьях.
       Он удержал её за руку и прижал всем телом. Она слабо боролась, но покидать его, действительно, не хотелось; Малькольм выглядел беззащитным и полуслеповатым без очков, а глаза синели ярче. Она закрыла глаза и вздохнула.
       На этот раз всё было гораздо лучше, и он явился тем, кем был в мечтах. Но приближалась полночь: «Пора, Золушка!», и им нужно расстаться.
       Мясная муха, впервые за лето, жужжала под потолком и билась о стены. Едва она опустилась вниз, Малькольм подкрался к ней со свёрнутым в трубочку номером «Стандарта»:
       – Вот достойное применение газеты![?fly-swat- удар гриппа], – отметил он, убив муху.

       Романтичная Каро вопросительно подумала, что вместо соловья или хотя бы маленькой австралийской трясогузки, поющей за окном, её разбудила муха – вредитель австралийского буша.
       Посадив Каро в автомобиль, Малькольм сказал:
       – Может, ещё увидимся, девочка.
       – Да, да! Мы будем вместе. Я должна тебя видеть, должна!
       – Хорошо, я заеду.
       – Когда, Малькольм? Когда я снова тебя увижу?
       Тот внезапно стал раздражительным:
       – Не знаю! Не приставай так, Каро!
       Та снова сжалась, забралась в автомобиль и уехала. «Да! – колотилось в её сознании, – Затащил меня в постель, и больше я ему не нужна!»
       Вернувшись в сестринское общежитие, она пробралась к своей постели, не разбудив Бетти, и сразу заставила себя заснуть. А утром обнаружила на своих пижамных штанах следы крови и почувствовала прилив радости. Он принадлежал ей, был у неё первым. И даже в Мельбурне он всего этого не забудет…
       Прошло две недели, пока она снова его не увидела. Она долго ждала его звонка из редакции «Стандарта», но звонить сама не посмела. Каро подъезжала украдкой за фасад здания, но ни разу не видела, как он выходил. Потом как-то встретила Барри с массивной фотокамерой через плечо и [?tooted- сигналивший] и разволновалась. Барри шёл к (?).
       Ожидая новостей от Малькольма, Каро радостно бросилась к нему:
       – Хочешь, подброшу?
       – Нет, спасибо, детка, я как раз на своей. Ты не видела Малькольма? Совсем закрутился.
       – О?!
       – А я на лётное поле на встречу с пилотом, чтобы заснять аэроплан. С тем, что прилетел из Англии, Клемм Фалькон или как там его.
       – Не Рэй Батлер? Он в Аделаиде?
       – Да. И завтра о нём напишут в «Стандарте». Вот обрадуется. Что ты о нём знаешь!
       – А я бы хотела с ним встретиться.
       – Так поехали. Он и покатать тебя может за нежную улыбку. Дорогу знаешь? Я поеду впереди.

       Каро ни разу не видела самолётов с крыльями в одну линию, не считая «Южного Креста» Кингсворда Смита, который был всем известен по фотографиям и кинохроникам. Объёмный стремительный корпус моноплана с низкими крыльями выглядел странно. Лётчик в [?slacks- слаксы ]и кожаном жакете был прикован к [?wheel-strat- колесо-strat], когда они подошли. Завидев Каро, он выпрямился, озарив её улыбкой, и пожал ей руку, когда Барри представил её ему.
       По представлениям Каро, Рэй не был похож на пилота: он не был высок, волосы прямые и тёмные, брови тонкие. Да и самолёт показался слишком маленьким с двумя открытыми кабинами для пилота и пассажира.
       Каро поделилась с ним своим давним желанием летать, и что она читала о его прошлогоднем одиночном перелёте из Англии, и что она надеется получить права пилота. Она не собиралась побивать рекорды Эми Джонсон, но хотела работать в одном из воздушных медицинских подразделений в отдалённых районах.
       – Каро – медсестра, - пояснил Барри.
       – Очень рад.
       – Ни разу не была в аэроплане, - умоляюще сказала она.
       – Ладно, как в настоящем времени нет. Я слегка подсажу. Хочешь забраться?
       Каро враз запрыгнула.
       – Только надень что-нибудь потеплее.
       Барри снял свой тёмный пиджак, и Каро накинула его поверх своего летнего жёлтого платья. Рэй помог ей пройти в кабину, подав шлем и очки.
       – Перед тем, как поднимемся, – предупредил он, – Пристегнись. Уверена, что хочешь испытать острые ощущения?
       – О, да ! Пожалуйста!
       – Порядок! Хочешь – испытаешь, только подними руку – вот так!
       Каро натянула ремешок своего шлема, надела очки и пристегнулась ремнём.
       Самолёт тронулся со взлётно-посадочной полосы, подгоняемый ветром. Пауза пока пилот [?revved- ]механизм и проверил приборы. Заревело, задрожало, и они тронулись. Каро почувствовала нарастание воздуха в груди. Миновав короткую ухабистую взлётную полосу, они стремительно взмыли вверх. И вот они в воздухе. Земля будто упала. Золотые от летнего солнца луга наклонились, когда они снизились, и повернулись, когда они поднялись, открылись голубые воды залива Гульф и дальнее побережье снижающиеся вдали тёмной линией.
       Казалось, самолётик неподвижно висел в воздухе, жужжа сам собой, пока перед ним неспешно открывались просторы. Затем круто взмыл вверх и казался снизу чуть заметной точкой в небе. После чего круто спикировал вниз, вниз – к земле, сметая всё на своём пути. Каро затаила дыхание. Когда они пролетали над фермой, она заметила, как испуганные куры ищут укрытия.
       В последний момент Рэй вывел машину из пике, и они снова стали набирать высоту. Все выше, выше, выше, насколько хватало дыхания, где машина потеряла равновесие и, казалось, держалась за небо одним пропеллером… Затем взлетели так, что небо закрылось, а земля отдалилась. Они продолжали путь и когда начали погружаться, механизм трещал и ревел. Раз в жизни сердце Каро застучало сильнее. Они сделали «мёртвую петлю»!
       Рэй резко набрал высоту вниз к возвышающимся загонам и пастбищам. Внезапно ощущаемая скорость была реальной, когда показались почтовые столбы впереди за 20 тысяч миль в час. И снова чудесный завывающий вихрь, на вершине которого пилот повернул ручку назад и повернул вправо, пока машина не потеряла равновесие. Они спустились в сдержанный оборот носом к земле, завертевшись как цветное колесо. Пилот вытянул виток, и самолёт спикировал и снова взмыл. На Каро накатила буйная радость.
       Тут же они обогнули аэродром, рассматривая ветровой конус, протянувшийся к юго-западу, переходя на долгое скольжение к первоначальной, обозначенной тремя точками посадке. Они приземлились и остановились у одного из ангаров.
       Вниз Каро сошла порозовевшей и с горящим взглядом:
       – О, мистер Батлер!
       – Зови меня просто Рэй.
       – О, Рэй, это чудесно! Спасибо, что взял меня с собой!
       – Я заметил, ты не боялась выпускать руки.
       – Нет. Мне не было страшно. И знала, что не укачает, – она скрыла свои истинные чувства во время первого безумного пике, предположив, что они врежутся в землю – ей было трудно выпустить руки.
       Барри ждал их у ангара, чтобы взять свой пиджак.
       – Всё же летать она сможет, – заявил Рэй, – Как насчёт следующего выходного, Каро? Опять придёшь?
       – Мне бы очень хотелось, но в воскресенье у меня, кажется, дежурство.
       – А через неделю?
       
       Подъезжая по асфальтовому шоссе к городу, Каро припустила «Матильду» на максимальную скорость – 55 миль в час . Верх машины Каро опустила, и теперь её светлые волосы вовсю трепал встречный ветер. Но всё же не так, как в полёте.
       Она не могла дождаться начала лётных уроков. Хотя теперь у неё оставалось в банке менее 10; - всего на два урока. И это только начальная цена. Вернувшись в городок, она слегка перекусила у киоска в ботаническом саду, решив экономить каждый пенс. Кстати, по воскресеньям в Аделаиде всё закрывалось. Даже детские площадки в парках. Качели запирались на цепь, чтобы ими не пользовались по субботам. На город сильно влияли методисты.
       Каро замешкалась со своим мясным пирогом с томатным соусом, продлевая в своём сознании приподнятое настроение от первого полёта.

       Глава четвёртая.

       Во время ланча в больнице, Каро сообщили:
       – Сестру Маннинг – к телефону!
       Та выскочила в коридор, в надежде услышать голос Малькольма:
       – Каро, пообедаем сегодня вместе?
       – Ой, у меня сегодня дежурство!
       – А завтра?
       – Да, да!
       – Ладно. Приходи к редакции около шести.
       В тот вечер было так тепло, что Каро предполагала съездить на пляж. Даже если Малькольм был так же осторожен, чтобы везти её к себе, они могли бы, по её мнению, побыть вместе и на песке.
       Они остановились на пустынном берегу в 20 милях от города, где укрощённые воды залива Гульф начали собираться в бурун(?прибой). Закусив солёной рыбой с чипсами, принесёнными в газетном кульке, они вытерли жирные пальцы о свежий номер «Стандарта».
       – Какое святотатство! – заметила Каро.
       – Да, здесь ведь кое-что из моих «бессмертных творений»! Даже скатертью служат, не то что мухобойкой.
       Каро защебетала о своём путешествии на лётное поле, первом полёте и незабываемом восхищении маленьким самолётом.
       – Мне мешает шум, – вставил Малькольм.
       – Если хочешь меня, то мне всё равно, как ты это сделаешь.
       Когда Каро вновь оказалась в объятиях Малькольма, сердце её забилось чаще. Но за шумом волн, разбивающихся о камни, она услышала первые крупные капли, струящиеся по поднятому верху машины.
       Грозы не было; дождь был ровным, с берега потянуло влажным песком. Барабанящий дождь не нарушал тишины в автомобиле. И тут Каро пожалела, что у неё не большой автомобиль с широким задним сиденьем.
       Прошло немного времени до того, как они поговорили, и Малькольм поведал, что его переводят в Мельбурн где-то в конце будущей недели. Каро взяла с него слово, что они увидятся перед его отъездом. Но Малькольм был сдержан с их последнего вечера. А потом у Каро было дежурство до половины десятого вечера. К тому времени, когда они смогли встретиться, было открыто лишь летнее кафе лёгких закусок. Так что они пошли к ларьку с пирожками на окраине Таун-холла. Каро вполне хватало прикосновения к сильному плечу Малькольма, когда они встали рядом под навесом, облокотившись на деревянный прилавок. Кроме них среди покупателей был лишь пьяный и двое, выглядевших уснувшими на стоянке. Давясь от убогой обстановки, Каро всё же доела сыроватый мясной пирог с жидким гороховым супом, прозванным также «музыкальным». Суп был зеленоватого «цвета детской неожиданности», но пирог вкусный, с обильной пропиткой и без хрящей.
       – Кофе? – спросил продавец.
       Малькольм жестом отказался, и Каро воодушевилась, подумав, что на кофе они поедут к нему. Но он сказал, что нужно убрать со стола, и ему пора в редакцию.
       – Так я подброшу тебя до редакции!
       Но она довезла его до Ботанического сада и, рыдая, упала в его объятия.
       – Каро! Ради Бога! Ты же знала, на что шла!
       Каро вытащила из сумочки носовой платок и наткнулась на свёрток, заготовленный для Малькольма – ручка с золотым пером в футляре. Он был очень тронут:
       – Но у меня нет ответного подарка…
       – Пообещай, что напишешь мне этой ручкой!
       – Нет, любимая! Надо замести следы.
       Замести следы?! Когда она почувствовала тернистое, режущее место, где он был, плачущий в отсутствии от её стороны. Наконец, Каро подбросила Малькольма до здания «Стандарта», светящиеся окна которого указывали на те этажи, где работала армия редакционных уборщиков, заступившая свою смену. Затем Каро бесцельно поехала вокруг, раздумывая, не проехать ли электрический освещённый тоннель до конца. А если она останется парализованной. А не погибшей? И ей не хотелось представлять статьи о случае с бедной «Матильдой», как о покорёженном «Моррисе».
       В мыслях вертелся глупый стишок, вроде популярной песенки:

       Съев пирожок,
       Расстанемся, дружок!..

       До Мельбурна было 500 миль , как до края земли. А потом он может уехать в Лондон. Каро громко застонала, едва сдерживая руль. «Съев пирожок, расстанемся, дружок!..» Больше она никогда не увидит Малькольма.

       – Ну, как, видела Малькольма? – спросила Бетти, – Что новенького?
       – Он уезжает в Мельбурн.
       – Ладно, старушка, у вас всё равно не было будущего.
       – Да… Всё кончено.
       Пользуясь расположением Бетти, Каро спросила, не может ли она подменить ей в следующее воскресенье, когда Рэй приглашал её снова. Но у Бетти всё было расписано с её студентом-медиком. И что-либо менять она не могла.
       Воскресенье выдалось ясное и солнечное – настоящая лётная погода. Каро заставила себя выпить чашку чая в своей каморке во время полуденного затишья (по воскресеньям палаты наполнялись посетителями с цветами), когда ей позвонили по телефону. Это был Барри Мёрден.
       – Каро? Послушай, ты уже знаешь, что случилось?! Не советую читать завтрашние газеты…
       – Бетти?!.
       – Нет. Рэй Батлер. Где-то к северу от лётного поля у его самолёта отлетело крыло. Оба разбились насмерть.
       – Оба?
       – Да. В воскресный день он взял новую пассажирку.
       Поражённая, Каро молчала.
       – Каро? Ты слушаешь?
       – Да… Я слушаю, Барри. Спасибо, что предупредил. Ты, наверное, фотографировал это для завтрашнего номера?
       – Да, там жуткое месиво!..
       – Боже!.. Не могу поверить! Бедный Рэй! Он был так молод!..
       – А девушка ещё моложе. Думаю, теперь ты не захочешь летать. Может, так и надо.
       – Напротив, я чувствую роковое влечение, будто голос: «Ты не умрёшь так рано!» Я обязательно стану пилотом.
       Вернувшись к остывшему чаю, Каро не ощутила его вкуса. Произошло ужасное!.. Но вертелось и другое: если бы Бетти смогла её подменить, на месте несчастной пассажирки была бы она! И пару недель назад она могла бы разбиться. Но осталась жива.
       В местной газете в Клонкарри поместили изображение, увековечивающее десятую годовщину первого полёта авиакомпании «Кантас». В очередном письме Алекс прислала Каро экземпляр с «Правилами управления воздушным транспортом», вышедшим в 1920 году. Алекс писала: «Артур Аффлек покинул район медицинского обслуживания, и теперь на его месте жизнерадостный Эрик Дональдсон. Доктор Вилкерс по вызовам за два пролетал 50000 миль . Ему нужна хорошая медсестра, но я только раз летала до Кинуны, где на станции доктор удалял пациенту аппендицит, пока я делал анестезию, а Эрик Дональдсон держал лампу. Находившаяся поблизости, перегорела, а летающая мошкара так и норовила попасть в раны. Но операция прошла успешно. Пациента доставили в больницу в Кинуне, в крошечный уголок со старшей медсестрой и её помощницей, но без доктора – в посёлке всего двенадцать жителей. Они обычно летали туда по утрам, потому что послеполуденная жара невыносима. Но едва была необходима помощь, мы вылетали сразу после ланча, со страшным шумом и грохотом, от которого у меня болела голова. И я была рада вернуться в Кланкарри.
       Будь осторожна с новым транспортным средством… Знаю, не новым, но ты в лётном деле – новичок. Поцелуй за меня бабушку, и передай, что я скоро напишу. Она жалуется, что даже теперь, когда у тебя есть автомобиль, ты не часто её навещаешь».

       С некоторым развлечением прочитала Каро «Правила…» Многое ещё использовалось там, где дело касалось маленьких «Бабочек» с деревянным корпусом и матерчатыми крыльями; всё, сделанное сэром Джеффри д’Хавелландом –и все одноместные и всё же прочные.
       Правила гласили:

1.Не пускать механизм в воздухе, не убедившись в возможности взлёта.
2. Пилоты могут нести мотки в ручной позиции протирать очки.
3. Запрещается раскачиваться на трапе, крыльях и хвосте.
4. Учиться измерять высоту. Следить за неисправностью измерительных приборов.
5. Не одевать во время полёта колющей обуви.
6. если машина не идёт на посадку(?взлёт), приземляйтесь на ближайшем(?) с препятствиями.
7. Без необходимости не вращать пропеллеров и хвостовых деталей.
       
       «Наверное, - подумала Каро, - Рэй слишком затянул в полёте». Уезжая к бабушке пару недель спустя, она остановилась понаблюдать маленькую «Бабочку», уплывающую в небесную лазурь по направлению к холмам. Сделав круг и вернувшись назад дробинкой, подброшенной вверх, самолётик вошёл в «мёртвую петлю». Сердце Каро чуть не останавливалось, едва самолёт терял равновесие на вершине «мёртвой петли», затем входил снова, когда нырял вниз, сплетая пропеллером, и пилот открыл регулирующий клапан. Самолёт Круто набрал высоту по направлению к лётному полю. Со сдвоенными крыльями он и походил больше на бабочку чем на птичку. И Каро подумалось, что «Бабочки» надёжнее одиночно укреплённых монопланов.
       Едва окончив обед, Каро решила пойти в публичную библиотеку посёлка, чтобы почитать о полётах.
       - Не знаю; ты снова мечешься туда-сюда, чуть не перед тем, как я узнаю, что ты здесь, - сказала Франсеза.
       - Извини, бабушка. Но я работаю, и не могу навещать тебя каждое воскресенье. Да и бензин дорог.
       (Из-за этой дороговизны топлива она трижды ходила на аэродром пешком, могла бы и в пригород зайти.)
       В библиотеке Каро начала поглощать учебники по лётному делу: «Безопасная высота, безопасная скорость… Соблюдение правил безопасности облегчает полёт; но это позволяет опытному пилоту и некоторою осторожность увидеть, чтобы следить за правильностью».
       На иллюстрациях были самолёты с двойным креплением крыльев, похоже (?)»Ди-Эй-6» и «Авро-4-Джей».
       В книге говорилось, что после минимального десятичасового полёта с инструктором, новичок может летать самостоятельно «по кругу и отрывисто». В одиночку следует пролететь двадцать пять часов, чтобы получить права класса «А». Пилот класса «А» имеет право на перевоз бесплатных пассажиров.
       Каро написала матери: «Теперь, полетав на самолёте, ты поняла, как очаровывает и возбуждает полёт. Чуть-чуть полетав, я страстно хочу научиться летать. Но обучение стоит, наверное, 150-200 ;. Если будет необходимость, я продам «Матильду», но в таком случае мне будет не на чем ездить на лётное поле после рабочего дня в больнице. Я сдала экзамены за первый год по теории и практике. Если не как медсестра, то как лётчица пригожусь. Если ты, мама, одолжишь мне денег, я верну их тебе, как только получу бабушкину тысячу. Я не прошу у бабушки, потому что даже не заикаюсь, что хожу на лётное поле. Пожалуйста, дай мне знать поскорее. Кажется, я начинаю расправлять крылья».

       Алекс ответила, что, поскольку её беспокоит, что она никогда не захочет снова сесть в маленький самолёт: «Я была в ужасе! Некоторые из перелётов были очень жестокими, а в самолёте нет туалета, так что приходилось облегчаться воздухе. Меня не укачивало, но одурманивало потом. Но если ты действительно хочешь летать, я вышлю тебе чек, как только смогу отложить около 180;. Полагаю, лётный комбинезон и шлем тебе не нужны. В конце концов, у Летающего доктора есть кабина. И, пожалуйста, будь осторожна! Помни, ты – моя единственная отрада».

       Каро позвонила Франсезе, предупредить, что не сможет зайти в воскресенье из-за дежурства. Это было почти правдой, потому что дежурство её заканчивалось в полшестого утра. Вместо визита к бабушке, она поехала на лётное поле на севере города. Оглядев ангары, в одном из которых находился «Виккерс-Вилли», запомнившийся ещё с детства по полёту над аделаидскими холмами. Это было вроде памятника братьям Россу и Кейту Смит и их рекорду, побитому в Лондоне. Росс Смит погиб, когда его самолёт потерпел крушение вскоре после взлёта для нового мирового перелёта в 1922 году.
       Едва Каро вышла под солнце, увидела долговязую фигуру Барри Мёрдена с неизменной фотокамерой через плечо. Всё, что хотя бы отдалённо напоминало о Малькольме, причиняло сладкую боль. Она с радостью приветствовала Барри.
       - Какими судьбами, Каро?! Как держишься? Давно не видел Бетти.
       - Что-нибудь слышал о Малькольме с тех пор, как он уехал?
       - Надеюсь, он вернулся к жене и осел в австралийском печатном агентстве в Лондоне – повезло мерзавцу!
       Каро, питавшей слабую надежду увидеть Малькольма снова, оставалось лишь слабое утешение на гибель при невыясненных обстоятельствах.
       - Всё ещё помешана на аэропланах, да? Не состоишь в аэроклубе?
       - У меня же нет самолёта, но хотелось бы вступить.
       Вернувшись в больницу, она рассказала Бетти про Малькольма, уехавшего в Лондон:
       - Барри рассказал мне о нём, и ещё спрашивал о тебе.
       - Да? - спокойно отозвалась та. Разгар отношений со студентом-медиком волновал её больше.
       Каро подала заявку в Южно-Австралийский аэроклуб, который помогал в организации районных демонстраций, воздушных перевозок и вечеринок для первых авиаторов, которые приземлялись в Австралии. Это был также общественный клуб, дающий платные уроки лётного дела. Оплату этих уроков Каро в данный момент не могла себе позволить. И почему Барри не сказал ей, что вступительный взнос на каждого составлял 25;, десять из которых возвращались по выходе из клуба.
       Вступительный взнос включал полёт с инструктором и два одиночных полёта за 4;. Пока мама не выслала ей чек, у Каро хватало лишь на два урока.
       Каро купила в букинисте книгу Своффека «Обучение лётному делу» - руководство, указывающее на все ошибки ученика, который он мог допустить, и всё, что тревожило, в воздухоплаванье. Но Каро не испугалась. Она прочитала книгу от корки до корки, сделав её настольной, и изучая в свободное время. Бетти прозвала её «библией».
       Каро изучала статьи в журналах по воздухоплаванию, в которых изображались нарядные девушки, экипированные по последнему слову лётной техники – в жилетах из замши или телячьей кожи с карманными планшетами за 4 фунта7центов; шапочки из телячьей кожи, простроченные насквозь за [?2s.6d. - ], защитные очки и перчатки. Из своих брюк для верховой езды и ботинок Каро давно выросла. И она решительно настроилась на этот путь, сколько бы он не стоил, даже если понадобятся годы, чтобы научиться летать.

       Глава пятая.

       Холодным серым ранним апрельским днём Каро пришла на аэродром в длинных замшевых брюках и кожаном жакете, неся в руках очки и шлем. Она шла на урок к первому инструктору авиаклуба. Взглянув на отметку о ней в книге записей, тот засомневался:
       - Не слишком ли Вы молоды, девочка?
       Каро, которой в сентябре ещё и девятнадцати не исполнилось, важно заявила, что внешний вид обманчив, и что ей уже двадцать.
       И вот она уже забралась в заднюю кабину самолёта «Тигровая бабочка», который ждал её на взлётной полосе, подняв вверх носовую часть, будто приглашая с собой в воздух. Каро села на место пилота, а инструктор из центра кабины уверенно говорил с помощью селекторной связи, что делать. Юная лётчица почувствовала восторг, почти не веря, что машина подалась вперёд с возрастающей скоростью; взлётная полоса позади таяла, и объятия воздуха радушно приняли самолёт. Потом самолёт резко набрал высоту, и они поднялись на 3000 футов . Инструктор не велел Каро следить за приборами, чтобы почувствовать движение самолёта всем существом. Юная лётчица свободно держала рукоятку, в то время, как инструктор показывал повороты с двойным управлением из центра кабины. И лишь затем позволил вести самой. Каро сразу разволновалась, пытаясь отрегулировать нос самолёта вровень с линией горизонта сквозь прозрачный круг, что образовался вокруг вращающегося пропеллера. Казалось, она не упустила ничего из этого двадцатиминутного урока. Инструктор взялся за пульт управления и повёл машину вниз, регулируя плавный спуск, концентрируя приземление в намеченных трёх точках – колёса и хвостовая часть коснулись земли одновременно – это называлось «поцелуй ангела».
       Следующие две недели Каро не могла дождаться второго урока, чтобы вновь прикоснуться к летательному аппарату, заслышав твёрдый голос инструктора: «Не сбавляйте скорость на поворотах!», «Чуть левее! Левее! Хвост свободней! Чуть правее! Вот так!.. Держите! Держите!»
       И вот настал день, когда Каро почувствовала, что самолёт исправно реагирует на каждое её прикосновение к пульту управления, и, наконец, ей позволили пойти на посадку, подниматься, поворачивать, тормозить и идти в долгом скольжении с лёгким толчком в конце, пока инструктор не скажет:
       - Неплохое начало. Толк, похоже, выйдет.
       Когда же настал решающий день, и её допустили к самостоятельному полёту, чтобы «пройти и [?bumps- удары ] и практически подняться и приземлиться – она трепетала от волнения, когда инструктор, выбравшись из кабины, бросил невзначай:
       - Порядок! Теперь дело за Вами!
       Полёт давался легко с мягкими поворотами, с соблюдением их правил и точной посадкой обратно. Только не было голоса из кабины инструктора с его настойчивыми указаниями, которые всегда помогали решать проблемы. Теперь Каро была предоставлена сама себе. Перед взлётом инструктор наставлял ей:
       - Помните, если приземлитесь неправильно, не пытайтесь приземлиться – откройте регулирующий клапан и снова делайте круг. Пытайтесь столько раз, сколько понадобится.
       Ноги Каро успели коснуться педалей, едва она проехала по взлётной полосе. Вверх – поворот – снова поворот закрыть регулирующий клапан – и взмыть. [?judge- судья ] высота, повернуть ручку правее на три фута над землёй и затем пойти на мягкую посадку… Она сделала это! Безо всяких помех!
       Ещё не закончив занятий с инструктором, Каро получила права категории «А». С этими правами можно было самостоятельно делать заносы, вращения и приземляться, открыв предохранительный клапан с 1500 футов за неимением большего посадочного места.
       Инструкторы ставили её в известность, что работа пилота требует выносливости с его самолётом, пока это было безопасно на земле – не то чтобы у них был выбор, не было парашютов. Говорили, что можно вести аэроплан на посадку в любом случае, даже если он запутался[?shearing off- надламывание]крылом или обоими за дерево. Это можно было быстро проконтролировать. Скорость приземления «Бабочек» достигала до 50 миль в час, так как им не требовалась б;льшая площадь посадки .
       Из всех механизмов, в кабине были лишь регулятор скорости, высотомер, [?the rev- преподобный ]прилавок, спиртовой ватерпас для углометра, а также топливный и масляный резервуары. В облаках следовало держаться прямо, проверив приборы, не допуская случайных исправлений, чтобы не потерять ориентиры, и выйти за облако в крутое пике или вихрь.
       Каждый час её полёта был записан в бортовом журнале, что она заверяла подписью по возвращении. Согласно правилам класса «А», Каро могла летать в радиусе 50 миль, так что долетела до муррейского моста над нижней частью горной гряды, пометив и это в бортовом журнале. Она впервые наблюдала Муррей с высоты птичьего полёта, извивающийся внизу зеленоватой лентой.
       С тех пор в дальних посёлках бывали ещё смелые пилоты, и местные жители на своих автомобилях отправлялись на то футбольное поле, где она приземлилась. Обнаружив, что перед ними не лётчик, а лётчица, поражённо фотографировали и брали интервью для местной газеты.
       Каро не переставала думать о Малькольме, хотя уже встречалась с круглолицым и бледноватым студентом-медиком Эндрю. Общество этого молодого человека подбадривало, к тому же он тоже увлекался техникой, о которой Каро хотелось знать всё. Под руководством Эндрю она разбирала и собирала «Матильду», [?ground- основание ] клапаны в его рабочем магазине и в гараже его родителей, чистила свечи зажигания, прилаживала поршневые кольца и новые прокладки, училась проверять свечу зажигания, чистить карбюратор и прилаживать смеситель[?the mixture- смесь ],после чего очень трудно было вычистить ногти перед дежурством в больнице.
       У Эндрю был собственный большой подержанный «Бентли» - автомобиль для аристократов, на котором он порой возил её на пляж или в горы. У автомобиля не было верха и ветровое стекло убиралось ровно. Низко смётанный из пращи корпус чудесно совмещался со скоростью – мировая вещь после полётов!
       Они копались на одиноких пляжах, где Эндрю целовал Каро с возрастающей страстью. Как-то раз она даже позволила ему большее, скорее из-за его настойчивости, чем из-за её желания. Единственной любовью Каро было сейчас лётное дело.
       Во время своего второго полёта она двинулась на север вдоль Горной гряды пройдя тысячу футов. Было до странности одиноко смотреть на землю вниз с пустынного голубого неба. Но земля выглядела мягкой и красивой - с её цветными лужайками, золотистыми и буро-коричневыми от виноградников склонами холмов - порой будто прикрытыми белыми облачками. Каро опустила нос самолёта вниз и резко взмыла в длинное возбуждающее пике. « Каро Маннинг летит сюда!» - пропела она. Прояснялось очертание домов и железнодорожных путей, и лётчица почувствовала первое колебание самолёта, в ответ на что затрепетало её сердце. Она открыла регулирующий клапан и поднялась выше: «Осторожней со скоростью и высотой!» - вспомнилось ей. Но в самолёте было что-то повреждено, плохо проходило. Топливный бак был наполнен лишь наполовину, но звенел как пустой. Каро обеспокоено оглядела землю. Ей вспомнился голос инструктора: «Всегда присматривайте возможное место посадки, едва почувствуете неисправность!» А теперь она была слишком высоко, чтобы рассмотреть поверхность земли. Каро не хватило мудрой предосторожности.
       Оставалось просто спуститься вниз и молиться, чтобы (?)что-то перевернулось. Зелёные пространства, очевидно, виноградников, и тёмные полосы, похожие на пашни оставались возможным местом посадки, но не были годны для взлёта. С угрожающе грохочущим самолётом она рванулась, используя своё пике, чтобы держать пропеллер в движении. Самолёт снова поднялся, и она увидела впереди городок Клэр – все телефонные провода и электрические столбы, а затем открылось бледное пространство, сжатая полоса слишком велика, хотя для посадки… Полоса упиралась в подножие приземистого холма, так она приземлилась в гору, так как не проехать слишком далеко.
       Несколько случайных обрубков также могли помешать. Она скользила над четырёхструнным забором из проводов, готовая открыть регулирующий клапан, если вдалеке замаячит очередная преграда… Но почва была устойчивой, и самолёт безопасно опустился, пока узкое течение принесло облако пыли с соломой, как в молотилке. Каро остановилась с расчётом на две длины самолёта до следующего препятствия.
       Теперь надо решить проблему. Лётчица вытащила фильтры для горючего, чтобы почистить их, но все они оказались в порядке, проверила крепления и пробелы свечей зажигания, так и не найдя повреждения, обнаружив что одна из свечей плохо заправлена. Вот и решение.
       Подошли фермер с помощником, переполненные любопытством и изумлением, что на их поле приземлилась лётчица. Каро попросила их помочь повернуть хвост так, чтобы можно было подняться с большей скоростью, потому что у «Бабочки» не было тормозов, подвесить на крылья и держать столько, сколько могли, пока она [?revved up- увеличивший скорость ] самолёт.
       - Закройте глаза, чтобы не засорить их, - крикнула Каро, щёлкая приборами и переводя рукоятку, чтобы завести мотор, снова забравшись в самолёт. Лётчица открыла регулирующий клапан, самолёт заревел, потом внезапно подался вперёд к подножию холмов, к изгороди; машина держалась, держалась и… взвилась!
       Раз сделав круг, Каро опустила крыло в знак благодарности за помощь фермерам, стоящим у края пашни и машущим ей снизу шляпами. Ей показалось, что она украсила их будни своим приключением – будет о чём поговорить в выходной за кружкой пива!

       И вот Каро получила право на перевоз пассажиров, но собственного самолёта для перевозки не было. Она бывала на аэродроме всякий раз, когда выдавалось время, надеясь напроситься с кем-нибудь, оплатив, или была в состоянии (половину полёта) на полчаса самостоятельного полёта. Кроме неё из посетителей аэроклуба была ещё одна женщина, с которой они могли посидеть за столиком клубного кафе вдали от мужчин.
       Однажды прямо с аэродрома Каро поехала к своей бабушке, как была - в лётном комбинезоне и шлеме. Франсеза, подрезавшая розы в саду, слегка побледнела:
       - Каро! Разве так?..
       - Привет, бабушка! – отозвалась та, сняв шлем и поцеловав её, - По-моему, пора сообщить тебе, что я – лётчица!
       - Что? – Франсеза с болью прижала к себе розы, - Лётчица? Ещё чего?
       - Ещё? Мечтаю о собственном аэроплане! Тогда и тебя покатаю! У меня есть права на перевоз пассажиров.
       - Ты не сделаешь ничего подобного!.. В конце концов, у меня нет намерения летать аэропланом, лётчица! Вот так!
       - А знаешь, когда мне исполнится двадцать один, я… - и Каро, раскрыв объятья, с улыбкой взглянула на небо.
       - Думаю, тогда ты выйдешь замуж и остепенишься! – оборвала Франсеза.
       - Сильно сомневаюсь.
       - Как твоя мама, когда… когда…
       - Она прислала мне денег на уроки лётного дела. Идём пить чай! С твоими миндальными пирожными, - и она унесла розы в дом.

       Каро получила назад 10; из её вступительного взноса в аэроклуб, но ждала ещё уроков лётного дела по классу «В». Она готовилась к экзаменам по теории, изучая всё о толкании и тормозах, индуктивном сопротивлении, пропорции тормозного приёмника, ветровой нагрузке и подъёмной силе – всех тонкостях аэродинамики, что заставляли тяжёлую машину парить в воздухе. В свободные от дежурств вечера Каро переписывала свои лекционные записи, порой по пять-десять раз, чтобы запомнились.
       Каро не тратилась на одежду, а питалась у бабушки или в больнице. Иногда Эндрю приглашал её пообедать или прокатиться, так что тратилась она лишь на форменную одежду, топливо для «Матильды» и лётные уроки. Из двух фунтов в час, она выкраивала на еженедельный часовой полёт, постепенно вошедший в её лётные часы.
       Каро израсходовала полтора своих выходных и несколько своих, дающихся на сон после ночного дежурства, ради аэродрома. Чуть меньше времени для Эндрю, порой отвозившего её к лётному полю, но он жаловался, что ему тяжело каждый пилить из-за неё одной.
       Между ними прошёл холодок после того, как Каро рассказала Эндрю о своих пациентах, и в частности о девушке с обожжённым ещё в детстве едким натром пищеводом. Пациентку периодически помещали в больницу после частиц пищи, проходящих через повреждённый пищевод и застревающих в грудине.
       На другой день после рассказа Эндрю протянул аккуратно исписанный стихами листок, нетерпеливо ожидая реакции. И Каро прочла:
       Пищевод у Эмили
       Хуже Бастилии.
       Когда-то в детстве перепутав
       Бутылки; как Сократ цикуту
       Отведала аж едкий натр
       И заработала катар.
       От ядовитого питья
       Совсем не стало её житья,
       Глотает пищу по кусочкам,
       Пока дойдёт до нужной точки.
       - Ну, как? – самодовольно спросил Эндрю. Взглянув с пренебрежением, Каро вернула ему листок:
       - Это[?clever- умный] – окончательное бездушие, - отозвалась она, - Я-то думала, ты посочувствуешь этой пациентке. Ребёнком, она, должно быть, претерпела адские муки. И больше никогда не сможет питаться как все.
       - Конечно, трагедии бывают ежедневно, но если не посмеёшься – с ума сойдёшь!
       - Что-то не хочется.
       - Ну, что ж, думал, тебя позабавить, - и он, надувшись, убрал листок в карман.
       - Доктора ужасно циничны, - прокомментировала Бетти, когда Каро рассказала её об этом случае, - Говорят, с медсёстрами трудно. Но доктора!..
       Неизбежно пострадало медицинское обучение Каро. В конце третьего года Бетти успешно сдала последний экзамен, тогда как Каро еле успевала. А меньше, чем через месяц поступили ужасающие новости, что «Смити» – её герой Кингсфорд Смит – исчез где-то близ Бирмы во время перелёта из Англии. Не обнаружили ни его самолёта, ни напарника.
       Каро принесла показать бабушке диплом, свидетельствующий от 9 декабря 1932 года и включающий полный перечень изученного за три года в стационаре и хирургических палатах и практики дежурств в разное время суток.
       Франсеза была довольна, что она оказалась настойчивой, и Алекс прислала поздравления вместе с небольшим золотисто-голубым медальоном на изящной золотой цепочке.
       Бетти перешла на более лёгкую работу в другой больнице, а Каро взяла четыре месяца отпуска перед отправлением в роддом им. королевы Виктории, где бы она закрепила навыки акушерства. И всё же подумывала о своём грядущем совершеннолетии и осуществлении собственных идей. Она могла изучать самолёт по инженерному ярлыку, но даже это не было доступно, пока она несовершеннолетняя.
       Каро заложила золотой медальон, чтобы заплатить за уроки лётного дела, ради чего записалась по журналу на шестьдесят часов одиночного полёта, чтобы получить права категории «В», благодаря которым можно было перевозить пассажиров за плату или работать на коммерческой авиалинии, если её туда примут.
       У Каро также уходило по полчаса за 6000 фунтов. Инструктор не преминул отметить:
       - Не старайтесь работать по погоде. Помните, над облаками – слепящее солнце!
       Так Каро взлетела после полудня, когда над холмами поднялись большие синеватые грозовые тучи. Они были громадными и парили на высоте 30000 футов; не было возможности пройти под ними. Кроме того, Каро летела в тесных промежутках проясняющегося неба с огромными вертящимися грозно выглядевшими грудами, чуть не касаясь их. Каро знала, что внутри них заключена мощная сила, готовая пролиться на её крылья. Было похоже на летающий после снежных альпийских гор, изысканно прекрасных, но также слегка враждебных.
       Это так возбуждало, что полчаса протекли слишком быстро, и пора было возвращаться на землю. Едва лётчица сделала продвижение по ветру и начала снижаться, она ощутила знакомую радость от того, что самолёт покоряется её движениям. Тогда ликование от долгого скольжения вниз через сияющий воздух, похожее на возвращение птицы в родное гнездо.
       Этот полёт так и остался незабываемым.
       Каро оставалось сдать лишь получасовой ночной полёт; это было возбуждающим, приходящим на посадку среди мерцающих дорожек – опознавательных знаков лётного поля с трудностью высоты от самолёта над землёй. Но наибольшую сложность представлял полёт вслепую.
       Во время этого урока инструктор был рядом, за вторым пультом. Над головой и плечами был навес, так что ничего не было видно снаружи кабины и приборов в центре: компас, индикатор скорости воздуха, [?rev- ]счётчик скорости машины, (?)наклономер и высотомер. Каро предупредили, чтобы не сводила глаз с приборов, а то в два счёта собьётся с курса; малейшая дезориентация самолёта привела б к опасному повороту. «Помни, как вести себя на поворотах, - приговаривала лётчица сама себе, - Централизируй все рычаги управления, правый рычаг вперёд и обратно, пока не пойдёт!» Каро старалась дышать ровно, чтобы не напрягаться, когда инструктор передал ей рычаги управления, подбадривая её спокойным голосом из другой кабины. Каро слышала его через наушники. Только этот голос и вёл её по воздуху, чувствуя некоторое впечатление передвижения, когда все наружные зрительные ориентиры исчезли.
       От слабости и возбуждения у Каро пересохло во рту, когда они приземлились, а инструктор сказал:
       - Поздравляю, Вы отлично справились! Теперь Вы будете спокойны, если затеряетесь в облаке.

       Глава шестая.

       Каро стала настоящим пилотом.
       Эндрю, ещё оставаясь студентом, пригласил её отпраздновать это.
       Они танцевали под музыку небольшого оркестра на фоне тёмно-голубого вельветового занавеса. Эндрю танцевал прекрасно, и Каро не сильная в этом, продвигалась за ним в танце. Потом они вернулись за свой столик, он ещё приобнимал её рукой, и за омлетом со спаржей предложил выйти за него замуж.
       - О, Эндрю! – это было первое предложение в жизни Каро, и потому трогало её. При этом Каро искренне извинилась, сказав, что не может выйти за него, даже если бы любила его настолько, но её новая работа Летающей медсестры сейчас была важнее. Эндрю налил ещё шампанского и мягко пожал Каро руку:
       - Я не настаиваю, милая. И мне ещё два года учить медицину. Но мы можем быть хотя бы помолвленными.
       Каро разволновалась, чувствуя ловушку. Ей не хотелось быть связанной. Она посмотрела на Эндрю, на его округлое бледное лицо и беспокойные брови:
       - Прости, - снова извинилась она, - Это совсем невозможно!
       Его рука побледнела и выпрямилась, а её сделалась шероховатой и сморщинилась до пальцев.
       Каро, действительно, хотелось свободы, но в её отказе Эндрю был виноват и Малькольм.

       Эми Джонсон – героиня школьных лет Каро – была первой лётчицей в Англии. Каро решила стать первой лётчицей в Австралии. Она уже знала кое-что о двигателях внутреннего сгорания и в теории, и в практике.
       Курс не был для неё сложным; трудность заключалась в том, что она была единственной слушательницей среди мужского коллектива курса института технологии – на курсе, руководимым отделением военной авиации. Каро нужно было подучить математику. Насмешки товарищей по учёбы были неизбежны. Делая заметки или эскизы «мужских и женских точек соединения» (этот ранее не известный ей термин, вызывал опасение, сделать что-то не так). Без сомнений, весь сленг, начиная с главной рукоятки основного контроля до рычага внизу кабины.
       Очень смешно… Но, осознавая лукавые насмешки студентов с другой стороны, Каро опускала голову, и светлые волосы скрывали вспыхнувший на щеках румянец.
       Работа на настоящем самолёте была лучше. Каро наслаждалась всеми деталями его оборудования, становясь всё более уверенной в полёте. Она одевалась по-мужски в рабочий костюм, а волосы подвязывала шарфом, не боясь испачкать своих рук, достала или что пачкая пятнами смазки свои щёки. Навык починки самолётов был для неё хорошим подспорьем в будущих полётах.
       Каро была так занята, что реже встречалась с Эндрю. А он, и правда, был менее внимателен с тех пор, как та ответила отказом на его предложение и казалось иметь[?given-up- наверх данный ]некоторую надежду, что она изменит своё мнение. Значительным ударом для Каро оказалось прочитанное сообщение о лётчице, погибшей на аэродроме «Маскот» в Сиднее. Это была первая катастрофа авиакомпании «Кантас», когда «DH-86» вошёл в ровный штопор около Лонгрича, и погибли все четверо на борту самолёта. Каро и это не остановило, но её мама написала её из Клонкарри, что надеется, что теперь, когда её дочь стала настоящей лётчицей, она могла бы довольствоваться лишь полётами в своё удовольствие, беря самолёт на прокат время от времени. «Не надейся, - бодро отвечала Каро, - Я получила тройной диплом медсестры III класса, а получив наследство, куплю себе маленький самолёт и прилечу на север. Так что жди меня в конце года!»
       Закончив свой основной курс, Каро нашла акушерство менее возбуждающим.
       Она бы не стажировалась дольше, управляла и беспокоила главную медсестру. И она могла бы спать дома, когда не было ночного дежурства.
       Каро в самом деле не настолько нравились малыши. Они казались ей невероятно грязными существами со всех точек зрения. Один объём шума из детской палаты был наихудшим для дежурства ранним утром, когда сорок-пятьдесят младенцев хором орали от голода, это звучало как ярость, их надо было подносить их матерям для кормления в шесть утра.
       Каро не правильно поставила себя в первые две недели, когда одна молодая мамам указала без(подчёркнутый) обеспокоено белыми пятнышками на внутренней стороне щёчек и язычка её малыша:
       - Может, это кандидозный стоматит? – спросила она.
       Каро неразумно обратила на это внимание старшей медсестры, которая надулась как индюк, воскликнув:
       - СТОМАТИТ? В моей больнице не бывает стоматита, сестра. Стоматит возникает от грязи. Проверьте, это скорее всего комочки от полупереваренного молока. Так мамочку и успокойте.
       Однако мать оставалась неубеждённой, а Каро протёрла ватным тампоном язычок малыша с[?gentian- горечавка ]фиолетовым в чемодане, так что дитя выглядело как[?outsize- нестандартный ]ящерица с голубым языком.
       Вместо книг о детском питании и весе Каро охотнее изучала руководства по моторам, читая о воздушных пробках и карбюраторах, местах клапанов и поршневых кольцах,[?wing-nuts- барашковые гайки ]и[?whit worth- ценность йоты]винтах.
       Но она была ничем, если не определилась и не могла приложить свои силы с великим посвящением, когда она старалась. Задолго до последнего экзамена Каро, вызубрив теорию, добросовестно и невозмутимо проработала в родильном отделении, хотя и не сильно понравилась некоторым молодым матерям.
       Окончив курс акушерства, Каро получила диплом. А к своему двадцать первому дню рождения получила диплом инженера-авиатора, что и отметила у бабушки за ланчем. Каро беспокоилась, пока юридическая контора завершала детали её наследства. Но, в конце концов на её банковском счету оказалась 1000;. Некоторое время она присматривала подходящий и не слишком дорогой самолёт, который теперь была в состоянии купить. В Аделаиде подержанный «DH-60-«Цыганская бабочка» стоил около700;. У Каро ушли недели длинных и коротких скачков, чтобы ознакомиться с самолётом, но это было очень похоже на её уроки лётного дела – она училась на усложнённых моделях «DH - Бабочка». Но перед тем параллельно через Австралию с севера на юг ей требовалось больше испытания долголинейного полёта. Авиарейс «Брисбен – Аделаида» предоставлял ей удобный случай, их она вошла без разговора своей матери. (Каро писала ей, чтобы предупредить о её тройном дипломе медсестры, наконец).
       Группа из авиаклуба улетела в неторопливом сопровождении, изредка останавливаясь по пути в Брисбен. Когда поле было смонтировано в аэродром Брисбена, было найдено, оказалось, что ожидается почтовый перелёт компании «Кантас» через море, чтобы (?взлететь)вылететь из Дарвина перед тем, как начнут. Среди стартующих было несколько лётчиц. Им надо было долететь до порта, Коффс-Хабор на побережье, затем с ночёвкой до Сиднея и отправиться с аэродрома Маскот до Кутамандры в западные степи с остановкой в Южной Австралии ,(?)взяв пассажиров, дозаправиться. Победитель был молодым человеком по имени Рэг Энсетт. Каро не хватило места, хотя она пришла [?creditable- похвальный]пятой.
       Она была очень довольна своей попыткой и очень рада товариществу других лётчиков на остановках [?en route- в пути ]. Пролетая над горами и через облако, опасности, она не могла бы столкнуться на своём северном пути, если не облака пыли.
       И вот Каро подошла к своему серьёзному путешествию. На дорогу она запаслась миндалём, изюмом и ячменным сахаром, а также несколькими баночками сардинок и плащом-палаткой в чемодане, какую только могла спустить; вдобавок несколько завинчивающихся бидонов с водой, бутылку мягкого питья, и две квадратных четырёхлитровых канистры с топливом, хотя отправлялась всего примерно на 8 миль. Она была уверена, что проблем с приобретением топлива на крупных станциях не будет, но из-за наценок могло быть дороже.
       Всё это заполнило минимальный объём «Бабочки». Каро искала место для инструментов и [?tying-down gear- связывание ]для посадки самолёта на открытой местности в случае лёгкого ветра с высоты или вихря «вилли».
       Франсезу предстоящее путешествие внучки из Аделаиды в одиночестве ужасало. Она спросила, почему та не взяла с собой компаньона, но Каро отметила, что заняла место для пассажира или второго пилота багажом, который больше некуда деть, но для (?скользких карманов) (?) воздушных ям с другой стороны обеих кабин. Предназначались они скорее для таких предметов как географические карты, электрические фонари, спички, гребёнки и губные помады, фляжки с питьём, тряпки для протирания очков и ветрового стекла.
       Франсеза настоятельно добавила жестянку с печеньем собственной выпечки. Каро не возражала; коробка потом могла пригодиться. Она также попросила несколько пустых жестянок из-под джема, таких же прочных, не предполагая, что её бабушка скорее подавленно использует, чтобы их укладывать на дальних станциях путешествия до Клонкарри. По некоторым соображениям она надела широкие шорты вместо брюк, даже, если бы похолодало, когда она поднимется выше.
       Бетти и Эндрю приходили в аэропорт попрощаться, как и её бабушка, держась смело, хотя случайно никогда не предполагала увидеть её снова в этом мире и некоторых её друзей из аэроклуба. Они волновались, пока маленький серебристо-голубой самолёт, прозванный Каро «Цирцеей», постепенно уменьшался, уходя по пустынному голубому небу на север.
       Каро возликовала, когда опрятные квадратные лужайки внизу уступили место равнинам, покрытым [?in mallee- ]выглядящими такими же чёрными как зола на воне земли, затем к серому солонцу и началу живописной пустыни. Миновав с правого бока шероховатый Флайндерс Рэнджес и возвышающуюся на 200 миль к северу Порт-Августу к устью залива Спенсера, пронизывающего юг Австралии голубой стрелой.
       Каро ненадолго приземлилась на вершине для заправки бака; там же она установила курс по компасу на север к озеру Торренс – 120 миль высохшего соляного котла. Его очертания завораживали с воздуха, намереваясь от воды, что не длиннее дольше существовать, поверхность, по-видимому, от розовой глины с бело-солевыми «заплатами». По направлению вперёд к северному краю, где озеро извивалось к востоку, находилось несколько островков.
       Следы животных, ведущие от него берега показывали, где животных ломало посредством бело-розовой поверхности в тёмной мокрой глине внизу. Это делало не смотреть от всего сохранить к земле на. Каро не следила за маршрутом по карте, а ей не требовался ночлег в полёте план до оставления, так что никто бы не узнал, где она, даже если ей пришлось бы опуститься. Но между озером Торренс и железнодорожной линией, тянувшейся с севера на юг, можно было сильно заблудиться. Каро предполагала сделать остановку в Марри, затем ненадолго – на станции по пути в Бёрдсвилль, накоротке заскочив в Каппамерри повидаться с дедушкой. Миновав высохшее озеро, лётчица направилась на северо-восток за железную дорогу, следуя по ней над пустынными высохшими степями Марри. Каро вышла на линию между высохшей поймой Фрома и железнодорожной линией к посадке, для которой, казалось, была подходящая взлётно-посадочная полоса, но в точности соблюдался скаковой круг.
       Прибытие Каро по воздуху не столь сильно взволновало посёлок – а то они не видали посадки Смита на его «Южном кресте»!.. А порой и самолёт Летающего доктора срочно доставлял до больницы в Порт-Августе или Аделаиде. Но народ поразило. Что самолёт вела лётчица.
       В больнице были новые сёстры, но они слышали и о сестре МакФарлайн, и о её погибшей напарнице сестре Кингстон. Когда Каро представилась дочерью Александры МакФарлайн, к ней проявили большее участие и пригласили переночевать на открытой веранде, а рано утром связаться по телеграфу с Каппамерри до начала дневных описаний медицинских звонков с баз Летающего доктора с шести утра.
       Теперь это было намного проще с микрофоном помимо отстукивания азбуки Морзе. Сёстры показали Каро, как работать с педалями и переключателями и дали ей два позывных:
       - 8- «уай» - «эм» вызывает 8 – «ти»- «джи», - выкрикнула она, бодро поворачивая педали.
       - Не так тяжело, милочка, - поправила сестра Вэлли, - Держи ритм, а то собьёшь дыханье!
       Каро смягчила напор педалей:
       - 8 – «уай» - «эм» вызывает 8 – «ти» - «джи», - позвала она, - 8 – «ти» - «джи» вызывается на 8 – «уай» - «эм» в Марри. Ну, же, 8 – «ти» - «джи»!
       Ответ, казалось, поступил через вечность слабым шипящим голосом:
       - 8 - «ти» – «джи», 8 – «ти» - «джи»! Отвечает 8 – «уай» – «эм»! Приём!
       - 8 – «уай» – «эм» вызывает 8 – «ти» – «джи»!.. Дедушка, это я – Каро. Да, я лечу через трассу. Увидимся завтра после полудня! Ну, до заката – точно! Приём! Приём!
       Радиоволны шумно заглушились. Потом едва послышалось:
       - 8 – «ти» – «джи» вызывает 8 – «уай» – «эм»! Каро? Это, правда, ты? Неужели, летишь? Приём!
       - 8 – «уай» – «эм» вызывает 8 – «ти» – «джи». Да, полпути я уже пролетела. И даже на собственном самолёте. Приземлюсь на колдобинах возле дома. Скоро увидимся. Приём и конец связи!
       Выключив приёмник, сияя, Каро повернулась к сестре Вэлли:
       - Ему не верится. Он будто полусонный. Придётся поверить, когда увидит мою посадку!
       Но Каро поняла, почему дед полусонный - должно быть, спит после восхода! Джим Маннинг-старший, наверное, поменял свои привычки с тех пор, как они последний раз виделись девять лет назад.
       Лётчица перезаправилась в Марри, сохраняя канистры с топливом спрятаном в центральном месте с канистрами виде. Как долго она не теряла часто стилающийся песчаными бурями путь она могла бы едва, почти ошибочно.
       От Бёрдсвилля до Каппамерри было меньше часа полёта.
       Едва Каро взлетела, набрав высоту, тень её самолёта скользнула над голой землёй в объёме первоначального креста и вмиг положила на белое надгробие сельского кладбища. Уже нельзя было разобрать, была ли там могила Мэб Кингстон, вполне возможно, и двинулась от лёгкого прикосновения [?symbolism - символика ] она решила сказать матери, что это было так.
       Каро соблазнилась пролететь на запад вперёд к озеру Эйр, где когда-то Алекс и Мэб находились на волосок от гибели. На пересечении Клэйтона, лётчица повернула и проследовала лесным каналом к северо-западу от скважины. Но так как это речное русло начало пересыхать и каменное уединение около озера Эйр показалось ниже, ей показалось, что она поступила глупо. Сёстры из Марри могли бы предупредить на станции Манджераньи, через которую она продвигалась; но если она ослабела, чтобы прибыть никто не найдёт её в этом пустынном краю к западу от Бёрдсвилльской трассы. На западе и севере ничего не было, кроме соляного пространства озера Эйр и высохшего русла Купера. Она развернулась на восток и северо-восток к Бёрдсвилльской трассе.
       Было не так близко, как до железнодорожной линии, но Каро подобрала это вверх у Дулканинны, где усадьба имела то имя, нарисованное большими буквами на крыше; её аэроплан, действительно, был в порядке и прибыл в необжитой район, как поняла Каро. Около усадьбы засуетились люди. Каро опустилась вниз, наполнив станционную крышу «жужжаньем» и помахивая шарфом в знак признания.
       Даже если почтовые машины использовали трассу регулярно(?правильно), это было необходимо, чтобы прибывать вниз за уриваланнийские барханы, чтобы [?pick out - выбрать]ветряные [?wheel-tracks- следы колеса ]сквозь песчаный лабиринт. Воды не было нигде, кроме государственных скважин; а где она пересекала Купер с его чередой высохших деревьев Купераманны, она увидела старую усадьбу – когда-то первую от лютеранской миссии для аборигенов чуть не занесённую песком. Пески шли на северо-запад среди продольных осей (воображаемых поперечных линий) дюн к пустыне Симспсона, оставляя позади покрытые илом водоёмы и обнажённые колдобины, в которых больше ничего не могло вырастать.
       Смотреть на это было больно. Каро помогли прибыть в усадьбу Манджераньи к зелёному оазису внутри садовой ограды, ванна в оде из скважины и свежее мясное угощение. Её просили в Марри рассказать, как зажечь костерок или «дымок», чтобы было заметно с воздуха, и Каро приземлилась ухабисто на засыпанную песком взлётную полосу к [?squashing- сплющивание ] и [?popping- сование ]от зелени [?paddy-melons- дыни Пэдди]люди со станции, новая семья со дня её матери показала ей обычное для необжитых районов медицинское обслуживание и рассказали, что лучшим местом для приземления в Бёрдсвилле являлся скаковой круг.
       - Я его помню, - сказала Каро, - Я проходила мимо него в Бёрдсвилльскую школу.
       Хозяева беседовали с Каро с заметным потеплением, когда та рассказала им, что провела младенческие годы в Каппамерри, и что она – внучка Джима Маннинга-старшего – «одного из вояк»:
       - Я выросла в пустыне Никогда, не то что городские девчонки, приезжающие сюда в гости.
       От предложения на ночлег пришлось отказаться, потому что дедушка мог за неё беспокоиться.
       - Мы дадим ему знать о Вас и Вашем отлёте, - пообещали хозяева, - Удачи, девочка! Здесь твой полёт зависит только от тебя!
       - Ничего, - беззаботно отозвалась Каро, - Потом я направлюсь прямо в Клонкарри, к своей маме.
       - Добро! А через какие-нибудь три-четыре мили находится база Летающего доктора.
       - Да, моя мама работает медсестрой в больнице в Клонкарри. А я может буду новым пилотом Летающего доктора – кто знает?..

       Глава седьмая.

       Каро сделала лишь короткую остановку в Бёрдсвилле для заправки, ей так же хотелось увидеть посёлок снова ради воспоминаний. Русло реки пересохло, кроме его истока, а новая плоскодонка поместилась в 1930 [?unused- неиспользованный ].
       - В Бёрдсвилле пять лет не было дождя, - сказал ей заправщик на «Шелл». Он выехал к скаковому кругу, едва заметил её приземление.
       - Это имеет сломаться вскоре или так мы держали говорящие… Школьные закрыты внизу, так что есть королевская гостиница. Здание общины аделаидской миссии сгорело, но скоро восстановится. Поселковым не слишком-то надо (?)[?ter- трижды].
       Он предложил сопроводить её до посёлка на своей машине и обратно.
       - По-моему, я не смогу смотреть на это спокойно. Слишком тяжело. Я жила здесь, когда мне было двенадцать, но всё меняется.
       Старой гостиницы не было, школу закрыли, водоёма не было видно из-за ровного каменного пространства среди нескольких пучков полувысохшего солонца и высохших коричневых [?roly-poly- фруктовый рулет]в углублениях. Каро больше не хотелось всего этого видеть. И тогда над скрывшимися водоёмами стая из восьми пеликанов, сделала круг на фоне лазури. Держа широкие крылья неподвижными, птицы невидимым винтом поднялись в раскалённый воздух всё выше и выше. Засмотревшись на них, Каро вспомнила, как наблюдая в детстве за пеликанами, она захотела летать. Это показалось ей теперь добрым знаком.
       Лётчица взлетела в высохшей юго-восточной, дав круг назад над рассыпавшимися внизу крышами домов. К западу простиралась пустыня Симпсона [?streaked- пронесенный ]в рыже-розовую полосу, длинные барханы колыхались также, как морские волны; к востоку открывались голые степи Каменной пустыни Стёрта с высохшим руслом Диамантины [?meandering- блуждание ]сквозь него. Каро держала курс на Каппамерри по течению реки, но срезая повороты. Миновала некоторые постоянные водоёмы, съёженные, хотя и не пустые. Не увидела ни одиноко пасущейся скотины, ни зелени где-либо, кроме как у берегов реки. А затем – череду рыжих барханов, 20 миль водной глади и железные и соломенные крыши жилищ… Барханы имели вторглись ещё лишь, садовая ограда была чистой.
       Она путешествовала меньше часа по маршруту, который станционный транспорт преодолевал за два дня. Каро погрузилась по направлению крыш усадеб, а затем кpуто взмыла вверх снова сделать уверенно, чтобы её услышали, затем обойдя вокруг колдобины тёмным силуэтом начала уходить от хижин со стороны лагеря, и кто-то в белой рубашке вышел из дома и сел в машину, чтобы выехать навстречу. Сделав последний поворот, Каро начала скользить к земле, заметила двух чернокожих, прилежно чистящих голую шлифованную поверхность колдобины дворовой метлой! Каро могла лишь надеяться, что они вовремя уйдут.
       Она сделала первоначальное приземление, отрезав регулирующий клапан и, заметив колебания пропеллера, остановилась, пока её слух привыкал к тишине после устойчивого грохота летящей машины. Каро начала отстёгивать обмундирование, ремни и шлем, когда дедушкина универсальная машина заскакала по глыбе, вздымая тучу пыли.
       Великан с кирпично-рыжим лицом показался из-под широкополой шляпы овчара, опустил её со ступеней, обнял и опустил на землю. Остальные с распростёртыми тёмными объятиями пожимали ей руку, из тех, кто помнил жену Джима –младшего и их дочь – малышку со своим пони и её дружескими устремлениями, молодую хосайку с её клиникой для детей и стариков, больных трахомой. Один старик, прослезившись, подошёл к Каро:
       - Молодая хосайка спасла меня от слепоты, - сказал он, - Принадлежа Вам до Вашего рождения.
       Каро прикинула в уме, что ему должно быть около восьмидесяти.
       Джим-старший обнял внучку за плечи:
       - Итак, ты – настоящая лётчица, да? – восхищённо спросил он, - Ты всегда была сильной духом, как и твоя мама.
       Он улыбнулся, и крошечные разрезы синевы его глаз целиком скрылись в его морщинистых щеках.
       Солнце было закрыто, чтобы сидящие как они взошли по мелким ступенькам на веранду. Барханы зарумянились простым цветом, и водоём за сияющим контрастировал зеленоватой синевой. С реки доносились крики птиц, а в завершение – визг москитов. Да, такими эти места Каро и припоминала. Её дедушка, как опытно заметила Каро, поправился и не появлялся, чтобы быть в лучших условиях. Он велел одному из подручных (или как он звал – «ребят») перенести небольшую сумку внучки, но сам сопел и еле дышал, как раз поднимаясь по лестнице.
       Но ухудшение Джима Маннинга было ничего, чтобы изменилось в усадьбе со времён Оливии. Белых женщин за эти годы не появлялось, и старая Люси, которая имела бегала это место так хорошо, похоже умерла. На веранде они споткнулись о пучок сухих листьев и палок и небольшие кучи песка, хотя низкие [?deep - глубоко ] , чтобы овощи росли. Каро чувствовала песок под ногами на полу в опустевшей гостиной… Ладно, может, это после недавней песчаной бури. Но занавески были измяты и криво висели на недостающих кольцах, а стол, по-видимому, держали полунакрытым. Каро подумалось, что так не разумно рисковать выходить, чтобы следить за условиями на кухне – после всего она решила поесть здесь.
       С обратной стороны ближайший бархан вторгался на станционные постройки, полусгоревший мясной амбар и л;дник и шёл уже вверх к садовой ограде. Сад сам по себе был [?withered - иссушенный ] и запущен.
       Для ухода за садом держали чернокожую девушку, помогавшую по кухне, неужели Дженни? Как будто в ответ на мысли Каро Джим-старший подошёл к открытой двери в кухню и позвал:
       - Дженни! Сонная тетеря, принеси молодой хосайке попить!
       После продолжительной паузы показалась Дженни с двумя стаканами с водой и лимонным соком - а главное, с кусочком льда в каждом! - на подносе.
       - Да, у нас теперь [?a kero- ] холодильник, - пояснил Джим Маннинг.
       Тем временем Каро старалась не смотреть пристально. Эта жирная бесформенная фигура в грязном платье аборигенки – неужели Дженни? Она случайно попыталась поправить её волосы, но они так и оставались похожими на воронье гнездо.
       - Здрасьте, Дженни! Помните меня?
       - А-а, хосайка! Вы выросли, а были кнопочкой. Семь-восемь лет назад.
       - Точнее, уже десять. Видела, как я приземлялась на своём аэроплане?
       - Не успела. Прощпала.
       А в былые дни Дженни не спала так долго, когда прибывали гости. Всё изменилось. На ужин были мясные и бобовые консервы с тонкими ломтиками [?hunles- ]хлеба без масла.
       - Скота что-то не видно, дед, - сказала Каро, когда они присели после ужина на западной веранде. Здешнее ясное небо затеняли внизу от бледневших бронзовых до румянящихся абрикосовых за тёмными [?frieze- бордюр ] эвкалиптов у реки.
       - Весь пал, - отрезал он, - А средств на новый не было, когда уничтожила засуха… даже если бы и были, и это местность есть съедобна. Даже моей скаковой лошади не осталось.
       Он медленно набивал трубку:
       - Я заключу в эти старые времена дома, я слышал, что они шли строить в Алис. Когда для станции… Вниз назад воронам и змеям.
       - А что прислуга?
       - Даже кухарки нет, остаётся один счетовод. Чуть не вылетели в трубу с тех пор, как старая Люси умерла. Да ты и сама видишь. Чернокожие решились держаться у водоёма, ловя себе своё пропитание, годное для них, или зарывали в Бёрдсвилль, как жители окраин.
       - А Дженни?
       - Осталась верной помощницей, - дерзко взглянул он, - Знаю, ты не одобряешь, но…
       - Этого я не говорила. Но… если её сыновья…
       Дед пожал плечами:
       - Смогут владеть местностью по её стоимости. Даже лучшие условия теперь не помогут. А она сможет держать дом, и никакой(что бы ни) в любом случае, я могу оставить её.
       Утром Каро обнаружила, что Дженни выстирала своё платье и [?smartened- прибранный ] себя вверх, и даже подмела пол. Но она (остерегалась) была настороже и не улыбалась. Каро показалось, что она испугалась, что белая женщина останется жить здесь, где она верховодила так долго. Её комната располагалась неподалёку от кухни, но это был случай, что она была использовала, чтобы быть в доме.
       Каро заметила, что сжатый рот Дженни расслабился, едва она сказала той, что держит путь на север Квинсленда и назад не вернётся.
       - Теперь присматривай за старым хозяином, Дженни. Я знаю, что вы вместе. Он сказал, что в своё время твои сыновья займут его место.
       Полное, тёмное лицо Дженни разрезала улыбка:
       - У меня и дочка есть. Она хочет стать медсестрой в больнице за Бёрдсвиллем, как Ваша мама.
       Дженни рассказала, как однажды она привела дочь в общину с ядовитым укусом на ноге, и та никак не может забыть чистого белого здания и добрых сестёр.
       Каро предположила, что она могла помогать в палатах нянечкой, а на медсестру надо учиться дольше.
       - Я уже отучилась четыре года.
       - И Вы – медсестра, хосайка? А трещали, что Вы летаете, как птичка!
       - Да. Как Летающая медсестра.
       Каро провела и другие два дня на станции, перетерпев ужасное питание. Она бы упорядочила работу на кухне, но эта идея от дровяной печи при возрастающей жаре начала лета не появилась, и она чувствовала уверенность, что не желает приближаться к кухонной пристройке. Она намеревалась снова покататься верхом, но лошадей не осталось. Она связалась с Алекс в Клонкарри и поведала ей, что предположить её [?within - в пределах] неделю, так что её мама не беспокоилась, если она задержится. Так далеко это полёт тянулся как во сне.
       Её величайшая опасность оставалась [?getting lost - быть потерянным]. Сосредоточившись с Джимом-старшим над картой, она согласилась, что самый далёкий путь вокруг был лучшей дорогой домой. При местном бездорожье и без ориентира на железной дорожном пути, надёжнейшей тропинкой было следовать по руслам крупных высохших рек, среди которых станционное имущество было нанизано и водоёмы могли быть найдены. Но найти основной маршрут к северу Клонкарри ей следовало пересечь 120 миль границы от неисследованной пустыни Симпсона к западу. Сбившись с пути и полетев к пустыне, она случайно могла остаться без топлива и погибнуть.
       Идея Джима-старшего заключалась в том, чтобы она держалась курсом Диамантины в течение всего пути до Кинуны, а затем вылететь к главной дороге до Клонкарри, как к ориентиру. Каро захотелось увидеть и Булию, и легендарный Бедури – родину бедуринской печи, и песчаные бури, известные, как бедуринские ливни. Но весь маршрут был заброшенным и опасным.
       Вместо этого она решила облететь всю Диамантину с северо-востока до станции, затем на северо-запад по компасу до реки Гамильтон, сделав по пути остановку у станции Спрингвэйл[?Springvale - ]. Это могло быть самой трудной частью её пути, и её первый серьёзный выбор управления. Она могла потом следовать на север до реки Гамильтон через Сильвин Рэндж, и так до (?)посёлка МакКинли и почтовых путей до Клонкарри.
       Весь лагерь вышел проводить её – первую ласточку и внучку хозяина. На востоке небо было светлым, но солнце ещё не встало. Она могла взять хороший старт перед воздушными потоками - от жаркой земли взлетать было неудобно. Удачно, что перед самыми жаркими месяцами – февралём и мартом – не было сильных песчаных бурь. Небо, в которое она поднялась, оставалось ясным по всей линии горизонта.
       Когда солнце встало, земля обнаружила [?ethereal - эфирный] эфирную красоту внизу сверху. Даже бесконечные песчаные дюны обрели [?softness- мягкость ]и приятные в соединении золотого румянца среди их вершин с бледной голубизной были колдобины между ними, пока жестокие непривлекательные каменистые степи к востоку выглядели мягче, как акварельные рисунки. С трёх тысяч футов над уровнем моря.
       Следуя широким курсом русла реки, Каро, усевшись в кресле пилота поудобней, расслабилась и наслаждалась полётом. Это был лучший из полётов, когда сознание человека и его волнение прятались глубоко в одиночество против физической слабости и стихийных сил. Хотя медицина была её смежной профессией, Каро отметила её сходство с лётным делом. Может одно помогало другому. В одних требовалась постоянная бдительность, осведомлённость, готовность действовать сразу без тревоги и волнения.
       Станция Дьюти осталась справа по борту от реки, едва различалось небольшое стадо, передвигающееся среди сияющих путей вокруг каждой скважины. Вокруг усадебных построек показывались песчаные насыпи, но Дьюти не казался худшим подразделением Каппамерри. Склоны барханов ещё усыпали бледно-зелёные поросли, хотя каменистые степи пустовали. Каро удивилась бы, если бы старый напарник деда Харри Хэйс оказался дома.
       Поднявшись для верности на 4000 футов, Каро выровнялась и пристально огляделась, нет ли пыли и облаков. Но горизонт был ясным, сливаясь с лазурью вдали и повсюду.
       Ряд деревьев очерчивал основное русло реки, но порой три-четыре отделялись и встречались снова. Каро пролетела над станцией Монкира, наблюдая сверкающую воду длинной протоки и белые россыпи речных птиц или какаду, поднимающихся над деревьями. Этот край очаровывал, простираясь внизу географической картой, что казалась медленно [?unrolling - разворачивание ]позади неё внизу. Самолёт сладко гудел без промаха широкие штаги[?stays - пребывание ]галантно вибрировали на ветру от движения здесь наверху было заметно прохладней.
       Каро опустилась на 1000 футов, чтобы получше рассмотреть Монкиру.
       Лётчица широко облетела усадьбу, окружённую валом и повёрнутую, не находя подходящего места для посадки. Было слишком рано, чтобы заправляться, так что она [?waggled - покачивавший ]свои крылья в признание горстке народа, машущего ей с земли и улетела к родному руслу. Она почувствовала. Что уверенность её передвижения могла быть отмечена в рекордах «сплетнями» в течение этого утра, так как её приблизительное место расположения было известно.
       С трёх тысяч футов она могла видеть переплетённые речные артерии, но теперь они начали расширяться в причудливые узоры[?pattern - образец ], три-четыре канала соединялись и снова встречались почти за 10 миль в сторону. Наконец то русло, по которому следовала Каро по случайным (по временам) первоначальным водоёмом в нём внезапно в скрывалось в пустыне. Впереди не было ничего, ни межевого знака, ни речного русла, ни холма – лишь бескрайние пустынные степи. К востоку или западу она находилась от главного русла. Если она повернула неверно, она могла остаться без заправки. Было страшно думать о приземлении посреди пустыни, чтобы дозаправиться из канистр, даже если бы нашлось подходящее место для посадки. Её наручные часики встали, и она не знала, как долго продолжается её полёт от Монкира.
       Вернее всего было восстановить свой путь, туда, где приток разветвлялся, а затем следовала что казалось быть тем главным каналом снова. Каро перестала доверять реке, как ориентиру, считая её лишь точкой отсчёта в этой обширной ровной земле. Пройдя наконец шесть миль вдоль этого ложного канала. Это в среднем сто миль до того, как она вернулась на курс, если вернулась. Пересилив себя, стараясь дышать ровно и глубоко, отбрасывая панику. Каро сделала лёгкое решение и повернула в востоку. Поднимаясь, чтобы узреть просторы, но этот день был советовал по направлению к полудню, и небо помутнело. Каро вытерла свои очки и вгляделась вдаль, испытывая острую боль от напряжения глаз.

       Глава 8.

       После четвертьчасового напряжения Каро увидела впереди темнеющий ряд деревьев, протянувшийся с севера на юг. Но появилось главное русло или другой бедственный ориентир отвёл к северу? Она летела, пока за первым руслом не показалось второе. По карте река Диамантина была к востоку от одного из русел. Затем на это второе русло. Но чуть южнее Каро увидела крыши и станционные пристройки с большими водоёмами за ними, она почти соскучилась по ним! Это было той самой точкой поворота в её полёте на запад к Спригвэйл.
       Чувствуя дрожь в коленях от напряжения, Каро к счастью покружила ниже, присматривая подходящее место для посадки. Ветер, как она сознавала, мог ещё быть устойчиво юго-восточным. Внезапный удар и [? lurch - крен]как раскалённый воздух поймал самолёт, и внизу забегали малюсенькие фигурки. Спустившись ниже, лётчица могла рассмотреть, что они были намечены обращены на юг, туда. где едва заметная трасса пересекала высохшее речное русло и вела к вычищенной колдобине. Каро [?side-slipped- соскользнувший стороной], тормозя назад и планируя – снова остановиться ещё было время, если колдобина завалена огромными валунами – как моторный транспорт начнёт разрываться по дороге, оставляя плюмаж рыжей пыли.
       - Вы Каро Маннинг? – спросил станционный управляющий, когда она с трудом вышла из кабины.
       - Да. А это(?) Диамантина?
       - Нет, это голые возвышенности Давенспорта. (?)Озеро в двадцати милях отсюда.
       Каро почувствовала озноб от былой слабости. Если б она не нуждалась в топливе, если б она ушла без схождения спросить дорогу, она бы вылетела в ста милях от ничего между Диамантиной и Гамильтоном. Она могла иметь чувствовала отсутствие Спрингсвэйла вполне.
       - Мы слышали по телеграфу, что Вы летите вдоль реки до Клонкарри. Заходите к нам попить. А то и переночевать оставайтесь.
       Каро прищурилась на солнце. Она смекнула, что у неё ещё пять-шесть часов в запасе(?).
       - Нет, по-моему, я одолею путь. Но если бы перекусить… И Вы не набросаете мне план местности? Эти русла такие запутанные. К Диамантине ведёт одно?
       - Нет, русла на 8-10 миль в сторону. Но Вам не надо следовать по реке несколько дальше.
       Подкрепившись, Каро напросилась в станционную уборную с обратной стороны. Последний раз она посещала подобное место рано утром с набором пустых канистр, которые она выбросила вон, когда те наполнились. И хотя лётчицу мучила жажда, она ограничивала себя в питье, насколько было возможно. Теперь её потребовалось больше канистры.
       После ланча мистер Брукс нарисовал план, верно пометив расстояния среди вороха бумаг на столе.
       - Вот здесь Вы в центре Речного района. Вы идёте на северо-запад пока подхватите Манджеру [?knobs- кнопки ], гряду железной руды;?jumps-ups - скачки-ups ], они и приведут Вас с ручью Спринг. Идите от Спринг к Спрингвэйл и лишь передними источник, Вы идите до трассы, ориентируясь на гамильтонскую гостиницу у реки Гамильтон, как только ударите реку идите к северу, и она проведёт Вас через гряду Сельвин до реки МакКинли, которой Вы проследуете в МакКинли и на главную дорогу в Клонкарри. Как только увидите эти реки, начинайте плавно вместо юга, там уж близко.
       Оживлённая, с заправленным самолётом она установила бортовой компас на северо-запад. Управляющий мог послать по радиотелеграфу сообщение до Спрингвэйла, чтобы она была на её пути. Она преодолела группу [?knobby - узловатый ] холмиков и зеленеющий курс ручья Спринг, а держать меньше, чем тысяча футов, чтобы не потерять ориентиры, пока белые крыши посреди большой станции виднелись позади. Разок она покружила над Спрингвэйлом, машущим с земли людям и полетела к реке Гамильтон.
       Голые каменные степи простирались так широко, насколько хватало взора. Нигде не было ни одного жилища. Каро устремила взгляд назад пока наконец не заметила нанесённую ветром линию пепла, едва она показалась, разбросанные по рыже-коричневой земле. Это был ряд деревьев, помечающих речное русло. Каро опустилась лишь на 500 футов и скользила по воздуху среди деревьев, отыскивая гамильтонскую гостиницу. Ни в одном глазу. Ладно, может, она имела срезать эту реку также дальше к северу. Но не вызывало сомнений – её направление было верным; высохшее русло реки было направляющимся устойчиво к северо-востоку.
       После того, как управляющий Давенспорт Даунс начертил ей план, Каро следовала к реке через нижнюю часть от шероховатой гряды Сельвин и искала реку, текущую к северу. Странно было лететь над [?”backbone”- основа"] земли, где реки вытекали (на)против направлений. Но у неё было мало времени на изучение ландшафта. Чередой толчков её бросало вверх и вниз, и боялась проходящий весь путь вниз к этим негостеприимно-выглядящим скалистым грядам. Гамильтон [?petered - ]из в горный ручей, а позади начинался МакКинли, текущий на север. Вскоре Каро уже была над МакКинли, поворачивая к северо-западу среди главной дороги, подгоняемая ветром, она оказалась в Клонкарри меньше чем за полчаса, из двух часов на весь перелёт.
       Она сделала это! Напряжённо было в одиночку пролетать неизвестные территории. К тому же без часов. Это было не пока она приземлялась в Клонкарри на лётном поле, заметив ангар компании «Кантас», которую она предоставляла как[?tense-(время, напряжённый) ];, в конце концов она преодолела 300 миль.

       У Алекс в ту ночь не было дежурства. Они с Каро просидели до полуночи, хотя физически Каро вымоталась от долгой дороги и перелёта по жаре от Каппамерри. Приняв ванну, она легла в постель, застеленную на второй кровати в комнате матери, потом пришла Алекс и уселась на своей постели, они проговорили ещё, делясь впечатлениями последних пяти лет.
       - Кстати, я теперь правая рука старшей медсестры, - заметила Алекс , - И могла бы устроить тебя здесь.
       - Нет, благодарю, - сказала Каро, - Я хочу летать. Если меня не возьмут в отделение Летающего доктора…
       - Это называется отделением воздушной медицины.
       - В отделение воздушной медицины, я полечу в какую-нибудь дальнюю деревню и наймусь к местному доктору.
       - Что? Будешь соперничать с аделаидской миссией?
       - Почему бы и нет. Если они поступят глупо, отказав мне. Кстати, мама, я привезла тебе 180 ;. 200 ;прибыли.
       - Не надо прибыли, дочка.
       - Мне нравится, что ты не остригла волосы, как все, - залюбовалась Каро мягкими, с лёгкой проседью волосами матери, что упали той на плечи, едва она вытащила из них шпильки.
       - А мне нравится твоя короткая стрижка, - и Алекс погладила длинную завитый вверх чубчик Каро, спадающую той на лицо, отливающую белым золотом, - Ты захватила свою форму медсестры? Я ведь не видела тебя с тех пор, как ты стала медсестрой.
       - Ты и лётчицей меня не видела, а я и ею стала.
       - Да… Мы расстались, когда ты ещё школьницей была! Я немного виновата, что оставила тебя у бабушки, но ты лучше всего скрасила её дни после дедушкиной смерти. Мы с Франсезой долго не уживаемся. Она сильно постарела?
       - После дедушкиной смерти выглядит гораздо старше. Но сильно постаревшей не выглядит. Вроде тебя, не поседела, но, по-моему, красит волосы. Знаешь, таким намертво чёрным?
       - Да. Никто не захочет седеть. А что дедушка Маннинг? Джим-старший?
       Каро вздохнула:
       - Он… он катится по наклонной плоскости(приходит в упадок). Как и сама станция. Он признаёт, что будет иметь уходить и оставит её. Кормов не хватает, на усадьбу надвигаются дюны.
       - Кто-то готовит ему пищу?
       - В основном - консервы. Да, Дженни, похоже, присматривает за домом.
       - Ах, Дженни!..
       - Я была ещё маленькой, когда всё началось. Было ли… было ли между ними ещё тогда?
       - Да, ещё при жизни Оливии. Она была его ветхозаветной любовницей.
       - И ушла со станции к своим сыновьям. Всё запустело. Скота больше нет, разве несколько коз. Даже скаковые лошади пали!
       - Так он тебе ничего не оставил? – мягко пошутила Алекс.
       Каро бессознательно рассмеялась:
       - Никакой надежды! – серьёзно заметила она, - Бедный дедушка! Он говорит, что окончит дни в доме для престарелых.
       - надеюсь, до этого не доживёт.

       Последующие дни Каро полностью посвятила ремонту своего самолёта. Она была очень довольна завершением действий машины; это не давало ей повода [?averaged- усредненный ]для беспокойства, а в среднем у неё вышло почти десять миль на галлон топлива… Каро проверила крылья, их подпорки, когда заметила, что ангар открыт, и двое мужчин вывозят оттуда воздушное судно под лучи солнца, а сбоку самолёта под этим светом ярко блестит красный крест. Каро смекнула, что это самолёт авиакомпании «Кантас», на котором оказывают медицинские услуги также, как и почтовые, и что это – лётчик Эрик Дональдсон.
       В комбинезоне было слишком жарко, так что Каро, переодевшись в короткие штаны, рубашку с открытым вырезом и сандалии, обнажила свои длинные стройные ноги. Девушка слезла вниз и бродила вокруг. Механик подтолкнул лётчика.
       - Это самолёт аделаидской миссии, да? – поинтересовалась Каро, - А Вы – Эрик Дональдсон? А я – Каро Маннинг – дочь сестры Алекс.
       - О! наслышан о Вас от Вашей матери – она гордится Вами. Слышал, вы в одиночку перелетели из Аделаиды? Неплохая прогулочка для этажерки!
       - И для «девчонки» Вы хотели сказать? – насмешливо спросила она.
       Тот [?disarmingly- ]улыбнулся:
       - Ну… то само по себе необычно.
       Каро улыбнулась снисходительней:
       - В мои детские годы Эми Джонсон совершила одиночный перелёт из Англии.
       - Да, да… И это также неординарно.
       - И позвольте заметить, что у меня лицензия пилота класса «В», а также диплом авиаинженера.
       Лётчик присвистнул:
       - Это совсем необычно для девушки. Томмо, встречай Каро Маннинг, которая сможет помочь тебе, когда у тебя будет два самолёта для медицинской службы на некоторое время. Томмо Томпсон – инженер авиакомпании «Кантас», - представил он.
       Томмо обнажил зубы и изобразил приветствие.
       Каро позволила себе улыбнуться:
       - Что за проблема?
       - Выхлопной клапан [?blow-valve- клапан удара ]. Теперь зафиксирован.
       - А я свою машину проверяла, кажется, всё в порядке. Меня беспокоило топливо [?the oil overheating- нефтяное перегревание ]на последний этап перелёта.
       - В середине лета нужно присматривать за [?vapour-locks- замки пара ]. На земле температура часто до 115;F . Да и в тени не лучше. Отлично если в это время подняться на несколько тысяч футов.
       - Я хотела объять землю, чтобы не потерять реки и курса, по которому шла, - пояснила Каро, - Вы не могли бы показать мне [?hedge-hopping- прыгание преградой ]над Диамантиной. И даже тогда я могла потеряться(?).
       Эрик Дональдсон взглянул на Томмо, в восхищении покачав головой:
       - Пока я говорил, она играючи с этим справилась.
       Лётчики подхватили Каро за разговорами до магазинчика, когда высокий [?laconic- лаконичный- ]Эрик попросил её зайти с ними на ланч в пивную, та с готовностью согласилась.
       - Только одно, - нерешительно предупредил Эрик, здесь слегка старомодные взгляды, и даму в шортах, хотя и выглядящую независимо, могут не пустить в зал.
       - Не то что мы намерены, конечно, обнажил в усмешке зубы Томмо.
       Каро, которую Алекс ребёнком вывозила[?Austin Seven Out- Остин Семь ]к аэродрому, сказала, что могла бы [?pop- популярность]вернуться в больницу за юбкой, присоединившись к ним позже.
       Во время ланча в[?Leichhardt - Хардт действа]гостинице, Эрик предложил организовать вечеринку в честь её прибытия в посёлок.
       - Все будут рады с Вами познакомиться, особенно свободные мужчины; они всегда с восхищением встречают новые таланты.
       - Так же, как и новых медсестёр в больницу? Так я и медсестра.
       - Вы изумляете. На Северных территориях работает доктор на собственном самолёте, но медсестры-лётчицы ещё не было.
       Каро снова заинтересовалась:
       - А кто он, этот доктор? Летающий доктора сам по себе?
       - Доктор Треновит. Наверное, читали о его подвигах. Он всегда преодолевает трудности и владеет [?hairbreadth- ], убегая от смерти. Но Джон Флайн не включает его в состав аделаидской миссии. Он придерживается правила «каждому своё», а доктор и без полёта авиа-амбулатории может оказать помощь пациенту.
       - Итак, доктор Треновит занимается частной практикой?
       - Он обслуживает Северные территории за Дарвином. То, что не является базой Летающего доктора, мы часто летаем через, чтобы граница исполнять срочные перевозки. Но Флайн намеревается сделать своей возможной базой Алис.
       - Моя мама работала в аделаидской миссии около восьми лет назад. Возможно, для меня найдётся работа на новой базе, когда та откроется. Тем временем я ищу [?charter work - работа чартера].
       - Нам действительно нужен [?back-up- резервная копия]самолёт, когда «Виктория» выйдет из строя – как это происходило последние пару дней, - сказал Томмо, - «Кантас» хорошо раскручен и одолжил самолёт скорой помощи.
       - А каковы мои шансы получить работу, как вы? – взглянула Каро на Эрика.
       - Я бы сказал, у Вас[?Buckley’s chance- Шанс Баклей] . так ведь, Томмо? Доктор слегка консервативен. Вам надо поговорить с ним, с доктором Эйвери. Ни он, ни медицинское управление больницей в Клонкарри не пойдут на это. Его, возможно, выберут почётным хирургом, но жалобы они его не волнуют.
       Закончив бутылку пива, они заказали ланч, и Эрик изрёк:
       - Доктор Эйвери слегка разволнуется, увидев среди нас лётчицу. Ему покажется, что вы разобьётесь.
       - Никогда не разобьюсь! – скрестила палицы Каро, - По-моему, это почти как с лошади упасть – поднимаешься снова[?straightaway- прямая беговая дорожка ], чтобы удостовериться, что не потерял самообладание.
       - Хорошо сказано. Моя самая худшая авария произошла в декабре 1930 года, когда самолёт провалился(не дошёл)[?a vapour-lock- замок пара ]в топливной системе. Температура в тени в тот день достигала 115°F в тени. Самолёт потерпел крушение, но я вышел сухим их воды.
       - Ты родился в рубашке, - сказал Томмо, - Знаете, что он делает, когда теряется? Летит ниже над первым же замеченным путником, заглушает мотор и кричит: «Далеко ли до Комувилля?» или куда там ему надо.
       - Да, один так дико испугался, потому что из-за меня его лошади понесли.
       Каро засмеялась:
       - В следующий раз, когда буду лететь над бушем, попробую.

       Глава девятая.

       На другой неделе Каро справлялась о какой-либо[?charter-work- ]с местными[?graziers-]погонщиками со скотоводческой станции к северу они шли в посёлок и откликнулись на её объявление. Некоторые из них смотрели с большим сомнением, обнаружив, что пилот К. Маннинг – девушка, но как только одно обнаружило смелость, хотя взять решительный шаг – или вернее подъём – он одобрил других сделать то же.
       Было забавно слышать одного стойкого загорелого скотовода побуждающего своих, друзей за пивом в [?Leichhardt- ]гостиницы:
       - Иди, Джордж, ты и вправду можешь, у тебя нет идеи, как это даёт полную картину твоего разбега лишь на 20 миль или меньше.
       Кто-то, как заметила Каро, закрыл глаза, когда она сделала крутой вираж и он увидел свои владения тревожно наклонёнными; он прижался к стенке кабины на всё время полёта.
       Вечеринка, предложенная Эриком, прошла надлежащим образом, люди шли на неё со всей округи. Было также, как на предрождественской вечеринке и местный зал заранее заказали и украсили [?tinsel- мишура]и красными флажками. Оркестр буша, проходящий через, был [приблизительно набран(реквизирован)]собран в срочном порядке.
       С тех пор каждый усердно работал оркестр с пивом в течение перерывов, как в этот вечер, был одет в(?)[?the fielder- полевой игрок ](? )как скрипач, начал больше [?frenetic- лихорадочный ] , играя в (?)[?in faster- в быстрее ]темпе, пока наконец его пояс не лопнул и штаны не упали до колен. Он продолжал играть и в подштанниках в туманном свете из-за газовых ламп, газ в которых заканчивался.
       Всем этим кавалерам не терпелось потанцевать с Каро, как с новенькой и неизвестной. Её мама танцевала с главным смотрителем больницы, а старшая медсестра не удостоила своим вниманием, отметив, что кому-то нужно держать[?the fort- форт ], ради чего, конечно. все её молоденькие сестрички рвались на вечеринку.
       Эрик коротко представил Каро доктору Эйвери, в тот момент не танцевавшему и его жене – местной девушке, на которой женился Летающий доктор.
       Он – хороший хирург, - отметил Эрик, когда они снова пошли танцевать, - у него в предпочтении королевский метод, пугающий некоторых его пациентов, но у него золотое сердце, и если будет нужно, он пойдёт на всё. Он знает, что порой человек долго живущий один на отдалённой станции может домыслить себе симптомы, но его девиз: «Сомневаешься – лети!»
       Когда Эрик вёл Каро назад на её место ( все женщины сидели вместе вокруг двери в залу), то сказал ей:
       - Каро, я хотел попросить тебя кое о чём. Я пытаюсь [?to wangle-]оставить так, я(?)вниз до Сиднея к Рождеству, и я удивился, если…
       В какой-то миг Каро взглянула испуганно, подумав, что он может спросить её, нравиться ли ей сопровождать её за столь короткое знакомство:
       - Я удивился, если бы тебе понадобилась помощь. Я собираюсь жениться и хотел бы наконец увидеться со своей девушкой, но меня удерживают, говоря, что нет лётчика мне на смену. А ты могла бы подменить меня.
       - Я?
       - Да, меня не будет всего пару недель, и я уверен, что ты здесь управишься. Объявлю, что я устал и нуждаюсь в отдыхе. Твоя мама знает Джона Флайна, может, она сможет связаться с аделаидской миссией в Сиднее. Ну как идёт?
       - А ты как думал?- широко улыбнулась Каро.
       - Умница!
       
       Назначение Каро временной подменой лётчика в компании воздушной медицины пришло со временем для Эрика, чтобы оставить ради Сиднея до Рождества. К разочарованию лётчицы её первый медицинский полёт был коротким, на обратном пути она залетела в Клонкарри. Это было за Кинуной в верховьях реки Диамантины. Это был один из тех полётов, о которых писала Алекс, рассказывая о драматическом случае.
       Каро в мужских штанах и ботинках, в белой рубашке, ожидала прибытия доктора Эйвери на взлётной полосе. Ей хотелось проверить всё перед взлётом. Эрик вкратце изложил ей и провёл короткий перелёт, но рычаги управления «Лисьей Бабочки» были для Каро не новы, в отличие от самого типа кабины. Голову лётчика от воздушных потоков она не защищала, с обычным несоответствующим ветровым стеклом, извивающимся в центре от пилота.
       Заслышав звук машины доктора, Каро быстро надела свой шлем и очки, надвинув на лоб и скрыв свои светлые волосы. Она не была уверена, что доктор в курсе того, кто его повезёт. Доктор Эйвери с чёрным чемоданчиком живо шагнул в открытую дверь кабины, установив внутри чемоданчик. Затем повернулся и сказал: «Доброе утро!», пристально рассматривая гладкие загорелые руки Каро, выглядывающие из-под закатанных рукавов её рубашки, выдающей её фигуру. Пронзительно взглянув в её лицо, он обернулся, потянувшись за своим чемоданчиком, и пошёл в сторону машины.
       - Доктор Эйвери, Вы не готовы лететь? – вскрикнула Каро.
       Доктор остановился и оглянулся:
       - Благодарю Вас, не с лётчицей!
       Каро пожала плечами, взглянув на Томмо, пытающегося удержаться от смеха, с промасленной тряпкой, не глядя на другую сторону самолёта.
       - Томмо! – позвала Каро.
       Тот вышел из самолёта и обратился к доктору:
       - Полный порядок, док. Когда-то и я не верил! Но Эрик говорит, она – молодец, и я бы так сказал. Она совершила одиночный перелёт из Аделаиды.
       - Новая Долорес Бонни, да? – проворчал доктор Эйвери. Миссис Бонни год назад в одиночку облетела всю Австралию.
       - И я прошла 5-ый(?) в Брисбен – Аделаида воздушных рейсов, к тому же выиграла приз среди женщин, - даже проговорив это, Каро не избавилась от испуга. Что если он узнает, что всё это неправда. Действительно, рыжеволосая, светлоглазая девушка – Нэнси Бёрд (какое подходящее имя для лётчицы!) – выиграла приз. Это не означало, что Каро должна лгать, как рассудила она, всё же она склонна к преувеличению…
       - Ладно, тогда, по-моему, стоит отправиться, - и доктор Эйвери решительно поставил свой чемоданчик в кабину и забрался в неё сам. Каро закрыла дверь кабины и улыбнулась ему. Томмо раскрутил пропеллер.
       - Выключено!
       - [?Sucking- Всасывание]
       - Контакт!
       - Есть контакт! – и одинокое воздушное судно ожило.
       Каро вела его, подставив лицо ветру, после подачи самолётом 32-ой вспышки перед клиньями [?the chocks- подставки]были [?knocked away- выбитый ударом ]. Она могла бы показать это сомневающемуся доктору, как она может летать!
       С навигацией проблем не было – лётчица ориентировалась по юго-восточному пути до МакКинли, путь, по которому она следовала, затем над мертвенно-гладкими равнинами Кинуны. Здесь речное русло было песчаным и гладким с небольшими водоёмчиками среди песка. Свежей воды явно не хватало; лишь зелёным пятнышком пестрел крошечный больничный газон, выглядящий не больше носового платка. (После приземления Каро с любопытством отметила, что это была площадка в 15 футов. В больнице было две медсестры по уставу медобслуживания буша, так что (в помощи Каро)во время операции по удалению из пищевода ребёнка инородного тела помощи Каро не потребовалось.
       Посёлок Кинуна был маленьким и запустелым. Не было моста, как и воды в реке. Лишь несколько задержавшихся в росте деревьев, а вдали обожжённая земля от пустынных степей. Козы кусали пустые жестянки и обрывки газет на пыльной улице.
       Каро с радостью приняла приглашение на ланч в крошечной больнице. У неё [?chocked- подпертый]колёса от самолёта. Небо было ясным, и хотя она ей принесли её [?tying-down- связывание][?gear- механизм], девушка его не использовала. Они уселись за поздний ланч из холодной жареной телятины с помидорами.
       - Осталось всего два помидора – вот я и поделила на четверых, - пояснила медсестра помладше.
       Доктор после успешной операции был в хорошем настроении. Каро едва успела сделать несколько глотков, когда с дороги поднялся крик, после чего заколотили в дверь:
       - Сестра, сестра! – послышалось оттуда, - Лётчику лучше знать, что самолёт доктора…
       Каро метнулась к двери.
       - Путь загородил этот проклятый вихрь «вилли», - показался гонец с будто взъерошенными короткими светлыми волосами (цвета песка).
       Небо было ясным, но над степью прямо к ним надвигался огромный вихрь «вилли» - спираль рыжей пыли, извивающейся на сотни футов в небесной лазури.
       - Быстрей!.. Идёмте, поможете мне удержать, - вскрикнула Каро, выбегая на обширную лужайку, на которой они приземлились. Небольшой самолёт стоял одиноким и беззащитным. Теперь не было времени привязывать его. Благодаря гонцу за лётчицей устремились зеваки.
       - Хватайтесь за крылья! – скомандовала Каро, глядя на возвышающееся облако пыли, сужающееся у земли, заметно клубясь на них. Старые газеты, [?roly-poly-] кусты, даже лист плотно переплетённой жести взмыл в порывах ветра. Каро отчаялась. Она ясно понимала, что эту «Бабочку» срывает и [?bashed-down- вниз колотящийся]снова, возможно [?impaled- соединенный]на столбе, и она могла потерять самолёт Летающего доктора в первый же полёт.
       Лётчица зажимала подпорку между крыльями до побледнения своих пальцев. Помощник, пришедший ей на помощь, держал крыло с другой стороны, а ещё один удерживал хвостовую часть и руль. Потом вихри «вилли» прошёл между ними, разворачиваясь по земле волоком. К счастью, рядом с ним не было ни деревьев, ни заборов, чтобы загородить им проход, когда они пробалансировали вдоль, ускоряя шаг, каждый теперь и затем берущий двадцатифунтовые скачки, когда самолёт попытался взлететь. Глаза их засорились от пыли и осколков, и они плотно закрыли их [?hang on - держитесь].
       Так же внезапно, как захватило их, вихрь пошёл на это сжатие и пыль и песок (осели)поутихли. Удивлённая, чуть не ослеплённая Каро увидела рыжий столб танцующий прочь над степью. Сама машина сильно запачкалась, но осталась невредимой. Каро склонилась и поцеловала засыпанное песком крыло. Затем для надёжности отвела самолёт [?in the pegs- в ориентирах]к частоколу и закрепила(?)верёвкой от пугала.
       Когда же сделав дело она возвращалась в больницу, обнаружила, что все мужчины[?ten bob- подвесок маятник, хвост, поплавок, насмешка, резкое движение] по десять раз пересказывали в пивной, остальные же рассматривали её с вытянутыми лицами:
       - Мы оставили для Вас ланч, - предупредили они, - Вам бы умыться.
       И Каро указали на стенное зеркало. Едва взглянув в него, девушка залилась почти истерическим смехом. Рыжая пыль разукрасила её лицо, оставив лишь три белых пятна – вокруг глаз и рта, а волосы забились сором.
       - Что ж, будет мне уроком, - сказала Каро доктору Эйвери, когда они вместе возвращались на самолёте домой, - в этих краях ни одного средства транспорта нельзя оставлять незакреплённым.
       - Не будь лета, - серьёзно согласился он, - Мы могли бы вообще остаться без самолёта.
       Каро понравилось это «мы».
       В последующие две недели Каро с доктором преодолели по воздуху больше тысячи миль, и с каждой трассой доктор становился более спокойным. Лётчица окинула беглым взглядом всю недружелюбную территорию внизу к западу, когда они летели к Маунт-Айса за пострадавшим горнорабочим с переломом таза. Большая австралийская ж;ла у Клонкарри ещё давала медь и понемногу руды и золота с тёмной вершины прозванной Чёрной горой. Пока у Маунт-Айса огромный[?lode- кладезь ; ?lof silver - серебро lof ; lead- лидерство]открыто нараспашку(?). [?mineralized- минерализованный ]район был около тысячи миль, а с воздуха открывалась вся округа также отчётливо как с пастбищ.
       Но богатые горнодобывающие районы представляли опасность для полёта из-за зазубрин миля за милей; голый холм и [?gully- овраг]; обнажая склоны холмов от тусклых рыже-коричневых, возвышающихся над скалистыми[?backbones- основы], вроде панциря динозавров, сильно нападавшие груды обломков скал; кустарник и спинифекс и несколько задержавшихся в росте деревьев среди высохших русел.
       Каро обнаружила, что система регулирования в самолётах «Кантаса»( а самолёт медицинской службы был из их числа)не предполагала полётов до Айсы, но самолёты могли выдержать долгий перелёт вокруг от, ориентируясь на железную дорогу на юге до Дьючес сквозь ущелье в холмах и затем снова на северо-запад. Это было как раз вдвое дольше.
       Лётчица держалась своего курса в обход(?), но возвращаясь с пациентом, твёрдо следовала маршруту, набрав высоту 6000 футов, чтобы выиграть время, прошмыгнув через пустыню в больницу. Доктор не возражал.

       Большего наслаждения, чем быть пилотом самолёта медицинской службы, Каро отказалась вылететь в суровую песчаную бурю, надвигавшуюся с юга несколько дней спустя в Клонкарри. Доктор Эйвери знал, что путь до ручья Джулия не слишком удобен, но это заняло бы 6 – 8 часов, принимая во внимание, что они могли долететь за час – полтора..
       - Зачем нужен аэроплан, если на нём нельзя доставить в больницу? – ворчал доктор.
       - Простите, - сдержанно поясняла Каро, - Я не посмею рисковать машиной, уже не говоря о наших жизнях. Нам бы дождаться завтрашнего утра. Может, пыль уляжется и прояснится.
       - Нельзя ждать. Случай безотлагательный – пулевые раны в грудь и внутреннее кровоизлияние. Оперировать надо как можно быстрее. Только в Джулии есть Сёстры милосердия буша.
       - Простите, - снова отозвалась Каро. Доктор нетерпеливо отвернулся и пошёл ловить автомобиль или попутный экипаж. Огорчённая Каро пришла к матери:
       - Я и вправду не могу лететь в такую погоду, - оправдывалась она, - Можно заблудиться. Эрик говорил, что видимость впереди абсолютно падает, глядя в пропеллер и мглу, можно лететь (среди глядящих назад)оглядываясь, а не настолько хорошо знаю маршруты.
       - Ты абсолютно права, дочка, - успокоила Алекс, - Не стоит подчинять собственное мнение мнению доктора.
       Позднее того утра пришла телеграмма для агента «Кантаса» о том, что принадлежащий к широкому распространению пыли почтовый самолёт не может покинуть Лонгрич, пока не будет возможным найти путь до Клонкарри. Каро почувствовала себя оправданной, но вместе с тем и то, что доктор может удержался в этом против. Не думает ли он, что она испугалась? Потом, она подумала, что могла бы рискнуть полететь на собственной самолёте, но всё же не могла безответственно относиться и рисковать машиной медицинской службы.
       Тем же вечером, когда погода начала проясняться, поступил сигнал с Джулии-Крик, вызывая её за доктором и пациентом на другой день. Каро собрала, что он может быть с невероятным жаром, что неприятно к перевозке.
       Когда летняя жара увеличилась, так делала ясность от песчаных бурь. Видимость снизилась до ста ярдов, и грозные тучи протянулись в воздухе на тысячи футов. Даже к полудню солнце выглядело бледной [?Aspro-]пластинкой, подвешенной в небе.
       Тридцатого декабря Каро совершила перелёт до МакКинли, хотя снова на этом пути, чтобы взять доктора до станции Эль-Рита, что около сорока миль к югу от посёлка.
       - В МакКинли бы остановиться и осмотреться, - сказал доктор Эйвери перед взлётом, но Каро пояснила, что по тому пути она уже пролетала из Аделаиды, пройдя среди над Эль-Ритой около источника Гамильтона. И хорошо помнит дорогу.
       - Когда я потерялась у Гамильтона, я ориентировалась по торговым путям всю дорогу с севера до почтовой. По пути я пролетала станцию.
       Отчёт был сказан, что старик делающий 55-милевое пересечение края ехал верхом, сломав ногу в хребте (в центре). Он был в бреду и напуган кровоточащей раной.
       Автомобиль ждал у Эль-Риты, и управляющий провёз их десять миль в холмы; пациента десять миль пронесли на носилках.
       Каро с доктором Эйвери ждали сидя у русла реки(ручья). Он попросил её пойти с ним (для страховки укрепив самолёт), чтобы помочь перенести в самолёт пациента.
       Солнце начало сходить в высохшее русло, отражаясь от нагретых скал. А они всё ждали и ждали. Мистер Чалмерс со станции притащил немного воды со влажного[?dug- вырытый]в русле и они подкрепили пересохшие рты крепким чаем – даже лучше степной воды. Это было в два часа дня – время ланча, но из-за жары есть не хотелось.
       Когда мистер Чалмерс поднёс Каро кружку с чаем, туда упала мошка и утонула в кипятке. Тот беззастенчиво подцепил её сгорбленным пальцем:
       - Если Вам не по вкусу чай с семью мошками, не сюда, - сказал он, - Останетесь без чая.
       Было около шести часов вечера, и палящее солнце начало прятаться за плечами скал, когда послышался конский топот по камням, за которым проследовали четверо, неся сделанные из палатки носилки, следуя за своими нагруженными лошадьми. Огромный старик, весивший как семнадцать камней, лежал на этих носилках с закрытыми глазами. Его ногу поддерживала наспех сооружённая шина; а его длинная белая борода закрывала грудь.
       Четверо носильщиков, изрядно устав, легли на песок вздремнуть под дневной свет, пока доктор с медсестрой осматривали пациента. Предстояло ещё десять миль пути по бугристому шоссе в станционном автомобиле, так как самолёту среди обломков негде было приземлиться.
       Есть было нечего, хотя кто-то принёс сахар, как раз к чаю, но Каро не жаловалась. После того, как доктор Эйвери сделал старику инъекцию, медсестра смыла пыль с лица больного, а затем уселась рядом, чтобы разогнать последних дневных мошек, лезших ему в рот и глаза.
       Перед тем, как снова закрыть глаза, старик охватил взглядом светлые волосы Каро и её опрятный стан и пробормотал:
       -[?Cripes- ]! Ангел! – после чего слабо улыбнулся, - Я готов идти.
       Носильщики поведали, что он всю дорогу с холмов в бреду звал покойную жену.
       Его повреждения были хуже, чем сломанная нога. Его лошади пала назад, свалившись на него, и у него был [?lain- лгал]со сломанной ногой, ключицу и рёбра от позднего дня, пока его сотоварищи достигли его к середине текущего дня.
       Доктор Эйвери закрепил на его ноге настоящую шину, и дал ему жаропонижающее. Когда обломки поостыли и походный костёр был затушен, стало заметно прохладней. Каро укрыла старика прихваченным с собой шерстяным одеялом. Когда тот был [?restless - беспокойный]в тот вечер, Каро дала ему две таблетки аспирина и питьевой соды, не спросив доктора. Вернулась назад к своему спальному месту, где была прорыта[?dug-]с[?hip-hole- отверстие бедра]в печке, но над скалами встал восхитительный полумесяц, посеребрив даже поросли спинефекса; проливался такой ясный мягкий свет, что Каро не спалось, здесь без сна, в самом центре пустыни с полдюжиной компаньонов, принимавших её на равных. Каро была довольна. [?At “piccaninny daylight- В “piccaninny дневной свет]перед самым рассветом послышалось приближение другого автомобиля – это время Форд Ван они подняли носилки назад. Пациент взглянул на Каро и схватился здоровой рукой за её руку.
       - Я поеду с ним, - заявила медсестра, и потащила назад, не ожидая ответа доктора. Все десять миль пути по высохшим колдобинам и ухабам она не выпускала руки пациента из своей, а тот ни разу не пожаловался.
       Доктор Эйвери сидел рядом с водителем. У самолёта автомобиль со станции ждали с кофе и свежими белыми лепёшками с джемом. Хотя и наспех, но позавтракать перед взлётом всё-таки удалось.
 
       Глава десятая.

       В последнюю сотню миль над известным теперь маршрутом с МакКинли, Каро почувствовала, что её глаза здорово напряглись(отяжелели) из-за недосыпания. Она заставила себя не закрывать их и надёжно приземлилась в Клонкарри, где их ждали в амбулатории, с которой они предварительно связались по радио. Уставшая и запачканная, лётчица попрощалась с доктором Эйвери у больницы, чтобы уйти на ланч, в ванну, а затем и в постель.
       Алекс почти с завистью выслушала рассказ дочери о её приключениях:
       - Должно быть, здорово! Но я не выношу перелётов.
       Каро рассказала, что она поровну исполняла свои обязанности во время этого полёта, и доктор Эйвери, наверное, изменит своё мнение о ней. Он выглядел несколько уязвимым, запылённым и потным. А когда мы закончили, он улыбнулся и сказал: «Благодарю Вас, сестра!»
       Каро была рада возможности доказать свою стойкость и мастерство как пилота, так и медсестры за короткий срок, но возбуждённая полётом до маленького посёлка горнорабочих от Селвина до центра Селвинской гряды. Приземлились ненадолго и спешно собрались в овраг, где ветра были [?funneled- направляемый] по направлению делать приземление неудобным. Каро всю дорогу тревожилась, аккуратно обходя на снижение и приводя к первоначальной посадке. Поджидавший их автомобиль довёз их до полузаброшенного селения, чтобы забрать больного ребёнка.
       Ребёнок, ещё ни разу не отлучавшийся от дома. Не очень-то хотел с ними, выручила Каро, вынув из кармана леденец, уговаривавшая малышку в автомобиле, а затем и в самолёте. По пути назад Каро решила обогнуть овраг к чистым холмам, теснящимся вокруг небольшой взлётной полосы. Едва она обошла край холмов, машина сильно ударилась о воздушную яму. Доктора Эйвери, будучи пристёгнутым, сбросило вперёд с его места, но маленькая пациентка на своих носилках не пострадала.
       Когда они приземлились, доктор Эйвери сказал Каро:
       - Был миг, когда я подумал, что мы падаем. У меня душа в пятки ушла!
       - Это диагноз, сэр?
       - Ну нет, - засмеялся он, - Сказать точнее, был сильно испуган.
       - Каро сосредоточилась на пациентах, которых привозили с разных частей света согласно компасу. Она посетила и малышку Маргариту, и седобородого старика Майка Дани, радостно отметив, что тот держится бодро и по-видимому идёт на поправку. Алекс просила Каро переодеться в белое в часы приёма и [?preferably- предпочтительно]волосы головным убором.
       - Сестра Алекс говорила, что Вы – её дочь, да? – поинтересовался Майк, - И тоже медсестра? А я подумал, ко мне один из ангелов сошёл, когда я был присмерти. Но как я поразился, увидев этого ангела в штанах для верховой езды.
       Каро засмеялась:
       - Да не ангел, а всего лишь летающая медсестра!
       - Ну говорю же – ангел!

       Следующий их полёт выдался до Нормантона к устью реки Норман в усадьбу Лоран на реке Лейхрадт.
       К счастью, сезон был не влажным, или можно было найти посадочное место также заболоченное или погруженное в воду.
       Вначале они летели на север вдоль высохшего русла реки Клонкарри, над милями плодородной рыжей почвы светло(легко)[?timbered- деревянный] белоствольными эвкалиптами, с землёй, покрытой спинифексом и травой Митчелла – добрый край скотоводов. Степь всё больше и больше пересекали притоки и потоки, а через пять миль она с первого взгляда узнала море, глубоко очерчивающие синевой линию горизонта. Над степями с дальних морей часто будто звенело, когда в ясные дни линия горизонта всегда была чуть подёрнута лёгкой голубой дымкой.
       Когда растительность стала плотнее , можно было ясно разглядеть телефонные провода, ведущие в Нормантон. Вдоль реки Норманн на фоне зелени летали огромные стаи корелл и, спускаясь пониже, планировали к реке на высоте чуть более ста футов. Видны были и крокодилы, гревшиеся по берегам реки и торопливо скользящие в воду.
       Нормантон с его обширными пустыми улицами, двумя пивными, банком, тюрьмой, полицейским участком и большими магазинами(?)Бёрнса и Филипса превратился в процветающий городок с населением в три тысячи жителей, когда золотые прииски Кройдона полностью опустели. Хотя и не наводил меланхолии города-призрака. Маленькая больница, окрашенная белым, располагалась на рыжем от гравия холме, будто приглядывая за городком. Она была выстроена в обычном стиле с широкой верандой и высокой крышей, так что любой бриз мог пролететь сквозь её окна с жалюзями.
       Пока доктор Эйвери асситировал на операции в больнице, Каро бродила по городку. На берегу реки ей встретились небольшие группы аборигенов. Они робко рассказали приезжей о своём поселении на другой берегу кишащей крокодилами реки; они ждали паром, чтобы уехать домой. (Кстати, им не разрешалось ночевать в городке).
       В центре главной улицы разрослась акация и яркие [?bougainvillaeas- бугенвиллии]. Место было опрятным и ухоженным; на первом этаже с балконными, свежевыкрашенными деревьями и деревянными колоннами располагались бары. Нормантон нуждался мёртво безразличие в явлениям, которые обращали более мелкие отдалённые городки в упадок.

       Следующей остановкой стал Бёркетаун. Доктору Эйвери сообщили, что местному доктору нужна консультация по загадочному случаю.
       Едва они вылетели из Нормантона, Каро увидела широко разлившуюся реку, встречающуюся со светлыми водами залива Карпентария за 20 миль в отсутствии; она повернула к северу перед над указателем к западу на Бёркетаун. Каро вспомнила об исследованиях Бёрке и Вилле, ищущих залив неподалёку отсюда после борьбы поперёк континента, только чтобы умереть на повороте того путешествия. Теперь бы стоило лишь дождаться, пока аэроплан изобрели…
       Бёркетаун показался даже пустыннее Нормантона. Несколько ребятишек аборигенов и полукровок вышли, чтобы помахать приземляющемуся самолёту. Больницу знали; здесь проводились регулярные еженедельные обследования подчиняясь больнице в Клонкарри. Каро взяли за руку и провели всюду. Снова пришлось вытащить из кармана ячменный сахар, теперь очень острый.
       Другой небольшой самолёт с буквами М.О.С.Т. (медицинское обслуживание Северных территорий) уже прочно обосновался на взлётной полосе. Судя по его направлению Летающий доктор северных территорий посещал миссию Думаджи, услышал вызов из Бёркетауна и пролетел дополнительные мили.
       Итак, в маленькой больнице собралось три доктора, чтобы посовещаться о загадочном заболевании пациента и его симптомах; перемежающийся жар, подобный лихорадочному боли в суставах, жидкость в брюшной полости. Казалось, это разновидность инфекции, возможно, занесённой москитами или выпитой водой, и(имела так далеко доказывала)удостоверяла непослушность. Возможно, всё усложнялось новым вирусом. Доктор Феннель из Бёркетауна встревожился не на шутку. Последняя эпидемия тифа унесла весомую часть населения.
       Оставив медиков на совещании, Каро прошла в небольшую гостиницу и познакомилась с единственной медсестрой. За чашкой чая в её кабинете Каро представили доктору северных территорий. Они одет был в традициях этого штата – без носок, в шортах и сандалиях и рубашке без воротника.
       - Доктор Треновит! – воскликнула Каро, - Наслышана о Вас! Вы летаете на собственном самолёте?
       - Увы, нет! – сверкнул тот белозубой улыбкой, и на его худых загорелых щеках появились ямки, - Мой самолёт сгорел. Этот я временно одолжил до поры, пока смогу взять замену.
       - Слышала, у Вас всегда [?hairbreadth-]достающий потерю и находите снова...
       - О, прошу вас! – смутился доктор, - Пресса никогда не упоминает всех полётов, не везде же всё драматично…
       - Подвиги доктора Треновита хорошо известны медицинской службе, - пояснила местная медсестра.
       - Вы всегда летаете сами? – спросила Каро.
       - Так мне удобней; я же не принадлежу к организации Флайна. А Вы… полагаю, один из пилотов Летающего доктора?
       - Сестра Маннинг так же и в медицине сильна! – вставил доктор Эйвери.
       - Правда? – и первоначальная усмешка доктора Треновита сменилась осветившей всё лицо улыбкой – улыбались даже его голубые глаза. Его жидкие тёмные волосы были непослушны и выглядели неопрятно, хотя, наверное, их когда-то стригли ножницами для стрижки овец.
       - Пилотом я здесь временно, - пояснила Каро, - Заменяю Эрика Дональдсона. Кого-то другого они не могут взять.
       - Вы не из Квинсленда?.. Может, из Брисбена?
       - Нет… Лицензию я получила в Аделаиде, а в Клонкарри прилетела на собственном самолёте… Бедная Цирцея[?is grounded- основан]с ничем действию.
       – Цирцея? Не та ли злая ведьма, превращающая людей в животных? – спросил доктор Феннель.
       – Не ведьма, а волшебница! – поправила Каро.
       После чая проследовали в клинику для детей аборигенов. Доктор Треновит отправился к Северным Территориям. Каро подвезла его до взлётной полосы на гостиничном автомобиле, служившем одновременно и лабораторией.
       – А правда, – спросила она с улыбкой, когда они подскакивали на колдобинах, – Что Вы однажды гудели над кинозалом под открытым небом близ Дарвина в течение всего сеанса, загородив на экране луч прожектора?
       – Вы и об этом слышали? Тогда я возвращался в городок поздно, и увидел светящийся вовсю экран, солнце едва зашло, вот я и решил посмотреть кино. Кто-то из начальства всполошился и вызвал полицию. После чего отдел гражданской авиации на время отстранил меня от полётов. Оставив специальное разрешение вылетать на срочные вызовы.
       – Да, отдел в те времена был слегка забит.
       – Конечно, канберская толпа. В Дарвин попасть легче. До владельца просто так не доедешь: он подумал, что это шутка. А потом сказал, что мне следовало оплатить просмотренный сеанс.
       Каро остановилась у взлётной полосы. Они ещё немного посидели и поговорили.
       – Вы можете дать посадку даже вверх дном? – спросил доктор, – Эксцентрично.
       – Никогда не касайтесь дерева, – похлопала Каро по панели приборов.
       – Однажды коснулся. Но в конце концов приземлился сразу же, а затем перевернулся. Я летел этажеркой «Кантаса» – небольшим бипланчиком с кабинкой и вёз пассажира до Катерины. Я был вынужден пойти на посадку, как мне казалось, на колдобины поровнее, но тот самолёт перевернулся. Мой ремень безопасности имел данный путь, когда шум стих совсем, я обнаружил, что перевернулся на спину с запрокинутой головой, под этой приборной панели. Я не мог пошевелиться не единой жилкой, так как был придавлен – из двери кабины прямо мне на макушку упал весь медицинский скарб. Всё, что нас окружало – гробовая тишина. «Грег, – позвал я, – Ты в порядке?» Ответа не было. «[?Cripes-], – подумал я, – Угробил беднягу! » «Ты в норме, Грег?» «Нет, чёрт возьми! В какой там норме? – донеслось до меня, – какого дьявола тут вызывали?» «Не знаю, но если можешь выйти ко мне, я смогу распутаться и оглядеться», – ответил я ему. Передо мной слегка перевернулось, нога ступала на мой живот, но если мог, я смог бы двигаться. Наконец, я управлял поднятым рычагом себя из кабины, спускаясь по лестнице к потолку. Хорошо, что обнаружил оба посадочных колеса [?landing wheels-приземление колес]сломанными сквозь тонкую корку, так что, подумал, что глинистый слой обернулся солевым [?salt-pan-] c жижей внизу. Как и предупреждали.
       – У меня есть несколько удачных выходов, - сказала Каро, пытаясь вспомнить что-нибудь, что должно произвести на него впечатление, - Но я никогда не терпела крушение самолёта.
       – Ну, полагаю, лучше становиться на моём пути, - сказал он наконец, тепло пожимая руку.
       – Мягкой посадки.
       – Может, ещё увидимся, сестра Маннинг. Я на это очень надеюсь. Мир тесен.
       Каро взглянула на высокую, подтянутую фигуру доктора, когда тот направлялся к своему самолёту широким шагом, на ходу застёгивая кожаный шлем. Его нельзя было назвать красивым – лицо вытянутое, и нос выступает, но ей тоже хотелось увидеть его поскорее снова.
       После клиники постоянный в час, к которой подходили некоторые дети аборигенов, они снова взлетели. Каро повернула на юг вдоль реки Лэйхгарт, сторонясь тех первых 15 миль приливно-отливного пути канала, который крутился безумной змеёй, и полетела к Лорану. Доктор Эйвери не знал местности для посадки. Покружив внизу над усадьбой, Каро спустилась ниже, изучая завернутую в носовой платок памятку. Белый лист колыхался, затем три складывались воедино в форме стрелы, обозначавшей направление взлётной полосы около 5 миль в отсутствии.
       Их встретил станционный транспорт. Чтобы подвезти к самой усадьбе, пересекая по пути два русла. С типичным для необжитых районов гостеприимством управляющий и его жена пригласили остаться переночевать после того, как доктор Эйвери осмотрел пациента – станционного повара. Один из жителей, взявший на себя обязанности по выпечке хлеба, сказал что [?the cook’s crook- крюк повара], но советовал им не ходить также около центра, где слегка топко.
       Утром Каро решила искупаться в тёмном мелководье одной из небольших запруд реки Лэйхгарт.
       – Не пугайтесь, если увидите крока, - предупредили её, - Невинное пресноводное… Сильно не разрастаются.
       Каро слегка заволновалась:
       – Крокодил не [?cheely-feller- cheely-лесоруб], – сопровождавшие её дети аборигенов утишали её, пока она взволнованная сидела на берегу, наблюдая водоворот. Набравшись храбрости Каро вошла в воду и живо поплыла.
       К раннему ланчу до того, как они выделенный назад к Клонкарри, они рассказали , что все были не осведомлены от безопасных пределах в точности (фактически), они изменились(менялись) в разные времена года. Двое друзей сто станции ходили поплавать в водовороте к низу Лэйхарта, считавшемся довольно безопасным участком, когда мимо проезжал верхом стокман и говорил с ними, они видели «аллигатора», подхватив на лошадь в том самом водовороте лишь несколько дней раньше [?take the shoulder off- снимите плечо].
       Оставив Лоран вскоре после ланча, Каро держала курс на юг, в Клонкарри. Это был самый приятный полёт на высоте 6000 миль. Теперь Каро пролетала залив Спенсера в Южной Австралии до залива Карпентария на севере.
       Всего лишь два дня оставалось до возвращения Эрика. Каро надеялась, что у них ещё будут срочные вызовы откуда-нибудь издалека, может, с Северных территорий.
       Каро могла бы подняться ради перелёта на собственном самолёте. Но не удобного случая не представлялось.
       – Знаешь, мама, ты не разу не вылетала со мной, – предложила она Алекс за ланчем в больничном отделении для медсестёр.
       – Не знаю, хочу ли этого, и к добру ли?
       – Ну, мамочка! Ты сможешь. Летал же со мной доктор!
       – Верю, что ты – хорошая лётчица. Просто не люблю маленьких самолётов, когда голова на ветру…
       – Не беспокойся. У меня есть запасной шлем и защитный очки.
       – Может, позже. Когда грозы поутихнут.

       Глава одиннадцатая.

       Самая интересная часть полёта сети воздушной медицинской службы составляла контраст день ото дня, когда они преодолели 300 миль к северу или 400 миль к югу. Однажды они могли быть среди той крокодиловой реки и[?lily-]лагун от севера, зелёной от белоствольных эвкалиптов[?paperbarks-]и пальм; следующий полёт над горячими из-за песка и спинифекса пустынями, тощая серая растительность центра; и каждый был хорош по-своему. Каро действительно предпочитала эти рыжие барханы и поляны из красных камней[?lush- пышный-]зелени дальнего севера. Может, это у неё в крови – жажда простора пустынной тверди и неуловимых [?opalеsent-]цветов внутренних краёв.
       Последний полёт лётчицы в качестве пилота доктора Эйвери следовал к Иннамикке в центр пустыни. Община аделаидской миссии стояла на склоне ручья Купера у того места, где погибли исследователи Бёрк и Виллс.
       После полёта маршрутов воздушной почты «Кантаса» до Винтона она остановилась для дозаправки. Это был ровный городок с деревцами внизу, этот центр от широкой главной улицы, и гладкими чернозёмными равнинами, протянувшимися по всей округе. Потому как она не знала дороги на Купер, она решила лететь над волнующейся травой Митчелла степями до Логрича. Затем свернула к югу вдоль реки Томпсон. Низко пролетая над [?bullabongs-]реки Томпсон полными золотистых кувшинок, пока она не достигла ручья Купера.
       Долгая лагуна у станции Иннамикка была полна и окаймлена поникшими кулабами и белоствольными эвкалиптами. Станция была в трёх [?upstream- вверх по течению]от общины на противоположном берегу.
       Жена местного конного констебля находилась в общине с тяжёлой формой плеврита. Доктор Эйвери осушил грудную полость от жидкости, чем уже вскоре и облегчил состояние пациентки. Затем он обнаружил, что другой случай был занесён – абориген с переломанным [?spear-point-]внедрённым в грудь.
       Констебли МакГинес, крупный, с[?grizzled-]тёмными волосами и глубоко[?weathered-] лицо человека долго прожившего под солнцем австралийского центра, объяснил, что он предполагал поменять противника покушением на убийство.
       – Но действительно, – объяснял он доктору, – [?tribal- племенной]предмет, некоторая женская проблема[?woman-trouble- неприятность женщины], и закон соглашения с чернокожими говорил, что этот человек имел быть [?speared-]. Я, конечно, не хочу тащить мстителя в оковах по всему городу. К ближайшему [?court-house- здание суда]. Очень признателен Вам за операцию, доктор. Если бы он умер, пришлось бы кого-нибудь арестовывать за убийство – хотя в глазах чернокожих это убийством не считается, считаясь справедливой местью.
       Резиденция полицейского была удобной, двухфасадной [?galvanized- гальванизированный]покрытым железом зданием с широкой верандой и высокой крышей, находящимся на самом пересечении дороги от дома медсестёр. Широкая изгородь огораживала светлый сад с цветущими олеандрами и зеленеющими тамарисками, но повсюду за забором простиралась красно-бурая [?gibbers-]Каменная пустыня.
       Пока в Иннамикке было две медсестры, помощь Каро на операции была не нужна. Констебль МакГинес пригласил лётчицу в дом на чай, который он мастерски приготовил и вынес на огороженную веранду, где у него даже был[?laid tea-cloth- положенная ткань чая] на небольшом столике.
       Принимая чашку чая из его загорелых рук, Каро почувствовала лёгкое пожатие. Взгляд из-под его угловатых бровей изучающе скользил по лицу гостьи.
       – Сестра Маннинг, – спросил он, – Ваша мама – сестра МакФарлайн из аделаидской миссии? Я тогда получал назначение в Марри.
       – Ах, да! Вы же из тех. Кто доставлял маму со скважины озера Летти после гибели сестры Кингстон. Мама рассказывала о Вас…
       – Да, Алекс МакФарлайн. Она вышла за Джима Маннинга из Каппамерри. Последний раз мы виделись в Марри, когда она носила Вас под сердцем.
       – Вы же знаете, что папа погиб на войне?
       – Да… Кажется, это было так давно! Вам должно быть уже двадцать?
       – Двадцать один.
       Констебль продолжал пристально рассматривать её из-за края своей чашки:
       – Я бы узнал Вас по глазам, таким же как у матери. В остальном Вы на неё совсем не похожи, да?
       – Наверное, нет. Волосы так не вьются.
       После паузы он изрёк:
       – Знаете, я был влюблён в Вашу маму. Она не рассказывала, что я просил её руки?
       – Нет! – заинтригованно ответила Каро. Надо же. Она могла бы стать дочерью этого человека и вырасти в этом безлюдном месте!.. Но в таком случае она не была бы Каро Маннинг – дочерью своего отца.
       – Алекс, должно быть, была хороша в молодости.
       – Восхитительна! – искренно заверил констебль.
       – А у Вас есть дочери?
       – Одна. Вашего возраста. И двое сыновей. Младший работает подручным учеником скотовода в поместье Иннамикка.
       После чая он предложил гостье пройти за общину, так как хотел навестить жену. «Интересно, знает ли она о твоей потерянной любви?» - мысленно спросила Каро, а вслух сказала:
       – А я лучше прогуляюсь к реке и покатаюсь на лодке.
       Вернувшись с прогулки, Каро заметила доктора за чаем у двоих медсестёр, вернувшихся прямо из Мельбурна.
       Миссионерское здание в Иннамикке, построенное в 1924 году, было внушительно двухэтажным каменным строением с широкими верандами нараспашку [?fly-screened- показанный на экране мухой]и плотными бетонными стенами. С водосточными желобами, сходящими к подземным канавам, и за три тысячи вокруг единственным непересыхающим прудом, у них были лучшие условия, чем в некоторых менее отдалённых объектах.
       Полы в здании общины были сделаны из [?hardwood-]прочного дерева, на кухне был погреб, также в здании помещались две ванные комнаты с белыми фарфоровыми ваннами и [?woodchip-] [?hearters-].
       Но в эти палаты не допустили пациента аборигена. Его принесли на носилках в соломенную хижину близ полицейского участка, где, по словам сестёр, он чувствовал себя лучше, как дома, чем в больничных палатах.
       Из любопытства Каро заглянула в палату и поздоровалась с миссис МакГинес, теперь вне опасности. Та была темноволосой, радушно пышнолицей, ничем не напоминающей юной Алекс МакФарлайн.

       В назначенный день вернулся Эрик, срочный вызов поступил со станции Монкира, в стороне от Диамантины. Телеграфа не было, и сообщение привезли за 70 миль к Давенспорт-Даунс. Каро, будучи неподалёку от аэропорта, со слабой надеждой пригодиться в качестве медсестры, сказала Эрику по дороге к самолёту в сопровождении Томмо.
       Когда она услышала о месте назначения, воскликнула:
       – А я уже проходила этот путь через станцию Монкира и Давенспорт-Даунс, когда летела сюда. Может, возьмёшь меня штурманом? – с надеждой добавила она.
       – Нет, Каро; тебя могут взять с действующим пилотом, – отрезал Эрик, – Но только пассажиром с разрешения доктора Эйвери.
       Каро поехала к доктору и застала его почти готовым к отъезду на своём автомобиле.
       – Подбросить Вас до аэропорта, доктор? – предложила она, – И спокойно вернуться назад.
       – Гм, ладно. Если за рулём Вы также надёжны, как за пультом аэроплана.
       – Серьёзный случай? – спросила она о пациенте.
       – Да. Похоже на сжатую грыжу. Может, придётся оперировать на месте, как только доберёмся. Пациент совсем плох.
       – А Вам… Вам нужна операционная сестра? Я могла бы пригодиться Вам!
       Доктор резко нахмурился, и сердце медсестры замерло. Затем лоб его прояснился:
       – Не вижу причин для отказа. Может и потребуется Ваша помощь.
       И Каро направили в больницу за формой и тёплой кофтой на всякий случай.
       Позвали к Булии зайти в больницу узнать, нет ли пациентов, после чего вылетели [?on for-] с Диамантины. Каро жадно всматривалась вдаль, охватывая взглядом каналы, обозначавшие курс полёта. За 120 миль им не встретилось ни единой живой души, кроме одиноких станционных усадеб. Ни дерева, ни кустика, ни намёка на воду – лишь покинутая рыже-бурая земля. Места для посадки не было.
       Долетев до реки, они свернули на юг и вскоре увидели крыши Монкиры. Две простыни были разложены снаружи в центре усадьбы, чтобы обозначить место для посадки. Они приземлились и проехали по высохшей песчаной лужайке к дому.
       Жена управляющего, миссис Вилсон, просила прощения на обильно припорошённые песком вещи. После недавней бури им пришлось вывезти пять грузовых тачек песка из дома.
       – Слава Богу, Вы успели, доктор, – дрогнули её губы, – У него острая боль и сильная тошнота.
       После краткого осмотра доктор Эйвери повернулся к Каро:
       – Приготовьтесь к срочной операции. У него уже [?faecal- фекальный]случай опущения кишки.
       Доктор Эйвери всегда был неизменно облачён в белую рубашку и белые брюки. Каро натянула на себя помятую в сумку форму и белую шапочку. Взглянув на её деловой поход; ослабевший пациент, кажется, начал успокаиваться.
       Принесли с кухни выскобленный разделочный стол и накрыли его белоснежной простынёй, что закрывала воздухонепроницаемое полотно серванта от пыли. Каро, готовившая пациента, ввела анестезию. Доктор Эйвери вошёл в его кишечник, отрезав [?constricting- сжатие]завязку, и натянул двойную шину. Каро подавала приборы и рассчитывала тампоны, будто всю жизнь только и была операционной сестрой.
       Когда пациент пришёл в сознание, его условия после операции [?monitored- проверенный] от Каро, миссис Вилсон озабоченно порхала вокруг.
       – Теперь Ваш муж в порядке, но его надо отвезти в больницу, – успокоил доктор Эйвери, – Сестра! Подготовьте носилки!
       Они вылетели около четырёх пополудни, и через два часа пациент удобно разместился в больничной койке больницы в Булии. Здесь здание больницы было крошечным, так что трое из них разместились на ночлег в местной гостинице, так как в Клонкарри возвращаться было уже поздно. Ночные перелёты авиакомпанией «Кантас» не одобрялись.
       За обедом в гостиничном кафе. Где им подали лишь консервированное мясо с овощами, Каро рассказала остальным, что дневной перелёт пробудил в ней ностальгические чувства:
       – Знаете, я родилась близ Диамантины, – пояснила она, – На станции Каппамерри, неподалёку [?downstream - вниз по течению]от Монкиры.
       – Так Вы из Квинсленда?! – воскликнул доктор Эйвери, - В тот день, когда был доктор Треновит, Вы рассказывали, что вы из Южной Австралии.
       – Ну, официально, я родилась в Аделаиде – Алекс уезжала туда на время родов. Но моё детство до восьми лет прошло в Каппамерри.
       – Я тоже родом со скотоводческой станции, – вставил Эрик, – За Винтоном. Я нанялся в «Кантас», вернувшись из Франции.
       – Должно быть, очень молодым поступили в воздушные Силы? – поинтересовалась Каро.
       – В семнадцать. Но сказал, что мне восемнадцать.
       И он поведал несколько весёлых историй о первых перевозках «Кантаса», когда в самолётах ещё не было уборных и бумажных мешочков на случай тошноты:
       – Но мы раздавали всем жвачку. А я тогда летал на «Кошачьей бабочке» с одним пассажиром, которого сильно тошнило и опасный для вместилища, он решил лететь в моей новой фетровой шляпе, которую я бы выбросил вперёд. А как-то летал Дерби Хоккинс, большой дюжий скотовод, любимым напитком которого был [?over proofs- по доказательствам] ром, взятый аккуратно [?half-tumblerful-]. Я ехал от Логрича и с почтой. Все пассажиры оставались на борту, когда я услышал его жалобный голос: «Эрик, куда можно отлить?» «Прости, Дерби! – сказал ему я, захлопнув дверь кабины и поспешил к рубке, – Нет времени! Крепись до Винтона…» А когда мы прибыли в Винтон, я оглянулся назад на Дерби: «Пошли, пора!» Тот молчал. Потом спохватился: «Порядок, Эрик. Я выйду. А с этим как быть?» – и он протянул мне два сапога для верховой езды, переполненные до краёв.

       Устав за этот долгий день, Каро ушла пораньше. Она зашла в дамскую комнату и обнаружила, что краны не прокручиваются. Так и стояла в ванной под нарастающим душем.
       Сильно минерализованная вода из скважины обладала странным химическим запахом; про воду в Булии говорили, что она ржавеет за час. На обратном пути в свою комнату. Каро миновала мужскую комнату, и по пути услышала голос Эрика Дональдсона, высунувшегося из-за двери мужской уборной. Тот был одет, и поманил её, указывая на дверь:
       – Ты только взгляни на это, – умолял он, давясь от хохота, – Идём – там никого!
       Каро толкнула дверь. Рыжий цементный пол, маленькое матовое окошко, огромная жестяная ванна, установленная на металлическом основании. А над ванной белела прикреплённая записка: «Джентльмены! Убедительная просьба не п;сать в ванную, дабы её не испортить! Миссис Джексон, хозяйка».
       – Сильно сказано! – заключила Каро.

       Глава двенадцатая.

       Каро не являлась медсестрой аделаидской миссии и не получила жалованья за ассистирование на операции. Её временное назначение пилотом заканчивалось, и официального статуса у неё не было. В больничной комнате она ещё занимала постель матери, так как старшая медсестра согласилась взять её на ночные смены.
       Каро слетала к заливу и вернулась как только подошло время. Алекс отказалась лететь с ней. Когда Каро пригласили в больницу в Нормантоне на чай со старшей медсестрой, она вспомнила о привлекательном летающем докторе Треновите, который может быть там.
       Но его там не было; а две недели спустя на базу в Клонкарри пришла телеграмма для Каро Маннинг, с просьбой [?in touch- в контакте
]с ним до Катерины в Северных Территориях с видом по найму или перевозках в её самолёте в медицинскую службу Северных территорий на ближайший месяц.
       Оказалось, маленькая «Бабочка»[?had been grounded- был основан]на несколько недель для ремонта, и медицинская служба Северных территорий осталась без самолёта. Каро послала в ответ телеграмму: «На перевозки согласна, но только в качестве пилота».
       Она представила, что это было бы невозможным, когда доктор сам вылетал на срочные вызовы и лететь назад; всё-таки не было отделения для носилок, так могло быть нормально, если не задерживаться.
       Попрощавшись со служащими больницы и авиакомпании «Кантас» - доктором Эйвери и его пилотом, Каро узнала, что Эрик не зря уезжал:
       - Не хотелось бы оставаться здесь к твоему возвращению, - сказал он.
       - Значит, пришлют нового пилота? – в глазах лётчицы вспыхнула надежда.
       - Да, любезная. Вернее, уже назначили. Из Сиднея.
       - Мужчину?
       - Боюсь, да.
       Алекс не хотелось отпускать дочь в такую даль, когда она едва начали снова сближаться:
       - Чует моё сердце, через месяц ты не вернёшься, - сказала она.
       - Ради постоянной работы пилотом я пулей готова прилететь.
       - Увы, кажется, они склонны взять мужчину.
       - Это не справедливо. Я доказала, что могу работать, и уверена, что доктор Эйвери может рекомендовать меня. Но нет! Они же [?hidebound- истощенный, ограниченный, с узким кругозором], Правление и твой драгоценный Джон Флайн. Он даже такому хорошему доктору как Треновит не позволил одновременно практиковать медицину с лётным делом на собственном самолёте, хотя тот со всей душой к активу аделаидской миссии.
       - У Флайна закреплён ряд принципов, которых он придерживается. И один из них – «каждому своё!» Он слегка консервативен…
       - Слегка?!. – вскрикнула Каро, - Помнишь, когда он прибыл в Бёрдсвилль в середине лета в своём тёмном костюме, да ещё жилете с золотыми часами на цепочке? Могу поспорить. Он никогда не снимет своё одеяние, даже вспахивая колёсами автомобиля песок в пустыне.
       - Он снимал пиджак. Но жилет скрывает подтяжки, когда он в рубашке с короткими рукавами. Полагаю, он чувствует, что священнослужителю не подобает ходить в подтяжках.
       Эрик поделился с Каро опытом своего испытательного полёта к Северным территориям, со времён его службы пилотом «Кантаса» до основания воздушной медицинской службы. Каро предстояло пролететь около пятисот миль новой территории, но вся поездка не была такой дальней, как из Аделаиды.
       Каро [?set off- выделенный]по-прежнему направлялась к Маунт-Айса, преодолевая более опасный маршрут над рудниковыми холмами [?ironstone hills- холмы железной руды], после чего взяла курс к северо-западу вдоль торговых путей к [?Camooweal-]. Лётчица видела текущие на юг потоки [?feeders- едоки]наездников из Джьорджины, появившиеся слева по борту, пока река Грегори с её притоками устремилась к северу, неся воды в залив Гульф. Она ещё раз пролетела над[?a divide- делить]. Прекрасный урок географии, чтобы пересечь континент в этом обычае [?fashion- мода]! За несколько месяцев она облетела от Южного побережья до северного; теперь же путешествовала с востока на запад.
       После посадки для заправки в пустом пыльном городке от [?Camooweal-] с этими как-будто временно покрытыми железом постройками, Каро снова взлетела и пересекла высохшее русло Джьорджины[?Georgina-]. За пять минут она пересекла границу Северных территорий, помеченную [?by the straight- прямым]бесконечной чередой изгороди от кроликов.
       Внизу простиралась рыже-коричневая земля, ровная и неполоманная, даже высохшая протока миля за милей как [?featureless- невыразительный]как море. Порой она миновала земляную дамбу[?earth-dam- земная дамба]и ветряную мельницу какой-нибудь отдалённой фермы, для этого была [?the Barkly Tableland- Плато Баркли], известной как скотоводческий край. Выше и вокруг повсюду простиралось безоблачное небо, а визу ровную землю окружала воздушная голубая даль. На пути, по которому следовала лётчица, был лишь один указатель. Каро держалась реки Ранкен и той степи, где Гарри, друг её деда Маннинга когда-то великолепно выгнал разбежавшийся врассыпную скот, тогда это прозвали успешной атакой.
       После двухсот миль неизменного пейзажа, Каро очутилась над громадной скотоводческой фермой у Брюнет-Даунс. В благоприятное время года здесь продавалось до сорока тысяч голов, и почти все работы по выпасу, подбору, подсчёту и клеймлению проводились аборигенами-скотоводами – прирождёнными наездниками, привыкшими и к жаре, и к мошкаре. А также дешёвой рабочей силой, так как вознаграждение для них не было главным.
       Когда Каро пошла на посадку, ей навстречу выехал станционный фургон. Он был забит чернокожими ребятишками скотоводов, прицепившимися всюду и [?tumbled of- кувыркавшийся], которые рассматривали приземляющийся самолёт. Они и раньше видели аэропланы лётчиков, прилетавших из Дарвина по пересечении морей из Англии, а также самолёт Летающего доктора из Клонкарри, но сама лётчица была для них в новинку.
       Управляющий больницы и его жена уговорили Каро переночевать у них. Тёплым вечером после радушного обеда, усевшись на веранде, усталая, но довольная, Каро чувствовала покой. Она вышла [?walked out- вышедший]внутрь вглубь страны ночью и прислушалась к тишине, нарушенной криком водной птицы в лагуне внизу. Путешественница засмотрелась на великолепное летнее звёздное небо со сверкающими хрупкими ледяными кристалликами созвездиями. Отсюда сотни миль до крупных городов.
       Утром Каро посетила двух заболевших детей аборигенов: у одного воспалились глазки и до того слиплись, что не открывались, а другой сильно занозил [?sliver- щепка]ножку. Медсестра оказала им первую помощь, хотя и пришлось сделать небольшой надрез на коже десятилетней больной босой девочке, чтобы вытащить занозу из загрубевшей с младенчества кожи. У Каро не было противостолбнячной серной сыворотки и оставалось только надеяться на скорое заживление.
       Следующая часть путешествия была легче. Как и предупреждал Эрик, дорогу хорошо пометили легковые автомобили и фургоны, направлявшиеся в Дарвин.
       Ближе к северу пейзаж начал меняться с несколькими низкими холмами, покрытыми лесными массивами, нарушая однообразие степи. Затем слева по борту открылось [?laneway-], направлявшееся к югу через деревья – пробел вырубленные для ветви Оверланд Телеграф. Приближаясь к её путям, лётчица спустилась ниже, рассмотреть [?bottle-trees-]и [?magnetic mounds-], где располагались гнезда [?white-ants-], похожие на рыжие памятники топорной работы среди высохшей травы.
       Каро миновала двести миль от Брюнет-Даунс и решила лететь к Дэйли-Ватерс, где была хорошая взлётно-посадочная полоса и заправочная станция. Следуя отличным курсом полотна Оверланд Телеграф, Каро могла немного набрать высоту, так как день прогревался и начинались [?bumps- удары]. Впереди появилась серая туча, и после часового полёта Каро опустилась пониже, чтобы при случае пролететь под ней, если вдруг пропустила Дэйли-Ватерс полностью. И это начала Влажного сезона? Влажный сезон в этом году задерживался, и у Каро могли быть проблемы в перелёте к Нормантону. Механизм был перегрет[?overheating- перегревание], истрёпан, топливо на исходе, когда к облегчению лётчицы, впереди показалось несколько белых крыш и свободное место для посадки ветровым конусом. Теперь ей оставалось меньше четырёхсот миль к югу от Дарвина и следующую остановку надо было сделать в Катерине.
       На земле, на которую Каро ступила из кабины, жара охватила её испариной как под влажным шерстяным одеялом. Здесь путешественница была почти в 15; от экватора и гораздо севернее Нормантона.
       После короткого перерыва, размяв ноги, и приглашения к холодному напитку на свой поздний ланч на станции, Каро поинтересовалась у хозяина о погоде, пока тот заправлял «Цирцею»:
       - Теперь уж должна поменяться, взглянул тот на кучевые облака впереди, - Влажный сезон в этом году запоздал, но, по-моему, Вам она не грозит.
       - В воздухе чувствуется сырость, - сказала Каро, - Как Вы думаете, успею ли в Катерину до дождя?
       - Наверно, успеете. По всем приметам [?build-up- наращивание]облака, похожие такие каждый день неделями, и много громов, но лишь сухие бури так далеко.
       - Может стоит переждать и вылететь утром?
       При станции была крошечная гостиница.
       - По-моему, не стоит. Доктору Треновиту может потребоваться срочная помощь. Вряд ли я заблужусь с линией Оверланд Телеграф, чтобы следовать. Но это не делало также хорошо для вынужденной посадки, - пристально всмотрелась Каро в открытый лесной массив и рыжие муравейники[?anthills-].
       Каро[?a wire up the like- провод подобное]в Катерину: «Прибуду сегодня».[?D.V.W.P.-], удивительно действительно если погода может позволить. Всего лишь каких-то 170 миль налево – лётчица решила не сворачивать с этого пути и не срезать углы. А при угрозе закрытия облаком был Бёрдум[?Birdum-], где она могла найти место для посадки.
       Взлетела лётчица подхваченная северо-западным ветром, так что ветер подгонял её всю дорогу; это дало бы ей в конечном счёте два часа к её месту назначения. Ощущая жару и испарину, Каро решила поплавать в Катерине, хотя до этого посёлка было далеко вглубь, туда где не водились солеводные крокодилы.
       Миновалось маленькое селение от Бёрдума слева по борту, открывая железнодорожные пути до Дарвина. Теперь эти пути сворачивали на северо-запад, меняя направление на 45;, и вели прямо на Катерину.
       Каро преодолела полпути среди этой части, когда стаи туч начала[?to flip- щелкать]мимо(вре,выше,за)крыльев. Глядя вперёд, Каро могла наблюдать не нарушенную в парящей(превосходящей ростом) массе[?cumulus- куча, кучевые облака, множество, скопление]. Бесполезно было пытаться влезть на неё, как на эти облака были известны чтобы [?build up- расти,(воен.)сосредоточение, создание репутации, ( в чт.) восходящий]так же высоко, как 20000 футов и всё-таки она имела держать в зрительном касании с землёй если возможно. Каро взглянула на свои наручные часы: только 20 минут пути. Лишь затем земля внизу была вычеркнута(изглажена, высушена)полностью. Лётчица двигалась вслепую в центре белой илистой массы.
       Поначалу она слегка запаниковала. Затем пришло на помощь её образование. Каро не упускала из виду пульта управления, сосредоточенно ведя судно ровно теперь, когда и горизонта видно не было. Небольшой самолёт устойчиво жужжал. У Каро был компас[?bearing- отношение]на Катерину, и она стойко сказала себе, что гор вокруг нет, что она летит над ровным плато, пересечённым речными протоками, и пока она могла приземлиться, она была в полной безопасности.
       Каро стала ощущать, будто они с машиной превратились в маленькую мясную муху, беспрерывно жужжащую и неспособную вырваться из огромной сети. Надо было выиграть время, и её [?ground-speed indicator- индикатор скорости основания], и работа прочь именно так(точно), как далеко она имела прибывать перед попыткой спускаться. Это было возможно, так как воздух был чист на 500 футов, но что несли она пошла вниз и начала скользить по шероховатой поверхности ущелья близ Катерины?
       Каро проглотила свой страх[?constricting- сжатие]её горю. После такого долгого перелёта в такую чудесную погоду – не считая песчаных бурь – она почти забыла, что можно летать в облаке.
       Пойманная в ловушку муха всё ещё жужжала внутри белой паутины. Через 18 минут она наклонила вниз носовую часть. Тысяча…восемьсот какой высоты это плато над уровнем моря? Кажется, около 400 футов. Из-за раздражительного треска Каро пристегнулась, будто врезавшись в дерево или скалистый [?jump-up- вечеринка с танцами]. Её рука была на пульте, готовая к рывку в любой миг, когда впереди показалось какое-то припятствие. Затем в облаке чудесным образом открылся проход, а внизу – река Катерина – голубая лента в скалистых ущельях. Каро сделала вираж и свернула, умоляя небо не закрыватьсяснова. Внизу вроде немного прояснилось, и постройки скотоводческих усадеб на правом берегу реки, где ущелье снаружи выравнивалось, и река простиралась между[?bush-clad-]берегами, она промелькнула стрелой над городком и свернула.
       После чего показался ангар, и ветровой конус, похожий на бледный слоновый хобот, манящий к безопасной посадке. Слава Богу! Она пришла также в скорость, мягко проскакивая, и снова спустилась с ударом(толкнувшись). Завернув в широкую арку, лётчица проехала в ангар. У взлетно-посадочной полосы её ждал высокий человек в шортах и рубашке цвета хаки, тёмные волосы которого трепал тёплый ветер. Огорчённая, она подумала, что Дэвид Треновит был свидетелем её[?botched- испорченный]посадки, (этот)первый раз он даже видел её полёт.

       Глава тринадцатая.

       Каро сорвала с себя шлем и встретила его с распростёртыми объятиями. Она была высокой – пять футов и девять на каблуках, а он был на полголовы выше. Должно быть добрых шесть футов ; но его широкие плечи слегка сутулились, будто он пытался скрыть свой рост. Его устремлённые ей навстречу голубые глаза сияли:
       - Здрасти! Вы были[?a brick- кирпич], чтобы двигаться[?at once- сразу]. Я беспокоился, заметив Вас в облаке.
       - Вы беспокоились?!. Последние 30 миль я летела в полном страхе, - и Каро неожиданно почувствовала, что её губы и подбородок начинают дрожать – реакция на перенесённое напряжение, - У меня не было большой практики в полётах вслепую…
       Она привязали самолёт, и доктор отнёс вещи Каро в небольшой старенький грузовичок-фургончик, который заводился вручную с помощью ручки.
       - Как у двигателя стартёра, - пояснил доктор.
       Около сиденья пассажира не было двери:
       - Но Вы же и не предполагали, что Вас встретят на «Ролс-Ройсе», верно? – казалось, он использовал этот примитивный механизм, как первый попавшийся, [?by changing-], проезжая от угла к углу[?in lieu-] без тормозов.
       - Ваша телеграмма пришла в усадьбу, - пояснил он, - Но я не мог слышать голос сообщения из Клонкарри. Я живу наверху над радиопроводкой, она проведена под моим домом. Чтобы отвечать на вопросы пациентов прямо отсюда.
       - Я думала, ваше главное управление в Дарвине?
       - Я был Почётным хирургом больницы в Дарвине, у который был свой главный врач[?Medical Superintendent- Медицинский Руководитель]. Но здесь ещё ближе к центру, и больница обыкновенная – крошечная с единственной медсестрой, но закрытая внизу в настоящий момент. Здоровье медсестры подорвалось, и, по-видимому, были проблемы с переназначением.
       Дом доктора, почти круглый(почти вокруг угла от одной главной улицы был типичным для Северных территорий зданием стоящим на высоком срубе с радиорубкой внизу. Каро с сомнением осмотрела шестифутовый радиостолб. Может, она и вправду не имела существовавшего, что низкий, но чувствовалось, похоже.
       - Билли! – крикнул доктор, и появился чистокровный абориген, - Это – сестра Маннинг, [?beery-good-]и первоклассный пилот. Ей надо как следует утолить жажду. Льду вытянешь из яшчика?
       - Са-ми, хозяин.
       - Как насчёт «скотча» для укрепления духа и отпразднования Вашего прибытия? Позднее устроим Вас, - предложил хозяин, провожая её вверх по лестнице.
       - Сначала хотелось бы заглянуть в уборную, - (в здании , действительно, была дверь в туалет – не недостаток воды здесь), - А потом бы искупалась в реке. Там нет крокодилов?
       - Разве что маленькие, пресноводные.
       После крепкого виски Каро начала [?unwind-]и счастливо беседовала [?shop-], давая ему передышку на [?idiosyncrasies-]её самолёта:
       «Цирцея» слегка кренится вправо во время полёта, Вы узнаете сделать дозволения допущения, скидки(довольствия) для того, чтобы…
       - Уж не думаете ли вы, - серьёзно спросил он, - Что со временем и меня уговорите полететь? Вы можете пойти со мной достать идею края. К западным степям трудновато добраться.
       - Ну-у, - Каро ещё не отошла от потрясения с опытом в облаке, - Наверное, было бы разумно. Вам нужна безотлагательная помощь?
       - К сожалению, да. В миссию на острове Баттерст привезли пациентку-аборигенку, по-видимому, переходившую срок. Месяц назад у неё было небольшое сжатие, но снова остановили. Плод должно быть уже мёртв. Её привезли родственники. Утром сразу же вылечу.
       - Я с Вами. Я работала в роддоме.
       - В миссии есть медсестра. А Вам завтра лучше отдохнуть после долгого перелёта.
       Каро пояснила. Что прервала бы своё путешествие у Брюнетт-Даунс:
       - Но у меня не было времени искупаться в лагуне. Я купалась в водах Диамантины, когда была маленькой…
       - Я думал, Вы родом из Южной Австралии.
       - Нет, я родилась близ Диамантины, - не стала вдаваться в подробности Каро, - На станции Каппамерри в Квинсленде.
       - Так Вы, наверное, хорошая наездница?
       - Обожаю ездить верхом!
       - Уверен в каком-нибудь из поместий Вам одолжат лошадь. Пока я записывал Вас в гостиницу. Завтра Вам лучше выспаться; полагаю вы вылетели из Клонкарри и на последующих остановках рано утром.
       - Не совсем. Я оказывала медицинскую помощь чернокожим малышам в Брюнетт перед отлётом. Но завтра надеюсь отдохнуть, распаковать вещи, простирнуть рубашку и таком духе.
       Доктор объяснил, что оказывал медицинские услуги с воздуха каждое утро, если не было вызовов:
       - Когда меня здесь нет, наставники с телеграфной станции оставляют для меня вызовы.
       Доктор Треновит надеялся, что Каро не беспокоиться за гостиницу, позднее, он, возможно, подберут что-то получше:
       - Полагаю, нерешительно сказал он, - Что могу попросить медслужбу Северных территорий разрешить мне открыть больницу для Вас, как…
       - Нет, благодарю Вас! – отрезала Каро, - вы забыли, что здесь я в качестве пилота, а не медсестры! Как только прознают, что в больнице и медсестра есть, начнут стекаться, а я не стремлюсь ещё и готовить. В гостинице в самый раз.
       Доктор взглянул на неё с оттенком уважения и неодобрения:
       - Вы считаетесь с собственным мнением, не так ли?
       - Да, без сомнений Вам бы лучше зачислить меня в штат больницы, а самому как всегда вылетать на срочные вызовы. Но дело от этого не выигрывает. Итак, где река?!
       - я покажу Вам лучшие места для купания. Сейчас брод слегка обмелел. Известное ущелье Катерины [?miles- ; ?upstream-].
       И он показал Каро ближайшее место для купания, где были скалистая полоса и песчаное дно, после чего проводил до гостиницы. Владелец мистер Тим О'Шэй стоял на веранде с его долговязым любимцем [?brolga-]ручным серебристым журавлём бролгой с рыжим пятном на голове. Дэвид представил Каро:
       - Присмотрите за сестрой Маннинг, чтобы она хорошенько выспалась. Она только что совершила длительный перелёт из Квинсленда.
       -[?Shure-]Ведь самолёт нужен был уже сегодня.
       - Сама? – отвисла грубо выбритая челюсть хозяина, - Чем ишто удивите?
       - Я загляну сюда позднее, - отпустил Дэвид руку Каро, - Я буду [?pop-]пообедать вечером.
       После освежающего купания у брода в чистой отмели, затенённой тощими [?paperbarks-]и панданусовыми пальмами на речном берегу, Каро повернула к её [?balcony room-]у пивной и вымыла голову под душем. Она высушила волосы полотенцем, но воздух был влажным, и волосы не просохли до звонка на обед. Оставалось только зачесать прямые пряди под под гладкую шапочку; хотя они и потемнели от воды[?into a sooth cap-]. Каро надела чистую салатовую блузку и сборчатую юбку в бело-розово-зелёную полоску. Вода намочила и затемнила её ресницы и прояснила чистые серо-зелёные глаза(когда Каро одевалась в зелёное, ей глаза казались больше зелёными, чем серыми).
       Когда она стала подниматься по лестнице и двигалась через тёмную маленькую гостиную вперёд в столовую, увидела Дэвида Треновита, стоящего [?by the hatchway-]к бару с пивом в руке:
       - Сестра Маннинг! Хотите к обеду пива?
       - Благодарю. Я привыкаю к его вкусу. Лучший утоляющий жажду напиток после чая, по-моему.
       Они отнесли свои напитки в столовую, где им показали стол от юной аборигенки-полукровки с мягкими волнистыми тёмными волосами и светло-коричневым цветом лица.
       За обедом обсуждали дела. [?The charter fee-]как объяснил Дэвид могла быть оплачена правительством [?Commonwealth-], которая [?administrated-]Северными территориями и могла отделить от отдела гражданской авиации и медслужбы Северных территорий.
       - Меня немного смутило, когда я получил ваше сообщение о наших самостоятельных полётах, - сказал он, - Полагаю, я бы рассчитывал на получение самолёта без полёта. Я так привык всюду летать сам…
       - Уверены, что Вас не беспокоит мой пол? Может, вызвать Эми Джонсон или Лорезу Бонни или Нэнси Бёрд, чтобы доказать, что лётчицы зарекомендовали себя?
       - Нет, нет, уверяю Вас! Встретив вас в Бьёрктауне, я подумал, что Вы выглядите умелой и без работы не останетесь.
       - Так вот Ваше первое впечатление обо мне – умелая?..
       - Нет. Это к слову, первое. Что я подумал о Вас: «Хорошенькая!» - улыбнулся он, и всё его лицо приняло те же мягкие радостные очертания, что она запомнила тогда.
       «Должно быть, он добродушный, - подумалось Каро, - Всё на лице написано». И её глаза улыбнулись в ответ его глазам:
       - Примерно то же я подумала о Вас, - сказала она вслух.
       Неуловимая искра проскочила между ними.
       Каро допускала, что могла быть для него привлекательной. Её юношеское эго было повержено отказом Малькольма, а девичьей натуре необходимо было подтверждение, что она может привлечь зрелого мужчину. Не то чтобы она предполагала также глубоко увлечься. Ей совсем не хотелось опять открывать едва зажившую рану.
       После обеда в шумной пивной, в баре которой шла бойкая торговля, они вышли в спокойную влажную ночь. Молния, мерцающая за горизонтом, была далека от грома.
       Термиты водили невесомые хороводы вокруг каждого фонаря в безумном полёте спаривания со своей маткой.
       - А знаете, - [?musingly-]вставила Каро, - Что после этого брачного полёта матка сама себе откусывает крылья, чтобы укрыться в трещину и дать жизнь новой колонии? И потом всю свою жизнь только и обречена, что откладывать яйца… Ужас!
       - Для термитов, может и нет. Вы же сопоставляете это с человеческой жизнью…
       - Именно! Видала я некоторых женщин, которые меняют интересные дела на пустое замужество! Расплодятся тремя-четырьмя детьми, и вся их оставшаяся жизнь вращается вокруг колыбельки в четырёх стенах детской комнаты, а потом, когда дети подрастают и больше в них не нуждаются, чувствуют опустошение.
       - Боюсь, в Ваши планы замужество не входит?
       - Ни за что! Ни на кого бы то ни было не променяю свой свободный полёт! Я обручена со своим самолётом!
       - Может и расплодитесь потом сворой свечей зажигания!..
       Они прошли до железнодорожной станции и встретили еженедельный поезд из Дарвина , со свистом и шумом ворвавшийся в летний вечер. Из него вышло несколько пассажиров.
       - Знаете, - сказал доктор Треновит, - Забавно, что пути от Дарвина заканчиваются в Бьёрдуме, а пути от Аделаиды – в Эллис Спрингс, хотя между ними 700 миль. От Сиднея до Перта железные дороги направо пересекают континент, и ни одна не идёт с севера на юг. В случае вторжения…
       - Вы же не предполагаете что-то подобное?
       - Всё возможно. Новая Гвинея хорошо закрыта, а если голландцы проиграют свои земли Японии, у нас могут быть проблемы. Войска и танки и так не могут быть переведены вверх здесь по воздуху, и дороги нет. Видит Бог, как я не хочу новой войны – я застал самый конец предыдущей…
       - Неужели участвовали? Сколько же Вам было?
       - Всего шестнадцать, но я был таким высоким, что прошёл обманом. Это было в 1918, со временем дошёл до Франции, и сразу за тем это было около чересчур(сверх). Я видел в воздухе наши самолёты, казавшиеся мне орлами. И я решил, что научусь летать, если не погибну.
       - Мой отец погиб в 1917, сразу после Биир-Шева. Он служил в Белой Лошади.
       - Тяжело пришлось Вашей матери!
       - Да, я-то совсем маленькой была, и ничего не помню…
       - Наверное, с коротко стриженными прямыми волосами, сероглазенькая, с острым подбородочком на фоне по-детски одутловатых щёчек!..
       - Почти. Тогда я носила косы.
       Они прошли улицу до конца и обратно. В гостинице доктор спросил:
       - Вам не нужен ночной колпак?
       Каро ответила отрицательно – за долгий день она была готова уснуть сразу.
       - Завтра я могу не вернуться до темноты. Вернее, могу остаться ночевать в Дарвине. Жена жаловалась. Что совсем меня не видит.
       Каро понадеялась, что её челюсть не сильно отвисла. Он женат! Ну, конечно. Ему тридцать пять, и он полон сил, почему бы и нет? Её это вообще не касалось.
       - Конечно, навестите её. Это же по дороге к острову Баттерст. До послезавтра. Спокойной ночи!
       Развернувшись на каблуках, Каро почувствовала внезапный приступ ярости. Что за наглость! Она совершила беспересадочный перелёт к Летающему доктору, предоставив ему самолёт, а он на нём жену навещает! На её самолёте!.. Без сомнений, вызов миссии подлинный, но такой ли срочный?.. Он умело оставил её с носом. Или, он думал, что пациентку необходимо перевезти в больницу? Если она не так плоха, с ней можно было лететь через Дарвин.
       После утра потраченного на стирку, купание в реке и отдыха в своей комнате с балконом и широким коридором в попытке хоть немного освежиться, Каро беспокоилась за свой аэроплан. Ей ужасно не нравилось расставаться со своей «Цирцеей», будто это была часть её самой.
       Затем Каро вспомнила, что доктор предоставил в её распоряжение свой фургончик, предупредив, чтобы просила Билли заводить для неё [?starting-handle-]. За домом она нашла билли и спросила, не оставлял ли хозяин инструменты. На [?in tray-]фургончика ни одного не было.
       - Вы же [?Chister-], - ухмыльнулся Билли, нырнул под дом и вынырнул с набором гаечных ключей [?screwdrivers-], зубил и плоскогубцев(зажимов). Каро не умела работать с радиопередатчиком, но съездила на телеграфную станцию и посмотрела, как они[?had monitored- контролировал]несколько вызовов для летающего доктора – их не было. Он летел 200 миль назад с Дарвина на следующее утро и прибыл как раз к ланчу, покружив над гостиницей.
       - Знаю, Вы не откажитесь позавтракать со мной, - холодно заметила она. Он отвечал, что ему одиноко без своей медсестры, которая по совместительству и готовила:
       - Кроме того, по-моему, и Вам интересно бы узнать, как мы с Цирцеей» слетали.
       - Ну? И как же?
       - Отличная штучка! Лучше моей старой «этажерки».
       Душа Каро снова открылась навстречу доктору:
       - А как пациентка?
       - Жива… Лучше не говорить об этом перед ланчем, если не возражаете.
       Холодные тонкие ломтики жареного мяса с картофельным пюре и, конечно, свежий салат! Каро рассчитывала на свежие фрукты, но подали печёный хлебный пудинг.
       Они беседовали о самолёте и условиях полёта во Сезон дождей:
       - В Дарвине, например, каждый день ожидается дождь после полудня, потом солнце уходит, как всегда в жару, по утрам тепло и влажно(удушливо), но сухо; в период с апреля по ноябрь дождей не будет, и около 60 дюймов в период с декабря по март. Так что в Сезон дождей лучше вылетать по утрам.
       - В Клонкарри летом также можно летать по утрам, чтобы избежать пыльных бурь и воздушных ям.
       Стараясь сохранять спокойствие в голосе, Каро спросила Дэвида о жене.
       - В общем, как всегда, но она ещё пристаёт, чтобы я вернулся в Дарвин насовсем(?). У нас уютный дом с садом, и ей не хочется его покидать ради съёмного жилья здесь. И, кажется. У неё есть круг друзей и определённая общественная жизнь. Я могу обойтись без этого. Говорят, женщины переселяются не так легко, как мужчины. Больше привязываясь к месту, дому обществу. А я привязываюсь предметам вроде моего самолёта или фургончика. Стит, наверное, тоже любил свой загромождённый старый «Южный Крест». Он называл его «старым автобусом».
       После ланча за неизбежным чаем Каро поинтересовалась у Дэвида об осмотренной им пациентке.
       Тот слегка нахмурился:
       - Хуже, чем я предполагал. Девушка в тяжёлом состоянии, а плод погиб. Я щипцами по частям удалял его из матки. Запах стоял – фу! – еле вытерпел!
       Каро с пониманием взглянула на него:
       - А девушка будет жить?
       - Надеюсь. В больницу в Дарвине она не захотела. Я, как мог, отмыл её тёплым промыванием. Но не понимаю. Почему сёстры из миссии не позвали меня раньше. «Да, об этих аборигенках можно совсем не беспокоиться! Мне чуть не показалось, что плод слегка переношен, пока у неё не началось родовое бессилие, и мы послали за Вами!» Слегка переношен! По-моему, на целых шесть недель!
       - Вы бы и раньше подоспели, если б «этажерка» не сломалась! Не вините себя!
       - Нет. Потом Мне надо было успеть в Дарвин на операцию аборигену с переломом челюсти. Он любил побег(полёт).
       За разговором во время ланча Каро показалось, что они знакомы гораздо лучше. Доктор одалживал самолёт, подвергаясь серьёзной опасности в расширении с грохотом, что имел делать [?the headlines- заголовки]ради чего имел официальное разрешение [?Commonwealth- Содружество]правительства. Он позволил ей с замещательством(затруднением)Что это была его собственная вина, он заблудился в лабиринтах воздушных потоков и [?timbered- деревянный]горные кряжи(хребты)в [?head-waters-]реки Виктория и [?run out законченный]от топлива. Как раз перед этим он мельком взглянул на дальнюю станцию(ферму) в низовьях реки Виктории , и понял где они были. Он пытался приземлиться без напора среди деревьев. Кончиком крыла зажал(состриг)дерево, уткнувшись в землю носом самолёта. Самолёт сломался.
       - Да, я читала об этом в Клонкарри, - сказала Каро, - а когда через четыре дня Вас спасли, единственными Вашими словами были: «Умираю от голода!»
       - Вернее: «Чертовски голоден!» - вот так. Мы держались на солодово-молочных таблетках[?malted-milk tablets- таблетки malted-молока], что оставались с собой – по две таблетки в день – вот и всё.
       - А Ваш собственный небольшой самолёт – «Ковёр-самолёт», что с ним[?an Avro Baby-]? Говорят, сгорел?
       - Да, влетел[?went up- повысился]в пламя, когда я делал[?a pancake- блин], шумно приземляясь на 25 футов[?landing-ground- основание приземления] искры от трения раскалённого топливного бака.
       - Где это произошло?
       - В миссии на острове Баттерст.
       - Что? И в первый же полёт я доверила Вам свою драгоценную «Цирцею» ради какого-то [?landing-ground-]?!
       - Дважды в одно место молния не бьёт! Весело отозвался Дэвид.
       - Я отвезу Вас домой, - собираясь, предложила она. У старого фургончика не было ключей, это было совершенно безопасно на главной улице. Каро уселась за руль, пока Дэвид обошёл вокруг, чтобы повернуть рукоятку. Она махнула ему. Затем едва нажала самопуск, и машина с грохотом ожила.
       - Всё в порядке, я зафиксировала её вчера, - пояснила она. Тормозам необходимо немного запасных деталей.
       Пристально рассматривая Каро, доктор Треновитт забрался через сторону, где не было двери. Каро самовольно улыбнулась.
       - Да, на Вас можно положиться! – сказал доктор, - Полагаю, самолёт вы также можете фиксировать!
       - Могу, если надо.

       Глава четырнадцатая.

       Первый совместный вызов, полученный Летающим доктором и медсестрой Маннинг, был срочным – на скотоводческую ферму, затерянную близ того лабиринта рек, несущих воды в залив к востоку с Дэйли-Ватерс. У жены хозяина, женщины лет шестидесяти была рваная кровоточащая рана из-за [?scrub-bull-]. Миссис Ронсон, родившаяся в Северный территориях и умевшая держаться в седле ещё с того возраста, как начала ходить, помогала мужу ухаживать за скотиной уже много лет.
       - Моя мама, - сказала Каро, когда они приближались к взлётно-посадочной полосе Катерины, - Оперировала однажды одного скотовода с запёкшейся на животе за время всей поездки верхом до Марри кровью. Всю дорогу он проехал зашитым лишь конским волосом, что проделал самостоятельно.
       - О, в Квинсленде крепкие люди. Но я думал, что Ваша мама была медсестрой аделаидской миссии, а не доктором.
       - Так и было. Но, знаете, докторов поблизости за 300 миль вокруг не было. А эта медсестра в итоге вышла замуж за того скотовода.
       - Вот как! Вы унаследовали храбрость с обоих сторон!
       - И по-моему, поэтому мне снова вести самолёт, доктор!
       Доктор не ответил. Перед ними простирался чудесный путь. Внизу – железная дорога до Дэйли-Ватерс, затем на восток до реки МакАртур, где нужно было свернуть и следовать вдоль течения реки до самой усадьбы.
       Последние полчаса немного беспокоили, но небо наконец прояснилось. Спускаясь вниз на небольшой огонёк, обозначавший взлётно-посадочную полосу, Каро приземлилась в точности в тройной точке приземления. Хвостовой тормоз [?the tail-skid- занос хвоста]откусил в разрыхлённую сухую почву и оставил их после краткого бега. Каро поняла, что произвела впечатление на Дэвида.
       Доктор решил оперировать сразу. Каро ассестировала на операции, производимой на выскобленном кухонном столе, пока мистер Ронсон дрожащими руками держал фонарь. Увидев, что он может ослабеть, Каро осторожно взяла из его рук фонарь и вывела беднягу на свежий воздух.
       - Миссис Ронсон потеряла много крови, но, к счастью, серьёзного заражения нет! – успокоил доктор, зашив рану, и пациентка, как заметила Каро, начала приходить в сознание.
       - Вам придётся поухаживать за ней, чтобы она соблюдала постельный режим до конца недели.
       - Я не отойду от неё. Её подорвала работа. Она же пекла по дюжине буханок хлеба в день для работников, в то время как лентяй [?bugger- педераст]от повара ничего не мог сделать с [?breadmaking- хлебопечение], а она всю жизнь на ногах, работает наравне с мужчинами.
       Миссис Ронсон выглядела истощённой, высохшей, со спутанными волосами. Едва проснувшись, она вымолвила:
       - Никогда раньше с быком проблем не было. Должно быть старею и слабею.
       - А, может, бык болен, - утешила Каро.
       - О, с ними всё в порядке, с этими дикими [?scrubbers- скребки]. Пойдут на Вас, как только завидят.
       Вместе с мистером Ронсоном они скудно перекусили тем, что приготовила молодая кухарка-аборигенка, а с последней партии хлеба миссис Ронсон ещё оставалось немного. Они остались в усадьбе на ночлег, и Каро не спускала глаз с пациентки, у которой из-за преклонного возраста мог произойти запоздалый шок(удар).Но на утро миссис Ронсон была совершенно проворна и жаловалась, что ей не разрешали встать и позавтракать с ними. [?The breadmaking- Хлебопечение]она называла «лёгкой кухонной работой» в кухне были две большие каменные печи. В них горел огонь, пока камни оставались нагретыми через, и затем [?raked out- обстрелянный]. Поднявшееся тесто располагалось с другой стороны, и готовилось совершенно без малейшей возможности ожога.
       Доктору и медсестре стало теперь легче работать вместе. Их связывала совместная операция. Каро также чувствовала разницу в своих отношениях с закрытым доктором Эйвери после полёта до Манкиры на операцию грыжи. Но они никогда не переходили на «ты».
       После осмотра и перевязки раны доктор Треновитт убедил миссис Ронсон в необходимости отдыха, чтобы не расшевелить швы на ещё не зажившей ране.
       - И как Вы теперь полагаете – дней через десять можно снять швы? – спросил муж пациентки, - Глупости, док. Я постараюсь.
       - Он может никогда даже вынуть обломок без поворота больного, - ответила жена, - Спробую сделать, что смогу.
       - Если будут проблемы, дайте нам знать, и кто-нибудь из нас вернётся.
       После плотного завтрака из хороших отбивных так поданных, что даже хозяйский повар не смог их разрушить, они [?set off- выделенный]за Дэйли-Ватерс и Катерину , проверяя первое, что новых вызовов не было.
       - Позволишь мне полетать в первую часть полёта[?on the first leg-], - спросил доктор Треновитт.
       - Что, до Дэйли-Ватерс?
       - Нет, до Матаринки. Я знаю великолепную протоку для купания. Я подумал, мы могли бы остановиться на обратном пути.
       День обещал быть жарким. Каро взглянула на ясное небо:
       - Отлично. Если на обратном пути.
       Они спустились к Дэйли-Ватерс для дозаправки и купили в лавке несколько сэндвичей для пикника. Когда Каро спросила о купальном костюме, хозяин мистер Пирс, сказал, что они не пользуются спросом. А полотенце? Да. Полотенце он мог предложить.
       Они снова взлетели и пролетели 150 миль до Матаранки без происшествий, приземлившись на крошечном чистом «пятачке» пустынной усадьбы.
       Прогулка до [?thermal- тепловой]прудов, которую он обещал, была необычайно жаркой. Они нанизали свой путь сквозь сухую траву и тощие тени эвкалиптов, где огромные полчища [?flying-foxes- " летучие лисицы "]свешивались вниз головой с макушек деревьев, забавляя(сь) своими тугими крыльями.
       Путники прошли к зелёной роще[?feathery palms - перистые пальмы]и высоких[?paperbarks-], добравшись до первого пруда, чистого и манящего.
       Подойдя, Каро остановилась.
       - Нет, пойдём дальше – следующий гораздо лучше!
       Водоёмы питали подземные ключи. Вода в них была минеральной, прозрачной зеленоватой, и отражающиеся светло-зелёные пальмы подчёркивали её. Второй пруд был длиннее, сверкая под лучами солнца. Каждый камушек, каждая песчинка просматривалась на мелководье сквозь хрустально-чистую воду.
       Каро сбросила туфли и ступила в неё. Вода была тёплой, как живое существо, но не горячей. Девушка скинула юбку в матросскую полосу и белую блузку и зашла в пруд в одних штанишках и бюстгальтере. Проплыв немного вверх по течению, она поддалась ему. Окунув лицо в воду, Каро увидела переплетения солнечных лучей, играющих на дне золотыми зайчиками.
       Дэвид Треновитт нырнул на мелководье всем своим загорелым телом, лишь мелькнув белыми трусами. Пруд, казавшийся длинным, занимал лишь несколько ярдов в диаметре.
       - Попробуй воду! – предложил Дэвид, - Вкусная, правда?
       Вода была горьковатой и сильно минеральной.
       - Куда текут эти воды?
       - Среди [?the Roper-], и весь путь до залива Карпентария к востоку отсюда. Эта часть реки уходит под землю чуть ниже и вновь появляется позднее. Чёрные говорят, что [?Kunapipi-], или одна из фигур их матери, в виде чёрной змеи.
       Каро поплыла против течения как можно дальше, затем вальяжно выплыла внизу перед Дэвидом.
       На его груди почти не было волос, как она с одобрением отметила, гладкая и загорелая кожа, с небольшим количеством волос у сосков. Он плыл долго, вальяжно, без особых усилий.
       В конце концов Каро вышла и уселась на поросшем мхом берегу под лучами солнца, искоса поглядывая на летучих мышей[?flying-foxes-], устроивших на дереве перепалку. Во всём теле Каро чувствовала расслабление и свежесть после минеральной воды. Дэвид уселся рядом, и они по-братски поделившись сэндвичами, принялись их жевать.
       - Отличная вода, - сказала Каро.
       - Да, говорил же, здесь лучшее место для купания. Теперь можно возвращаться в Катерину и сказать, что приняли ванну вместе, чтобы дать волю языкам.
       - По-моему, тебе хотелось бы об этом рассказать.
       Он с минуту подумал, склонив голову набок. После чего широко улыбнулся:
       - По-моему, так и сеть.
       Дэвид выглядел задиристым мальчуганом, и то рассмешило Каро:
       - Пойду, оденусь, - сказала она, подобрав с берега юбку и блузку и уходя в кусты, чтобы переменить влажную одежду и помочиться. Переодевшись, Каро вернулась назад с влажным нижним бельём. Причёсываясь щёткой напротив дерева, закрывающего воду, она что-то почувствовала на своей голой шее.
       Вмиг ей показалось, как несколько рыжих [?red-hot- раскаленный]иголок прокололи её тело. Она резко вскрикнула и бешено ударила по своей шее и спине.
       Дэвид, одетый раз больше, прошёл вперёд по её берегу. Он схватил её, сорвал с неё блузку и принялся что-то вычищать:
       - Это – зелёные муравьи! – пояснил он, - Живут заразы на деревьях и кусаются, когда падают.
       Каро спокойно снова застегнула блузку, кривя плечи от боли.
       - Возьму немного лосьона из аптечки, как только вернёмся в самолёт, - утешил он, - К счастью, у тебя всего три укуса.
       - Ой! А как жгутся!
       - Ладно, в конце концов они же не ядовитые, как скорпионы. Чуть-чуть поболит.
       Ему показалось, что она выглядит по-детски с её прямыми влажными волосами выровненными(сплющенными) против её головы и серо-зелёных глаз, полных слёз. Он взял её за руку:
       - Идём. Скорей.
       Вернувшись в уборную[?at the clearing- за прояснение], он достал флакон с успокаивающим лосьоном с примесью аммиака в нём. Она расстегнула верхнюю часть блузки, обнажив плечи.
       - Повернись!
       Каро послушно повернулась. Дэвид легонько втирал лосьон пальцами вокруг места укуса. Такая забота была приятна. Его руки скользили по её плечам, лаская грудь. Она откинулась у нему.
       В это миг он поцеловал её шею. Она медленно обернулась, так, что он мог дотянуться до её губ. Так и стоили они сдержанно рядом с «Цирцеей», направившей нос к небу в ожидании пациента.
       Внезапно Дэвид пришёл в себя и отвернулся:
       - Боже мой, Каро! Я не хотел этого! Прости! Можешь навсегда улететь отсюда вместе со своим самолётом, я не обижусь.
       Каро дрожащими пальцами надела блузку. Тот единственный поцелуй сказал о том, насколько она любит Дэвида. Но Дэвид женат. Повторялась история с Малькольмом. Каро глубоко вздохнула, стараясь говорить спокойно и выдержанно:
       - Всё в порядке, Дэвид! Просто этого не должно повторяться, если мы хотим работать вместе. Я ведь прибыла сюда ради работы, а не ради интрижки. Ведь так?
       - Конечно. Отвезёшь нас домой, да?
       Дэвид упаковал аптечку и забрался в центральную кабину. Когда Каро забралась на заднее сиденье, представила, что где-то в возбуждении она скинула свои голубые штанишки; влажный бюстгальтер были мёртвой петлёй над одной рукой.
       Вызовов не предвиделось, когда они вернулись. Каро ещё чувствовала голод после лёгкого ланча сэндвичами, так после того, как он подбросил её до гостиницы, она приняла душ и вымыла голову, потом прошлась вдоль до булочной, чтобы купить пирожных к дневному чаю. Ей ещё раньше бросилась в глаза эта маленькая постройка из волнистого железа с большой вывеской: «Волшебные пироги, причудливо замешенные! Крендели для лихачей! Слойки со вкусом жизни!» Позади булочной значилось: «Тридцатилетний опыт выпекания буханок!»
       Каро купила немного кренделей и принесла их в свою комнату. На балконе было парусиновое кресло, в которое она уселась в ожидании свежего воздуха. Было душно и парило.
       Тем вечером Дэвид не пришёл к обеду.
       Каро чувствовала разбитость и [?restless- беспокойный], грусть и радость, желание увидеть Дэвида снова, хотя она вряд ди сможет выразить ему свои чувства. Главное, они работали вместе, и главное, чтобы дело не пострадало. Каро могла летать с Дэвидом по всем вызовам, как обычно; но её пугало унылое прозябание без дела в городке в течение месяца. Но… Кажется, Дэвид обещал одолжить лошадь для верховой езды?!. Это меняло дело!.. Каро обязательно исследует ущелье Катерины и все окрестности. Это было переменой, чтобы быть в хорошо орошаемом краю; [?for even- для даже]в Сезон засухи Катерина не переставала течь целиком.
       Утром Каро позвонили по телефону. Та прошла на ощупь по затемнённой лестнице:
       - Доктор Треновитт вызывает сестру Маннинг , - сказала телефонистка.
       - Да. Я – Каро Маннинг.
       – Каро, у нас срочный вызов в Брокс-Крик [Барсучий ручей] – четверо с ушибами от падения. Не знаю, насколько серьёзными. Может, кого-то и придётся увезти в больницу в Дарвине. Можем на самолёте?
       – Конечно. Без вопросов. Он весь месяц в твоём распоряжении.
       – Благодарю. Завтра увидимся, – после чего стремительно добавил, – Я неважно выспался.
       – Как и я.
       Оба промолчали. Линия [?hummed- напетый]между ними.
       – Я поступил ужасно. Но знай, не нарочно.
       – Давай позабудем всё, ладно?
       – Будет трудно. Я помню…
       «Как и я», – подумала Каро, а вслух произнесла:
       До свиданья, Дэвид!
       На другой день по его возвращении из Дарвина три дня выдались без происшествий, кроме [?a ganger-]на железной дороге у Пайн-крик(Соснового ручья)со сломанным большим пальцем. Было несколько остановок вверху линии, и он мог иметь ждал ради еженедельного приезда. Но прилетел доктор Треновитт и наложил шину на руку и дал ему обезболивающее. Это не был случай жизни и смерти для вызова Летающего доктора. Доктор по всем правилам ввёл ему противостолбнячную сыворотку.
       Поскольку вызовов не было, Дэвид предложил выехать после полудня к реке и узнать насчёт лошади.
       Он шёл пересекая мелкий брод к усадьбе «Роща любви». «Роща любви, Любовная роща», - мысленно играла словами Каро, давая волю воображению в одном направлении. Она встретилась с миссис Диксон, женой управляющего и зашла к ней на чай на прохладной веранде старинной каменной усадьбы. Затем долговязый обутый и пришпоренный разнорабочий был доставлен к лошадиному пастбищу, чтобы дать её лошади покататься.
       Он вернулся с опрятным, чёрным мерином, осёдланным и с упряжью, который стоял спокойно, но, казалось, белеющие глаза не одобрительно поглядывали в сторону Каро.
       - Он не в шутку может [?pig-root- корень свиньи] или брыкнуться, - предупредил молодой человек, - Следите, не поводит ли он назад ушами; а если в настроении – ущипнёт Вас за руку или плечо.
       Пока остальные сидели на веранде, Каро с волнением рассматривала уши коня и злые белки его глаз, поспешно поднимавшиеся и сморщенные под вожжами.
       Остальные наблюдали, как она провела его на место во дворе. Каро понравилась походка скакуна: живая, даже рысью и [?rocking-horse- лошадь раскачивания]галопом, а его мягкий рот реагировал на малейшее движение узды.
       - Как его зовут? – спросила Каро.
       - Дьявол! – и разнорабочий открыл ей ворота во дворе.
       Каро выезжала на прогулку, не столько чтобы скоротать время, сколько показать животному, кто главнее. Они проехали галопом вдоль хорошо помеченной трассы, ведущей к берегу реки. Казалось, Дьявол хотел к воде, так что она позволила ему спуститься по крутому берегу, где была брешь в густых зелёных зарослях. (?)Взяв коня за стремена, Каро подъехала к самой воде. Тот тянул удила и жадно пил. Ослабив поводья, Каро сидела без движения, с увлечением разглядывая ряд склонившихся деревьев с их неподвижными отражениями в воде. Вода не была так же чиста. Как в запрудах Матаранки.
       Внезапный удар грома заставил Дьявола заволноваться.
       Взглянув на небо, Каро обнаружила его полузатянутым иссиня-чёрными тучами, надвигавшимися с севера, хотя солнце ещё сияло в голубизне неба.
       Подобрав поводья, Каро повернула к усадьбе.
       Заслышав другой удар грома, Дьявол прижал уши назад, и рванул к дому. Но Каро уверенно держалась в седле, постепенно давая ему спускаться. У самых ворот всадница сошла с коня и повела его через двор.
       - Что, помотал Вас? – распевал разнорабочий, прогуливаясь в тени, - Забыл предупредить, что он слегка своенравен в грозу.
       Каро подозревала, что это пробел в памяти был намеренным, чтобы испытать, как она держится в седле.
       - Да, нет, он вёл себя, как подобает джентльмену, и даже не пытался кусаться.
       Под проливным дождём Дэвид отвёз её в гостиницу:
       - Помимо других достоинств, ты ещё и хорошая наездница, - сказал он, - Я этих тварей слегка побаиваюсь, особенно, когда кусаются… А машину водишь, как бывалый шофёр.
       - Да… Вожу с семнадцати. В Аделаиде у меня был собственный.
       - Можешь воспользоваться моим, когда нужно будет проехаться до усадьбы или к ущелью. В усадьбе тебя полюбили и всегда будут рады видеть, - добавил он.

       Глава пятнадцатая.

       В разгар следующего дня доктору поступил срочный вызов с Дэйли-Ватерс: ехавший по торговым делам из усадьбы Натвуд-Даунс упал с лошади и оторвал ухо. Он не оставил стадо, а послал чернокожего за 30 миль назад к усадьбе с известием, обвязав ухо чистым носовым платком. Теперь оно было в керосиновом холодильнике в усадьбе.
       Доктор Треновит выделенный в собирающуюся бурю, после того, как Каро рассказала, что ему понадобиться пассажирское место, чтобы отвезти беднягу в усадьбу и пришить ему ухо.
       - Не беспокойся, буря не дойдёт дальше к югу, - сказал Дэвид, - Но я должен вылететь сразу, чтобы успеть до темноты.
       Он вернулся, завершив дело, на другой день к ланчу. Ухо было в порядке под повязкой, а наездник доставлен к своему стаду, чтобы утром с новыми силами продолжать путь.
       - Он раньше никогда не летал, и потому прижался к краю сиденья, да так и просидел весь обратный путь. Мы едва не попали в грозу, когда взлетали. Хорошо взбодрило, – заявил он.[?’By cripes’-], док, - заявил он при посадке, - находчивая, достану Вам её, но она умоляет брыкаться [?beggar to buck- превзойдите, чтобы взбрыкнуть].
       - Это напомнило мне мою вторую поездку на Дьяволе сегодня утром. Миссис Диксон предложила мне поехать с ними завтра утром к ущелью Катерины, если не буду занята.
       - Импозантно, но тебе, действительно, понадобиться лодка, чтобы рассмотреть ущелье по-настоящему. Посмотришь на маленьких пресноводных крокодильчиков!..
       - Лучше бы, ни с какими из них не встречаться!
       Пока Дэвид улетал на утренний обход, Каро отправилась на восхитительный пикник к ущелью с миссис Диксон и её управляющим – англичанином с невероятным именем – Вигглесворд.
       На трейлере они вытащили небольшую лодку с мотором сзади. И вскоре плавно скользили по водной глади под вертикальными жёлтыми скалами. Когда из-за скал стал показываться ровный берег, крокодилы, гревшиеся на нём под солнцем, стали соскальзывать в воду, оставляя на поверхности лишь выступающие глаза. На одном низком [?out crop- урожай]рыжей охрой были выведены наскальные рисунки аборигенов. Голые, зазубренные края жёлтых и оранжевых скал на вершинах создавали яркий контраст на фоне пурпурного неба в зените. Каро так сильно запрокидывала голову, чтобы рассмотреть это, что начала чувствовать, как немеет её шея, но не переставала рассматривать.
       Здесь ущелье было широким и глубоким со спокойным течением, отражавшим небесную лазурь. Они повернули туда, где берег выравнивался и устроили на берегу пикник в тени панданусовых пальм, закусив холодными цыплятами и вкрутую сваренными яйцами. Лишь на 200 миль к юго-западу находился гибельный край барханов.
       Когда Каро прибыла назад в Катерину, в гостинице её ждало сообщение: «Вызывают в лагуну Антонии. Жду к двум дня».
       Было где-то четверть второго. Каро скинула свой мокрый купальный костюм и шорты, и переоделась в юбку с блузой и полотняную шляпу. К счастью, на обратном пути её волосы успели высохнуть. Каро припудрила носик, подчеркнула губки помадой, схватила шлем, очки и кожаный лётный жакет – и была такова.
       Дэвид подошёл к двери, когда она договаривалась с миссис О’Шей, чтобы та не ждала её к вечеру. Уже темнело, или начинало темнеть, когда они достигли места назначения.
       - Отлично. Я думал, придётся лететь без тебя, - широко улыбнулся Дэвид, - не понадобится твоя помощь в качестве медсестры. Там нет больницы – только полицейский участок и лавка. Но люди интересные.
       У лагуны Антонии первым появилось радио, но доктора не было. А один из учителей серьёзно пострадал в дорожной аварии.
       Поднималась обычная дневная буря, когда они взлетели на 300 миль. Дэвид сидел на месте пилота, и Каро на этот раз была довольна; начинался «дождь из камней», и хотя они летели ниже облака, видимость была ограничена, а Дэвид знал маршрут лучше неё.
       Было около четырёх дня, когда он приземлившись у Ньюкас-Ватерс, избежал дождя. Дэвид рассортировал радиограммы к лагуне Антони, чтобы припарковали автомобиль с хорошо горящими фонарями, если они не успеют затемно.
       - Ты покорил «Цирцею», - ответила Каро на его вопросительный взгляд, - Я отгоню её на путь домой.
       Шлем и плечи её жакета из телячьей кожи потемнели от дождя.
       Они находились ещё за 50 миль от места их назначения, когда самолёт начал терять высоту [?missing- без вести пропавшие]. Это могло быть [?vapour-lock- замок пара], температура на двух тысячах футов не была высока для этого (не превышала нормы). Дэвид молча похлопал Каро по плечу:
       - Попробуем приземлиться у Эва-Даунс.
       Та обернулась и кивнула на указанные им холмы. Они простирались вдоль торговых путей до лагуны Антонии, а внизу и левее показались небольшие небольшие кучки белых крыш. Дэвид [?steeply-] нырнул, чтобы повернуть самолёт над [?faster-], и это подхватил, затем снова заколебался. Он покружил над усадьбой, подыскивая подходящее место. Пастбище для лошадей, помеченное деревьями, вроде подходило. Он перескочил крыши пристроек, затем высокую изгородь, точно осыпанную валом[?banked-сделал вираж, накренился], чтобы пройти между двумя деревьями, приземлился на даже киль и остановился в центре другого дерева. Фургон, [?tray- желоб]которого облепили чернокожие ребятишки, держась за что попало, шёл разрываясь над буграми к ним сквозь деревья.
       Через полчаса они снова готовы были взлететь. Каро определила [?oiled-up-][?spark-plugs-] и так это удостоверила:
       – Я виновата, – сказала она, – Надо было проверить механизм вместо того, чтобы идти на пикник.
       – Я мог бы это предусмотреть, – ответил Дэвид, – У меня нет диплома инженера, как у тебя, но я учился в медслужбе на собственном автобусе.
       Воздерживаясь срочной больничной станции люди пришли на чашку чая, они снова взлетели при слабом свете.
       Огромные Гималаи от облака простирались к западу от горизонта, их нежные вершины [?back-lit-] от заходящего солнца. Держась ниже, чтобы не терять из виду торгового пути, который был их единственным ориентиром, после беспокойного часа полёта, они подхватили ширь [?the wide-], уровень сверкающей воды, затем несколько разбросанных построек крошечного посёлка лагуны Антони. Но не было ни малейшего признака фар или светящихся костров, определяющих место посадки. Покружив ниже, они увидели внизу что-то движущееся – крышу фургона. И уже не выпускали её из виду до остановки сияющих фар.
       Дэвид скользил по поверхности крыши вагона и приземлялся в сиянии света, который послужил отличной взлётно-посадочной полосой. Прилетев, они тут же пошли осматривать пациента, который пришёл с ближайшей отдалённой лагуны Антони, на день рождения владельца лавки. Этот день рождения так хорошо отметили, что отправившись после празднования домой, одного отбросило фургоном, когда водитель загнал в угол также плотно. Они бы довезли его к полицейскому участку, где жена констебля миссис Симмонс положила его на кушетку, сделала компресс на огромный вспухший синяк на его лбу, перед тем как вызвать Летающего доктора. Радиобашня и передатчик находись рядом с полицейским участком.
       Доктор [?administrated-] возбуждающее, но предупредил, что не расценивает повреждение пока пациент пришёл в сознание. Пока Каро промывала и переодевала его раздражения, доктор по всем правилам вводил сыворотку. Всю ночь(вечер) они сооружали полотняные носилки, позаимствованные в лавке, в небольшой[?siting-room-комната расположения].
       Перед возвращением они посетили дом графа Бельонда, который принадлежал лавке, по просьбе полной лубры средних лет, которая пришла в полицейский участок с известием.
       - Это – жена графа, - пояснил констебль, - Она живёт в страже из-за его брата и золовки, не одобряющих, что он женился на аборигенке. По-моему, его брата уважают в итальянском консульстве в Сиднее.
       - Так ведь, женился же, - недоумевала Каро, - Такие связи не редки по всему Северу, насколько я знаю, иначе бы не было столько полукровок. Но здесь, кажется, быть заслуженным, как приличнее не жениться на женщине [?concerned-]. По-моему, это – двойной стандарт морали.
       Каро припомнился дедушка Маннинг и Дженни, которая была ему женой во всём, кроме положения в обществе.
       Прибывших в дом графа информировала аборигенка Мария:
       - Башку от шына снесло. Со стула упал прошлым веч;ром, когда праздновал.
       - Вот так отпраздновали! - прокомментировал Дэвид, когда они подходили к лавке, - Двое раненых, один серьёзно, и я бы сказал несколько плохих [?hangovers- похмелье].
       Граф, высокий, смуглый с восхитительными чёрными усами, поднялся, чтобы поприветствовать их и склонился к руке Каро. Его яркие глаза сияли от донного к другому, когда он улыбался.
       - Это- медсестра Маннинг, - стойко представил Дэвид, - Помогает Летающему доктору в этом месяце; это на её самолёте мы прилетели из Катерины.
       - Ах! Un’ aviatrice, s;? ; bellissima, non ; vero? Синьорина и красивая, и смелая!
       - Вам бы лучше показать мне это порез, если хотите, чтобы его вылечили.
       Голова графа была обвязана светлым носовым платком, что придавало ему нечто пиратское. Мария в чистом набивном [?print’-]платье порхала в дверном проёме, но не входила. Дэвид снял с головы графа повязку и обнаружил глубокую рану над правым глазом, полную запёкшейся крови.
       - Промывали? – спросил он над его плечом.
       - Почти нет. Только перевязали.
       - Я не хотел портить festa del mio compleanno , поняли? Так я держал диванную подушку на моей голове, пока кровь не остановилась.
       - Подушка не самая стерильная, - шепнул Дэвид Каро, когда они на кухне мыли руки жёлтым куском мыла.
       - Помою рану и наложу пару швов, а затем вы можете[?show off-хватайтесь] свою повязку.
       - Да, доктор, - покорно сказала Каро. А сердце её глухо ухнуло, когда тот стал рядом.
       - Анестезии не потребуется, - пояснил он графу Бельону, - Но, может, волос собаки…
       - Ah, si, Мария! Принеси мне виски!
       -Он [?swigged down- потянутый вниз]чистый [?tumblerful-], вздохнул и закрыл глаза:
       - Bene, Signor Dottore. Avanti.
       Как только операция была завершена, Мария принесла три чашки кофе на подносе.
       - А где же Ваша чашка, миссис Бельонди? – спросила Каро, усевшись за своей.
       Мария покачала головой и отвернулась:
       - Немножко!
       - Она так и не научилась пить кофе, - пояснил граф, - Вот красное вино, - Оh, si!
 [?All the same-]Мария не присела с ними, но [?faded away-].
       - Совсем как прислуга, - впоследствии негодующе сказала Каро Дэвиду, - Бояться присесть в своём собственном доме на равных!..
       - Это из-за тебя, дорогая. Меня она не стесняется, но роскошная белокожая женщина много значит.
       До вылета граф Бельон в благодарность предложил спеть для них. По его словам, голова его перестала болеть. И аккомпанируя себе на гитаре, он запел тенором, полным итальянского bel canto ”O Soave Fanciulla [или нежная девочка].
       - А что нибудь из Пуччини? – попросил Дэвид, - Che Gelida Manina[Который Ледяной Manina]… «Ваши ладошки замёрзли(?)» Я знаю одну.
       И к удовольствию Каро, он присоединился к нему, исполняя арию по-итальянски приятным тенором.
       - Ты удивляешь меня, - сказала она Дэвиду, когда они возвращались в полицейский участок с жестяной коробкой печенья, настойчиво купленной для них графом в лавке, - Полагаю в следующий раз окажется, что ты играешь на пианино?
       - Так уж пришлось к случаю. Это единственное, по чему я скучаю в Катерине. Надо спросить Тима О’Шея. Нет ли чего подобного в его баре.
       - Наверное, у тебя есть что-то корнуэлльское , - размышляла Каро, - Корнуэлльцы очень музыкальны. Фамилия вроде Треновитт…
       - Да, это фамилия моего дедушки, а бабушкина Паско – из Труро.
       - Наверняка, убеждённые методисты .
       - Только не я! – пылко возразил Дэвид, - Война разрушила мою веру. На моих глазах погибло столько молодых ребят, что теперь я говорю себе: «Не думай о завтрашнем дне, и сегодня зла хватает!..»(?)
       - Смотри-ка, ты цитируешь Библию!
       - О, да! Будучи ребёнком, я дважды в день я посещал церковь, а в средней школе ещё и воскресную.
       - Я не принимала близко к сердцу свой пресвитерианский молитвенник со школьных лет. А моя мама и не ходила в церковь, хотя моя бабушка пыталась затащить меня туда.
       Вернувшись в полицейский участок, они обнаружили другого своего пациента в сознании, но с жалобой на головную боль. Доктор проверил его рефлексы и зрение, и поставил диагноз – сотрясение:
       - Постельный режим пару дней и легкое питание, - объявил он миссис Симмонс, - Кусок начал опускаться. Не знаю, отчего он так долго был потемневшим снаружи, но наружу, по-моему, вышел из-за сильной дозы алкоголя. Полегчало?
       - Полегчало бы, - сказал констебль, - Они бы праздновали весь день до полуночи вином, виски и домашней настойкой.
       - Хорошо, что этого не случилось, когда Билли не было, - сказала миссис Симпсон, - Порой я здесь на моих собственных неделями, когда он выезжает.
       - У Вас есть возможность вызвать подкрепление по радио, не забывайте. Можете вызвать нас или помощь из Клонкарри, какой-нибудь доктор да прибудет.
       После Дэвид рассказал Каро, что Билл Симмонс вместе с констеблем Малдуном из Ньюкасл-Ватерс, который совершал поездки на тысячи миль в 25 дней до Дарвина, взял двоих заключённых для судебного разбирательства.
       - Я знакома с констеблем МакГинесом из Марри, - сказала Каро, в действительности видевшая его неделю назад и Иннамикке, - Он использует верблюдов для патрулирования пустыни. Он спас от гибели мою маму близ озера Эйр.
       - Да, они замечательные люди. По-моему, вроде канадских [?Mounties-], всегда своих выручают.
       Возвращаясь на самолёте назад, они могли пройти, Каро изучала карту, когда взгляд её упал на озеро Вудз – огромная синяя гладь Ньюкасл-Ватерс, тянущаяся до западной ветви Оверланд телеграф. Высохшие [?salt-pans-]были часто помечены на карте синими, вводя в заблуждение; хотя и могли наполняться водой.
       Делая незначительный объезд, она могла выйти наружу над озером Вудз, чтобы взглянуть на него сверху. Едва трасса скрылась под ними, Дэвид проворно развернулся. Каро подняла вверх карту внутренней стороной своего ветрового стекла, очертив в воздухе круг, и пометив точкой внизу [?jabbing- тыкание]пальцем край озера, теперь входящий в поле зрения, как отражающее солнце полотно от голубизны против рыже-коричневой пыли земли.
       Он понимающе кивнул. Начиная кружить вниз [?circled-], она подумала, что забавно может быть иметь самолёт с прицепами[?plane with floats- самолет с плаваниями], чтобы приземлиться на воды, как пеликаны. Она налетела(бросилась) вниз наискосок озера и вернулась снова. Лавки были из [?lights tree-], по большей части из задержавшихся в росте и низкорослых кустарников. Может, после всего вода просолилась? Она устремилась спуститься и расследовать, но не поспела. Могло выглядеть, как хотя, они были(внушённая) предложенная другим поплавать вместе; и этот вывод из того последнего купания был ещё яркий в её сознании.
       С неохотой сделала она крутой вираж, указывая крылом вниз на воду, затем повернула на север и начала следовать по трассе О.Т. до Катерины. Особенность такого моторного судна [?motor-track- моторный след]как это нанизанное внутри и снаружи внизу эти провода были что это извивались змеями в мёртвую петлю вокруг каждого столба. Это было потому, что путь был проложен верблюжьими упряжками первые столбы (теперь перенесённые с металлических столбов из-за белых муравьёв), которые падали[?a pole off-]этот груз первый на одной стороне, затем на другой.
       Когда они приземлились у Дэйли-Ватерс на дозаправку, Дэвид сказал:
       - В какой-то момент я подумал, что ты пытаешься приземлиться у озера.
       – Нет, только хотела посмотреть.
       – Тяжело найти чистую полосу для посадки. А ты не думала о том, чтобы потом искупаться? – заглянул он в её глаза. В его глазах мелькнула усмешка:
       – Конечно, нет!
       – Да я бы и не советовал. Там рой москитов, как рой пчёл, и даже больше. Так и жаждут крови. Однажды я пытался разбить там лагерь для оказания помощи. [?The mossies-]были похожи на серый пух над моими руками и на тыльной стороне ладоней – едва остановишься, и они накинуться.
       – Я думала, они водятся у пресноводных озёр.
       – И солоноватых. И часто пересыхающих. Сселяться вокруг, если много свежей воды в этом краю.
       Вернувшись в Катерину, он отвёз Каро в гостиницу и остался на обед. Их приветствовал на веранде мистер Тим О'Шей с укрощённым журавлём бролга:
       – Уверен и это радостно видеть вас вернувшимися невредимыми. За(для)у нас были отец с матерью от бури пошле вас в такой непрочной машине.
       Каро было приятно утомлённой после 400-мильного перелёта домой. Последнее, что мелькнуло в её сознании, когда её окутал сон, Дэвид Треновитт с весёлой искоркой в голубых глазах. Ей показалось, что их дружба крепнет с каждым совместным полётом.

       Глава шестнадцатая.

       Миссия Миллингимби, расположенная на острове дальше от [?the Arnhem Land-]побережье около 250 миль к востоку от Дарвина, выслала срочное сообщение в М.С.Т. в Дарвин [?relayed-]к Катерине для Летающего доктора.
       «[?8 YW to VID-]срочный вызов к [?C.MO.-]в Дарвин. Аборигенка восьми лет. Падение с дерева. Перелом обоих предплечий со смещением. Жалобы на сильную боль. На предплечья наложили шины и оставили без движения. В качестве обезболивания – аспирин и кодеин. Просим совета».
       
       Доктор Треновит телеграфировал, что сообщение получено, и что он может остановить первое утром. Он просил разжечь небольшой костёр, чтобы указать направление ветра.
       Дэвид и Каро определили путь по первому огню. Утро было приятным, тугой ливень с грозой, прошедший накануне днём очистил воздух. Дэвид вёл самолёт, потому что, по его словам, он лучше знал дорогу; миссия находилась рядом с двумя другими на том побережье, куда его раньше вызывали.
       - Дети там почему-то любят консервированные сардины. Я давал им пару банок из своего пайка, и они их [?wolfed-]. Каждому досталось всего по полрыбёшки. На Милингимби надо будет взять дюжины две таких банок.
       Они пролетели железную дорогу, затем направились с востока на север. Они дозаправились в Пайн-Крик, но на всякий случай захватили канистру. Миновав Диф-Эддер-Крик[?Deaf Adder Creek - Глухой Ручей Змеи ], они подошли к восточной реке Аллигаторов, пролетели ниже вдоль русла так, что смогли разглядеть крокодилов. Крупные солеводные особи, казавшиеся маленькими с воздуха, грелись на солнце или соскальзывали в разлившуюся реку. Путешественники пролетали над зелёными топями, которые никогда не выгорали, даже к концу сезона засухи. Водные буйволы выглядели серыми слизняками, а белые птицы – ибисы, белые цапли и попугаи кореллы прилетали с [?billabongs- устья реки]. Внизу мелькнула миссия Онпелли, первая из двух известных Дэвиду. Шероховатые [?scarps-] и глубокие ущелья плато Арнхем-лэнд, они пересекли у этих самых узких на северном побережье, по которому они могли следовать вокруг к Крокодиловым островам, минуя по пути миссию Манингрида.
       Вот теперь Дэвид то и дело обеспокоено поглядывал на горизонт впереди, который показался ему изглаженным тонкой серой завесой тучи и дождя. Он установил компас на северо-восток, чтобы срезать побережье, далеко отходящее к западу от их цели. После 50 миль, вглядываясь вниз сквозь случайные обломки в низкой серой туче, он сделал снаружи извивающийся жёлтый берег, окаймлённый густой зеленью. Потом слепящий дождь с визгом стёр его. До места назначения предстояло ещё 1000 миль полёта. Дэвид черкнул записку и бросил Каро:
       - Видимость падает. Надо приземляться, - и он ткнул пальцем вниз, указывая на вихревую мглу, теперь сужающуюся, чтобы рассмотреть другой полукруг тусклого жёлтого берега. Другой ясной полосы кроме песка не было, и в местах [?mangroves- мангровые деревья]подходил справа вниз к воде.
       Закрыв глаза, Каро начала тихо молиться. Она бы легко справилась со своим пультом управления, но сейчас он был в более надёжных руках. У Дэвида было лёгкое, но уверенное прикосновение к приборам, и машина слушалась его, как лошадь умелого наездника.
       Он [?circled- окруженный]вниз на тысячу футов. Он знал, что земля здесь изначально была ровной, но хотел сохранить некоторую высоту и возможность спланировать правильное торможение машины. Между водой и краем джунглей не было места. Приземлиться на берегу можно было ниже достающейся [?bogged- тонувший в трясине]. Снова всё застлал слепящий дождь.
       Дэвид [?circled- окруженный] дважды более пока дождь не поредел. Увидев прореху в туче внизу, лётчик нырнул в неё и, развернувшись над морем, пошёл назад, на посадку, носом самолёта указывая на прибрежный склон. Удар, встряска – и самолёт – вверх дном.
       Каро держалась за ремень, пока склянки, багаж и банки с сардинами не посыпались на неё. В гробовой тишине, казалось, зависло время. Каро почувствовала [?disinclined-]двигаться; хотя канистра с топливом могла быть повреждённой, и выйти следовало сразу.
       Впереди Каро услышала карабканье, и Дэвид упал на песок. Он мог быть позади, но самолёт был целиком перевёрнут – носом назад, а хвостом – к берегу. Дэвид вмиг ухватился за не застёгнутый ремень свой спутницы, и та соскользнула прямо в его объятия:
       - Каро! милая моя! Ты в порядке? Вроде побледнела…
       - Да? А я думала, вся кровь прилила именно к голове.
       - Нет, ты бледная как полотно. И на щеке синяк…
       - Синяков, кажется. Хватает.
       Он бережно положил её на тёплый, влажный песок подальше от самолёта и вернулся проверить машину. Особых повреждений, кроме как в пропеллере, не было. Колёса врылись в мягкий сухой песок и над уровнем морского прилива, немедленно затормозив, [?flipping- щелкание]их слишком.
       Он отнёс назад квадратную канистру, лишь слегка помятую, и принялся собирать всплывшие позади на побережье дрова, сыроватые, но с помощью топлива можно было разжечь костёр под большими [?tamarind-]деревьями, выросшими из семян, занесённых на это побережье за век до прибытия [?Macassar-]моряков, искавших [?b;che-de-merlop-].
       Дождь зарядил по новой. Каро, не взявшая с собой никакой другой одежды из-за жары. Кроме лётного жакета да нескольких белых халатов, промокла до костей; но холодно не было. На плечах и предплечье лётчицы оставались синяки от ремня и вдобавок – ссадины от упавшего на неё груза. Она с трудом подвинулась к огню через мягкий податливый жёлтый песок. Каро подумала, что в конце концов они живы, даже не имя определённого представления о своём месте нахождения. Даже «Цирцея» не слишком пострадала, хотя несомненно приземлилась, пока помощь шла.
       Из-за того, что поиски могли объявить сразу после того, как их исчезновение станет очевидным.
       Пока Дэвид направлял огонь, Каро отодрала крышки от двух консервных банок с сардинами, повредив правую ладонь.
       - Конечно, нас не скоро хватятся, - будто прочитал её мысли Дэвид, - Мы шли курсом до Миллингимби, а Манингриды вдали не было…
       - Если бы не дождь…
       - Может быть. Но всё же пока мы на побережье. Что меня беспокоит, так это детишки из миссии с переломанными руками, ожидающие моего прихода. Без сомнения, они вызовут доктора из Клонкарри по радио, если нас не будет.
       Клонкарри! Внезапно Каро вспомнила, что об их исчезновении узнает и её мама. Алекс всегда беспокоилась, когда Каро находилась в воздухе. Каро достала из банки масляную сардину и откусила её, не ощущая вкуса.
       Новости об исчезновении Летающего доктора и его медсестры вскоре облетели по радио до севера, и были переданы в Клонкарри, что доктор вылетел лечить пострадавшую девочку. Самолёт вылетел на поиски на побережье между Миллингимби и Манингридой, но не слишком далеко, достаточно к западу, чтобы найти пропавших. Предполагалось, что из-за снижения видимости они сбились с курса, и были теперь где-то к востоку от места назначения. Среди лабиринта бухт и протоков на Арнхемском побережье. У них могло кончиться топливо иои приземлились, ожидая лучшей погоды. Доктор Треновитт всегда возвращался невредимым из обучений и аварий и был настроен оптимистично.
       Но Алекс боялась худшего. Ей не спалось без снотворного, после которого она просыпалась с помутнившем сознанием и в подавленном состоянии. Она просилась в ночные дежурства, чтобы работать без отдыха в больной палате, чем беспокойно спать.
       В больницу принесли юную аборигенку. Когда доктор аделаидской миссии снаряжал самолёт, чтобы взять носилки. На обратном пути в Клонкарри они следовали вдоль восточного побережья далеко за реку Гойдер, но от маленькой «Бабочки» и след простыл.
       Услышав это, Алекс подумала, что Каро с доктором потерпели крушение в море.
       Дни напролёт в поисках участвовали четыре самолёта: один – от «Кантаса», другой – от аделаидской миссии, и ещё два – от Королевских ВВс Австралии с базы в Дарвине, и все миссии и ловцы жемчуга[?pearling-] [?luggers-]в радиофицированных районах были подняты на ноги. Побережье было таким диким, глубоко отрезанным, лишь миссионерские поселения для аборигенов – на прочёсывание каждой бухты и речного устья могли уйти недели. Но маловероятно, что пропавшие оставались близ устья реки, в которой водились крокодилы. Да и для питья вода из реки не годилась даже после дождя – разлившиеся реки могли быть солёными.

       Дэвид Треновит развернул самолёт прочь от извилистого места и посадил его так, чтобы поймать дождевую воду.
       - В этих скалах вода будет на другом конце берега, - заметил он, - Даже, если дождя больше не будет.
       - Мы ещё можем подойти к устью реки?
       - Нет.
       - Почему?
       - Потому что оно мутное с мангровыми деревьями. Его любят солеводные крокодилы.
       - Ой!
       Поначалу Каро наслаждалась сардинами. Рыба была масляной и не сухой. ( К тому времени у них ушла половина банок – больше сардин ей уже не хотелось!)
       С тех пор, как они шли от костра, а ссадины и синяки начали подживать, Каро решила, что может пойти вниз к той точке и поплавать, из-за солнца, которое вышло и под которым можно было высушить на скалах одежду.
       - Не смей! – приказал Дэвид, - Разве что, пойдём вместе, чтобы я смог защитить тебя от крокодилов.
       - Они действительно так ужасны?
       - Очень-очень!
       Каро с досадой взглянула на изгиб от глубины жёлтого песка, усаженного зеленеющими деревьями, на ясное, бирюзового цвета море, колеблемое мелкими волнами. Такой чудесный берег, а вода так манит…
       - Ну и пусть, - поднялась Каро.
       Дэвид принёс флягу и повёл Каро. Оба шли по крепкому, влажному песку у кромки воды.
       - Лучше не ходить.
       - О, да. Не хочется оставаться одиноким исследователем.
       Каро хорошенько искупалась, и не верила, что в такой прекрасной воде и вправду могут быть крокодилы. Но когда Дэвид настойчиво позвал её держаться ближе к берегу. Каро послушалась. Она позагорала в своём нижнем белье, пока её комбинезон сох на скалах. Начинался полдень, и тропическое солнце входило в самую силу. Путники находились лишь в 20 градусах от экватора. На дальнем конце берега темнеющие мангровые рощицы покрыли эту точку.
       Когда они наконец пошли назад к самолёту, приличная дистанция между ними, песок был таким горячим, что она шла по правой стороне, где круто разбегался прибой. Дэвид оставался в обуви, и направился к краю джунглей набрать дров.
       Внезапно он остановился, всматриваясь в песок, и пошёл назад навстречу пометки уровня воды.
       - Иди, взгляни на это!
       Каро собрала полувысохший комбинезон, набросив его себе на плечо. От наступления на эти предметы одежды, затем собрав их и бросив вперёд и снова прыгнув на них, Каро облегчила себе путь по горячему песку к Дэвиду.
       Он сжал её руку так сильно, что мог бы быть новый синяк:
       - Видишь? – и он указал на отчётливо выделяющиеся следы крокодила: когтистые лапы и выемка, прорытая хвостом. Следы вели к зелени. Распахнув глаза, Каро взглянула на Дэвида:
       - Да… Какой большой!.. – уставившись, вздрогнула она.
       - Пойдём назад и возьмём немного дров. Лучше не гасить костра всю ночь. Может, до утра он уйдёт в море.
       Каро держалась очень закрыто к нему в сторону моря, чтобы отдохнуть от дороги.
       Вернувшись в разбитый лагерь. Дэвид огородил его брезентом лишь шестифутовым квадратом, спускаясь из лесной кромки к берегу, чтобы отклонить большие капли. Дождевые тучи снова нависли над морем. Костёр горел под деревом, так, чтобы ливень не достал его. Они собрали пожитки из запасной одежды и после другого подкрепления сардинами съёжились под брезентом, когда дождь зарядил снова и [?doused- окунувший]последние лучи западного солнца. Каро немного спустилась к берегу быстренько помочиться, чем правда среди тёмных деревьев.
       «Кажется романтичным, когда здесь звёзды, луна и сияющие под ними море, - подумала Каро. Ей не было холодно, так как её одежда высохла, но она поёжилась, - Если бы не дождь, к-крокодилы и [?sand-flies-песчаные мухи]!..»
       Разражённые крапинки разбегались от заката, но теперь дождь казался укрощённым ими.
       У Дэвида в руках была большая охапка дров, немного влажных, настолько, чтобы дымом отогнать москитов, и ворох сухих [?under barks- под корой], чтобы поддерживать огонь.
       - Знаешь, тебе будет удобней, если прислонишься ко мне, - сказал он Каро, и они уселись почти спина к спине, пока она разговаривала, прижавшись спиной к его широкому плечу. Спать было ещё рано. Но оба устали после долгого перелёта и ушибов от падения. Целомудренно поцеловав Каро в щёку, Дэвид сказал:
       - Спокойной ночи, дитя моё! Закрывай глазки! Я послежу за костром.
       Каро улеглась, прислушиваясь к плачущему кваканью дровяных жаб и гулкому плачу какого-то ночного животного летучей мыши или птицы. А какие звуки издают крокодилы, кроме клацанья челюстями? Каро передёрнула плечами и сжалась как младенец, обхватив ноги руками. Она обрадовалась, когда Дэвид вернулся и лёг рядом на свои пожитки. Хочет ли она, чтобы он обнял её и был с ней? Конечно, да. Но он придерживался какого-то принципа либо не «заводить с ней интрижки», либо быть верным своей жене. Каро не настаивала. Её сердце и дыханье замерло, и вскоре она уснула, в духе от непарного положения и [?down-hill- скоростной спуск], стараясь заснуть слоняясь по берегу. Но песок внизу был тёплым и мягким. Её последней мыслью были слова Дэвида после падения: «Каро! Милая моя!»
       Через какое-то время она уснула. Дождь перестал, водяные жабы умолкли, лишь вода с деревьев, капля за каплей постукивала о полотняную крышу. Что-то вопреки тишине разбудило её. Продолжая лежать не шевелясь, она прислушалась:
       - Ой, вот оно! Шлёп- шлёп-шлёп – по грубому песку. Крокодил? Затем что-то вцепилось ей в волосы и дёрнуло. Вскрикнув, Каро, села:
       - Дэвид!
       Тот моментально проснулся и потянулся за электрическим фонарём, который принёс из самолёта. Он посветил на кучу и покачал её в полукруге. Бумажный шорох и стайка химерических крабов* с глазами на макушке [?sidled away- незаметно направляемый далеко]. Они были бледными[?stilt-legged- сваяногий], размером с ладонь, пока таяли в кольце тьмы.
       - Всё в порядке! Это всего лишь крабы вышли на охоту!
       - Они вцепились в мои волосы!
       - Проверяют, живая ты или нет. На живое нападать у них смелости не хватает.
       - Они отвратительны!
       - Согласен, выглядят странно, - он подбросил дров в костёр. Низко над океаном показалось несколько звёзд, сияя ровным светом, такое разное из-за алмазного сияния морозной ночи.
       - Утро должно быть хорошим. Больше шансов, что нас заметят с воздуха, - заметил Дэвид.
       - Думаешь, нас будут искать потом?
       За первое время она почувствовала приступ боли сомнения, что они могут быть спасены; не когда, а спасутся ли вообще?
       Уснула она нескоро: её слух всё ещё тревожил скрежет крабов – шлее, шлёп, шлёп – [?to undermine- подорвать]её.

       Клонкарри был на связи с Дарвином, островом Элчо, миссиями Милингимби и Манингрида. Дарвин связался с [?luggers-]в Арафурском море. Могли отправиться на поиски за обломками крушения между островом Элчо и мысом Арнхем. Милингимби выслал небольшую миссионерскую шлюпку, а из Манингриды чернокожие путешественники проходили вдоль восточного берега реки Манн и берегов [?Boucaut-] бухты Бэукот. Ни один из них не искал дальше, чем западное направление; хотя никакая миссия не слышала над головами самолёта во время нелётной погоды, когда самолёт исчез.
       Алекс на ночном дежурстве потратила большую часть дня, пытаясь поймать новости на радиобазе. Её недоверие к небольшим аэропланам возрастало. Во власти своего страха она даже предположила пойти как наблюдатель в одном из поисковых самолётов, но ей вежливо объяснили, что опытный навигатор может быть от(из) большего использования. Также самое большое число пассажирских мест было [?taken up- поднятый]с рулонами москитных сеток, постелей и провизии и мазей от укусов насекомых и [?citronella- цитронелла-; repellent отталкивающий - ] и водонепроницаемых покрытий. У пропавших вряд ли была нехватка воды в это время года. Если их самолёт более или менее уцелел, у них есть немного медикаментов и необходимого снаряжения. Если же нет – это взаимоисключаемое было [? spelled out- разъясненный], но если бы самолёт утонул или сгорел, чтобы быть несколько исследователей(топографов) было маловероятно.
       Алекс хотела бы помолиться, но она с детства разучилась молиться. Богу было не известно об ужасах, творящихся с людьми; или, что он знал, но не был способен их остановить. Каждый он был неизвестный и [?uncaring- незабота]или всезнающим, но важным.
       Незадолго до исчезновения Каро, из усадьбы привезли ребёнка, страдающего от столбняка, слишком запущенного, чтобы ввести сыворотку. Малышка умерла от истощения через несколько дней, но не перед этим Алекс могла видеть её страдания от ужасных спазм, когда её челюсти сжались, а голова откинулась назад к пяткам; и полное сознание всё время вопреки сильным барбитуратам.
       Алекс сидела возле неё, сжав собственные зубы, в сочувственной агонии. Она пыталась напевать старые пресвитерианские гимны, чтобы успокоить своё сознание. Дойдя до «[?All Things Bright and Beautiful-]…» Всё создано Им. Он сотворил и паука-птицееда и смертоносного [?stonefish-], дифтерийные и холерные палочки, крошечные вирусы, несущие столько зла в мiр. Эту загадку пытался разрешить ещё Вильям Блейк в своём стихотворении «Тигр»:
       Тот ли он тебя создал,
       Кто рожденье агнцу дал?
       Нет, Алекс почувствовала, что не может молиться о спасении своей дочери. Но она всем сердцем возжелала, чтобы её дочь осталась жива.

       Глава семнадцатая.

       Каро проснулась в радостном настроении. Было влажно и удушливо. Первой её мыслью была – искупаться в великолепном чистом море, с крокодилами или без. Днём она чувствовала больше уверенности. Вторая её мысль была о завтраке, пока ей не вспомнилось, что у них были одни сардины. Если бы хоть горстку муки, чтобы испечь лепёшку. Подошедший с охапкой дров Дэвид, сбросил их около костра:
       - С добрым утром! – бодро приветствовал он.
       Каро уселась, протирая глаза, и посмотрела вниз на берег. Моря видно не было. На месте моря тянулись акры серой, [?glistering-]тины почти до горизонта, где серебрилась тонкая полоса.
       - Море! – вскрикнула она.
       - Ушло с отливом. Здесь фиксировали отлив до 25 футов.
       - Вот те на! А я-то намеревалась искупаться!
       - А как начёт завтрака? Сардины au naturel , сардины в масле или сардины без тостов?
       - Фе! Я уже и вкус к ним потеряла!
       Но всё же её молодой аппетит был ещё силён к преодолению отвращения. Рулон туалетной бумаги, хранившейся в самолёте ещё с первого перелёта, помог очистить самые крупные сардины от масла.
       После завтрака они немного прогулялись по слякоти и нашли немного [?whelks- прыщи] , но самые большие раковины были пусты, появляясь, чтобы уйти на жертву, но, действительно, дом к крошечным рачкам-отшельникам. У них были тонкие паучьи ножки, и Каро, вынув из волос заколку, извлекла из раковины кусочек мяса.
       - Нам надо поддерживать костерок, как сигнал для лодки или самолёта, - сказал Дэвид, - Подброшу туда немного промасленных тряпок, чтобы дым был потемнее. А то сквозь макушки деревьев могут не заметить. Можем сжечь пропеллер – он из хорошего сухого дерева.
       Каро уселась на песок в тени крыла, пока Дэвид обламывал куски от расколотого дерева. На Каро была её белая хлопковая форма медсестры с застёжками впереди, но без белого накрахмаленного передника и манжет, завершавших её; чтобы было не так жарко, Каро не стала надевать нижнее бельё. В своей белой хлопковой шапочке она чувствовала себя светской дамой на рыцарском турнире.
       Дэвид сел рядом с длинным обломком дерева с [?sharp point - острый пункт]сосредоточенно. После перенесения опоры к огню, он объявил:
       - Пройдусь вдоль мангровых деревьев, может найду пару крупных съедобных крабов. Превосходное угощение!
       И босиком, в майке и шортах он прошёл вниз к [?firmer- более жестко, (закрывать борозду), деталь посадочной машины]песку у кромки. Каро пристально посмотрела с недоверием:
       – Подожди! Не оставляй меня! – и побежала за ним, спотыкаясь в мягком песке.
       Тот остановился:
       – Не надо со мной. Кто-то должен следить за костром в случае, если пролетит самолёт. И присматривать около [?wreck- авария]. А то меня могут не заметить в мангровой роще.
       – А вдруг тебя схватит крокодил?!
       – Надеюсь, днём они не выходят. И я вооружён, – (хрупкой доской, которую крокодил может хрустнуть своими челюстями, как спичку), – Ступай! Я не задержусь.
       В кармане его шортов было немного бечёвки для связывания грозных клешней крабов, чтобы их перенести. Ему, как и Каро, приелись сардины, потому он и сделал л;су из длинной бечёвки. Крабовое мясо должно было послужить и хорошей приманкой для рыбы.
       Его высокая сутулоаватая фигура уменьшалась в поле зрения Каро по мере его удаления, пока его совсем не охватили заросли мангровой рощи. Внезапно Каро почувствовала приступ одиночества, где-то в северной точке Австралии, на побережье прекрасно поющего Арафурского моря.
       Каро слонялась вдоль тенистой(грязной) кромки, разыскивая побольше [?whelks- прыщи], затем отнесла их в лагерь. Усевшись в тени, она уставилась в одну точку впереди в мангровой роще. Ни шороха. Если бы проходили лодки, увидели бы снаружи от поля зрения, куда ушло море. Наручные часы Каро ещё ходили, держась на прутике для безопасности. Час тянулся невероятно медленно… Каро сильно испугалась, чтобы идти вдоль к рыжим скалам выстирать в воде свои штанишки, Дэвида можно было найти среди скал. Он говорил , что там больше одной впадины с хорошим запасом.
       С тоски Каро начала дремать вопреки беспокойству за Дэвида, когда шуршащие и ломающиеся ветви в редких зарослях сзади неё заставили её вскочить. В ужасе обернувшись, Каро ничего не разглядела. Так скоро как могла она заставила свои оцепеневшие члены двигаться, побежав вниз к берегу к самолёту и забралась туда, усевшись на дно корпуса аэроплана между двумя колёсами. Может ли крокодил, если сильно голоден, сломать своими челюстями крылья и корпус? Самолёт был лишь механической конструкцией, но здесь Каро чувствовала себя в безопасности, поглядывая на прекрасный пустынный берег. На горизонте расширялись серебристые струи воды. Начинался прилив.
       Каро всматривалась вдоль жёлтого песка по направлению к мангровой роще – ни малейшего намёка, но [?a shimmer- мерцание]от жары. О, Господи, а если он больше не вернётся?!. Она заставила себя отвернуться, чтобы рассмотреть медленное движение прилива. Медленно сосчитав до ста, она обернулась, пристально изучая берег со следами крокодила. Если Дэвида не будет до темноты, сможет ли она уснуть здесь без [?falling off- уменьшение]? Если только у самолёта было правильное направление [?way up-]!
       Каро всё смотрела и смотрела в единственную точку в зарослях. Тёмный призрак отелился из тёмных зарослей, направляясь вдоль края [?glistering-]тени прямо на неё…
       Это был он, он самый – Дэвид! Каро шлёпнулась на землю и побежала к нему навстречу по влажному песку у края тины. Мягкий песок от самолёта обжигал её ноги, но она этого не замечала.
       - В широком ровном из-за отлива пространстве, Дэвид казался невероятно высоким, как языческий бог или герой морских легенд…
       Когда Каро подбежала совсем близко к нему, он наклонил свою палку, и она увидела что-то очень большое, серебристую рыбу [?impaled- соединенный]на ней. После чего обратила внимание на связку крабов в его другой руке.
       - О, милый Дэвид! – зарыдала от радости Каро. Со времени, как она искала его, лицо её увлажнилось от слёз. Обняв Дэвида, Каро уткнулась лицом в его майку.
       - Что с тобой, детка? Думал, ты обрадуешься, увидев мой улов.
       - Я… я… Ой!.. Я думала, ты погиб, и слышала кро-крокодила в кустах прямо за лагерем и испугалась…
       - Маленькая! – Дэвид бросил на песок рыбу и крабов, и, обхватив Каро, покачал, - Прости, прости, прости! Маленькая! Спорим, это был большой валл;би или большой казуар или вроде того.
       Он поцеловал её влажные от слёз глаза , щёки, шею, а потом – губы, покрыв её потоком струящихся поцелуев, пока она тянулась вверх и тащила его голову, жадно против её, и оба заблудились в долгом поцелуе, смешав свои губы, языки, зубы. Дэвид стоял, широко расставив ноги, [?wide-braced- широко-окруженный], а Каро вцепилась в него [?harden- укрепитесь, ожесточаться]против своего бедра. Но даже в тисках желаний успешный охотник помнит о своей добыче. Через какое-то мгновение Дэвид выпустил Каро из своих объятий, подхватив страшного вида крабов, пока делающих ограниченные моменты их грязными клешнями.
       Он протянул Каро палку с серебристой связкой рыбы на ней, продолжая обнимать Каро другой рукой побежал вверх на берег, почти неся её над рыжим горячим песком около деревьев. Сломав несколько зелёных ветвей, он положил на них в тени свою добычу. Затем потащил её вниз на пожитки, расстеленные под навесом и начал расстёгивать пуговицы её единственной одежды, целуя каждое открываемое место.
       - О, Боже, Каро! – бормотал он, - Какой же я дурак, что раньше не догадался! Я так желал тебя, касаясь тогда твоей спины...
       - Молчи, - прошептала она. [?Quivering- Дрожание]расплавленный, восприимчивый – она не чувствовала ничего подобного со времён Малькольма. Но даже с тем она не чувствовала гармоничного единства, моментальный и изначальный экстаз в один миг, именно так и было с Дэвидом. Без сомнений, это не было простым физическим соединением, обычным слиянием двух тел, но вмиг она целиком предалась любви. Как морской прибой двигался навстречу жёлтому песку.
       Влюблённые оставались нераздельны, погрузившись в мягкий сон, их руки и ноги переплелись. Похоже, две найденные половинки соединились в одно целое. Проснувшись, они искупались в истоме. Когда они оставили друг друга, разлучённые громким [?thwacking-] шумом.
       - Полдень слишком жаркий для любви, - засмеялся Дэвид, - С трудом вытирая груди выброшенной рубашкой, - Теперь на очереди – еда.
       Оставалось немного воды, и он переместил сосуд так, чтобы в него стекал дождь [?tarpaulin- брезент]. Но он пошёл вниз, почистил рыбу в море карманным ножиком.
       - К чаю у нас будут холодные крабы, - сказал он, - Меня не забавляет питание ими, зная, что минуту назад они были живы.
       Рыба, пойманная в разлившимся водоёме, по самой большой удаче. Поджаренная на зелёных стеблях, она была скорее сухой, но намного лучше консервированных сардин.
       Но когда он мог именно положить краба, ещё вяло шевелящегося, на угли, чтобы приготовить, Каро возразила:
       - Ты же не будешь готовить его живьём?!
       - Так ведь…варить-то ни в чем. С другой стороны, сама знаешь, у крабов такая примитивная нервная система – не сравнишь с человеческой!
       - Не буду его есть!
       Дэвид пожал плечами:
       - Ладно, - он положил краба, принёс кусок деревяшки и вымыл в раковине о его голову, он жаловался , что при этом уйдут соки, и крабовое мясо будет суховатым:
       - Ты не уравновешена, - холодно заметил он, -[?the wheeks-]готовят ещё живыми.
       - Д-да, но…
       Это была лёгкая трещинка между ними.
       Каро знала, что доктор; не придают значения[?empathy- сочувствие]страданиям предмета; некоторые медсёстры – тоже; ей вспомнилось , как она начиная работать была нетерпеливой с вопящими роженицами. Она жаловалась Бетти, что с докторами тяжело, а здесь у неё произошла безумная любовная связь с одним из них!..
       После всего этого холодный краб показался восхитительным.
       Той ночью Каро не беспокоили ни крокодилы, ни химерические крабы. Было слишком жарко спать обнявшись, они лежали порознь, касаясь друг друга ногами и крепко держась за руки.
       - Если бы не мама, которая до боли будет переживать за меня, я бы не желала, чтобы нас нашли. Подобное не повториться.
       - Знаю. Это одно из очаровательных мест за пределами однообразной жизни.
       - Верю, что время может распространяться в разнообразной степени и в разнообразных обстоятельствах. Как долго тянуться мгновенья, кажущиеся человеку бесконечными, пока он тонет или падает на землю с нераскрывающимся парашютом. Они не могут быть размеренными. И если мы можем достаточно наполнить жизнью, любовью, радостью и воодушевлением, несколько дней они будут стоит с миссией однообразия.
       - Да, я верю, что это произошло от повышения сознания. Мы поняли это на войне, зная о потерях на опасных постах внизу; и в течение боя все чувства уходящего времени были притуплены. Так заполним его любовью. Пока можем, - и Дэвид потянул Каро в свои объятия.
       Конечно, не в последний раз, Дэвид Треновит, не раз пропадавший в буше со своим небольшим самолётом, без радиосвязи, доверчиво предположил их скорое спасение. Каро не была уверена, а просто знала, что их совместное исчезновение к настоящему времени попадёт в газеты всех областей. И именно об этом узнает не только Алекс, но и бабушка Франсеза в Аделаиде, и будет беспокоиться. А жена Дэвида…
       На четвёртый день после их вынужденной посадки, самолёт с базы в Дарвине принёс от медслужбы Северных территорий, как перемещение для(из-за) Летающего доктора со времени его исчезновения, увидел это крушение на берегу в одном [?Junction- Соединение]заливе. Самолёт был перевёрнут, пролетев больше, чем обычно от поиска между Манингридой и островом Элчо. [?Circled-]ниже , пилот заметил две фигуры, выбежавшие из-под укрытия в западной части побережья, а из-за деревьев поднимался перистый дымок. Он махнул им и сбросил пакет с продуктами и москитные сетки, указывая в направлении Дарвина, и покачнув на прощанье крыльями. По радио же передал: «Самолёт найден. Оба живы» - на всю Австралию.
       Алекс услышала это по радио на базе в Клонкарри и, сжав ладони, благодарила Судьбу, или кого бы то ни было, отвечающему за человеческие жизни.
       За чередой безмолвных дней она не размыкала ладоней, не смыкая глаз, с тоски бродя взад и вперёд. Потом поступили новости, что миссионерский[?lugger-]с Манингриды мог поплыть вокруг, чтобы подобрать их завтра и отвезти в миссию, где была взлётно-посадочная полоса, с которой они могли вылететь в Дарвин.
       Дэвид и Каро в молчаливом(воодушевлении) махали самолёту. Спасение означало окончание их хотя бы краткой идиллии единства тел и душ на острове. Благодаря(Несмотря на) химерическим крабам, москитам и мухам. Но когда упали пакеты, захороняя самих себя в мягкий песок, он и бежали отыскивать их, как дети, ожидающие Рождественских подарков.
       Москитные сетки сделали их ночи более удобными, но хлебу они обрадовались больше всего. Каждый оторвал открытую буханку и жадно жевал её, до этого они даже нашли консервированное сливочное масло с открывалкой.
       – Я заметил, – с полным ртом заговорил Дэвид, – когда голоден, мечтаешь не о таких уж экзотических угощениях, не о жареной индейке или копчёном лососе, а добром куске хлеба с малом.
       Кстати, в пакете был и мешочек с мукой – полуфабрикатом для теста, наверное, на случай, если свёрток с хлебом упадёт в море. Дэвид [?proceeded- перейденный]испечь лепёшку в горячей золе. Когда та была готова, Дэвид пошлёпал по её дну, и она издала подлинный глухой звук хорошо пропечённого пресного хлеба[?soda-bread-]. Они отломали куски хрустящей корки и съели их со сливочным маслом, но не раньше чем проглотили свежих крабов с соком манго, к которым так привыкли за последние четыре дня.
       Полдень только начинался, и этот[?once day- однажды день]прилив был достающий позднее каждый день.
       – Если выслали за нами[?lugger-] и ждут прилива, то он прибудет где-то за полдень или почти под вечер за нами, чтобы погрузить его самолёт на корабль.
       – Так что у нас ещё день?
       – Да, ещё один день вместе.
       Он сцепил пальцы своей правой руки с её пальцами и потащил её в укрытие целоваться:
       – На твоих губах сливочное масло и уже не осталось запаха сардин. Приятная перемена.
       Они закончили, что самое лучше завершение трапезы с большой эмалированной кружкой сладкого чая, сваренного в котелке[?quart-pot-], что заключён был в пакет с серыми одеялами и москитными сетками, [?replete- переполненный], глядя на подходящий прилив.
       Завтра, – лениво сказал Дэвид, – Надо будет собрать все вещи в самолёте и выложить их кучей на берегу. Если(прибудут позже)задержаться у нас на много времени. Видишь, с какой силой может падать вода.
       В то время с тех пор как они провели вместе следующий день, они всё говорили и говорили, исследуя каждую часть другого и надеясь на будущее, и идеи и жизни и времени, вкусах и отвращениях, предрассудках и (верованиях) убеждениях, делились воспоминаниями. Каро рассказала Дэвиду о Малькольме, о том, что Дэвид стал для неё первым, кто помог ей забыть ту неудачную любовь. После чего Каро робко спросила Дэвида о его жене Маргарите:
       – Ты ещё любишь её?
       – Нет. И уже давно. С той самой первой встречи в Бёрктауне я не переставал думать о тебе.
       – Правда? – обрадовалась Каро, - На меня ты тогда тоже произвёл незабываемое впечатление. Я и в Нормантон-то летела, надеясь увидеться с тобой! Помнишь, ты сказал: «Край необъятный, а народу мало!» Тогда, в тот миг такое заключение казалось нелогичным, но теперь я понимаю, что ты имел в виду. Сидней много меньше в районе, но ты бы больше маловероятно побежать в какой-то ты знал в эту улицу, так как ты ориентируешься в Северных территориях, потому что знаком здесь с большинством обывателей.
       – В роде того...
       Дэвид поведал Каро, как десять лет назад он женился. Его жена не хотела детей, и была увлечена игрой в бридж, который ему самому казался скучным. Маргарита всегда следила за собой, даже в жару; а вечерний ритуал подготовки ко сну, занимавший по полчаса и больше, отнимал всякое терпение. Ей надо было постирать кое-какие штанишки в ванной и почистить зубы, накрутить пару бигудей на макушке, намазать лицо холодным кремом, потом нанести освежитель, затем увлажняющий крем[?push back- пододвинуть обратно] [?the curticles-]на почти с оранжевой палочкой, взбить спускавшиеся ниже плеч волосы щёткой. Затем, очистив и освежив лицо от маски и зубной пасты, она наконец забиралась в постель.
       – У меня ещё оставалось желание, - признался Дэвид, - Любовь и секс – две ветви одного дерева, но не всегда одно и то же. Притворство, благодарность, привычка и совместный опыт – всё это помогает поддерживать узы брака от распадения. Но раз произошло такое – это снесло меня с тормозов, и не думаю, что смогу вернуться к спокойной [?domesticity-]. Меня захлестнуло волной.
       – Несколько возвышенно, - задумалась Каро, - Деревья, ветви, тормоза и захлестнувшие волны. Но я уловила твою мысль.
       – Не будь столь педантична. Короче – я люблю тебя и хочу всегда быть с тобой.

       Глава восемнадцатая.

       Экипаж [?the lugger-] управляемый, чтобы доставить самолёт в исправности, затем накрыл его брезентом, хорошенько привязав внизу и оставил так. Каро терпеть не могла видеть «Цирцею» покалеченной и заброшенной, но Дэвид успокоил, что когда добудут новый пропеллер, пилот и механик могли быть принесли с лодки с запасным горючим и рулонами циновки для временной беговой дорожки. Пилот мог бы взлететь с берега, это было надеялся, и повернуть «Бабочку» к Дарвину для техосмотра. Когда это было проделано, он лично обещал переправить её в Квинсленд.
       Между тем потерпевшие крушение были доставлены назад к взлётно-посадочной полосе у Манингриды, откуда самолёт доставил их в Дарвин на встречу с местной прессой с камерами.
       Жены Дэвида не было, но он позвонил ей один раз. Автомобиль медслужбы мог доставить его прямо до дома. Дэвид спросил Каро, не хочет ли она пойти с ним домой к ланчу, но той не захотелось встречаться с его женой, и он вздохнул с облегчением. Почтовый самолёт сделал краткую остановку в Клонкарри, так что Каро купила билет в «Кантасе». Им с Дэвидом пришлось прощаться прилюдно, даже без последнего поцелуя.
       Дэвид мог послать радиограмму в больницу в Клонкарри, чтобы Алекс знала, что её дочь в пути.

       Алекс ждала в аэропорту, даже едва убедившись, хотя что её дочь возвращается. После всех беспокоящих её впечатлений, даже после обилия новостей о пропавших. Теперь найденных целыми и невредимыми, ей всё же слегка не верилось.
       Когда прибыл самолёт «Кантаса», направился к небольшому залу ожидания и остановился, Алекс. Нарушая все правила, выбежала встречать его. По трапу спустилась стройная медсестра в белой форме – ветерок весело трепал её золотистые волосы.
       – Каро! Доченька! Маленькая моя! – руки матери обнимали живое тело дочери, которое она почти не надеялась ощутить снова, – Дай-ка взглянуть на тебя! Ты в порядке?
       – Как всегда, мама! – ответила Каро, хотя с лёгким замешательством, возвращая ей поцелуй, – Ты же знаешь, сюда нельзя.
       И тут же отметила взглядом. Что жена Дэвида даже не удосужилась прийти в аэропорт, чтобы встретить его наедине с распростёртыми объятиями.
       Приземлившись в Клонкарри без своего самолёта. Каро беспокоилась и [?moped for- мопед для], что оставила очаровательный остров ради поломанной «Цирцеи», и прежде всего, ради Дэвида – теперь по-видимому вернувшегося к жене. Она не сказала матери, почему она так расстроилась, но Алекс догадалась по изменению её лица, когда та получила письмо со штампом из Дарвина. Ей хотелось, чтобы Каро была счастливой, но также не верила в возможность развода, зная, что доктор Треновит женат.
       Алекс могла лишь надеяться, что её девочка перенесёт эту боль не слишком болезненно (девочке было почти 22 года!).
       Старшая медсестра недавно ушла в отставку, и Алекс назначили на её место в больнице в Клонкарри – должность ответственная, чему она обрадовалась. Прежняя старшая медсестра придерживалась устаревших взглядов, а Алекс начала вводить некоторые изменения. Первым из которых было, чтобы медсёстры не прятала руки за спину, разговаривая со старшей. Инициатива даже поощрялась.
       Не прикреплённые белые спадающие шапочки были в ходу, но саамы формы были больше [?freer- свободнее]и более подходили к жаркому климату чем те, в которых она сама обучалась, сшитые не к месту, с накрахмаленными воротничками и манжетами. Алекс разрешила медсёстрам светло-голубую форму с короткими рукавами. А ещё она зарегистрировала весёлую девушку-аборигенку в качестве запасной медсестры, что слегка шокировало пациентов постарше.
       В выходные Алекс и Каро порой выезжали на пикники к непересыхающему водовороту в Клонкарри или даже большой [?afield- далеко от дома]к верховьям реки Лейхардт; но зимой реки пересыхали, а летом чернозём делал возможными дороги болота. Кое с кем на станции она подружилась и иногда проводила с ними выходные. За их дочерью присматривали из-за полиемелита – она выздоровела, к счастью, без паралича. Их имение стояло на смеси рыжего суглинка и чернозёма около 50 миль к северу, закрывая с маленькими, но объёмно белоствольными эвкалиптами или задержавшимся в росте спинифексом; а после дождя трава Митчелла отлично годилась на корм скоту.
       Алекс любила свою работу и не думала о новом замужестве, хотя получила предложение от её бывшего пациента, старого скотовода. Это был вдовец со слабым здоровьем, ищущий сиделку на оставшиеся годы.
       Затем в больнице сменился доктор, который гнал её с некоторым упорством. Алекс слегка заигрывала с ним, но не находила его слишком привлекательным и был рада, когда его перевели. Порой её трёхлетнее замужество казалось сном, но Каро была живым продолжением Джима. Иногда, взглянув на фотографию его в кавалерийской форме, Алекс не представляла его реально. Чаще всего её припоминалась из первая встреча в Херготт и первый год совместной жизни в имении Каппамерри.
       Каро написала в Квинслендское отделение совета воздушной медицинской службы, предлагая свои услуги в качестве Летающей медсестры в дополнение к услугам Летающего доктора, одна, на собственном самолёте она могла летать к женщинам из отдалённых усадеб, оказывая акушерскую помощь и начать регулярные обследования как белокожих, так и чернокожих ребятишек для профилактики дифтерии и столбняка. Она могла бы также вылетать с доктором на вызовы к тяжело больным и так же хорошо справилась бы с вождением миссионерского самолёта, как и управляться с тяжело больными в действующей на поле операционной или отвозить их на базу в больницу. Отделение недавно получило существенное завещание. Джон Флайн уже планировал основать подразделение в Нормантоне, чтобы обслуживать [?Cape York Peninsula-]маленькие отдалённые посёлки полуострова Кейп-Йорк, от Кройдона до Джорджтауна, бывшие центры старателей среди скалистых холмов около ста миль вдали от залива. «Кантас» не предоставлял своих самолётов для транспортировки из Клонкарри из-за гористой и шероховатой местности.
       Именно когда это произошло, комитет получил заявление Каро к Джону Флайну, который путешествовал на запал от Эллис Спрингс со [?”Skipper” Patridge-], годами бродившего по необжитым районам в качестве «церковного дозора»для миссионерского [?”Skipper”-], имел видимый как и его жена, обычно путешествующая вместе с ним, вносила комфорт в уединённую жизнь женщин из имений, годами не видевших белых посетительниц; а она не была медсестрой. Он побудил Флайна дать Каро работу.
       - Я чувствую её наклонности, - пояснил Флайн, - Это же дочь сестры МакФарлайн, знаете, из Клонкарри? Работала в Бёрдсвилле и Марри с самых первых дней. Знаю, что её дочь сильная и находчивая и независимая, а также хорошая лётчица, как и медсестра. К тому же молода и не лишена чувства юмора.
       - Звучит заманчиво, - сказал[?”Skipper”-].
       Так кроме них объявляющих ради пилота на новую базу Летающего доктора в Нормантоне, Каро приняли на службу. Её также могли вызывать для транспортировки проживающего на одном месте Летающего доктора, половину всего своего времени находящегося в Кройдоне. Пробег её самолёта [?mileage- расстояние]вполне соответствовал жалованию. Когда не было необходимости отвечать на срочные вызовы, она могла бы помогать в регулярном медицинском обслуживании больных со скотоводческих ферм и миссий для аборигенов, рассыпанных по северу.
       Возгордившись, она связалась по радио с базой в Дарвине узнать, когда починят её самолёт. Ответили так же скоро, как самолёт доктора Треновита вернулся в обращение; он был почти готов, но доктор пользовался им во время срочных вызовов.
       Каро безмолвствовала. Итак, «Цирцея» вернулась к полётам, а Дэвид вознёс её к Небесам, что здесь опасно в Сезон дождей, и даже не посоветовался с Каро. И среди полёта немедленно увидеть её. Пока её машина была в ремонте и обещал, он использовал её, чтобы выполнять свою работу! Каро мягко утёрлась: «Доброе известие доктора Треновита в Клонкарри немедленно. Большой лицензии М.С.С.Т. нет.»
       Какое уклонение! Он никогда не обнаруживал в своих страстных длинных письмах, что «Цирцея» отремонтирована и возвращена в Дарвин, и что завтра у него безостановочный перелёт для воссоединения, однако краткий. Нет, потому что хотел использовать самолёт в своих целях! Он мог не быть жестоким без одного из медслужбы Северных территорий не было закончено.
       Когда письмо поступило в почтовый ящик в отделении Дарвина, но без намёка на возвращение её самолёта – об этом её уведомили раньше по телеграфу – она написала взволнованное письмо, уличающее его [?devious(ness)-окольный, уединённый, блуждающий, хитрый] в эгоизме, мужском высокомерии… «Ты явно считаешь. Что твоя работа важнее женской. Но у меня теперь постоянное назначение – ну, хотя бы, на год – от Квинслендского отдела австралийской воздушной медслужбы, и я была бы очень признательна за возврат моего самолёта, как только сможешь его вернуть. Кстати…» И далее в таком же духе.
       Через неделю ответа не последовало, и Каро заволновалась ещё сильнее. Она не стала читать больше, что написала в пылу гнева, а теперь она удивлялась, если он скажет что-либо непростительное. Что, если он больше не захочет с ней общаться?
       Пришедшее наконец сообщение рассердило её почти так же, как и успокоило: «Милая сердечно прошу прощения, прибываю среду твой Дэвид».
       О чём он думал, оправляя личное послание телеграммой? Или думает, что телеграммы в таком местечке, как Клонкарри, где она знала радиста и телеграфиста, отстукивавшего телеграммы и доставлявшего их прямо в больницу? Теперь каждому будет известно, что у неё любовная связь с очаровательным и хорошо известным Летающим доктором Северных территорий, с которым пробыла вместе пять дней на необитаемом побережье. И уж, конечно, это материал может появиться в южных газетах.
Ей хотелось подежурить в среду, но Алекс предложила остаться с ней.
       - Спасибо. Мама, - обняла её Каро, - Знаешь, как… как я соскучилась по «Цирцее», может, полетаю на ней тут…
       - Знаю, - загадочно улыбнувшись прошептала Алекс, - Если хочешь, можешь проехать до аэродрома на моём автомобиле. Мне он не понадобиться.
       Итак, в среду днём Каро, до блеска отмыв голову и переодевшись в выглаженное прямое белое платье с чёрным кожаным ремешком[?patent-leather-] – что-то среднее между формой медсестры и выходным платьем, направилась в аэропорт. Они застали крайне жаркое позднее лето, с такой странной погодой, что пилоты докладывали, летая между дождём с одной стороны и песчаной бурей – с другой. Вместо влажности было сухо и знойно, температура держалась около 110°F день за днём.
       Когда дождь уходил к северу, охлаждая воздух, налетал рой мошкары.
       В тот день было жарко и засушливо. Пыльная мгла спускалась на городок, и Каро обеспокоено следила за ней. Хуже, если Дэвид не сможет приземлиться, но если надвигалась песчаная буря, могло ухудшиться; это имело обычно простиралось эти огромнейшие [?intensity by now- интенсивность к настоящему времени]в два часа оно это было потому что доктора предполагали вылететь по возможности ранним летним утром.
       В небе послышалось гудение небольшого самолёта. Это не был почтовый самолёт, и взлётное поле было пустынно. Каро, без головного убора, прикрыв глаза ладонью, уставилась в пыльно-синеющую мглу. Затем она увидела ожидаемые скромные очертания: обрубленный корпус, сужающийся хвост… Два предмета её любви – Дэвид и «Цирцея» прибыли вместе. Каро сделала глоток, чувствуя. Как от волнения пересохло у неё в горле.
       Дэвид [?banked- сделал вираж, наклонился], повернул в длительный [? upwind- против ветра], контролируя скольжение, чтобы приземлиться и подъехать прямо к её ногам – а она стояла как раз у ангара «Кантаса» – осторожно держа нос по направлению к ней, чтобы воздушный поток из-под винта не запылил её. Каро бросилась вперёд и схватилась за крыло. Самолёт выглядел как новенький.
       Затем Дэвид вышел из него в брюках и рубашке с галстуком – таким опрятно одетым, каким Каро и не видела его. (Впоследствии он объяснил, что это было потому, что он думал о встрече с матерью Каро.) он сорвал с себя очки и развязал ремень шлема. В два шага он приблизился к ней, чтобы обнять долговязой рукой, удерживая в объятиях, и всё внезапно стало на свои места.
       Слова им были не нужны.
       Каро повела Дэвида знакомиться с мамой. Они посидели за дневным чаем на больничной веранде до того, как Каро объявила что они были [?going up- повышение]ради короткого перелёта, пока она достала это ощущение от пульта управления снова после ремонта. Алекс понравился доктор, и она заметила, почему дочь находит его привлекательным, с его жидкими непослушными волосами, узкими губами, широкими плечами и такими изумительными голубыми глазами. Она не сомневалась, что между ними была любовная связь. Это было заметно по тому, как они смотрели друг на друга, едва коснувшись руки, когда брались за молочник или ложку. Алекс с удивлением обнаружила в себе что-то вроде зависти. Хотя это уверенно могло лишь конец в [?unhappiness- несчастье] всё вокруг. Было жаль, а он приятно улыбался.
       – Надеюсь, ты оценила этого человека по достоинству, - полусерьёзно спросила Каро, – Вначале он руководил приземлением в невозможном месте без повреждения кого-либо из нас…
       – Только с этим самолётом, – вставил Дэвид.
       – …а ещё заботился о нашем пропитании на острове и спас меня от крокодила…
       – Здесь – неточность! – запротестовал Дэвид, – Я только предупреждал тебя не заплывать далеко.
       – А также указал на следы того большого, которые мы тогда сразу увидели на берегу.
       – Да-а, – его больше ужасали газетные статьи, возбуждающие воображение Каро, от их «ужасных испытаний на кишащем крокодилами берегу дальнего севера».
       – Это я оценила. Я беспокоилась за дочь, - взглянула Алекс в глаза Дэвиду, давая понять двусмысленность их положения.
       Каро оставила чашку, сказав, что им пора. После этого полета Дэвид пригласил её к обеду [?taking out- вынимание]на две больших бифштекса из бэраманди . О которых она и не мечтала, питаясь консервированными сардинами.
       – Итак, попрощаюсь, так как улечу завтра с почтовым в Дарвин, – пожал он руку Алекс.
       – Не жди меня, мама, – предупредила Каро, – Я, наверное, задержусь.
       Каро подхватила тёплый жакет и свой лётный шлем и перчатки перед тем, как они поехали в аэропорт.
       – Хочу подняться на семь – восемь тысяч, – сказала она Дэвиду, – И остаться там, выше облаков, с тобой наедине.
       – А я хочу побыть с тобой наедине в постели, – в ответ Дэвид поцеловал руку Каро, которой та его обнимала.
       – Мы могли бы поехать в отель «Куджаби» прежде там был горнодобывающий посёлок, но и железнодорожная станция и пивной бар там ещё остались. Я не мог оформиться где-то в Клонкарри ещё позднее; там меня слишком хорошо знают.
       – Ты в своём уме? А что люди подумают?
       Как рассказала о своём новом назначении Летающей медсестрой аделаидской миссии, если слухи дойдут до туго затянутого Джона Флайна, она рискует потерять работу. Но когда она сказала, что к Куджаби на 60 миль вокруг вели плохие дороги, Дэвид возражал:
       – Давай облетим путь МакКинки и найдём первый посёлок в стороне от Клонкарри, – предложил он. Но им пришлось ехать, пока самое маленькое место около посёлка не имеющее взлётно-посадочной полосы.
       Это было как раз, когда они подъехали к окраине [?ended up- законченный]местечка, прозванного Долиной Лэйлы на главной дороге.
       Когда они ехали с её сидящей, как закрытой так и возможной возле него в центральном сидении, она снова сказала ему, как была рассержена, теряясь в догадках о задержке с возвращением «Цирцеи», когда ты уже была готова, и как была смущена его телеграммой, и обо всё, что накипело в душе Каро. Дэвид [?pulled off- осуществленный] телеграфировать ему пришлось, потому что письма в Клонкарри всегда долго шли. Он задержал самолёт на две недели, потому что вылетал на несколько серьёзных случаев к пациентам, ожидающим его лечения со времени его пропажи:
       – К тому же с М.С.Т. тебе отправили чек за отработанные мили.
       Каро ответила, что поняла, но ещё хмурилась.
       – Я ещё не знаю. Я мог бы сделать это. Прости, любимая.
       Он поцеловал её и опустил руку к чёрным пуговкам её белого платья , и она перестала беспокоиться за то, что он делал.
       – Ох, чёрт! Надо же объехать! – задержал он дыхание, отводя машину.
       Вскоре они выехали на грязное шоссе, едва выпустив из виду основную трассу, они упали вместе, как две смешавшихся волны. Он открыл одну из дверей и уложил её на заднее сиденье и вопреки ограниченному пространству автомобильчика Алекс, они как-то умудрились найти совершенство всей сладости для [?being unplanned- быть незапланированным]

       В Лэйла-Велл был лишь один маленький отель, для большинства путешественников, заезжавших так далеко, чтобы ехать на ночлег в Клонкарри. Им показали тёмную комнатку с кроватью с белым стёганным одеялом в клетку и шатким гардеробом. К обеду было неизменное жаркое и дымящийся пудинг.
       – А как насчёт нашей бэраманди? – прошептал Дэвид, – Можем пообедать в Клонкарри; здесь и рыбы-то поди никогда не видали! (Свежую бэраманди раз в неделю доставляли с залива в Клонкарри самолётом из Нормантона.)
       Больше подошло старое расстроенное пианино в пустой гостиной. Дэвид уселся, наигрывая любимую арию Каро: «[?Che gelida manina- Который ледяной manina] , – запел он, а Каро вспомнила Малькольма с его граммофонными записями и скорее недоумением по поводу её пристрастия к итальянской опере. Дэвид дошёл до «Все мысли о тебе…», и Каро отметив его приятный голос, подумала, что бы теперь Малькольм сказал о том, что ей всё ещё нравится Пуччини?
       Дэвид закрыл пианино и посадил Каро к себе на колени, бормоча, что не дождётся, когда окажется с ней в настоящей постели, если это не было также скоро после обеда. Но когда они оказались между более затхло-пахнущими простынями, обнаружили, что пружинный матрац проваливается в центре гамаком , так что они беспомощно перевернулись вместе в яму. Это также даёт [?forth- дальше]ржавый звук, так они [?ended up- законченный], расстелив матрац на блестящем линолеуме пола, затем уснули.
       Оба оставались в возвышенных чувствах до утра, оплатив счёт как «мистер и миссис Карсон» - именем, придуманным Каро. Но чем ближе к Клонкарри, тем ближе к разлуке. Решено ничего не было. Дэвид не предпринял ничего, чтобы оставить жену; он объяснил, что она слишком придаёт значение условностям и никогда не даст развода. Когда она увидела фотографию Каро в дарвинской газете – молодой, привлекательной – сразу заподозрила неладное. Но когда Дэвид пытался прояснить случившееся, та заткнула уши: «Я не желаю об этом слышать! Ничего не хочу знать!» - вот и всё, что она смогла сказать. И пока он был дома, она казалась закрытой всем идеям её неверности от её сознания. Он ещё оставался с неё нежен и не хотел её ранить; но теперь когда его самолёт был в порядке, он решил вернуться в Катерину – открытого разрыва жена не захотела; ей хотелось соблюсти внешние приличия…
       – Но я решил не жить с ней под одной крышей! – заявил Дэвид.
       Провожая его поздним утром на почтовый самолёт, Каро храбро сказала:
       – Что ж, простимся надолго.
       – Боюсь, что так. Я напишу. И мы как-нибудь увидимся. В другой раз меня вызовут на север Квинсленда, может, я смогу улететь из Нормантона или встретимся где-нибудь на границе Северных территорий. Я должен видеть тебя. И я снова добьюсь назначения аделаидской миссии, даже если мне не дадут летать.
       Каро знала, что значили полёты для Дэвида. Больше чем жена и дом.
       Оба беспокоились о важности этих нескольких дне любви на побережье, но Каро начинала чувствовать, что в этом не было необходимости. Она не чувствовала себя беременной, и цикл был нормальным. И это радовало.

       Глава девятнадцатая.

       К апрелю 1938 года в Нормантоне заканчивался сезон дождей со второго часа каждого нового дня. Спрятавшись в постели на больничной веранде от изнемогающей жары под душной сеткой от москитов, Каро проснулась из-за сухости и сравнительной прохлады юго-востока. Она могла натянуть простыню на себя и уснуть крепко ещё до зари.
       Зимой в Нормантоне было восхитительно, как ей рассказывали, с хрупкими морозными зорями и ясными солнечными днями. Дождей никогда не бывало, холода тоже, хотя и пользовались каминами и шерстяными одеялами. Летние наряды с тёплым жакетом для раннего утра использовались круглый год. Пыль и мошкара исчезали; но, к несчастью, крокодилы, водящиеся в реке, сохраняли активность, так что купаться было нельзя.
       Но в меню оставалась бэраманди; и Каро питалась ею или [?trevally-]каждый день без капризов.
       Некоторое время ушло на организацию её медицинской практики по обслуживанию усадеб близ залива и на Кэйп-Йорк. Запас(ы) серы и [?antivenin-]пополнялся больницей, и Каро перенесла его с собой в специальном (ранце)контейнере. В её карманах всегда были ириски и леденцы, она, как и Алекс, пользовалась ими, когда лечила детей в имении Каппамерри. Но когда дошло до инъекций против дифтерии и столбняка, дети чаще держались за подолы своих матерей. Она могла впоследствии дать им сладенького и тёпленького, но ещё напуганные иглой, ребятишки долго не успокаивались.
       Две диковатые сестрёнки из одного имения не умевшие ни читать, ни писать ничего, кроме клейм, отскабливаемых от пыли, были почти белокожими, благодаря белокожему отцу скотоводу и матери-полукровке. После прививки первой сестрёнке и успокоения её плача, вторая отказалась приближаться. Мать подтолкнула её и усадила возле медсестры, пока та готовила шприц. После прививки девочка скрылась за дверью и, свирепо взглянув на Каро, провопила: «Проклятая скотина!»
       – Девочка моя! Ума не приложу – где ты этого набралась?! – защищалась мать.
       Вскоре после прибытия Каро в Нормантон по Северной Австралии проезжал английский генерал-губернатор. Каро причислили к официальному штату больницы, в которую прибыла Его Светлость, под начало местному доктору и старшей медсестре.
       Мэр Нормантона был крупным скотоводом. Приятно взволнованный, он снял широкополую шляпу, зажав отпечатанное Приглашение в своей громадной ладони и начал читать с расстановкой. Он прошёл лишь четверть пути через, когда он глотнул, повернулся к сановнику и начал:
       – Здесь, Ваша светлость [?Governorship- Должность губернатора]почитали гадости про себя. Не хотите ли выпить?
       Миссис Браун, жена владельца магазина с большой в Бёрнсе лавки Филиппа на главной улице имела запасы провизии всей местной продукции. Не было жареной бэраманди. Она приготовила дюгоньевый суп – большой деликатес! – и посетителям досталось по две порции. К несчастью это блюдо называли здесь «динамитом Карпентарии», а в результате генерал –губернатор и его помощники(свита) всю ночь ходили туда, куда короли пешком ходят. По его словам это было перед тем [?the logals-], как он оставил в особом вылете «Кантаса» на другой день – «памятный визит».
       В Нормантоне оставалось всего две гостиницы с тех пор, как городок стал местом вывоза золота из Кройдона и ввоза прочих товаров к разбросанным именьям, которые выписывали себе товары поездом из Паунсвилля и развозили его [?railhead- (воен.)конечно-выгрузочный пункт]на автофургонах. Даже скотину начали перевозить в фургонах небольшими партиями; но[?”up north”-]дороги исчезали с каждым сезоном дождей под клейким чернозёмом или песчаным рыжим месивом, и стада буйволов погонщики ещё использовались.
       Продолжался сезон дождей, когда Летающий доктор [?planes-]выровнивал утверждённую им цену, когда реки разлились и проехать было невозможно.
       Из Кройдона прислали нового Летающего доктора для соединения с подразделением в Нормантоне. Так как в городке не было стационарного пилота, доктор выезжал на максимально возможное количество вызовов или вызывал по радио пилота из Нормантона. Увидев в первый раз доктора Вайт, Каро была шокирована. Доктор Джоанна ( а не Джон, как она предположила)оказалась молодой женщиной.
       Доктор Вайт была приятной личностью, полненькой и жизнерадостной, с вьющимися золотыми волосами. «Даю на отсечение кольцевой гаечный ключ, - писала Каро матери, - Мы отлично сработались! И обрели свои собственные шутки обо всём – доктор ни разу не летала аэропланом до этого назначения – доверяет мне как пилоту, и советуется, как с медсестрой. Меня это устраивает.»
       Каро особенно устраивало, что аделаидская миссия назначила Летающим доктором женщину и доставила ей великое наслаждение перелёта в новое место, что узреть пылким взором изумления [?stupefaction- изумление]двух женщин, выходящих из самолёта.
       Каро рассказала Джоанне Вайт, как она выбирала [?hesitated- колебавшийся]между медициной и полётами, но почувствовав, какой долгий путь в медицине, остановилась на сестринском деле, ради совмещения с его с лётным:
       - В конце концов, можно работать в большой больнице, согласно своему полу, - пояснила она, - Но устроиться постоянным пилотом на какую-нибудь коммерческую авиалинию шансов не было, даже при высокой квалификации.
       - Знаешь, постепенно всё идёт к лучшему. Аделаидский университет первым стал принимать студенток на медицинский. Но ни одна женщина-врач не заведует большой больницей. Может, потому старших медсестёр больше.
       – Полагаешь, женщину не хотят видеть в управлении собой? Может, ты и права, - сказала Каро.
       С доктором Вайт они сразу перешли на «ты». У них были некоторые доводы, хотя порой Каро отмечала, что невозможно было даже взлететь, чтобы совершить одиночный перелёт дальше к северу.
       Что до общественной жизни, сконцентрированной у больницы и в отеле «Альбион», где иногда проводились вечеринки для медсестёр, то именно здесь Каро услышала северную версию [?”Click Go the Spears” - Щелчок Идет Копья]народной песни «Позовите стригаля». Она начиналась словами: «За заливом, где Норманн течёт…» и пелась от лица пьяного погонщика-повара:
       Он кружку с пивом осушил
       И резко разом завопил:
       – Весь гиблый край наш обойди –
       Попробуй лучшего найти,
       Чем я. Пожарю мясо, потушу,
       Лепёшку быстро испеку.
       Уж это точно – мастака
       Такого не найдёшь пока…
       
       Обязанности доктора в Кройдоне были в том, чтобы часть времени работать в кройдонской больнице, держа связь по радио с близлежащими районами, регулярно оказывая медицинскую помощь. Со временем, Нормантон мог стать базой.
       Первый полёт Каро с доктором Вайт был до имения Ванрук к западу от Кейп-Йорка, откуда пришёл срочный вызов о ребёнке, больном дифтерией. Каро в числе своих вакцин взяла [?to immunize- иммунизировать], чтобы ввести остальным детям поселения в качестве профилактической прививки.
       Приземлились удачно, согласно отчётам. Сотни огромных муравейников белых муравьёв[?white-ants-]были сметены и разрушены в тяжёлую поверхность над районом на 400 ярдов в длину. Это лишь проясняло полосу пробела в лесном массиве, лагунах и болотах, теперь наполненных водой, которые в засуху покрывались [?in lush- в пышном]корм для скота.
       Усадьба стояла на сваях из-за обильных потоков от сильных дождей. В сезон дождей поселения близ залива могло отрезать водой месяца на три, и скотина гуляла по брюхо в воде. На реках не было мостов – их снесло, а из-за болот невозможно было проехать.
       Когда они приземлились на чистой полосе с дождевыми лужицами, из дома выехал фургон(внедорожник) и остановился на дальней стороне журчавшего ручья. Закатав брюки, управляющий имением и его повар(отец заболевшей девочки) прошли вброд и галантно перенесли доктора и пилота на своих плечах. А повар вернулся и за медикаментами доктора.
       Затем они увезли доктора с медсестрой в усадьбу, где доктор Вайт вмиг сделала [?tracheotomy- трахеотомия], так как мембрана закрыла трахею ребёнка, и ввела дыхательную трубку. Хотя и с опозданием, но она ввела в вену сыворотку.
       Каро взяла этот экстренный экземпляр, как помощь в убеждение чернокожим матерям, чтобы приносили своих детей на прививки от дифтерии. Она объяснила, что вернётся в течение месяца, чтобы достать второй [?booster- подкрепляющий] укол. Но со времени официальной(явной) работы в имении было необходимо сделать прививки всем, относящимся к группе риска.
       Они остались до следующего дня, пока доктор не проверила условия пациентки, а Каро, вспомнив уроки матери, ухаживала за тяжело больным ребёнком. Ночью началась буря, и в продолжение дня не утихал ливень, так что пришлось остаться ещё на день, узнав по радио в имении, что других вызовов нет.
       Вопреки сезону дождей Ванрук оставался привлекательным. Фасад(полисадник)[?frontage- фасад]усадьбы за мили к ручью Ванрук, с которого усадьба проглядывала с высокого берега. Спящие кварталы были наверху, всегда готовые к бризу. Внизу были комнаты открытые на открытом воздухе, и поваленные бетоном, деревянные сваи, спасающие от белых муравьёв. Ни занавесок, ни ковров; всё просто и несуетно; огромные манговые деревья затеняли дом, а папайи и великолепно цветущие [?creepers- ползунки]росли в саду. Лежащее на тропинке оказалось черепом крокодила с большим клыками, сквозь которые можно было пропустить два пальца. Посетителям рассказали, что [?up to-]ежегодно продаётся до 200 голов скота, а у некоторых лошадей пугающие шеи, и плечи почти как от скачек. Хотя от моря и далеко, река достаточно просолена, чтобы в ней водились солеводные крокодилы, которых здесь называют аллигаторами.
       Каро и Джоанна насладились свежим ростбифом и свежими фруктами – сочными плодами манго и крупными плодами папайи.
       Дальнейший осмотр девочки выявил улучшение, и на четвёртый день её можно было оставить, чтобы вылететь в Нормантон, где местный доктор хотел посоветоваться с доктором Вайт о пациенте, искалеченном крокодилами, из-за того, что он спьяну плыл по реке в лодке. Напарник успел вытащить его, но плечо и часть груди были разорваны.
       - Надо думать, - передёрнула плечом Каро, - Прежде чем пускаться в плаванье в местных водах, когда мы [?crash landed- крушение приземлилось]на берегу! Теперь уж я не решусь.
       Когда поступил следующий вызов, с полуострова Кэйп-Йорк, Каро отправилась туда с вакциной.
       Вызов был срочным, к маленькому мальчику с симптомами, похожими на менингит. Сообщение поступило через имение Дюнбар с ближайшей радиоточки. И не могло проступить раньше полудня. В момент Каро [?had flown the leg-]вылетела в Кройдон, на севере горизонт выглядел угрожающе, заваленный чёрными тучами. Они не смогли снова вылететь ещё после трёх. Большая туча поднималась от трёх направлений, когда они следовали по компасу курсом реки Гилберт.
       На дальнем севере, куда гони направлялись, намечался просвет в облаках. Они летели в проливной дождь, затем снаружи снова в мгновенно ясную погоду. Увертываясь вокруг возвышающегося облака, они подлетели к другому, и вскоре оказались в небольшом просвете туч. Всюду растилась заболоченная местность с здесь и лагуна или ручей – если приземляться здесь, самолёт надолго увязнет. Каро заволновалась. У неё не было достаточного опыта полётов в сезон дождей, и она продолжала следовать заметно, чтобы доктор наводящий, как повернуть к Нормантону.
       Но ребёнок был болен, а мама напряжённо ожидала звука самолёта доктора. Каро спустилась ниже, зная, что на их пути не было препятствий, и наблюдала за направлением ветра по руслу Гилберта. Желанная смена погоды показала прояснения и группы построек на большой реке. Каро не выпускала из виду реки, до времени скрытой лесным массивом, но следующей строго на северо-запад, чтобы не сбиться с курса, - это был маршрут, которым лётчица уже летала до имения Ванрук. Пролетая на высоте лишь 200 футов , она скользила над макушками деревьев, боясь потерять единственный ориентир. Затем с земли, закрывая путь, стал подниматься густой туман. Едва видимость прояснилась, сквозь брешь в дымке Каро увидела очертания Ванрука. Она [?circled-], миновав заметку к доктору Вайт, и устремилась вниз. Доктор кивнула. Это было лучшее место для посадки, чем открытое, с возможной потерей всех опознавательных знаков. Вода покрывала всё пространство, как и прежде, и дождь угрожал всё больше. Каро позаимствовала большой холщовый навес из лавки в имении и прибила его колышками к низу над свои самолётом.
       К этому моменту упал свет, и было очевидно, что передвигаться дальше возможно лишь с [?counting- подсчет]проблемой. Управляющий Ванрука обстоятельно объяснил им направления полёта, если только погода прояснилась. В четыре утра Каро и Джоанна удивили друг друга на веранде, беспокойно всматриваясь в звёздное небо; и после шести утра оно заметно стало проясняться. С юга шёл бриз. Повар, дочка которого была слегка прикрыта. Встал пораньше, специально, чтобы приготовить им завтрак.
       Перед отправлением Каро обошла детей, чтобы сделать прививки от дифтерии, едва поднявшись для этого рано утром. Затем, как только солнце просочилось сквозь последние облака, они вылетели в Дюльдар.
       Маленький пациент был в слишком тяжёлом состоянии для транспортировки в больницу, даже если бы и был отсек в самолёте. Доктор Вайт подтвердила диагноз менингита и распорядилась о жаропонижающих. С собой были анальгетики от головной боли, но они были не столь эффективны при острой боли, которую можно было определить по характ;рному хныканью пациента. Инъекция вакцины менингококка, полный пой и отдых – самое большое, что можно было сделать. Они взлетели, дав инструкции о вызове доктора, если начнутся ухудшения.
       Отец криво усмехнулся:
       - Сообщения последнее время доходят дня четыре. Остаётся лишь молиться. Но благодарим за помощь, доктор. Верю, что вы сделали, всё возможное.
       Через два месяца в больницу к доктору Вайт пришло письмо. Мальчик выздоравливал, хотя был ещё слаб:
       «Благослови Господь вас и аделаидскую миссию,» - пылко заканчивалось послание. Доктор показала письмо медсестре со словами:
       - Такое случается [?all worth while- все разумный]. Я советовала им установить радиопередатчик как можно скорее. По-видимому, местный телефонный узел прекратил работать из-за сезона дождей.
       Порой доктор Вайт прибывала на базу Нормантона на [?quiant-]небольшом [?rail-motor- двигатель рельса], тихо покачивавшемся над девяностомильной узкой колее от Кройдона. Каро совершила поездку и вернулась только лишь взглянуть на ту местность, слабо поросшую кустарником, среди которых гордо шествовали степные индейки и высокие серые журавли бролги. Поезд не разворачивался, когда они вышли [?got there- добрался там] ; [?motorman- вагоновожатый]слегка прошёлся до другого конца, который имел пульт управления на оборотной стороне.
       Во времена, когда золотые жилы около Джорджтауна были плодородны, ежедневный поезд был важен для транспортировки крупных партий золота под сопровождением, чтобы переправить на корабль в пристани Нормантона. Когда это открылось, край Джордж-Рэндж(хребет Джорджа)становился каменистым и безжизненным на вид, но ныне Джорджтаун стал центром мясной промышленности.
       - Надо взять немного мяса, - сказала доктор Вайт, - Но, желательно, молодого ягнёнка, или даже баранины или свинины на смену. Всем уже набила оскомину козлятина. Хорошо только козье молоко и козье сливочное масло. Есть можно, но рацион менять тоже нужно.
       - Знаю, – сказала Каро, - Мы жили на козлятине и козьем молоке долгое время в Бёрдсвилле, когда я была школьницей.
       Обычно Каро летала забирать доктора Вайт, и на обратном пути они посещали имения, в которых была необходима медицинская помощь. В одном имении принесли ребёнка-аборигена с нагноившимся «[?fly-brown- коричневый цвет мухи]» ухом. Насекомое отложило яйца прямо внутри уха. Из яиц вылупились [?lavrae-], которые зарылись дальше вглубь, а затем превратились во взрослых насекомых.
       Прежде всего доктор Вайт осмотрела больного, как она зондировала среди бегущей массы [?suppuration- нагноение]после введения местной анестезии. Ребёнок не издал ни звука, лишь взглянул на них большими карими глазами. Каро принесла из ящика с инструментами в самолёте длинные щипчики и зондировала открытый ушной канал. Иного пути она не видела, хотя медицина советовала иначе. Ушной канал был полон дохлых мошек, которые, вылупившись, не смогли выжить. Доктор прочистила ухо, промыв с помощью шпрынцовки, присыпала фенилом, пока Каро отмывала свои щипчики в ванночке с антисептиком. Ребёнок мог неизменно оглохнуть на это ухо.
       - Как родители допустили такое, не спросив помощи? – недоумевала впоследствии Джоанна Вайт.
       - Как я заметила, коренное население очень стойко к боли. Я видала человека с обрубленной в аварии ногой, обёрнутой старым шёлковым лоскутом. В былые времена, если не мог уйти [?walkabout- прогулка], остался бы умирать.
       (Конечно, этот случай, произошедший к западу от Эллис Спрингс, наблюдала не сама Каро, а её мама Алекс, которая и рассказала ей однажды об этом… Но Каро предпочла рассказать об этом от первого лица!)

       Глава двадцатая.

       Интерес к новой работе и новому окружению частично помог заглушить боль о Дэвиде. Казалось, уже давнюю, но такую незабываемую. Каро мысленно возвращалась и возвращалась в те пять дней, проведённых вместе с ним на побережье острова и даже его краткий визит в Клонкарри. Их невинное купание в [?thermal- тепловой]прудах Матаранки казалось освещало всё.
       С воздушной почтой из Дарвина пришло письмо. Дэвида вызывали на срочную операцию к заливу в Борролулу. Там старик, доведённый до безумия жарой, влагой и ссорой с напарником по карточным играм, из-за опустошённости быта [?shotgun- дробовик]в его грудь. Ни доктора, ни больницы рядом не было, и местный полицейский выслала запрос о помощи.

       «Милая моя! Мне так тебя не хватает, - писал Дэвид, - Я должен оказывать услуги новым поселенцам и чернокожим со всей округи, потом выезжать в миссию Думаджи, потом на остров Морнингтон в миссию для аборигенов. По-моему, твой основной маршрут в работе с детьми. Что если нам слегка там «столкнуться», дня, скажем, на четыре? Я переночую в Морнингтоне в случае, если ты не успеешь до следующего дня, или меня вызовут. (Смею полагать, ты не захочешь, что бы я прилетел в Нормантон?..)
       В случае чего я телеграфирую тебе… Не беспокойся – я буду осторожен. Вылетаю с самым рассветом с залива, так что на письмо отвечать не стоит. Скрещиваю пальцы за нас обоих. Можешь послать сообщение в миссию о том, что дети готовы для прививок – так я и узнаю о твоём прибытии.
       Как же я соскучился!
       Всегда твой…»

       К счастью, доктора Вайт вечером вызвали в Кройдон, так что после подтверждения, что самолёт её не нужен, Каро объяснила ей по радио, что вылетает на прививки на остров Морнингтон(хотя её туда не вызывали) и может вернуться на следующий день.
       Прошло четыре дня после отправления письма. Ужаснувшись, что срочный вызов мог поступить до её возвращения, Каро известила больницу, что они могли достать [?in touch- в контакте]с ней в Морнингтоне, и вылететь с ней после рассвета. Но по счастливой случайности небо было ясным. Пушистые облачк; на горизонте смягчали бесконечную лазурь. Когда она летела вдоль восхитительных бирюзовых вод залива в западном направлении, напевала «про себя»: «О, сладостный момент!.. Ты наконец со мной…» Каро чувствовала прилив сил, бодрости, вдохновения, молодости и любви, радости полёта в ясном утреннем небе, таком просторном, как теперь. Под ней – мелководье залива было помечено водоворотами золотистого морского песка под водой, будто передразнивающего в зеркальной глади небесные облака. До Морнингтона оставалось лишь 120 миль через море, но лётчица предпочла не выпускать побережье из виду первые 50 миль , так и пролетела в широкую арку.
       Потом впереди показался первый из островов, окружённый зеленоватой водой мелководья. Длина острова Морнингтон достигала 40 миль , и Каро направилась в его юго-западную часть. Едва лётчица пересекла зубчатое побережье, каждый извилистый пролив, который очерчивал(cя) [?meniscus- мениск]жёлтого песка [?baked- испеченный, высушенный на солнце, загоревший]с линией [?greenery- растительность, зелень, оранжерея ]. Землю покрывал редкий открытый лес. Пролетая над зданиями миссии, Каро пошла на снижение, а сооружения аборигенов гнездились в прекрасном заливе, некоторые на берегу сами по себе.
       Взлётно-посадочная полоса на островке была расчищена прямо поперёк узкого пролива от миссии. Сердце Каро заколотилось, едва она заметила приземление небольшого самолёта М.С.С.Т. «Тигровая Бабочка», в который переместили Дэвида с его маленькой [?Avrobaby-].

       Стая чернокожих малышей разбежалась по побережью, едва Каро была [?rowed-cross- гребший - крест].
       - Это самолёт доктора Треновита? – неискренно спросила она, встретив заведующего - миссионера Вилсона. Ей доложили, что доктор прилетел прошлым утром, а теперь даже участвует в операции женщины. Упавшей с лестницы, её [?high-set- возвышенный]дома и почти[?severed- разъединенный]безымянный палец.
       - Доктор подоспел вовремя, - заметил он.
       - По счастливому стечению обстоятельств, - улыбнулась Каро.
       - Мы подумали, что Вам сначала лучше подкрепиться, чтобы с новыми силами оказать медицинскую помощь.
       И Каро получила чашку чая, которого не очень-то хотелось – в горле сдавило, а пульс участился. Когда они с Дэвидом встретились, были вынуждены приветствовать друг друга лишь тёплым рукопожатием и формальными: «Добрый день, сестра!» и «Здравствуйте, доктор!» Каро ответила на его улыбку, глубоко разлившуюся по его лицу и вспыхнувшую в голубом взгляде. Ей были знакомы чопорные улыбки, обнажавшие белые зубы – улыбки мнимого дружелюбия, когда за спрятанными в складках взглядами улыбались только губы, такие далёкие от подлинного тепла. Дэвид светился изнутри, благодаря жизнелюбию и искренности.
       Вскоре Каро стало неловко, по-дружески болтая с миссионерами и замечая не зелёные насаждения и привлекательный сад. Они объяснили, что в течение засушливого сезона детям давали задание поддерживать орошение огородов, а также травы вокруг зданий, стоявших среди цветущих олеандров[?Poinciana-trees-]. Мужчины ловили дюгонь и морских черепах, следили за птичьи двором и свинарниками, так, чтобы миссия наполовину содержала себя и хорошо выглядела, большинство полноценного населения жило достойно и в добром здравии.
       Их ждал великолепный ранний обед из черепахового супа, жареной рыбы и свежего салата из кусочков папайи с лимонным соком – Каро нравилось смотреть, как Дэвид наслаждается трапезой, [?the gusto- удовольствие], как он ест с аппетитом проголодавшегося школьника. После обеда детей построили на приём к медсестре в небольшом здании больницы. Пока доктор надёжно опирался, чтобы посмотреть ушки и горлышки, Каро готовила свои шприцы и вакцины, и лечила новые случаи трахомы глазными каплями и мазями. Дэвид отлично ладил с детьми, отвлекая их разговорами. И как это жена не захотела родить ему ребёнка?
       После отхода Каро и Дэвиду наконец-то удалось поговорить наедине. Она спросила его о поездке в Борролулу. Решив, что Дэвид выглядит более усталым, чем когда Каро увидела его в первый раз, непричёсанным, со всклоченной шевелюрой и осунувшимися щеками.
       - Немного утомительно, - отозвался тот, - Оперировал, чтобы передвигать столько катышков, сколько возможно, пока констебль держал лампу, а насекомые так и норовили попасть в рану. И внутренние органы больного были полны ходов, как дуршлаг, а ему уж всё равно. Было так жарко, что его пришлось прятать [?straightaway- прямая беговая дорожка] , и как белые муравьи съели всю древесину вокруг, мы схоронили его в старой жестяной лоханке. Его напарник, который стрелял, протрезвев, прибежал к нему, и плакал на похоронах. Полицейский был потрясён, потому что надо было преодолеть весь путь до Дарвина, чтобы быть на суде.
       Рука Дэвида коснулась руки Каро, когда он помогал ей упаковывать медикаменты.
       - Не выношу этого, - его голос был подавлен, - Даже если мы остались [?overnight- внезапно]. И нас наверняка спросят, мы не можем даже прогуляться под луной на берегу вместе безо всяких объяснений. Я люблю тебя. И хочу поцеловать… Но есть идея поинтересней.
       У Дэвида созрел план [?whereby- посредством чего]они оба улетели вместе, очевидно(мнимо) в сопровождении назад к материку ради безопасности; а затем [?circled-]над островом и встретились на одном из берегов в северо-западном углу, «в [?the lee- защита ; ?(Tharbogang) Thabugan Point-]», как пояснил Дэвид.
       - Я выберу побережье, где больше возможностей для посадки – на северном побережье не было слякоти(тины) [?mud-] и мангровых деревьев, и, надеюсь, [?estuarine- ] эстуариевых крокодилов. И я приземлюсь первым. Если поверхность будет нормальной, приземляйся вслед за мной. Если нет, лишь пролетишь вдоль и отчитаешься, что видела и скажешь, где делать вынужденную посадку, и миссия вышлет свою шлюпку. Надо лишь надеяться, что в округе никто не работает, кто мог бы засечь нас. Ну, что, дорогая, рискнём?!.
       - Как скажешь! С тобой ничего не страшно!
       Всё шло по плану Дэвида, даже погода помогала. Их аэропланы шли гуськом вдоль долгого золотистого побережья. Они снарядили вверх убежище под одним крылом, и провели весь день в идиллии, купаясь в изумрудной прозрачной, как хрусталь, воде, закрытой к подножью, купаясь в лучах солнца и своей любви, и налетая на свежие соки из садовых фруктов и помидор, что заботливо приготовили для них в миссии. Этим-то соком и были наполнены их фляги перед полётом.
       - Совсем как в райском саду! – заявила Каро, удобно улегшись на спину и очищая банан.
       - А ты – как прекрасная Ева, и без фигового листка! – ответил Дэвид, - Ты уже знакома с миссионерской версией книги Бытия, переведённой на местный английский[?Binghi-]? Звучит примерно так: «Мы обережены древним Богом – рыбой. Она оберегает нас со времён Атама, избрав для него лучшее место, с лучшей водой и лучшей живностью, чтобы прокормиться. И Он велел ему быть в этом отдалённом месте со своей женой Евой.»
       Каро рассмеялась и вздохнула:
       - Знаешь, обидно – ведь это был их райский сад до прихода белых. Кроме как для коренных жителей пустыни, и даже у них свои оазисы и водоёмы в скалах. Но теперь, в конце концов на юге, каждая река, озеро, пруд и [?billabong- устье реки] – все их излюбленные места поселений заняты белыми под пастбища.
       - Не беспокойтесь, этим островитянам приходится тяжело в засушливый сезон с сильными юго-восточными, так они не могут рыбачить; или в течение ураганов в сезон дождей, без укрытия, но трава или кора. На маленьких островах всегда убивают из-за женщин и еды. Коренное население [?Beatnik - Битник Вспомнить]ещё остаётся диким, сопротивляясь крещению и цивилизации, и они попытаются убить любого, кто прибудет. Двое из них пронзили копьём человека из Морнингтона, и их ждала миссионерская тюрьма в Бёрктауне – их держали, пока констебль не отвёз их вниз до Клонкарри на суд. Они не понимали, им казалось, что их везут, чтоб убить[?straightaway- прямая беговая дорожка].
       - А ещё как-то меня вызывали – Летающий доктор из Клонкарри был в районе Диамантины – зашить их. Чёрный проводник, взявший им еду, получил от них банку джема и показал им, как размазать его на хлеб. Когда он вернулся, первый путник положил его ладонь сквозь полосы, держа два окровавленных [?testicles- яички]завёрнутыми в этикетку от банки с джемом. Другой же путник был занят отпиливанием второго яйца консервной крышкой.
       - Зачем? [?why ever- почему когда-либо]
       - Никому не ведомо.Может решил, что совершив самосуд, вроде этого, полиция поймёт. Никто не мог объяснить их малопонятный жаргон.
       - Ужас! Прямо, как с ухом Ван Гога!
       - Их выслали в [?Aurukun-]или на Пальмовые острова, или вроде того, подальше от собственного края.
       - Их собственный край(предполагает)[?means- средства]предоставляет им всё; может почему они изувечили себя, - сказала Каро, - Опасались, что больше никогда не увидят своего острова или своих женщин снова… Но даже те, кто не нарушал законы белых, были вытеснены, и не владеют той землёй, которая вскормила и нас, неужели откажутся от неё?(?) И даже если будет захвачена, если в ней обнаружат залежи золота или чего-нибудь более ценного…
       - Хотя и от нас им кое-что перепало – в былые времена они не знали ни анестезии, ни современной медицины.
       - Ну, да, впервые оперировали в Эллис Спрингс, когда открыли больницу для аборигенов, чтобы удалять кисту на его затылке, такую же большую, как футбольный мяч. Доктор лишь мельком осмотрел его, обходя Северные территории, и убедил его войти, и тот понял, что медицина для белых не так плоха…
       - Да, точно… Хотя… Моей маме было не по себе от Эллис Спрингс, когда она там жила. Отношения к чернокожим, лишённым собственности, которых выселили за Перевал подальше от источников. Хотя мне это и не понравилось, но место, должно быть, великолепное.
       - Надеюсь, здание больницы расшириться как можно скорее: район слишком велик для медсестёр общины. А новая база Летающего доктора – первым делом в центре Австралии. Почему бы нам там не поработать? Знаешь, я ушёл от Маргариты. Она не даёт мне развода, но это не поможет. Я больше не хочу с ней жить.
       Каро поцеловала Дэвида:
       - В Дарвине будет скандал.
       - О, она как-нибудь уладит. Из-за работы я часто подолгу не бывал дома. Но в результате, я не могу жениться на тебе!
       - А ты этого хочешь?
       - Конечно, хочу!
       - Знаешь, это не имеет значения. Всего лишь процесс и бумаги. Я уже принадлежу тебе.
       - Тогда зачем нам прятаться в дальний угол этого острова? Потому что общество открыто не признаёт нашего союза.
       Каро вздохнула:
       - Знаю. Но если получим назначение в малонаселённое место, трудности увеличатся.
       - Может, жена найдёт кого, и захочет свободы?
       - Может быть.
       Каро лениво потянулась на песке за белой ракушкой. Дэвид вынул ракушку из её руки и поцеловал запылённые пальцы. Он пообещал подарить ей кольцо в память об их тайном союзе:
       - У тебя нет предрассудков против опалов?
       - Нет. Обожаю их! Особенно те, что переливаются сине-зелёным пламенем.
       - Тогда я подарю тебе кольцо с опалом, найденным в Квинсленде. В необжитых районах Квинсленда их целые залежи. Знаешь, как стремились на юг Винтона в прошлом веке? Одного старика, сидящего на дереве, нашли мёртвым. Он сидел на своей табакерке, полной превосходных опалов. И никто не узнал, где он их откопал! Потом уж основали Опалтон.
       Дэвид и Каро запалили костерок, с которым не так страшно на ночлеге – совсем не то, что в Джанкшон-Бэй[?Junction Bay- Залив Джаншон], где костром они ещё и подавали сигнал о своём местонахождении. Их первая ночь здесь показалась такой короткой, хотя спали они мало.
       Проснулись они рано с золотистым рассветом, поднимающимся с шелковистых волн из прозрачной бледной голубизны. (Здесь не было сильных отливов, уносящих море далеко к горизонту на северное побережье Дарвина и северо-запад.) Напротив моря бордюр извивающихся пальм пандануса и ниспадающих, перистых ветвей казаурин, будто нарисованных кистью китайского художника. Каждый шаг по мягкому песку был омутом голубой тени, будто обрамлённым золотой оправой. Отлив начался вечером, и море спало, обнажив коралловые скалы.
       Голый, как первый абориген, Дэвид вышел на риф, чтобы поискать устриц, захватив с собой складной ножик. Вернулся он с четырьмя жирными черноглазыми устрицами. «По целому обеду в каждой!», - радостно сказал он. Он открыл их, убедив Каро, что однажды открыл, а они были «уже дохлые». Оба съели устриц вприкуску с бананами, захваченными в миссии.
       - А жемчужин нет? – спросила Каро с притворным отвращением. Она взяла одну из сияющих [?mother-of-pearl-lined- "перламутр, выровненный"]раковин на память.
       Пришла пора собираться. Они оделись, обменявшись прощальными поцелуями, и отправились. Дэвид завёл пропеллер Каро, и «Цирцея» взлетела первой, поднимаясь над морем и влажной полосой песка. Машина вяло поднималась с берега и [?circled-], пока Дэвид заводил пропеллер, поглощающий топливо, забрался назад и включил, выбрался и заводил снова, пока «Бабочка» не ожила. Быстро увернувшись от вращающейся лопасти и пристегнув себя в кабине, Каро затаила дыхание и наблюдала за ним в воздухе. Оба летели к северу над морем, так и не обнаружив ни одной миссионерской лодки, затем с последней волной, опустив крылья, повернули прочь в противоположных направлениях: он – к северо-западу, она – к юго-востоку.
       И хотя продолжали регулярно переписываться, больше не виделись около года.
       
       Алекс писала, что приезжает в Аделаиду увидеться с матерью, которая по её собственным соображениям «не важно себя чувствовала». Она жила всё в том же доме с [?line-in-]экономкой, которая, как она уверяла, «готовила в соответствии счетам» и работала на вой карман. Алекс действительно решила лететь – авиакомпания «Кантас» предоставляла три модели самолётов с закрытыми кабинами, курсировавших до Брисбена и Сиднея. А дальше она свободно могла доехать на [?MV “Manunela”- МИЛЛИВОЛЬТ “Manunela]вдоль побережья до Аделаиды.
       «Я несколько устала от жизни… - прочла Каро в конце первой страницы письма матери и поразилась. И это её мама! С неистощимой энергией, стойкостью – не может быть!.. И перевернула страницу, - …в отдалённом посёлке. И хотела бы посетить театр и художественную галерею, а главное, пройтись по магазинам. Ты же знаешь, мы с бабушкой никогда не уживались, но, по-моему, с годами обе стали лояльней. Кстати, она звала меня. И, кажется, назад я не вернусь.»
       Каро вылетела в Клонкарри увидеться с матерью до её отъезда. Хорошо, что у неё был свой самолёт; пользоваться самолётом Летающего доктора в личных целях было бы не удобно. Каро обнаружила седые пряди в кудрях Алекс, но они были едва заметны в нежно-каштановой причёске. Алекс так и не остригла волосы; ей больше нравилось укладывать их сзади:
       - Думаю, что с лёгкостью оставляю Клонкарри, - заявила она дочери, - Я насладилась им сполна с тех пор, как получила назначение в эту больницу. Проблема Клонкарри в том, что он слишком велик – ни Сидней, ни буш. Либо я насовсем останусь в крупном городе, либо отправлюсь куда-нибудь подальше. Я видела объявление от медсестёр из буша, где требуется старшая медсестра в Форсайт.
       - Форсайт! Да это же край света! Даже мы туда не летали! Далеко за пределами хребта Грегори.
       - Но это пока лишь помыслы.
       - А я могла бы [?pop up- выскочить] до Нормантона в забавной вагонетке[?rail-motor- двигатель рельса]от Кройдона, чтобы увидеться с тобой.
       - Да, я летаю в Кройдон. Там частично размещается база Летающего доктора.
       - Ну, то ты!
       - Но меня назначили всего на год. Может, на будущий год меня не будет в Нормантоне.
       Каро улетела обратно – перелёт до Нормантона занял каких-то два часа. В отличие от своей матери она не хотела покидать заброшенный в буше посёлок. Теперь, когда засуха вступила в свои права, климат был изначально монотонным. И больница на этих насыпях гравия, эти широкие веранды, затенённые пальмами, и с [?louvered-]cтенами, стойко встречающими ветра – становилась изумительным местом даже летом.
       Широкая главная улица уже опустела от транспорта. Несколько собак спали в тени деревянных веранд, опирающихся на почтовые столбы [?posts-] , которые собаки считали специально для них установленными.
       Большие лавки Бёрнса, Филиппа держали несколько покупателей, и остались лишь две гостиницы – «Националь» и «Альбион». Вокруг гостиниц не было аборигенов – по закону им не разрешалось употребление алкоголя.
       Вспомнив рассказ Дэвида о бёркетаунской тюрьме, Каро спросила о заключённых в Нормантоне, встретив местного сержанта полиции за выпивкой в «Альбионе». Каро спросила его, держали ли в тюрьме заключённых.
       - В данный момент их трое, - ответил тот.
       - И что они натворили? – поинтересовалась Каро, разглядывая добродушного крупного сержанта с красным(рыжим) затылком.
       - Убийство. Обычное дело.
       - И как много коренных среди заключённых?
       - Ну, скажем, около семидесяти… Нет, восьмидесяти процентов. С небольших поселений по всей округе, наша толпа вполне законопослушна. Большинство попадает по пьянке или из-за продажи спиртных напитков.
       - А что же белые продавцы?.. Из вы тоже сажаете?
       - Не часто, - ухмыльнулся он, - Но это между нами, сестра? – спросил сержант, когда Каро собралась уходить.
       - Да, простое любопытство.
       Каро не зачисляли в штат больницы, но медицинские услуги ей за помощь вне её стен оплачивали, когда были заняты с неоплаченными, но для неё и занимала неофициальную койку на веранде. С вызовами во все стороны света и выездами на рыбалки и пикники на реку, и даже ужасную экспедицию за диким кабаном – её жизнь кипела и бурлила. Это даже притупило боль разлуки с Дэвидом. По почте пришёл прекрасный опал, обрамлённый в старинный серебряный перстень. Каро даже понравилось, что перстень не был традиционным золотым с бриллиантом – она с вызовом одела его как обручальное кольцо на безымянный палец левой руки. На заинтересованные вопрошания об этом старшей медсестры и доктора Джоанны, Каро с усмешкой отмахивалась. Что это просто украшение. А сама налюбоваться не могла сияющим зелёно-голубым пламенем камня, будто от разноцветного павлиньего хвоста, который даже в холод согревал её теплом домашнего очага – во сне и наяву она грезила о будущих возможностях. Каро решила, что кусок опала, который Алекс прислала её из Клонкарри год назад, нужно вставить в серебряную брошь.

       Глава двадцать первая.

       Франсеза МакФарлайн умерла в октябре 1938 года в доме, в котором прожила пятьдесят лет. Алекс ухаживала за ней соответственно своему опыту, нежелательно ничего прогрессирующие периода почечной недостаточности, пока явно не пошло к концу. Доктор предложил ей лечь в больницу, но Франсеза отказалась. Ей хотелось умереть в собственной постели. Сознание её до самого конца оставалось ясным.
       На глазах Алекс мать начала [?disorientated- дезориентированный]и окончательно впала в кому. Ей было семьдесят пять, но когда Алекс сидя подле её постели, приготовилась закрыть поблекшие голубые глаза матери, обнаружила, каким молодым и [?unlined- невыровненный]выглядело её лицо, будто готовое к смерти. Алекс думала, что привыкла к смерти за годы своей работы, но теперь, когда это коснулось её матери, ей не хотелось видеть эту неподвижность.
       Алекс подошла к окну и выглянула на те же закрытые и дружелюбные холмы, к которым привыкла ещё с детства. Их склоны ещё зеленели в конце зимы, хотя скорее слегка бледнели позолотой в жаркие летние месяцы. Ей вспомнилось, как двадцать шесть лет назад она построила на холмах шотландскую пирамидку, чтобы дать клятву посвящения своему делу. Какой же она была идеалисткой! Хотя, оглядываясь назад, Алекс понимала, что помогла многим. К чему ей жаловаться на жизнь? Проблема была только в отсутствии вызова из больницы в Клонкарри, хотя далеко на западе это было не так изолировано. С двумя пассажирскими поездами в неделю и почтовым самолётом через день.
       В Клонкарри у неё бы не было достаточно обязанностей; возможно, она подалась бы на место одной из медсестёр в буше, подальше, за Джулию-Крик(у ручья Джулия старшие медсестры удаляли зубы на больничной веранде, а в штате была лишь одна медсестра.)
       «В двадцать три, - подумала Алекс, - Выдержишь даже Марри – пустынный, жаркий, пыльный, в начале Бёрдсвилльской трассы… Но в те времена рядом с ней была Мэб, ныне схороненная на крошечном прибрежном кладбище у Элис Спрингс. Между собой они могли бы быть докторами, акушерками, стоматологами, кухарками, прачками и духовными советчиками.
       Алекс утомил Западный Квинсленд, непохожий на Эллис. К пятидесяти она становилась закрытой, чувствуя, что не молодеет, чтобы снова справиться с отдалённой пустыней. Хотя ей не нравилось жить в крупном городе, особенно таком далёком от поля деятельности Каро.
       Между тем она не торопилась. Можно было взять отпуск, а на будущий год наняться медсестрой на дальний север, как говориться «на край света». Это ведь место работы Каро. Сейчас их с дочерью разделяли 2000 миль.
       После похорон и всех хлопот связанных с матерью и раздачей её одежды, Алекс отпустила экономку и наслаждалась роскошью предоставленного одиночества. Она вставала, когда чувствовала в этом потребность, и ела, когда была голодна, почти не обращая внимания на часы. Но по привычке вставала обычно рано, когда холмы были ещё [?silhouetted-]против ясного восточного неба, их застывшие(полные) очертания смягчались чёрным кружевом изящных эвкалиптов. Алекс могла бродить по саду, наблюдая рассвет и прислушиваясь к изумительным распевам сорок с чистыми, как росинки, голосами. Когда солнце вставало, роса переливалась на лугу самоцветами, будто рассыпавшись на рубины, топазы, сапфиры и изумруды.
       Как же давно не видела Алекс росы на зелёной траве!
       Хотя Алекс и жила в удобном месте и должна была содержать себя, в материнском доме она не намеревалась оставаться дольше. Она не умела ухаживать за садом и вскоре ей наскучило сидеть без дела. А делом её оставалась медицина, и у неё не было [?intention- намерение]от скромности, даже если бы от долгого стояния или обхода палат, у неё началось варикозное расширение вен.
       А как насчёт Дарвина? Достаточно отдалённый пограничный городок, сезон дождей в котором длится три – четыре месяца, а в остальное время – засуха. Раз в две недели приходило снабжающее судно, еженедельная железнодорожная служба заканчивалась где-то посередине, пока 700 миль короче линии Эллис Спрингс от Аделаиды. И это полностью отрезало путь ( если его можно назвать таковым!) в сезон дождей. В такие дни спасало воздушное сообщение в Брисбане, и порт Дарвина становился базой для гидропланов транспортной компании «Кантас», привозящих почту из-за границы. Алекс вспоминала, как её ещё девочкой возили в Международный порт встречать прибывших на почтовых суднах родственников из Англии. Громадная часть корабля скалой возвышалась над пристанью. Затем эти корабли стали лишь связью с другой частью света. Теперь Дарвин, с его небольшим количеством белого населения далеко [?outnumbered- превзойденный численностью]от Китая, Малой Азии, малайцев, аборигенов и островитян становился главным австралийским портом.
       Франсеза умерла, когда Каро едва стукнуло двадцать три. Сообщив дочери о печальном известии, Алекс добавила, что Франсеза оставила внучке 5000;: «Так что бабушка успела поздравить тебя с днём рождения, - и добавила, - Надеюсь, ты не потратишь всё это на аэроплан? Хотя, по-моему, так и случится. В конце концов, сможешь приобрести машину побольше.»
       Когда утверждение завещания её бабушки вступило в силу поверенные выслали на счёт Каро из банка Нового Южного Вельса в Нормантон. Полюбовавшись на кругленькую сумму счёта, Каро предположила. Что теперь она сможет купить новую модель аэроплана с закрытой кабиной и не пользоваться шлемом, очками и лётным комбинезоном. Благодаря бабушке!
       Годовой контракт с воздушной медицинской службой истекал. И хотя Джоанна Вайт оставалась ещё на год, Каро не обиралась его продлевать. И уже через два месяца она сможет выехать.
       Каро написала Дэвиду о своих новостях и намерении купить новый самолёт. Обязательно с закрытой кабиной [?self-starter- самопуск], тормозами – двойной, способный развивать скорость больше ста миль в час . Она подумывала о биплане, которым пользовалась. От передвижения половины пассажирских мест, с отсеком для носилок и передвижным [?transceiver- приемопередатчик] – летающую амбулаторию. Модель «A DH 84 Дракон» из серии самолётов сэра Джефри Ди Хавиланда обойдётся ей в 4000 – 4500;.
       В ответ Дэвид восторженно написал: «Это может [?clinch- заключить]тебе получить назначение в качестве пилота Летающего доктора на новой базе в Эллис Спрингс. Знаешь, работа над больницей уже началась и закончится где-то в начале 1939 года. Южно-австралийская ветвь создаётся, чтобы отвечать за новую радиоточку Летающего доктора, [?Commonwealth- Содружество] правительство будет выделять жалованье доктору и оплачивать воздушные перевозки. Так как я уже на их [?payroll up- платежная ведомость]этот конец, у меня не будет проблем с переводом в Элис. Знаешь, Флайн не одобряет, когда доктора летают сами, но я всё-таки буду летать на своей «Бабочке». (А может, ты иногда будешь моим пилотом, когда вылетим в буш!)»
       Он, конечно, напомнил, что для неё всегда найдётся место медсестры в аделаидской миссии. Но Дэвид знал, что значили полёты для Каро. А в конце приписал: «Было бы чудесно, если бы мы оказались в одном месте на законных основаниях, летая по краю вместе, как в Катерине. Это был счастливейший момент в моей жизни, хотя и слишком краткий. Моя милая, не могу дождаться, когда увижу тебя!..»
       В ответ Каро написала: «Ты всё понимаешь. Полёты – моя жизнь. Но, по-моему, я смогу вернуться к медицине, чтобы быть ближе к тебе. Хотя и с новым ручным драконом. Как же я им воспользуюсь? Я могола бы заниматься перевозками в противоположность [?Connellan Air-]. Нет, для обоих работы недостаточно.
       Предполагаю, что места в аделаидской миссии будут. По объявлению в сиднейской [?Board in Sydney- Правление в Сиднее]. Мы могли бы достать первенство(очерёдность) от пожертвований принести два самолёта, и самолёт-амбулаторию и самолёт [?back-up- резервная копия]с нами.»
       Каро немного осведомилась у сестёр аделаидской миссии, расположившихся в условиях, похожих на Элис Спрингс. Она знала, что условия значительно улучшились со времён работы её матери [?term- срок], но может быть понравиться знать больше о сегодняшнем посёлке.
       В ответе написали, что Элис так и остался посёлком с одной пивной, но работа общины аделаидской миссии выросла выше способностей троих нынешних медсестёр и число посетителей приходиться ограничивать. Не считая местных, поток прибывших [?trasients-], разочарованные [?prospectors- разведчики], которых привлекли в Северные территории фальшивые репортажи о золотых приисках [?granites- граниты] и[?Tanami-] или сказки о потерянном рифе(скалистой гряде)Лассатера, намереваясь невероятно обогатиться. Потом[?fettlers- ремонтные рабочие], работавшие, чтобы поддерживать технический состав маршрута «афганца»или рекомендовать её, во время периодический затоплений или погребений в песке. Иные, которые [?fossicked- искавший]ради золота на выработанных приисках бредили [?in for-]обработкой(лечением) для всего от (песчаного) повреждения песком до цирроза печени. Затем в Хартс-Рэндж обнаружили залежи слюды и основали миссию Хермансбург для аборигенов. В новой больнице могла найтись работа, кроме случаев, требующих вылета доктора.
       Итак, перемены были неизбежны, как писали сёстры, хотя было бы печально вход, чтобы видеть конец работы после больше чем двенадцати лет. Те, которые ещё помнили маму Каро, передавали ей поклоны.
       Каро заказала новый «DH 84 Дракон» из Англии. Это был двухмоторный биплан с закрытой кабиной для пилота и шести пассажиров и даже с бортовой уборной. Такая роскошь после маленькой «Бабочки»! Надёжный, развивающий большую скорость, хотя не слишком велик для приземления на небольших взлётно-посадочных полосах имений.
       Каро решила подать объявление о продаже своей «Бабочки» в брисбанский «Курьер» и в крупные газеты запада. К счастью, она нашла покупателя в богатом [?grazier-] около Винтона; около двадцати лет миновало с тех пор, как «Кантас» доставил авиацию в посёлок, и местные жители потихоньку начинались [?air-minded- любящий летать, разбирающийся\в].

       Каро взяла выходной и вылетела в Винтон по пути в Клонкарри, где останавливалась на заправку. Взяв покупателя на борт самолёта, лётчица объяснила, что она могла бы не доставлять машину, пока не закончит своё ограничение(скудное снабжение)аделаидской миссии в Нормантоне. Покупателя «удовлетворило» состояние «Бабочки», когда хозяйка продемонстрировала ему умеренные фигуры высшего пилотажа:[?steep banks-], боковые скольжения и пике.
       Тот заплатил залог сразу же и попросил её повести самолёт вниз до Брисбана, когда она была готова и доставила машину на новое место. Новый хозяин зарегистрировался на курсах в лётной школе. Это очень подходило Каро.
       Когда она обмолвилась, что в конце февраля её новый самолёт прибудет в Сидней через три недели, она распрощалась с доктором Вайт и другими друзьями из Нормантона и с облегчением оставила запотевший север. Она надеялась отправиться в Элис Спрингс – сухое сердце континента, где среднее количество выпавших осадков было менее десяти дюймов в год, и примерно всё из того в летние месяцы.
       Не без сентиментального сожаления Каро передала «Цирцею» новому владельцу в Брисбане, но было [?born up- державшийся]от возбуждения за просмотром всего самолёта на лётном поле, включая «Авро 10» авиалинии, которым Каро могла долететь до Сиднея.
       В Сиднее она, затаив дыхание, смотрела сквозь большое квадратное окно, как они летели над великолепным портом, с простирающимися водными просторами, поросшими лесом мысами, паромы[?criss-crossing- перекрещивание], синие воды, и гигантский [?single-span- единственный промежуток]мост, которые теперь связывал северный и южный берега. Со всё ещё затаённым дыханием Каро почувствовала как они скользят вниз и приземляются на аэродроме «Маскот». И хотя услуг для пассажиров (кроме жвачки и пакетов на случай лётной болезни) не было, Каро осталась довольна полётом.
       Неделю она потратила на осмотр достопримечательностей. От аделаидской миссии вестей пока не было. Объявление о назначении на базу в Элис Спрингс – так она отрекомендовалась в сиднейском агентстве. Казалось, письмо, посланное в Нормантон, было отправлено недавно. Ей предоставили работу пилота:
       - Если Вы уже работали пилотом австралийской воздушной медицинской службы, предоставляющей удовлетворительные услуги, ваше назначение очевидно.
       Её могли перевезти на новом самолёте [?at 6d a mile-]с[?retainer- предварительным гонораром 1650; в год и предусмотреть с её соглашением в Элис Спрингс.
       - А… Вы не подскажите, - как бы невзначай спросила Каро, - Кто там сейчас на должности Летающего доктора?..
       Служащий посмотрел бумаги, раздражённый от недоумения, в то время, как её сердце замерло.
       - Да, - проговорил он наконец, - Кажется, туда назначили доктора Дэвида Треновита, прежде служившего в медицинской службе Северных территорий в Дарвине.
       На другой день Каро получила свою новенькую серебристую чудо-птицу с золотисто-каштановыми полосами, бегущими от носа к хвосту. Лётчице самолёт показался самым лучшим из всех, какие она видела, и она тут же окрестила его «Фафнером» в честь вагнеровского великана.

       Глава двадцать вторая.

       Испытав наслаждение от нового самолёта в полёте к побережью и отдалённой земле над шероховатыми макушками Голубых гор [?scraps of the Blue Mounts- отходы Синих Креплений], Каро решила отодвинуть незанятые пассажирские места, оставив три для доктора, медсестры и пассажира, как пациента на носилках. Хотя она и сама могла также успешно справиться с обязанностями медсестры, как и пилота при необходимости. Отсек с носилками можно было заполнить необходимым топливом и продуктами для своего дальнего перелёта в центра, и самое важное, крайне необходимым запасом воды. Она планировала вылететь в широкую арку из Сиднея на северо-запад, потом на запад и совсем к югу от путей О.Т., так, чтобы избежать худших пустынь, вроде Симпсона.
       Пересекая кажущиеся бесконечными чернозёмные степи, лётчица пролетела [?Bourke-]и реку Дарлинг навстречу вдаль к рыжему краю дюн Виндоры. Но когда стала подходить с старой доброй Диамантине, не признала этих высохших песчаных степей. Вся сельская местность была залита водой – а если и не вся, то [?patterned- шаблонный]над самой большой поверхностью с извивающимися руслами полными до краёв и вытекающими над их мелководными берегами. Могучим потоком занесло на север поздний муссон в Речной район. Ради первого раза Каро видела все эти обширные просторы переплетённых рек, переполненных и разлившихся, знакомых её песчаными мелководными заводями с кустами лигнума или случайным длинным [?waterhole- водяная лунка], забитым тростником и деревьями. Только с воздуха можно было обозреть масштаб разлива. О гибели из-за недостатка воды беспокоиться не стоит!
       Край мог скорее быть покрытым новой порослью однолетнего сольника, маргариток, малинового пустынного горошка и жёлтых [?billy-bottons-].
       Слишком поздно для Каппамерри [?denuded- лишенный]как это было от[?perennial- постоянный]кустарников и почти погребено в пески. Каро почувствовала искушение уклониться от курса к реке. Чтобы увидеться с дедом, но воздержалась. Её прощальный взгляд на местность был подавленным. Дэвид уже, наверное, прибыл в Элис Спрингс и ждал её с нетерпением.
       На ночлег она остановилась в Бедури, затем проследовала вдоль разлившейся реки Джорджины – хотя временами русла были 50 миль в ширину – прямо до Юрадэджи[?Urandadgie-]. Каро вернулась в знакомый край, и вскоре пересекла границу Северных территорий. Следуя торговым путём трассы Оверланд Телеграф и по трассе до Элис Спрингс. Наконец она увидела межевой знак неподалёку от [?Tea Tree Well-]и успокоилась. Лётчица сознавала, какое напряжение испытала за время долгого одиночного перелёта на громадной безжизненной местностью. Перед следующим вылетом надо будет подсоединить радио в своём «железном драконе». Но этот полёт в машине с двумя прочными британскими моторами, держащими её [?airborn-], с новыми навигационными механизмами и лучшими скоростными режимами, был намного безопаснее полёта в «Бабочке». У нового самолёта Каро были удвоены лошадиные силы в каждом из двух моторов, чем в одномоторной «Бабочке» и сцепление [?the range- диапазон],было помощнее.
       Поводов для беспокойства не было. Даже запас топлива не понадобился. Только жизнь становилась такой бесценной, что у Каро появился глупый страх, что она не выживет, если снова не увидится с Дэвидом.
       Потому опустившись над трассой, лётчица начала пересекать узкий крепостной вал [?Macdonell Ranges-], простиравшийся поперёк земли с востока на запад рыжеватой скалой. Аэропорт в Элис располагался южнее хребта за посёлком.
       Внизу забелели крыши домов, зазеленели эвкалипты и засинели водные проталины в песках, мелькнуло поросшее лесом русло [?the Todd-]и с юга от железной дороги с трассой и веткой О.Т., всё миновало сквозь узкое ущелье, как сквозь игольное ушко.
       «Дракона» здорово трясло сверху вниз [?in the thermal- в тепловом]поднимаясь с жаркой с земли, дрожа крыльями, словно живое существо. Воздух из-за высоты был легче, до Элис оставалось 2000 футов над уровнем моря и в жаркую погоду тяжёлому воздушному экипажу было трудно взлетать. Каро наклонила его и повернула вниз к горе Гиллен[?Gillen-]в юго-восточном направлении ветра для посадки.
       Кто-то с базы аделаидской миссии, где радиовышка и [?power units- единицы власти] были действующими помещены(водворены), заметил приближение Каро с севера и уже выехал ей навстречу. Лётчица сидела тихо и позволила себе расслабиться, взяв зеркальце и едва коснувшись губной помады. Предмета уже вошедшего в привычку – без неё будто и не одета до конца. С другой стороны, помада сохраняла губы от пересыхания на воздухе. Каро ещё изумляло удобство её нового самолёта, не увлекаемого ветром, без шумного рёва мотора, без шлема и очков. Для удобства на лётчице были белый комбинезон, отстиранный за время ночёвок. В магазинах Сиднея Каро пришло в голову, и тут же сообразив, что у неё хватит денег, она полностью обновила свой гардероб. Должно же к конце концов хоть что заполнять багажный отсек.
       И только после всего Дэвида не оказалось.
       Человек, встречавший Каро, оказался Мори Андерсоном –давним другом её матери, работавшим в Клонкарри много лет. Он прибыл понаблюдать размещение базы в Элис Спрингс в то красивое новое здание.
       Это был проект новейшего [?formed- сформированный]отдела южно-австралийской службы Летающего доктора, ещё прозванного австралийской воздушной медицинской службой. Он рассказал Алекс, что намеревался остаться, чтобы запустить базу.
       - Итак, наконец, нас из Квинсленда будет уже двое, - пояснил он, - А доктор Треновит из Дарвина назначен Летающим доктором, да?
       - Да, - ответила Каро.
       - Его будет оплачивать [?Commonwealth- Содружество], чтобы обслуживать Северные территории полностью, - пояснил Мори, - Или на худой конец, их южную часть в радиусе четырёхсот миль от Элис прямо до границы Южной Австралии.
       Он полагала, что Аделаида всегда была самой закрытой столицей. Потому что ранние исследователи от центра вроде Стёрта и Стюарта выходили оттуда, и потому, что тысячемильная афганская колея соединяет её с Элис Спрингс, как центральное звено. Аделаидский дом в Элис – община аделаидской миссии – обильно финансировалась на пожертвования жителей Южной Австралии.
       - Знаю, - подтвердила Каро, - Я ходила в пресвитерианский колледж, и мы еженедельно вносили из своих карманных денег взносы на аделаидскую миссию.
       - Связь Вашей матери с миссионерской общиной началась с 1912 года, если не ошибаюсь, двадцать три года назад.
       - Да, ещё до моего рождения.
       Мори повёз её показать новую базу – полностью законченное большое здание – новая ступень аделаидского дома.
       - Можете познакомиться с сёстрами, когда устроитесь. Боюсь, им скорее [?overworked- перегруженный работой]с переводом их пациентов в новую больницу, а община не слишком большой общественный центр, чтобы это было. Мы проведём Вас к Стюарт-Армс через несколько дней, пока в новом больничном здании обустраивают ваши комнаты. Мы думали, что жена доктора Треновита приедет с ним, и приобрели удобный домик; затем нам вспомнилось, что он может расположиться со своим пилотом, пока не узнали, что его пилот – леди.
       Мори бросил на неё внимательный ясный взгляд. У Каро появилось дикое желание рассмеяться на эти объяснения, но она вытянула лицо. Всё ли он знает или догадывается? В конце концов он был радистом в Клонкарри, когда они с Дэвидом последний раз прибыли вместе, и когда Дэвид ид полетел южнее, чтобы встретить её самолёт.
       – Но его нет здесь? – спросила Каро, с усилием задавая непринуждённый тон.
       – Нет. У него какие-то технические проблемы, и он ожидает запасную деталь самолёта, чтобы вылететь из Брисбена. В ближайшее время появится.
       В ближайшее время! Что оно значит в сравнении с месяцами разлуки?!. Хотя после всех её возбужденных предвкушений, она чувствовала горькую досаду.
       Жена местного доктора приветствовала Мори со своего главного входа, когда тот проезжал. Она провела Каро по посёлку, сказав, что наслышана о ней и пригласила вечером на ужин. Каро было приятно видеть, что миссис Рэйли – она смекнула, что той едва за тридцать – была одета в случайный костюм из рубашки, шорт и сандалий, но без сомнений могла переодеться к ужину. Каро решила надеть к этому выходу одно из симпатичных платьев, купленных в Сиднее.
       Каро уже полюбила свой новый дом. в воздухе была ясная свежесть, и когда тени удлинились, Каро заметила слабый оттенок голубизны. Слишком тонкий, чтобы называться туманом, смягчённый охровой желтизной Хивитри-Гэп(Ущелья Хивитри). Воздух будто сам по себе оттенился небом. Начинались самые засушливые месяцы, и весь горизонт был очищен от облаков.
       Когда солнце зашло, температура мгновенно упала, будто выключили огромный радиатор. От мороза звёзды искрились ярче, и Каро поняла, что поверх её лёгкого платья не обойтись без жакета с длинными рукавами.
       [?The Raillys-] даже маленький камин горел больше для декорации, чем по необходимости.
       – Дрова очень дёшевы, – объяснила жена доктора. Она была невысокой, опрятной, темноволосой, с заготовленной улыбкой, - Наш дворовый приносит их нам; он обожает уходить «в буш» на денёк-другой. На заднем дворе у него небольшой фонарик, и у кухарок своё собственное освещение.
       – Сколько же ему лет? – спросила Каро.
       – Он и сам не знает. По-моему, около двадцати шести.
       – И как его зовут?
       – Его прозвали Тыквоголовым, а короче Тыквой, – сказал доктор. Лицо доктора загорело, но он несомненно был «белый».
       Каро был знаком этот путь подавления аборигенов, уже из-за того, что он были меньше «белых», к ним обращались как к мальчишкам, используя уменьшительные или комические прозвища Пучеглазик, Снеговик(Снежный Кубарь), Солнечный Зайчик, Уголёк чтобы подчеркнуть их бесправие.
       – Тыква просил меня взять его сестру в качестве домашней лубры, – сказала миссис Рэйли, – А когда я спросила о рекомендациях, и умеет ли она готовить, он ответил: Больсе нет, хосайка, в тюряге!»
       – Да, большинство из них побывали в тюряге, – подтвердил её муж.
       Доктора Рэйли недавно выбрали заместителем шефа защитником аборигенов в Алис Спрингс – место со скорее смутными обязанностями.
       – До этого я практиковал в Теннант-Крик, – пояснил он, – И порой выезжал до Теннат на автомобиле, чтобы осматривать тяжелобольных. Примерно за семьсот миль и обратно.
       Надо было принести баррель воды и сорок галлонов топлива. Пересекая песчаное русло, им пришлось бы выпустить воздух из шин и снова накачать их по пересечении.
       – Я воспользовалась пойти с ним, – ставила миссис Рэйли, – Это заняло у нас 14 часов на всё; а один случай с тяжелобольным мальчиком заставил нас выезжать трижды в неделю.
       – Здесь с самолётом-амбулаторией будет гораздо больше возможностей, - закончил доктор, - Я знаю доктора Треновита как хорошего специалиста и находчивого человека. Его прибытие перспективно для меня.
       – И для меня! – вспыхнула Каро.
       – Конечно, я слышал, вы работали вместе на севере. Никогда не бывал в области залива. Лётные условия такие же?
       И для отдыха вечером они обменялись рассказами о своих разнообразных приключениях в более отдалённых уголках Австралии:
       – Устроим небольшую вечеринку в честь вашего прибытия, когда приедет доктор Треновит, – предложила миссис Рэйли, когда Каро собиралась уходить, – Совсем небольшую – только друзья, которых бы вам хотелось видеть. Не думаю, чтобы у нас раньше бывали лётчицы, и уж, конечно, ни одна их них не была ещё и медсестрой.
       В сообщении пришедшем на следующий день с Катерины на базу говорилось, что Дэвид должен прибыть во вторник. Жена доктора Рэйли на тот же вечер организовала задуманную вечеринку; доктор Треновит, привыкший к дальним перелётам по её мнению не должен был сильно устать.
       Так в первый же вечер их воссоединения, когда у них хватила времени лишь обменяться парой слов, до этого был [?born off- выигранный]служащими посёлка, они с Каро оказались сидящими за столом друг напротив друга, поддерживая беседу и тоскливо ожидая уединения.
       Дэвид уж [?ground-]сжал зубы. Сидя на расстояние от Каро, было тяжко слушать её голос ради суетной беседы и не видеть её лица, сияющего любовью. Уж лучше быть за тысячу миль друг от друга. Каро, сидящая по правую руку от доктора Рэйли, удивлялась не сделала ли это миссис Рэйли нарочно, посадив доктора Треновита слева от себя. Новый посетитель маленького посёлка всегда интересует местных женщин.
       После обеда Каро решила поговорить с Дэвидом, который вспыльчиво рассказал ей о своих домашних делах:
       – Я в отеле «Стюарт Армс», – прошептала она, – Комната 10.
       – У тебя или у меня?
       – Лучше у меня.
       Только к полуночи они наконец-то смогли остаться наедине. В комнате Каро стояли две одноместные кровати. Оба уместились на одной из них:
       – Круче, чем на заднем сиденье [?Morris Minor-], – заявил Дэвид, – О, дорогая!.. разве это не прекрасно?!. Я так часто мечтал о тебе!
       После того, как оба улеглись под одеялом (ночью было прохладно, с морозным звёздным небом), Дэвид спросил:
       – Всё как впервые?
       – Нет, покачала головой Каро.
       – Нет?
       В ответ на его разочарованный взгляд она рассмеялась:
       – Лучше?
       Он поцеловал её в шею:
       – Вечеринка! Думал, она никогда не кончится! А ты была так ослепительна в этом зелёно-голубом сиянии.
       Не зная о погоде, Каро решила надеть вечером длинное платье, как и остальные женщины, но ей был к лицу новый шёлковый наряд с глубоким вырезом сзади и очаровательными складками на юбке по последней моде [?teal-] голубого цвета, к тому же очень сочетающийся с ей опаловыми украшениями – перстнем и брошью.
       Теперь она взглянула поверх кровати и засмеялась, увидев дорогое платье сброшенным на пол там, где она из него выскочила в стороне от её разбросанного нижнего белья.
       Всю ночь они проговорили об аэропланах, и он одобрил прозвище «Фафнер», хотя оно показалось ему слишком грозным. Дэвид чувствовал, что аэропланы как женщины, непредсказуемые с ненужными очертаниями и ждущие умелого управления» - и он был истосковавшимся стараться её – его – это самое – в короткий полёт, если Каро позволит.
       – Конечно, позволю. А иногда, когда мы выезжаем на вызов, медсестре лучше остаться с пациентом, пока доктор летает, не правда ли, доктор?
       – Ты – умница!
       Он ушёл как раз до рассвета, ни с кем не встретившись в отеле, когда весь посёлок спал.
       Джон Флайн прибыл по воздуху ради служащих открывающих новую базу к 19 апреля. «Покров милосердия» Флайна рос [?in overlapping- в перекрывании]кольца, вскоре включив [?Broken Hill- Брокен-Хилл]в Новом Южном Вэлльсе, также как и на западно-австралийских базах, пока Квинсленд продолжал держать старую базу в Чарлевилле.
       Каро перебралась в удобные комнаты в новой больнице со спальней и небольшой гостиной. Никого не беспокоило, что она время от времени[?got in- вошедший], как она проводит свободное время, а у неё была возможность встречаться с Дэвидом в его доме, находившемся довольно далеко. Она поверить не могла, что всё так обернётся.

       Глава двадцать третья.

       Их первый совместный вызов поступил из имения на северо-западе от Алис Спрингс, почти в двух шагах от границы с Западной Австралией. Это был последний клочок захваченной земли, для аборигенов непримиримо враждебный, пока они являлись «порабощёнными», являясь на самом деле клочком подобострастия.
       Старые бушмены могли описывать узкие протоки(утечки), когда они имели[?had slept away- проспал]от их рулонов одеял, и утром находили постельные принадлежности изрешеченными копьями. На обеих сторонах ещё случались убийства, но белые люди не собирались брать бразды правления в свои руки в те дни. Те, кто так делал, были действительно принесены ко двору местной полицией и меняли(сь) с убийством, но виновного так и не находили, и это могло быть[?unthinkable- невероятный], что они могут держать.
       У имения Канистон[?Coniston Station-][?had come off- Станция Coniston-] [? оторвался
]парень, выехавший на мопеде, высадившись на скалистом [?outcrop- обнажение]. Его люди спросили по радио совета, боясь двигать его в случае его спины может быть повреждение. Дэвид установил, что это делало не прочно, вроде сотрясения, но парень истекал кровью.
       - Выезжаем сразу, - пообещал он, - Держите его в тепле и не давайте ничего, кроме жидкости.
       Дэвид позвал Каро, движущуюся впереди к взлётно-посадочной полосе, чтобы [?to warm up- нагреваться] самолёт и проверить топливо; затем они царапали(терзали, сцепили,)[?clawed- когтистый]их путь вверх сквозь тонкий воздух кружили на высоте к перекрёстку Макдонеллс. День едва начинался. Земля разогревалась, и полёт был не ровным.
       Взлётная полоса развернулась, чтобы быть пыльной, но с чудесной поверхностью. Раненый был вне около[?Brooks’ Soak- Ручьи Впитываются], его мать была рядом. Владельцы поместий, пришедшие встретить самолёт могли довести доктора сразу. Каро шла прямо на помощь.
       Мать парня, миссис Ройстон, была типичной [?battler- солдат]дочерью первопроходца. Она овдовела и теперь работала экономкой в Рэндал-Стаффорд, владеющим имением с первых дней, когда она была одной из самых дальних на западе. Миссис Ройстон не поддавалась панике, но сжала руку Каро [?convulsive- конвульсивный]хваткой, показав, что владеет собой.
       Пока владельцы поместий поднимали пустые носилки из фургона. Летающий доктор проверял рефлексы и объяснял матери, что спинной мозг не задет и сотрясения нет. Прослушав его тяжёлое дыхание, Дэвид предположил внутреннее кровоизлияние:
       - Я введу ему морфия, а затем погрузим – не беспокойтесь, мы в целости доставим его до больничной койки за вечер.
       Пока грузили парня в задний отсек, Каро мельком взглянула на мраморный памятник отгораживающий железнодорожные пути и полуспрятанный за серебристой травой. Она подошла к нему и прочитала короткую эпитафию и надпись:
       ПАМЯТИ ФРЕДЕРИКА БРУКСА
       верного и преданного товарища,
       убитого 7 августа 1928 года
       от его друга
       Рэндала Стаффорда
       – Всего десять лет назад! – изумилась Каро.
       – Да, именно здесь его и убили, - пояснила мать парня, - С тех пор это место зовётся [?Brooks’ Soak-].
       – А что с аборигенами? Их поймали?
       – О, констебль Муррей выходил с [?a posse- отряд]и обходил их. По-моему, стреляли, по крайней мере раз двенадцать, а может, и больше. Было много повреждений, но стрельба была оправдана.
       Как только отъехали обратно к взлётной полосе, миссис Ройстон спросила, может ли она сопровождать сына до больницы.
       Каро взглянула на Дэвида, тот кивнул. Он нащупывал слабый пульс юноши.
       По возвращении в больницу обнаружилось, что у пациента потемневшая моча. Это означало болезнь почки и грозило смертью – требовалась срочная операция.
       Когда больной пошёл на поправку, миссис Ройстон нашла снаружи Каро и сжала ей руку:
       – Слава Богу за самолёт доктора Флайна! – проговорила она, – в былые дни его бы не спасли. Большое утешение нам, бедным матерям, которые беспокоятся за своих сыновей.
       Несколько дней вызовов не было, так что Дэвид и Каро исследовали посёлок и забирались на низкие холмы ранним утром, затем и до заката, разлившегося по всему ландшафту.
       – Это край опалов и железной руды, – сказала Каро, глядя на грозные скалы, выступающие сквозь голубоватую дымку. Сотни коршунов, как всегда кружащих высоко в небе, будто пепел над большим пламенем. А внизу расстилались белые крыши поселковых домов и зелёные кроны деревьев.
       – Смотри! – указал Дэвид на противоположную сторону.
       Каро стоя в кольце его рук и откинувшись на его плечо, всмотрелась в указанную им точку. Пара клинохвостых орлов парила в небе, широко расчищая путь[?sweeping arcs- уборка дуг]. Их крылья были неподвижны, растянуты, когда они поднимались[?effortlessly- легко]на[?thermal- тепловой]потом, когда голые скалы раскалились.
       –Вот это полёт! – восхитился Дэвид, - Семифутовый[?wing-span- размах крыла].
       – Да. Как и у пеликанов. Я любила наблюдать за их полётом в Бёрдсвилле, когда мне было восемь или девять. По-моему, тогда я и решила, что тоже буду летать.
       Он поцеловал её:
       – Какой милой ты, наверное, была тогда.
       На другой день они ушли в ущелье Эмили искупаться между пологими высокими скалами, где века назад древние аборигены оставили свои наскальные рисунки охрой. Когда до четырёх дня не было вызовов, Дэвид спрашивал, не хочет ли она «прошвырнуться с ним». Ему показалось, что ей понравиться в Барро-Крик, где ещё остался старый настоящий телеграфный [?Repeater- Ретранслятор]станционный. Он был построен наподобие форта(укрепления), но двое установили станцию, где был забит копьями до смерти в 1874 году.
       Это произошло лишь в 170 мильной скачке, как он рассказала ей, и его маленькая «Бабочка» могла приземлиться вдоль путей Телеграф, хотя кругом были лишь каменные[?”jump-ups’-]. У путей за много лет существования был почтовый маршрут почтовый маршрут с регулярными интервалами у скважин. И полоса на другой стороне была пуста от растительности. Когда они пролетали над[?Burt Plain-]за 60 миль или показалось быть проходящим над полем спелой пшеницы с островками серой мулги.
       - Спинифекс, - пояснил впоследствии Дэвид, когда она спросила его об этом, - Ростки спинифекса. Он вырастает выше, чем верх автомобиля.
       Они миновали Титривелл[?Tea Tree Well-]и Коннорс-Велл [?Connor’s Well], направляясь к путям Телеграф, потом [?circled-]над крошечным посёлком Барро-Крик и приземлились среди старый каменных построек станции. Всего лишь небольшая забегаловка, полицейский участок и лавчонки. Солнце опаляло безлесную рыжую почву, и они мелькнули за густую тёмную тень усадебной веранды. Констебль подошёл проверить нет ли с ними проблем, но они представились лишь воздушными туристами.
       – Мы начинаем осваивать более тихие модели за эти дни, – сказал он, – В центре больше не используется. В следующий обход осмотрю транспорт.
       После рассказа полицейскому, они пошли взглянуть на памятный камень, обозначающий могилу владельца дорожной станции[?the linesman- судья на линии], который был заколот. Констебль рассказал, что место было построено в виде укрепления в квадратной облицовке внутри огромные железные ворота, что могли быть закрытыми, нападений не предполагалось, и были пойманы снаружи, один упал замертво в дверном проёме, а другой – управлялся внутри и умер той же ночью, отправив сообщение о помощи азбукой Морзе.
       – Конечно, это была карательная экспедиция под надзором полицейского с чернокожими проводниками в центр Австралии. Они вышли расстреливать каждого чернокожего, проходящего мимо. Аборигены ещё долгие годы обходили Барро стороной.
       – По-моему, не помешало бы пива, – предложила Каро, когда полицейский ушёл, – Интересно, сколько народу на самом деле погибло?
       Дэвид пожал плечами:
       – На севере Квинсленда много лет назад закололи копьями и изувечили белого человека, оставив голову в печи его лагеря. Это была месть за какую-то аборигенку… Товарищ, обнаруживший зверски убитого друга, был так задет, что написал поэму мести:

       За каждый друга волосок
       Повинны калкадуны!

       – А знаешь, сколько волос у человека?
       – Нет. Но ведь это метафорически.
       – Сотни и сотни… Я не знаю, сколько насчитывало племя калкадунов, но больше проблем с ними не было. Их «рассеяли», как говорят в Квинсленде, в общей мясорубке.
       – Да. Мне точно надо выпить.
       В небольшом тёмном зале единственной в Барро забегаловки они выпивали с тремя горнорабочими с рудников на востоке. Горняки слышали, как прилетел самолёт и, узнав о паре лётчиков, настойчиво угостили их пивом.
       – Парень с рудника напал на вольфрамовую жилу, – сказал один из них, – Он упал в шахту и сломал бедро, доктор из Клонкарри прилетел из Квинсленда и забрал его в больницу. По-моему, служба Летающего доктора – что надо!
       Когда они вышли из бара, Дэвид объяснил, что вольфрам был востребован, потому что слухами о войне теперь полнится вся Европа. Из вольфрама изготовляли непробиваемую стальную броню для военных орудий.
       – Войны больше не будет! – заволновалась Каро, – Не верю, что мир может настолько обезуметь, чтобы допустить её снова!
       – Не знаю. Лига Наций мило убеждала о бесполезности войны в Испании, хотя она скорее походила на гражданскую, и в тех попытках остановить вторжение Италии в Абиссинию. У Германии и итальянцев была практика использования боевых орудий. Если дойдёт до этого, аэропланы будут ещё важней, чем на предыдущей войне.
       Прямо за железнодорожной станцией высились небольшие скалистые холмы, их склоны уходили вниз ущелья, которое[?marauding- мародерство]естественные разливались, когда станция была атакована. Теперь, когда день становился прохладней, Дэвид и Каро забрались на вершину одного из холмов, и когда встали, чтобы осмотреться, увидели движение на дальней стороне уровня вершины. Желтоватая собака динго с белым кончиком хвоста поспешно удалилась вниз противоположной стороны склона, на который они забрались.
       Когда они снова взлетели, скалы окрасились в ярко-жёлтый цвет под солнцем. Дальние рыжие скалы имели трещины глубоких кобальтовых теней, а стволы[?ghost-gums-]стояли снаружи на их фоне. С высоты земля принимала жёлтый, оранжевый и красный оттенки, изредка оттенённые островками серой мулги. Они приземлились к югу ущелья прямо после заката, когда небо на западе сгустилось абрикосовым и жемчужным, а хребты в голубоватой дымке сияли призрачно-красным светом в[?the after-glow- послесвечение].
       На другой день они закончили свой осмотр местности и поскольку вызовов не было, ушли на пикник в ущелье Симпсона, где находился неизменный живописный водоём среди хребтов за 15 миль к западу. Они прошли далеко по белому песчаному руслу потока, который над [?millennia- тысячелетия] отрезать этот воздушный кусок сквозь [?Macdonnell Ranges-]гряды Макдоннелла, но который теперь редко бежал(пообмелел), так как день был рабочим, они чувствовали свободу от шумного общества, проходя среди небольших разветвляющихся ущелий, предаваясь любви на тёплом песке в тени белоствольного [?ghost-gums-] с зелёной кроной.
       - Чудно представить, что мы в с;мом сердце Австралии, - прошептала Каро, - Сто лет назад здесь и не видели белых.
       - Не то чтобы в с;мом. Центральная гора Стюарт находиться рядом, хотя к середине континента. Мы летели почти закрывшись от неё близ Барро-Крик.
       Чувствуя необходимость пойти за скалу, Каро прошла дальше и присела на корточки за гладкий, отвесный жёлтый камень. Наскальной живописи на нём не было, но были настенные надписи. Какие-то идиоты вырезали на нём свои инициалы, они же изуродовали некоторые химерические эвкалипты[?ghost-gums-] – сразу видно, что это место популярно для пикников. Вглядываясь в некоторые каракули выше, Каро поднялась прочитать их. Надпись сделали рыжим куском каменной охры.
       Спотыкаясь, Каро вернулась обратно к Дэвиду с искажённым от негодования лицом.
       – Что? Что с тобой? – спросил Дэвид, взяв её за руку. Каро отвернулась, - Ты выглядишь, будто увидела что-то мерзкое.
       – Так и есть! Настолько возмутительное, что зачистила его камнем и песком!.. Как можно поганить такое прекрасное место?!.
       – О чём ты?
       – Не думаю, что смогу произнести вслух написанное там. Дай карандаш!
       Дэвид достал из кармана маленькую записную книжку – в ней был и карандаш.
       Присев, Каро написала: «Близ этого места мэр Алис Спрингс поимел свою первую черномазую. Потом он решил, что с таким же успехом отодрал бы чёрную суку!»
       – Вот и закон! – прокомментировал Дэвид.
       – Ужасно! Полное презрение этого… Отречение от человечности…
       – Боюсь, что так. Некоторые из местных чёрных и за людей-то не считают… Не думаю, что это написали туристы. Слыхала же: «убивающие негров…», «Неграм нельзя доверять…» и т.д.
       – Всё-таки вернёмся к машине. Мне не по себе…
       Той ночью, под морозными звёздами, они прошли к декорации под открытым небом, захватив плед против холодного воздуха и [?deck-chairs- шезлонги]из тонкого холста, в котором сидели белые покровители. В центре сцены, у которой были стены без крыши, сидели на расставленных креслах аборигены, в наихудших местах. Поперёк была натянута верёвка, помечающая границу между расами. Их места были дешевле, но не европейцы, ни даже дети не сели на них.
       
       На вольфрамовых рудниках близ Хэтиз-Крик у горнорабочего начался острый приступ аппендицита. Его товарищи доставили бедолагу в посёлок и сообщила на базу в Алис Спрингс.
       Получив после полудня вызов, Каро и Дэвид [?set off- выделенный], чтобы перевезти больного в ближайшую больницу у Теннант-Крик. Требовалась срочная операция.
       Каро присматривала за пациентом, испытывающим острую боль, пока Дэвид вёл самолёт. В больнице он консультировался с местным доктором, но не остался помогать: это была открытая операция. Он вышел, чтобы прямо вернуться обратно.
       На улице он посмотрел на заходящее солнце, потом – на Каро:
       – Может, здесь переночуем, как думаешь?
       – Да, доктор, – покорилась Каро.
       Блуждая по посёлку, известному последние несколько лет как грибное место, они увидели снаружи лавки широкую клетку.
       – О, нет! – прошептала Каро.
       Огромный клинохвостый орёл, съёжившись, сидел в углу этой клетки. Его свирепые жёлтые глаза сверкали сквозь прутья на недоступное небо. Он старался не выказывать никаких признаков своего присутствия.
       - Бедненький! – чуть не заплакала Каро, - Зачем сажать в клетку такую великолепную птицу?!
       Цепкие лапы орла были оперены до самых когтей, а большие крылья сложены в бездействии по обеим сторонам туловища.
       Дэвид встал впереди:
       - Люди в общей массе своей лишены воображения. Мы с тобой понимаем птиц, потому что нам знакома радость полёта высоко над землёй…
       - «Заточи пичугу в сеть – В Рай не сможешь улететь…», а уж глядя на орла в заточении, вынужденного [?pandemonium up there- столпотворение там], - размышляла Каро, - Так и хочется его выпустить!
       - Подожди! Нельзя!
       Из-за двери на них выглянул хозяин лавки. Дэвид оттащил Каро:
       - Вернёмся, когда стемнеет, - пояснил он.
       Они сняли два номера в единственной маленькой гостинице. Кто-то праздновал удачное [?crushing- сокрушительный]с высокой добычей до тонны, и вечеринка выходила за пределы бара, продолжаясь до полуночи. Когда все наконец успокоились, Дэвид с Каро на цыпочках вышли в прохладную ясную ночь. В ночном воздухе чувствовалась чистота и свежесть.
       - Пошли к взлётной полосе, захватим[?the toot-kit back- гудок будь на связи назад], - прошептал Дэвид, - Вдруг там замок.
       - Вроде не видела, - Каро захотелось ухмыльнуться. Прямо как двое детей в ночном приключении.
       Тихонько прошли они по громадной главной улице до лавки. Когда проходили мимо одного дома, начала лаять собака, и они[?froze- заморозился]в их следах. Уже не чувствуя вину. Они передвигались в свете убывающей луны. Тёмный силуэт в клетке, блестя глазом, принял очертания орла, всё ещё забившегося в угол. Дэвид для проверки толкнул дверь. Там были лишь засов и крючок, а замка не было. Второй засов был скинут дома выше двери. Таинственно Дэвид открыл их оба, оставив широкую дверь полуоткрытой. Затормозив о землю, дверь отворилась целиком.
       На другой стороне Каро разговаривала с орлом, не обращающим на неё внимания.
       - А что если он не заметит открытой двери? – прошептала она подошедшему Дэвиду, - Что если он не уйдёт?
       - Подожду и попытаюсь выгнать его, - заволновался Дэвид.
       - Нет! Он может испугаться и попытаться расцарапать тебя! – заслышав шум, Каро подумала, что это хозяин, дом которого был совмещён с лавкой.
       - Остаётся лишь надеяться, что он заметит, когда начнёт светать.
       Довольные, что легко отделались, и никто их не поймал…
       - А то бы нас обвинили в попытке выкрасть птицу! – пояснил Дэвид.
       И они вернулись в свои номера, чтобы уснуть до зари. Они освободили хотя бы одно существо в Алис.
       На холодной ясной заре по посёлку двигались лишь такси. Путь до взлётной полосы шёл за лавку с клеткой.
       - Эх… Здесь чуть помедленней, - сказал Дэвид, - У нас вряд ли будет шанс осмотреть посёлок.
       Когда древний «Бьюик» [?Buick-] с пыхтением проходил возле лавки, они вытянули шеи, боясь увидеть орла забившимся в уголок клетки. Дверь оставалась полуотворённой, а клетка уже опустела.
       Каро взорвалась от радости, и оба тихо поздравили друг друга, пожав руки. Вскоре они уже вернулись в Алис Спрингс, и никто так и не узнал, кто открыл клетку.

       Когда Каро открыла регулирующий клапан, и самолёт с рёвом взвился в небесную лазурь, лётчица почувствовала, что они с машиной [?gratefulness- признательность]и рады оставить землю далеко внизу, окрашенную в мягкие утренние оттенки, и вылететь вместе с любимым! Каро чувствовала, что ударилась в водоворот свободы вопреки смертельной хватке светского общества.

       На другое утро пораньше, пока продолжался медицинский совет, Дэвид получил вызов из точки 8-ти-джи [?8 TG-]со станции Каппамерри у Диамантины. Голос был очень слабым; это могло показаться из-за атмосферных колебаний, хотя обычно по утрам сигнал бывал чистым.
       - Я уж готов, совсем готов, доктор. Пора! – задыхался голос.
       - Что беспокоит?
       - Боли в груди. Тяжело дышать. Готов.
       - Ладно. Лежите спокойно, или обложите себя подушками, если будет совсем тяжело дышать. Старайтесь не волноваться. Оставайтесь спокойным до моего прибытия. Я вылетаю. Ждите.
       - Спасибо, док.
       - А ещё попросите кого-нибудь собрать Ваши вещи. Возможно Вас придётся забрать в больницу. Как там взлётная полоса?
       - В полном порядке. Грубовата. [?Over and out-].
       Дэвид сразу позвонил Каро:
       - Мы можем вылететь через полчаса?
       - А куда?
       - В усадьбу Каппамерри. К Джиму Маннингу-старшему. Твоему дедушке.
       Каро не скоро перевела дух. Она не вспоминала о дедушке с тех пор, как летала к нему, она сознательно решила не созваниваться и не видеться с ним. Даже не выходила с ним на радиосвязь, используя сильный радиосигнал с базы.
       - Что?.. Что-нибудь серьёзное?..
       - Похоже, сердце. Я обещал прибыть сразу.
       - Он сам говорил?
       - Да. Дыхание затруднено. Может, кто-нибудь помогал ему нажимать педали.
       - Дженни!
       - Что?
       - Ничего. Пойду, проверю самолёт.

       Глава двадцать четвёртая.

       Прибыв в аэропорт, Дэвид обнаружил своего пилота сосредоточенным над картой.
       - А знаешь, что пустыня Симпсона простирается прямо между нами ниже Диамантины, - сказала Каро, - Если мы обойдём её через Булию, пролетим всего 600 миль, что займёт шесть с половиной часов с остановкой для заправки. Пересекая пустыню, мы срежем больше 100 миль.
       - То есть сэкономим полтора часа.
       - Да, дед, похоже, при смерти.
       - Хорошо, милая, твой самолёт и твоя жизнь в твоём распоряжении. Я готов подчиниться.
       - А мне не страшно, когда ты рядом. Вылетая из Сиднея, я испугалась пустыни, и пошла в обход. Но теперь я преодолею этот путь.
       Самолёт снабдили канистрами с водой и запасом топлива на крайний случай. Каро получила пайки из фиников и шоколада, помимо термоса с кофе и сэндвичей.
       Лётчица держала по карте курс вдоль высохшего русла Тодда, а затем точно к востоку к реке Хейль, которая [?petered out- прекращенный] терялась в песках где-то на юге.
       Это была последняя известная на карте точка перед краем пустыни Симпсона, которая лежала между ними и солёным озером Каролина и высохшим руслом [?Hay- Сено]за 140 миль – единственный ориентир до дальней кромки пустыни близ границы Квинсленда. Бедури остался за 135 миль на юго-востоке. С грядой от 400 миль они могли преодолеть без остановки на дозаправку.
       - Если только [?the Tropic off Carpricorn-]были очевидны, вроде линии О.Т., - сказала Каро, - Нам можно просто следовать ему до самого Квинсленда.
       Каро управляла «Фафнером», пока Дэвид выполнял обязанности штурмана. Она заявила, что сосредоточие над картой за время долгого перелёта для неё проблемно. Хотя проблем ни в один из её долгих одиночных перелётов не было. Каро понимала тоску Дэвида по полётам, но на этот раз ей хотелось вести самолёт самой. И стать первой лётчицей, перелетевшей пустыню Симпсона.
       Хэйль они миновали без проблем, пройдя 80 миль намеченного пути, и меньше чем через полтора часа достигли края пустыни.
       Они пристально вглядывались вниз на долгие, неизменно параллельные песчаные дюны, [?reddish-pink- красноватый-розовый]в цвете вместе пыльной мулги, покрывавшей землю в начале пути. Между [?the sand-ridges-]были длинные розовые просторы голого песка, тут и там окроплённые редкими островками спинифекса и кустарника. Не считая нескольких голых колдобин, нарушающих стройность долгих песчаных кряжей[?the sand-ridges-], земля была[?featureless- невыразительный], так далеко, насколько хватало взгляда. Было похоже, что они летят над причудливо застывшим морем, волны которого вместо синих превратились в розовые, жёлтые и рыжие, как на Марсе.
       Каро взглянула на Дэвида сияющим взглядом. Лётчица порывалась всё ниже и ниже, опускаясь лишь на 5 футов над пустыней, когда можно было почуять жаркое дыхание, охватившее обоих. На удивление с высоты их полёта край казался менее заброшенным. Можно было разглядеть пучки тени между случайными акациями и пустынными дубами, поросли спинифекса. Но было так жарко и из-за этого тряско, что пришлось немного подняться, когда Дэвид вскрикнул, указывая вниз:
       - Следы!
       - Где? – вскоре Каро и сама увидела круживший по песку след двух верблюдов, бродящих из стороны в сторону, из угла к дюнам. Они пришли с севера и теперь направлялись обратно. Видно отбились от каравана, Каро хотелось последовать за ними, но они могли оказаться дикими[?to browse- рассматривать]на горбе.
       Каро снова поднялась в прохладную высь на 3000 футов . Потом они увидели впереди к югу большое солёное озеро, а за ним – высохшее русло широкого водоканала справа от из маршрута.
- [?the Hay-], - пояснил Дэвид, - Отсюда до имения Сэндриджем всего сотня миль.
       Каро шла по компасу на восток.
       Пустыня наконец кончилась. Едва они пересекли границу Квинсленда, внизу распростёрлось другое солёное озеро, затем русло Маллигана, колышущаяся полоса белого песка, огороженная эвкалиптами.[?The sandridges-]были более рассеянными, с каменистыми -[?gibber-flats-], с зарослями солончака и мулги между ними.
       Показалось имение Сэндринджем на водовороте в сухом водоканале. Самолёт свернул к юго-востоку Бедури, лишь другие 35 миль. Каро стала облегчённо напевать. Они приземлились на взлётной полосе Бедури с курсирующей скоростью около 100 миль в час. Путь занял три с половиной часа.
       Каро торжествовала:
       - Всегда мечтала о безостановочном перелёте из Алис до Бедури.
       - Ну, вот и проделала. Позволишь мне пролететь последние сотни миль до имения?
       Каро запнулась:
       - Ладно. А ты позволишь мне приземлиться? Я знакома с местностью и мне уже приходилось приземляться на колдобинах.
       - Ясно. Поменяемся, когда будем пролетать над Диамантиной.
       После умывания по прибытии и завтрака припасёнными сэндвичами с кофе, они заправили самолёт и вылетели на завершающий этап пути – Дэвид радостно восседал за пультом. Он так и не привык к роли пассажира.
       Когда же над Диамантиной Каро заняла место пилота, то к своему удивлению не обнаружила воды в каналах, один лишь водоворот у Дьюти. Наводнение уже ушло в песок. Но [?the gibbers-]были покрыты солончаком и дикими цветами. Вскоре внизу уже можно было рассмотреть погонщиков скота из Бёрдсвилля в Марри. Но из Каппамерри не шёл никто.
       Когда они ,[?circled-]над имением, набирая высоту, увидели группу аборигенов с мётлами, прилежно подметающих колдобины, как место посадки. Проблема была в том, что они не уходили, но после волнения(колыхания) приветственно встали, где стояли, опираясь на свои мётлы.
       - Чёрт! – не выдержала Каро, - Вот я им задам!
       Другого места приземления не было. Два больших холма из желтовато-розового и рыжего песка надвигались на усадьбу с обеих сторон, угрожая [?to engulf- охватывать]её. Некоторые из задних построек были уже погребены.
       [?circled-]Каро спикировала прямо на группу из трёх человек. Один от страха упал назад, другой дико отскочил, подняв руки над головой, сдаваясь. Остальные стояли[?transfixed- пронзенный]на миг, затем разбежались.
       Дэвид захихикал:
       - Будь уверена, ты вызвала бурю!
       - Либо так, либо на них, рискуя раскрошить их на части.
       - Подобные ситуации трудно контролировать. Я раз пытался разогнать разбегающийся скот и зацепился за коровий рог. Я чуть не разбился. А корова взлетела над горизонтом.
       Каро сделала вираж и повернула на посадку, потом опустилась на самое гладкое место, которое заметила. Прокатившись немного, затормозила колёсами о песок и [?slewed-] и остановиться. Остальные чёрные взволнованно застыли в тишине, пока пропеллер не перестал вращаться. Затем старейшие окружили толпой, приветствуя «молодую хосайку», как они называли ещё её маму, когда сама Каро была ещё маленькой. К настоящему времени группа детей, пришедших из лагеря, разбрелась по барханам, и все пытались по разочку подержаться за руку Каро. на ней не было ни формы медсестры, ни лётного комбинезона, а всего лишь прохладный лёгкий салатовый сарафанчик.
       - Блеск! – и пухленькая малышка вцепилась в наряд Каро своими цепкими пальчиками. У Каро с собой, как обычно был кулёчек с ячменным сахаром для детей.
       - Это – Летающий доктор Треновит, - представила Каро Дэвида детям. Все они выглядели здоровенькими. И Каро подумала, что это потому, что в имении есть мясо, мука и сахар, которые взрослые аборигены берут перед возвращением в свои дальние земли. С рыбой, птичьими яйцами и утками с лагуны, ящерицами и мелким сумчатыми с барханов и их традиционными[?lily-roots- корни лилии] и ягодами их рацион становился полноценным. Обычно сопливые носики и [?suppling-]ушки казались менее очевидными.
       В сопровождении детей они уставились у ворот садовой ограды. Едва ступив на веранду можно было заметить, как полутенью от центрального входа порхнул силуэт.
       Прошло меньше четырёх лет, как Каро первый раз летала до Каппамерри, но Дженни, как ей показалось поправилась сильнее, став почти бесформенной, в то время, как лицо её, казалось, приобретало больше национальных очертаний. Больше и следа не оставалось и следа от той [?lith- офсетный]и привлекательной девушки, которую Каро помнила ещё ребёнком, когда старая Люси ещё забегала в дом. Теперь дом был запущен - занавески обвисли, на полу пыль, как и в последнее посещение.
       Каро сжала ладонями руку Дженни. Та была верной подругой Джима-старшего:
       - Хозяин очень плох? – спросила она после того, как представила ей Дэвида.
       - Очень. Наверно, уж к закату.
       Джим Маннинг-старший на широкой кровати в своей комнате [?room off-]с противоположной от веранды стороны с москитной сеткой [?looped up- закрепленный петлей]вокруг головы – поддерживаемый грязными белыми подушками. Каро была уверена, что Дженни скорее всего переменила белые наволочки к приходу доктора, но они, без сомнений, были выстираны в обесцвеченной дождевой воде, принесённой за сотни миль к северу, а значит баки с дождевой водой опустели.
       - Держись, девочка, - поддержал Джим –старший, - Здрасти, док. Мне сказали… в имении Монкира… что в Элис новый Летающий доктор, а его пилот – девушка. Я догадался, что это – Каро.
       - Мне следовало позвонить и проверить, что у тебя всё в порядке, - Каро была[?contrite- сокрушающийся], - Но я недавно в Эллис, - и она наклонилась и поцеловала[?weathered reddish- выдержанный красноватый]загар, который за долгую жизнь в седле под солнцем центра[?centred out- сосредоточенный]места для койки больного. Глаза дедушки голубыми щёлками терялись среди морщинок[?leathered wrinkles-], растянутых на его лице.
       - Приятно тебя видеть, - сказал дед.
       - Не разговаривайте, пока. Я смеряю Вам давление и послушаю сердце, - предупредил Дэвид.
       Кожа тела Джима-старшего была кремово-белой. Над этой чертой закатанных рукавов рубашки и внизу край от открытого центрального подпола, кирпично-красный от его рук и шеи заканчивалась в открытую линию [?of demarcation- из установления границ]. Джим-старший никогда не выходил без рубашки или работал в одной фуфайке без рукавов, как много делал.
       - Если я не нужна, пойду, проверю, как закреплён самолёт, - сказала Каро, чувствуя, что дедушка стесняется при ней, видя в ней больше внучку, чем медсестру.
       Вернувшись, она застала Дженни расставляющей чашки и накрывающей чайник несоответственно перебинтованный в шикарную чайную покрышку, связанной «старой хосайкой» много лет назад для комнаты, которая назвалась столовой. Каро показалось, что изящная жизнь в доме ушла вместе с её бабушкой, которую она помнила ещё в силе.
       К чаю подали кусок пресной лепёшки без масла. Мука, видно, ещё оставалась, но не было дрожжей для теста. С воздуха не было видно никакой живности, кроме коз, ощипывающих солончак, пробивавшийся в каменистой степи и теперь частично переродившийся, уже не обкусанных тысячами голов скота.
       За чаем Дэвид присоединился к Каро. После осмотра больного он сказал, что пульс у Джима-старшего слаб, что ноги его отекли, и шёпотом предположил закупорку желудочкового клапана.
       - Это стимулирует сердечную недостаточность, - сказал он, - Приводит к разрыву сердца, что воздействует на внутренние органы и почки, отсюда [?the retention- задержание]жидкости.
       - И какие прогнозы?
       - Не утешительны. Учитывая его возраст не могу предложить большего, как мочегонные средства и наперстянка, но он нуждается в госпитализации.
       - Не думаю, что он согласится.
       - Уговори его.
       - Попробую.
       За жареной козлятиной и пресной лепёшкой с помидорами Каро обдумывала, как убедить дедушку.
       - Не поеду я в больницу, - упрямо заявил старик, - Всегда думал, что умру на ногах, и вот… помру здесь, в Каппамерри… Ни в каких-то дальних землях…
       - Там небольшой городок, дедушка, и там полно старых бушменов и скотоводов вроде тебя со всей округи.
       - Нет. Если меня отсюда вывезут, назад я уже не вернусь. Пусть меня похоронят здесь – в дюне над прудом – рядом с Дэнни. Это Дженни решила вызвать мне доктора. Я мог бы никогда не беспокоить тебя, чтобы ты преодолевала весь этот путь.
       Дженни появилась в тени, едва освещённая светом фонаря с другой стороны распахнутой на веранду двери.
       - Заходи Дженни, посмотри, смогу ли я привести хозяина в чувство. Ему надо в больницу. В кабинете и для тебя место найдётся, если захочешь полететь с нами.
       - Не-а, хосайка. Это мой край. Отсюда не уеду.
       - И я, - повторил Джим-старший.
       После безуспешных попыток Дэвида уговорить его, тот разразился стариковским упрямством.
       - Послушайте, мистер Маннинг, мы пролетели почти 1000 миль , чтобы осмотреть Вас, но без Вашей помощи я не смогу помочь Вам. У Вас проблемы с сердцем, которые могут привести к тяжёлым последствиям.
       - И надолго… затянуться?
       - На лечение могут уйти годы. Без лечения месяцами организм будет слабеть. Дженни собери хозяина в больницу.
       Дед ничего не ответил, но закрыл глаза в знак несогласия.
       - Думал, доживу до восьмидесяти, - пробормотал он, - у меня были премиленькие [?runing-].
       В своей спальне Каро бросилась в постель и закрыла лицо руками:
       - По-моему, мы давим на него. Он не хочет ехать.
       - Не оставлять же его под присмотром аборигенки.
       - У них трое сыновей.
       - Хочешь сказать, вы породнились?
       - Да. Они вместе уже двадцать – тридцать лет.
       После паузы Каро встала и вернулась к старику. Дженни помогла ему сесть на край кровати с его пахнущими ногами, спустив их на пол. Его дыхание было менее напряжённым. Он мог ещё дойти до ванной без помощи.
       - Иди, поспи, Дженни, - предложила Каро, - Всё-таки, я – медсестра, помнишь? Я присмотрю за ним. А твоя дочь работает в бёдсвилльской общине?
       - Больше нет, хосайка. У неё теперь белый ребёнок. Уже ходит в бёрдсвилльскую школу. Вроде нормально.
       Когда Дженни ушла, Каро помогла деду вернуться в постель. Дэвид дал ему лёгкое успокоительное, а Каро [?propped- подпертый]его вверх с дополнительными подушками.
       Он пожал внучке руку своей скрюченной ладонью, передержавшей многие поводья и лошадиные упряжки за долгие перегоны и осмотры скота.
       - Спасибо, что пришла, внучка!
       - Спокойной ночи, дедушка!
       - Всего доброго! – и он полузыбылся сном.
       В комнате дедушки приготовили носилки, и Каро, ещё не отошедшая от долгого перелёта, прилегла на серое одеяло. Джим-старший [?had dozen off- имел дюжину прочь], Каро подошла над ним; однажды, и, обнаружив его спящим, снова легла.
       Иногда ночью она просыпалась, чтобы взглянуть на Дэвида, стоящего напротив неё. Каро вскочила.
       - Всё в порядке, дорогая. Он ещё спит, а его дыхание мягче. Почему ты не в постели?
       - Я сказала Дженни, что побуду с ним.
       - Пожалуйста, Каро, я не усну без тебя.
       Каро ответила, что может отойти ненадолго, чтобы потом вернуться.
       - Знаешь, даже в больнице, - сказал Дэвид, которому отвели комнату за комнатой старика, прямо вдоль веранды, - У его постели не будут дежурить всю ночь. Он лишь слегка[?doors away- двери далеко].
       Каро решила отойти на часок, но в объятиях Дэвида почувствовала, что засыпает.
       - Представляешь, - сонно прошептала она, - Меня, возможно, зачали именно в этой постели?.. Под Рождество 1914 года. В разгар Мировой войны…
       Проснулась она рано утром от громкого шума, похожего на взрыв. Каро снилась война, и она подумала, что кошмар продолжается. Но Дэвид уже выскочил из постели, на ходу надевая штаны:
       - Как будто выстрел!..
       Каро последовала за ним вдоль веранды в спальню дедушки. Джима Маннинга- старшего резко отбросило от подушек. Глаза и рот его были открыты, и дуло винтовки лежало напротив. Из его груди струилась алая кровь. Дэвид, нащупав пульс, пытался остановить кровь затянутой простынёй. Лампа напротив ещё горела.
       Быстрое шлёпанье босых ног вдоль веранды, и Дженни выбежала из комнаты с диким взглядом. Издав грозный вопль, она бросилась к телу Джима-старшего:
       - Хосаин, хосаин, - всхлипывала она.
       Дэвид бережно отстранил её, закрыв глаза и рот покойного и укрыв рану простынёй. Джим-старший выстрелил себе прямо в сердце [?at point-blank range- в решительном диапазоне]. Дженни застыла в позе героини древнегреческой трагедии, запачкав кровью прямые, блестящие длинные волосы, испуская высоко-подхваченные вопли. Каро тихо плакала. Дэвид положил ей руку на плечо:
       - Я выпишу свидетельство о смерти, и мы похороним его до приезда полиции. Когда Дженни успокоится, пусть попросит сыновей выкопать могилу.
       Каро принесла тазик с водой и попросила у Дженни полотенец и тряпок. Она использовала всасывающие прокладки и повязки из своей аптечки первой помощи, наполнив ими рану. Надо было что-то делать с Дженни, заломившей руки и рвущей на себе волосы, пока Каро обмывала тело.
       - Послушай, Дженни. Как хозяин хотел быть похороненным?
       - Хосаин говорил мне: «когда помру, схороните меня в длинном ящике, в высокой дюне.»
       - Ладно. И где этот ящик?
       - На задней веранде, - и она губами указала на заднюю дверь дома.
       Каро попросила её привести сыновей (они жили близ имения в занесённых песком хижинах), чтобы перенести тело старого хозяина, их отца, в его гроб, потом выкопать могилу и закопать его.
       Дженни вышла, и вскоре в усадьбе послышался громкий хор воплей.
       Когда вернулся Дэвид, Каро потянулась к его плечу:
       - Это я виновата. Не надо было оставлять его.
       - Чепуха! Он бы сделал это, как только остался один.
       - Нет. Он боялся, что мы увезём его в больницу. Это моя вина.
       - Каро, смотри правде в глаза. Его сердце не стало бы работать лучше. Сил для жизни больше не оставалось. Обычный конец.
       - Наверное, так, - с сомнением согласилась она.
       
       В шесть утра Дэвид связался по радио с констеблем в Бёрдсвилле, ближайшем к центру. Он рассказал о случае с выстрелом, что хозяин Каппамерри покончил жизнь самоубийством, и что он «как доктор засвидетельствовал смерть и наблюдал за похоронами, которые из-за очевидных причин не могли быть отложены; бумаги все в порядке.».
       Каро стояла у постели, покинутой дедом, скрестив руки и склонив голову:
       - Дэвид! Он сказал: «Всего доброго!» вместо; «Спокойной ночи!», значит, уже тогда решил…
       Вошли сыновья Дженни – уже взрослые люди, цвет лица одного из которых был заметно светлее. Каждый подошёл и прикоснулся к покойнику, перед тем как поднять грузное тело, завёрнутое в простыню, и перенести в гроб. Каро пожала руки своим сводным дядюшкам, и вышла за цветами в опустевший сад.

       Глава двадцать пятая.

       Стояла жара, и было целесообразнее не задерживать похороны до полудня. Каро предоставила Дэвиду проведение церемонии. Из-за только что поступившего с базы в Алис срочного вызова они не могли оставаться дольше. Доктора срочно вызывали в имение Вудгрин в Сандвере, где управляющий имением тяжело повредил руку буровой машиной.
       К удивлению Каро сыновья Джима-старшего в качестве транспортного средства использовали пару чёрных лошадей.
       - А я думала, здесь не осталось скотины! - воскликнула она.
       - Да мы с Барри одолжили несколько диких лошадок, чтобы было на чём добираться до второго водоёма. Неплохо иметь пару гуртовых. Брат Джо выезжал [?orf-]на работу в соседнем имении.
       - А вы где останетесь? Знаю, что хозяин хотел, чтобы у его сыновей был свой угол.
       - Ага. Продержимся, сколько сможем.
       - Никогда не думал, что потомки погонщиков, потеряв скот, будут бродить близ Каппамерри, - невинно уставился в пол Барри.
       Их мать взглянула на них с гордостью.
       - Хорошие ребята, - изрекла она.
       Джим-старший был нелёгок, и Дэвид помог двум его сыновьям поднять гроб со стола и перенести его на ожидающую повозку. Из поселения потянулся поток аборигенов, когда они проезжали базу дюны; женщины утирали слёзы своими волосами и «в знак печали» рвали их, так, что с них струилась кровь. Стон перешёл в крещендо, когда четверо мужчин подняли длинный ящик и взвалили на свои плечи для напряжённого подъёма и над зыбучим песком к могиле Джима-старшего. Но когда после трёх смен носильщиков они прошли над вершиной к другой стороне, трудно было заметить маленькое надгробие. Его засыпало песком.
       Они укрепили приблизительное его местоположение по памяти стариков, и вскоре прокопали в мягком песке дыру в пятно вроде домашнего колодца, теперь печально изменившегося в размерах, как вспоминала Каро. опускание гроба в могилу было сигналом для новой вспышки воплей. ( Тем же вечером исполнялся прощальный корборри в память о хозяине. И больше его имя не поминалось.)
       Дэвид прочёл погребальную службу по старому уставу церковному уставу из англиканского молитвенника, который нашли в шкафу. Каро стояла, опустив голову, уставившись на волнующийся от ветра узорами песок, сквозь протоптанный район которого угадывали крошечные следа сумчатых мышей, ящериц и змеек, выходивших по ночам и прячущихся днём в норах от палящего солнца. Каро нарвала вечных маргариток, бумажно-белых и золотых. В саду не осталось ничего, кроме нескольких тяжёлых подсолнухов. Они с Дженни, стоящей возле, широко закатив глаза, бросили безвкусные подсолнухи на крышку гроба. Дженни со старухами снова запричитала, когда мужчины закапывали могилу и утрамбовывали ногами песок. Тяжёлые(трёхлетние)[?paper-barks-][?logs- регистрации] перенесённых далеко с реки были сложены[?crosswise- крестообразно]на вершине, чтобы отпугнуть динго.
       Больше чернокожие не издали ни звука. Кроме Дженни никто не выказал эмоций, но переговаривались между собой, направляясь обратно к дюне, бороздя пыльный путь и проверяя следы ящериц и сумчатых мышей. Каро остановилась, чтобы укрепить на могилке ветку маргариток. Вечных – а что здесь вечно, кроме песка? Она подумала привезти надгробие из Аделаиды, но его тоже может вскоре занести песком.
       На похоронах Джима Маннинга-старшего не было никого из его старых друзей. До ближайшего соседнего имения Дьюти было около ста миль по полувыжженому песку. Надо было ещё вызвать на завтра констебля, чтобы проехать почтовым маршрутом из Бёрдсвилля.
       Каро с Дэвидом разом покинули Вудгрин.
       Из-за того, что река Сандовер текла к северу от Алис, им пришлось дольше добираться домой. Это означало перелёт назад домой и затем на север в Булию до поворота на запад к границе. Дэвид был разочарован; он смотрел вперёд, самостоятельно ведя самолёт над пустыней.
       Было около полудня, когда взлетел самолёт Летающего доктора. [?lurched- покачнувшийся]и подкидывало в тепловых потоках. Высоко в небе кружили четыре пеликана.
       У Каро была карта, но она в неё не заглядывала, а сидела скрестив под собой длинные ноги, сложив руки и подёргивая плечами из-за переживаний о смерти деда – защитная поза от злых помыслов и обманчивых ощущений. Всё произошло не лучшим образом.
       На высоте 3000 футов воздух сгущался. Дэвид всматривался в даль горизонта, такую голубую и ясную, что небо соединялось там в тёмную синеву так далеко, что казалось, будто лётчиков окружил бесконечный океан. А там внизу белела раскалённая земля. Степь же оставалась ровной.
       Дэвид миновал каналы Джорджины, пока ещё с водой, продолжая путь на север. Пролетая эти переплетённые каналы к Бедури, где собирался приземлиться на дозаправку. Каро так и не проронила ни слова. Дэвид понимал, что она сердиться из-за того, что он соблазнил её ночью покинуть комнату больного, так же как на себя за то, что поддалась уговорам.
       - Можно взглянуть на карту? – вежливо, будто отчуждённо, спросил Дэвид. И тут же указал длинным загорелым пальцем на курс Джорджины, - нам надо держаться Були, но если взять курс прямо на имение Гленормистон от Марьон-Даунс, можно срезать угол, и ветер нас будет подгонять до самой границы.
       Каро пожала плечами:
       - Может, и так. А как же приземление и дозаправка?
       Дэвид не ответил. Он решил не обращать внимания на её настроение. Не хотелось ссориться . На заправочной станции «Шелл» он разговорился с заправщиком, поднёсшим топливо к взлётной полосе. Им бы больше не понадобилось до имения Тобермори над границей с Северными территориями, где они могли бы подняться с их собственными припасами на всякий случай.
       Прислушиваясь к мягкому шуму мотора и глядя вниз на [?glinding-]каналы оставшихся потоков Джорджины, и вокруг от шири горизонта, Дэвид расслабился за пультом и принялся напевать «O sole miо». Потом опомнился и смолк. Чёрт, мог бы насвистывать «Последний столб»?!. Он не знал старика и скорее радовался, что отделался. Хорошо, что легко отделались. Старик мог и в голову попасть, а выстрел поднял шум в дюнах.
       - Хочешь кофе? – примиряющее спросила Каро.
       - Спасибо, любимая. Я подумал, какой чудесный день!
       - Да. Жить бы да жить.
       Она подалась вперёд, передавая ему кружку с кофе, и положила ему руку на плечо. Слева от канала открылся пучок построек – Марьон-Даунс. Они следовали вдоль реки, пока не оставили этот курс у Гленормисты, следуя торговым маршрутом до Тобермори, среди ряда высохших деревьев. Они прошли б;льшую часть пути, когда Дэвид, проверив механизмы, вскрикнул:
       - Топливо на исходе! Невероятно!
       - Ты не ошибся?
       - Вроде нет.
       Он резко набрал высоту, пока было можно. Слева высились острые скалы, но впереди была рыжая степь с редкими кустарниками. Потом мотор заколебался и смолк. Ветер подгонял самолёт сзади, так Дэвид и надеялся добраться до Тобермори и найти края, объеденные скотом. Они плавно скользили, постепенно сбавляя высоту. Едва они пошли на снижение, земля, выглядевшая гладкой и ровной, звала к себе, помечая путь небольшими высохшими руслами и точками гиджи и колючими зарослями.
       В конце концов, не было гигантских термитников. Выбора не оставалось.
       - Держись! – успокоил Дэвид, когда показалось, что они врежутся в землю, - Полный ход!
       - Он почти опустился, искусно приземлившись на ясном клочке среди рассеянного леса, когда в центре замаячила огромная глиняная гора. Уже по инерции лётчик правил, обходя её повыше, и самолёт приземлился, резко оттолкнувшись. Подпрыгнув в воздухе и снова приземлившись, чтобы свернуть на пока принесённую вверх коротким мелководным ручейком в рыжей песчаной почве, наполненной крепкими зарослями лигнума, не повредив их.
       Они в миг тихо приземлились, даже не верилось, что они в безопасности. Потом Каро, которую отбросила вперёд от тряски, подошла к Дэвиду и обхватила его за шею:
       - Доктор Треновит – вы отличный пилот!
       - Сам знаю, - засмеялся он и грустно добавил, - Представь, если бы нам пришлось этим утром везти ещё и твоего деда в больницу… нам бы теперь пришлось приземляться в пустыне Симпсона.
       - Черт возьми, - понизила голос Каро.
       Они нашли неполадку. Испортился механизм подачи топлива, и произошла утечка. Запас топлива ещё был, но запасного раструба не было. А радио работала только тогда, когда работал мотор.
       - Давай перекусим, - предложил Дэвид, [?unperturbed- невозмутимый], раньше часто приземлявшийся в буше. Путешественники обглодали свои куски пресной лепёшки и пожевали фиников. Шоколад в полдень быстро растаял. Стояла мёртвая тишина – ни птиц, ни насекомых.
       Дороги не было, надо было исправить поломку и воспользоваться запасной канистрой, чтобы снова взлететь до Тобермори, пока резервуары не опустели. Опасность заключалась в том, что [?an off-balance- выведенное из равновесия]приземление или невидимое заграждение наклонило их на бок, [?friction- трение]с землёй могло вызвать искру, из-за которой и произошла утечка горючего.
       - Безопаснее дойти пешком до имения за помощью, - сказала Каро, - Может, нас туда подбросят.
       - Попробуем.
       - Какой же ты рисковый, Дэвид! Сам напрашиваешься.
       - Вперёд!
       [?The penny came down tails-]они пошли пешком.
       Дэвид на всякий случай нёс бурдюк, хотя если они шли верным курсом, выше должен быть высохший Питури-Крик , минуя который они бы и добрались до имения. Хотя зима вступила в свои права, солнце жарило, и рыжая почва отражала зной раскалённой печью. Каро захватила шляпу, но Дэвид считал, что в тонкой соломенной шляпке нет необходимости. Спотыкаясь, проходили они ущелья и колючие заросли, где можно было передохнуть в тени редкого пролеска вдоль русла, их тощих кустов гиджи и изредка ярко белевших стволов эвкалиптов.
       Каро начала чувствовать усталость и беспокойство, когда Дэвид вскрикнул:
       - Граница!
       Впереди показалось заграждение из проволочной сетки, защищавшей от кроликов. Забор, кое-где подремонтированный, тянулся на 700 миль. Путники шли вдоль него, пока не обнаружили ворота, где земля была вытоптана в прах копытами скота, уже за Тобермори была пограничная территория, и все хозяйства числились квиндсендскими [?rail-heads-] . Ближайшим пунктом на западе был Алис Спрингс, больше чем за 100 миль от этого жестокого края.
       Хотя солнце было [?declining- снижение], Каро была[?unbearably- невыносимо] жару и взяла[?frequent- частый]питье из бурдюка. Она была также[?foot store- склад ноги]для её туфли были не[?sturdy- крепкий]совсем не для долгой прогулки. Она выглядела[?enviously- с завистью] [?at the kites- в бумажных змеях]руля [?wheeling- езда на велосипеде] [?effortless- легкий]высоко в воздухе.
       - Всего миля пути, - [?cheerfully- бодро]заметил Дэвид, сверяясь с картой.
       Единожды сквозь ворота они начали различать часть скота, полудиких животные можно было распознать по их белеющим мордам и широко расставленными крутыми рогами, указывающими вперёд[?the intruders- злоумышленники], потом [?bounded- ограниченный]прочь сквозь[?scattered- рассеянный]редкие деревья. Усадьбу можно было разглядеть пересечение изначально пустых носилок [?stretch- протяжение]двухэтажными, со спальными палатами(отделениями) и москитной сеткой[?enclosure-]внизу. Но дома был только китайский повар. Он скал, что «мусины скоро вернусся.» А пока:
       - Не зелаете умысся и холодненького попить?
       Солнце отбрасывало длинные тени на рыжую землю, когда три молодых брата, работавших в имении, приехали туда верхом. Вечером было уже поздно, но они были готовы подвезти Дэвида и Каро к их самолёту, но сначала осветить и помочь расчистить место для взлёта.
       В середине утра они уже следовали вниз к Сандоверу, связавшись с базой по радио и объяснив свою задержку вынужденной посадкой. Народ в имении с радостью устроил их на ночлег, [?robbed- ограбленный]раструб из другого механизма и получили их [?sent off- отосланный]с хорошим завтраком под их [?belts-]и полные баки горючего. После 200 миль они достигли Вудгрина с приземлением [?almost- почти]таким же грубым, как в буше.
       Раненый лежал, опустив руку, а его ладонь покоилась на окровавленной подушке. Лицо его искривила боль.
       - Как это произошло? – спросил доктор, раскрывая чемоданчик. Ему принесли тазик с горячей водой и он поднесли к ране больного.
       - Мы ныряли в новый колодец на 10 миль вглубь, - сказал брат пациента, - вот здесь взял его за руку тащил от [?sleel-]верёвки в большой здоровый [?plant-] и кости, и плоть и всё было[?mangled- искореженный]венец руля и[?pinion- зубчатый валик]. Затянуло руку целиком, и зубы были изношены распахнуты как бритвы…
       Он начал болезненно смотреть, вспоминая:
       - Да, - сказал Боб слабым голосом, - А глупый [?galoot-]думал, что он был выстрел, но его втянуло назад. Ух! Наоборот! Я пронзительно завопил.
       - Я растерялся, и не знал, что делать. Мы тащили его назад и разлили болеутоляющего, всё продезинфицировали и завязали.
       - Даже слабости не было? – спросила Каро.
       Боб оскалился:
       - Ничуть. Я выносливый. Меня прозвали Аллигатором Сандовера.
       - Ладно, посмотрим, - сказал Дэвид, - Надо снять повязку и осмотреть. Как насчёт укола морфия?
       - Не люблю иголок, док, - заволновался выносливый человек.
       Когда Дэвид объяснил ему, что необходимо ввести сыворотку, он застонал:
       - Хорошо. Сначала морфий.
Каро держала его за здоровую руку так же крепко, как сам пациент впился в её своими сильными пальцами:
       - Отвернитесь, - успокаивающе посоветовала она, кивнув на испачканную кровью повязку.
       - Уж лучше на Вас посмотреть, - отвечал Боб Геддес, чуть обозлено подмигнув ей.
       Его брат Джеофф не стал наблюдать, но когда Дэвид вышел за ним в то время, как Каро подтягивала раненую руку на ремень, то врач обнаружил брата сидящим в большой проветренной центральной комнате с этими стенами от открытых [?louvers-], сквозь которые продувал юго-восточный сквознячок, тёплый, но не свежий.
       - Мы увезём его в Алис на операцию.
       Джеофф кивнул:
       - Выпейте пивка, док, - предложил он, - [?Ker ist- "Знаток " Керри]. За знакомство. В Алис говорили, что Вы знаете буш, и я знал, что Вы спасёте его от заражения…
       Он принёс две порции холодного пива из керосинового холодильника:
       - Надеюсь, в новой больнице хорошо кормят, - спросил он.
       - Вполне. А что?
       - Ладно. Боба прозвали Сандоверским Аллигатором за прожорливость. Его обычный сэндвич – ножки ягнёнка между двумя буханками хлеба.
       Когда вошла Каро, он не поднялся, но придвинул к её ногам стул. Потом слегка приподнял широкополую шляпу, которая, казалось, приросла к его голове. Каро заметила, что лоб бушмена был гораздо бледнее всего лица.
       - Выпейте, сестра… Здесь очень уважают Летающего доктора и медсестёр из миссии, и керосиновый холодильник – лучшее в необжитом районе.
       Меньше чем через два часа Боб Геддес был в больничной койке в Алис Спрингс. Доктор Треновит и доктор Рэйли осмотрели его руку. С момента ранения прошло уже много времени, и стационарный доктор боялся , что будет заражение. Но Дэвид понимал, что опасность миновала.
       - Не люблю рисковать, - пояснил доктор Рэйли.
       - Тогда рискну я, - решил Дэвид. И, слегка передохнув, он с помощью доктора Рэйли прооперировал больного за 2,5 часа. Большие пальцы почти что выровняли, натянули повреждённую кожу, каждый шов присыпали антисептиком, заботливо наложив стерильные повязки (пока рука не стала похожа на белый футбольный мяч.)
       Когда рука зажила, доктор снял повязку и велел Бобу Геддесу раз в день греть руку на солнце, отгоняя мошек здоровой.

       Глава двадцать шестая.

       В июне в Алис Спрингс прибыл с визитом генерал-губернатор лорд Коури с супругой. Они прибыли «афганцем» из Аделаиды в особом вагоне. Весь городок всполошился, встречая знатную особу, хотя на этот раз зимние дороги были размыты дождями.
       Хозяева-патриоты разукрасили дома. Даже тюрьма не осталась в стороне от мероприятия. Каро с изумлением ответила два перекрещенных флага – австралийский и британский над входом с огромной вывеской: «Добро пожаловать!»
       Перед этим они вышли на дорогу к Теннант-Крик. Чету пригласили посетить базу Летающего доктора. Леди Коури произнесла речь для женщин в радиусе 100 миль, что стало новостью дня. У жены губернатора были изысканные манеры, но она была нет так молода; и, подойдя к ней, Каро заметила тёмные круги усталости под глазами.

       В начале сентября объявили о войне, и Каро не могла в это поверить. Хотя голос по радио был спокойным, ровным и суховатым. О начале войны объявил губернатор штата Южная Австралия. Он был военным и уже предвкушал удовольствие.
       - Но как это допустили?!. Как довели до ной войны?!. – вскрикнула Каро, - Ещё, первая, в которой погиб мой отец, не забыта! А ведь он только жить начинал!.. Опять всё сначала?..
       - Это и следовало ожидать, - сказал Дэвид, - Гитлера нельзя было остановить. Мировому правительству стоило ожидать именно этого. Теперь понимаю, почему они прислали сюда старого генерал-губернатора – надо было вызвать волну патриотизма.
       - Меня беспокоит только Австралия. Не понимаю, почему она должна ввязываться.
       - Гитлер может захватить Европу, Англию… И что будет с нами?
       - Станем германской колонией?!. Нет! Когда вторгнуться – дадим отпор!
       - Без Британской армии – флота, пехоты и авиации – мы ничего не сможем. У Германии силы в десять раз превышают наши – миллионы войск.
       - Как я всё это ненавижу, Дэвид! Ты-то хоть не уйдёшь?
       - Смотря чем всё обернётся. Сейчас я больше нужен здесь, потому что большинство молодых докторов и авиаторов уйдут на войну, а медслужбе тоже нужны силы. В том числе и медсёстры.
       - В первую мировую моя мама могла бы пойти в сёстры милосердия, если бы не было меня. А я не хочу! Не хочу помогать войне!.. И повязок я никогда не скручивала, и носок не вязала…
       Дэвид терпеливо улыбнулся:
       - Посмотрим.
       В центральной части страны война не могла поднять шум. Основные военные базы располагались в Дарвине, и поскольку на весь континент была лишь одна железнодорожная магистраль, Алис Спрингс казался ещё меньше. Когда прибыл военный чиновник и объявил, что [?all-wether-]дорога должна быть построена от Теннант-Крик до Бёрдума (самая южная точка железной дороги от Дарвина), пока дорога использовалась между Алис и Теннант-Крик могло быть модернизирована по некоторым стандартам. Первую секцию могли построить за 90 дней, пока не прошла засуха. Медсужбы и службы связи снабжались военными частями, а сооружать конструкцию могли гражданские дорожные мастера.
       Местные оставались скептиками. Они понимали, что армия не учитывала трудностей местного климата с переменными засухами, дюнами и [?mud-slides- распутицы]. Ответная экспедиция рабочих отправилась «афганцем» из адеалаиды с [?truckloads-]и инструментами [?road making- дорожное строительство
]снаряжения от тракторов к [?steemrolles-]. Это было началом [?irreversible- необратимый]перемен в центре и далеко на севере, и началом притока [?motor-born-]туристов, прибывавших в последующие 20-30 лет. Пока первопроходные воздушные службы от Аделаиды до Дарвина начинали пересекать континент в 6-7 шагов. [?the Faith of Australia- Вера Австралии]набрала силу, приземляясь на вспомогательных от [?the Roper-]; пассажирам приходилось сидеть на крокодильем мясе до прихода спасения.
       Северные территории были более интересны в случае против известного хозяина имения и его славного животновода на собственность около южно-австралийской границы. Их могли арестовать чиновники полицейского участка[?Abminga Siding- Запасной путь Abminga]взамен убийства аборигенов. Чиновников были очевидцы среди некоторых аборигенов, которые показывали им тела убитых. Они требовали, чтобы человека перетащили за 500 ярдов за фургон с длинной проволокой вокруг шеи.
       Двух белых принесли в Алис Спрингс от констебля, который осматривал тело от [? ’Lucky Legs’-]и в качестве доказательства принесли его скальп. (Это обычно делалось в случае убийства аборигенов, тело переносили от [?boiling- кипение], чтобы сделать двор сидящим менее неприятным.) На допросе судебного следователя он предоставлял собственноручно снятый скальп. В доказательство двое белых присутствовали на похоронах.
       Сержант на смену в Алис Спрингс, затем взял свидетеля назад над землёй, чтобы проверил доказательство и как-то провести их в бегство. Констебля, вернувшегося в Абмингу просили засвидетельствовать это, но знали. Что за ними наблюдают; поиски были безнадёжны.
       Когда он вернулся в Алис Спрингс на похороны, встретил двоих обвиняемых по пути домой. Верховная Палата обсуждала случай перед судом и присяжными. Их отпустили по воле доказательств.
       Каро с Дэвидом, как и все в городке, с интересом наблюдали за развитием ситуации. Стороны были затронуты и спорили, делая ставки, склоняясь в пользу обвиняемого. Даже те, кто сомневался, говорили, что старый [?perse-]хотел лишь проучить неугомонные племена, вовсе не желая никого убивать. Несколько свидетелей защиты дали чудесную характеристику хорошо известных и уважаемых скотоводов.
       Интерес Каро был личным, из-за констебля, проводящего процесс, который являлся старым другом её матери Джеком МакГинесом из Марри и Иннамики. До этого он вернулся вниз на линию к своему полицейскому участку, она просила его навестить её в больнице, чтобы познакомить с Дэвидом.
       - Джек, Вы находите необычным – спросила Каро, – Это дело со скальпом? Доктор зарегистрировал, что это скальп лубры, можно было [?lucky legs’s-]. Правда?
       Джек МакГинес вспыхнул:
       - Скальпы лубры?!. В конце концов, один из них не был чёрным!.. Мне показали, где захоронили [?lucky legs’s-], и я раскопал и перенёс его.
       - Я знаю доктора Рэйли, - сказал Дэвид, - И он не стал бы извращать события по придворным законам.
       - Ладно, у меня нет сомнений, что работа несколько забавна. Когда я впервые получил отчёт об убийстве, то произвёл расследование. Трое мужчин и три женщины после некоторых поисков – их тщательно допросили и привели ко мне. Я заключил их под арест в Абмунге, дожидаясь следующего поезда.
       - Но здесь на похоронах Вас не было?
       - Нет! Хотя я был главным свидетелем. Остальные ушли в буш, они были [?cither-цитра]. Я выехал взглянуть на них и до конца процесса был за пределами города.
       - Думаете, лубры подменили скальп?
       - Может быть. Одному это трудно было сделать.
       - Считаете их виноватыми? – заявил Дэвид.
       - Как и всех нечистых. Случай [?open-and-shut-]из рук вон выходящий. Если б у меня был настоящий свидетель, ничего бы не произошло. Аборигены утащили труп за повозку.
       Все трое смолкли.
       Каро, чувствуя подавленность, вышла, бросив:
       - Пойду, приготовлю ужин! – и вышла на кухню, даже не задумываясь, что подобная фамильярность в доме доктора не может ускользнуть от внимания полисмена. Тот был наслышан о подвигах доктора Треновита и уважал его. Но ему и в голову не приходило, что доктор женат.
       Впоследствии они побеседовали об Алекс, и Джек с надеждой попросил, чтобы та зашла, когда приедет. Но Каро ответила, что у её мамы много работы в Дарвине, и она решила вылететь платным рейсом прямо из Аделаиды до дальнего северного порта.
       - Самолёты приземляются в Алис на заправку и завтрак пассажиров, - сказала Каро, - А здание аэропорта огорожено москитной сеткой. Так что сама надеюсь только по дороге её застать.
       - Передавайте ей от меня привет, ладно? Никогда её не забывал…

       Алекс вылетела из Аделаиды до рассвета в дветысячимильный полёт вдоль континента. Ей было слегка боязно, но не столько от страха полёта. Возбуждение возросло в ней, когда та забралась в низкую кабину, наклонившуюся, когда железная машина стала на [?tarmac- гудронированное шоссе], указав носом [?up-wind- против ветра]будто нюхая воздух в нетерпении взмыть в небо.
       Было ещё девять пассажиров, но их обслуживали с полным сервисом и [?in-flight- в полете]закусками. Остановка должна была быть у Маунт-Эба для заправки и утреннего чая, и в Алис Спрингс – на ланч.
       Мощный мотор, напряжённый от взлёта всей массы самолёта, оторвал от земли. Алекс прислонилась лбом к дребезжащему в тон мотора стеклу, чтобы рассмотреть открывшуюся внизу картину. Солнце справа сопровождало летящий к северу самолёт, так что пассажиры находились в тени.
       С Маунт-Эба [?onwards- вперед]земля внизу открывалась огромным полотном, как сморщенная рыжая бумага. Они шли чётко к западу от озера Эйр и её старого дома в Марри. Когда же самолёт пересёк границу Северных территорий, Алекс увидела с воздуха землю, по которой ездила на поезде. Белое песчаное русло Альберги, запутанные высохшие каналы [?the Finke-]разлившейся поймы, расстилавшейся внизу живой картой. Надо всей Австралией не было ни облачка; и с 5000 футов можно было обозревать в радиусе на 100 миль до тёмного кольца синевы, едва выступающей за горизонтом.
       И хотя вибрации стекла начинали доставлять головную боль, Алекс неустанно смотрела вниз, вглядываясь в крестообразную тень самолёта, летящего над местностью. Ни воды, ни запруды. И вспомнилась могила Мэб в Марри, и рассказ Каро о том, как тень её «Бабочки» в какой-то момент пала крестом, когда та пролетала над Бёрдсвиллем. Алекс увидела бесконечные голые гряды рыжего песка, расстилавшиеся внизу. Как много путешественников, исследователей, разведывателей проходили на этой прохладной удобной высоте в 5000 футов.
       Они мягко снижались. Земля казалась не такой голой – рыжую почву, казалось, окрашивали зелёно-рыжие деревья. Затем стена рыжих скал, самолёт миновал их. Потом[?circled-] и пошёл обратно над крышами, белеющими из-за зелени деревьев. Алис Спрингс! Самолёт приземлился к югу от гряды и проехал вперёд к ангару, подняв облако пыли, пролетев назад от[?the exhausts-].
       Каро ждала самолёт в лёгком белом платьице и без головного убора. На Алекс было голубое крепдешиновое платье и шляпка и даже – хотя она признавала это безумным – пояс с шёлковыми чулками. Сойдя по трапу, мать упала в объятия дочери, забыв удержать шляпку, которую тут же сдуло и закружила над[?the tarmac-]. Механик поймал её и, смеясь, вернул.
       - Я отпросилась на ланч с тобой в числе других пассажиров, - сказала Каро, - Боюсь, что в посёлке у нас не будет времени. Ты теперь не узнаешь это место.
       - С воздуха крыш домов казалось больше обычного. Каро, я в восторге от полёта! Так интересно, и воздух так чист! Похоже на увлекательный урок географии – мы напрямую пересекли континент!
       - Да, я хотела играючи пройти весь путь, когда летела в Клонкарри. Но не было гряды, было также пусто. Даже лётчики, совершавшие одиночные перелёты из Англии никогда не предпринимали попыток долететь прямо до Аделаиды, а были вынуждены огибать побережье. Но когда-нибудь я это сделаю.
       Покончив с ланчем под москитной сеткой, спасающей от вездесущей мошкары, мать с дочерью разговорились, и мать спросила прямо:
       - Как доктор Треновит? Ты говорила, он стал летающим доктором, а ты его пилотом? И это всё?..
       Лицо Каро переменилось. Дочь взглянула на небо поверх лица матери:
       - А что ещё?..
       - По-моему, у него жена в Дарвине…
       - Да? Ей там нравиться.
       - Каро, не отпирайся. От тебя тяжело добиться всей правды… Но мы ещё долго можем не увидится, и я бы хотела поговорить начистоту. Доктор любит тебя?
       Каро просветлела. Она опустила глаза, улыбнулась, встретившись взглядом с глазами Алекс:
       - Да.
       - Так и знала.
       - Мама, я так счастлива! Наконец мы снова вместе. Конечно, не навсегда, но…
       - Не забывай, что народу здесь немного – О, да! Больше сотни или около того, чем тогда, когда я здесь была – но всё же посёлок маленький, и кругозор у людей сужен и ограничен сплетнями. Из-за[?messy-]развода может случиться скандал…
       - Дэвид хочет развода! Он хочет жениться на мне!
       - А его жена не согласна?.. И кроме всего прочего, ты можешь потерять работу в аделаидской миссии. Ведь это – религиозная организация.
       - Знаю, - поражённо взглянула Каро, - Мы очень осмотрительны.
       - Ладно. Не могу сказать, что одобряю вас. Но надеюсь, что для тебя всё обойдётся в лучшую сторону. Может, Дэвид уйдёт на войну…
       Каро скривила лицо:
       - Кстати, тебе передавал привет Джек МакГинес. Он приезжал с юга на процесс.
       - Джек МакГинес?! – изумилась Алекс, - Я уже начала забывать о нём!
       - Зато он тебя никогда не забудет.
       Пассажиры устремились на борт самолёта.
       - До свиданья, доченька!
       - Мама, а ты пойдёшь на войну сестрой милосердия?
       Алекс засмеялась:
       - По-моему, я уже стара для этого. Нет, я буду работать в гражданской больнице с огромным Красным Крестом на крыше, если война дойдёт до Дарвина. Но вряд ли.
       Наблюдая за серебристым самолётам, набирающим высоту и поворачивающим к северу[?banked-сделал вираж, наклонился] МакДонеллса, который уже начало подбрасывать в тепловых потоках воздуха, Каро начала чувствовать тревогу. Но самолёт представлял из себя большую металлическую конструкцию с мощным мотором в десять раз превышающим мощность деревянных «этажерок», на которых она летала.

       На «Бабочке» Дэвида они на коротке слетали за Айерс-Рок и обратно, пролетев точно к западу над горой Коннер, скалой и [?the Olgas-]и даже приземлились на рыжем песке среди задержавшегося в росте солончака достаточно долго для того, чтобы взять в огромном размере и присутстсвие громадного рыжего монолита, прозванного местными племенами Улуру. Он находился внутри резервации аборигенов, и приземление лётчиков было незаконным:
       – Хорошо что удалось увидеть это, – обрадовалась Каро, – Сильное впечатление!
       – Говорят, что цвет усиливался с рассветом до заката, – пояснил Дэвид, – Потом кажется пламенем.
       И маленькая «Бабочка» заскользила по поверхности плато над этими обнажёнными куполами, и лётчики увидели имения водоканалов проделанных случайными сильными грозами, отблеск от [?rock-hole-]на этой базе. Затем самолёт пролетел и [?circkled-]голые рыжие купола [?the Olgas-]. Похожие на головы [?pachyderms- толстокожие]похороненные и[?thrusting up- подталкивание]внизу гора Коннер была далеко [?a residual- остаточное]гора с ровной вершиной и «юбкой»[?of talus- из таранной кости]холма всё вокруг. Но это было на скале, что сильно поражала воображение. С её уединений путь этот поднимался круто от окружённой степи, это сглаженные контуры, как [?a giarmet-]галька разбросанная от идолов. В этой древней мистической[?apartness- обособленность]казалось [?to symbolize- символизировать]рыжего центра Австралии.

       Глава двадцать седьмая.

       Глядя в окошко вниз, Алекс обнаружила, что очертания пустыни уже позади. Когда самолёт приближался к северу, солнце уже светило в его бортовую часть, и становилось жарко. У Теннант-Крик они остановились на взлётной полосе между низкими каменными холмами поросшими спинифексом и задержавшимися в росте деревьями. [?From now on-]высота над[? The heat-bumps-]около 7 футов она увидела внизу на земле смутное травяное пламя. У Дэйли-Ватерс остановились на дозаправку, жара хлынула в лицо. От Катерины на их полёт внизу на последнем этапе можно было даже рассмотреть рыжие термитники, возвышающиеся над жёлтой травой. Тонущее рыжее солнце пролило на самолёт последние лучи, когда тот взлетел над Дарвин-Нарбор, покрытом дымом на 20 футов из-за горящей вокруг травы. Алекс увидела вдали серебристый отблеск Арафурского моря – вот и пересекли континент за день!
       Алекс видела некоторые крупные города побережья, но никогда не выезжала из Австралии. Теперь. В Дарвине, она почувствовала себя чужестранкой. Здесь была настоящая экзотика. Даже запах отличался – тёплый и пряный, с мистикой востока, расположенного чуть севернее за серебристым морем, закрытым больше чем крупные австралийские города.
       Однажды в Дарвине поселились 10000 китайцев, и так и остался чайна-таун с колоритными китайцами на [?shopfronts-].

       Дома в Дарвине высились на срубах, на случай прилива. Среди окошек были [?louvers-] из волнистого железа или дерева, чтобы защититься в наводнение или засуху не закрываясь. Народ жил на их центральных верандах. По ночам если они были внутри, не было занавесок или закрытых окон, так что уже с дороги улица была освещена как сцена. А в воздухе пахло [?frangipani-]окрашенной [?bougain-]и[?villaeca-]и цветущими кустарниками в центре на заднем плане всегда настоящего молочно-бирюзового моря. Дарвин на этих [?peninsula-]напоминал тропический остров с рощами из кокосовых пальм и [?poincianas-]в сияющем цветении.
       На оживлённых улицах мирно уживались белокожие и чернокожие австралийцы, японцы и малайцы, китайские[?gambling-house-]и японские ловцы жемчуга[?pearlers-]из Брума; [?Moluccans-; Kupangers-] и [?Torres-]прямые иноземцы, и каждый смешивался с толпой. Это очаровало Алекс.
       Гражданский аэропорт находился за заливом Фани на севере городка; гражданская больница была в другой его части, на возвышении [?Doctor’s Gully-]и обзирая район. Теперь, когда уже два годы шла война, Дарвин оставался последним полностью вовлечённым в войну, и громадные стальные антиподлодковые сети были выдворена от флота, пересекая вход к большому укрытому порту – открываясь лишь вширь.
       Постепенно армия увеличилась до 5000 военнослужащих, расквартированных по баракам. [?Larrakeyah Peninsula-]в [?Bagot-]и [?Berrimah-], где был выстроен новый военный госпиталь.
       Алекс заметила всё это, устроившись в дарвинской больнице – древнем, несколько шокировавшем её сооружении. Вскоре его должны были переместить, так это обсуждалось из-за опасной ситуации в случае воздушной атаки.
       Старая больница была ветхим сооружением из волнистого железа, еле дышащим и вообще никуда негодным. Ворота к[?Larrakeyah-]военные бараки были лишь в нескольких сотнях ярдов в стороне – явная мишень, если война подойдёт открыто. Моральное состояние медсестёр было подавленным. Всё их свободное время уходило на получение партии для молодых докторов и исчезали с ним в безлесной возвышенности в тени путей [?Doctor’s Gully-]. Но большее количество докторов в Дарвине уже состарилось, а младшие ушли на войну – в воздушные силы или медицинские части.
       Алекс поняла, что новую больницу откроют на будущий год. В новом здании было 130 коек, операционная [?obstetrical-]палаты новейшего дизайна и открытый план с широкими коридорами и тысячами [?fibro louvers-волокнистых жалюзей]в стенах, что могли быть открыты, чтобы произвести максимальную циркуляцию воздуха.
       - Уважаемая, мы создали условия, чтобы они не могли верить в юг, - сказала высокая и представительная старшая медсестра, ровесница Алекс. Обе быстро сработались. У неё было то, о чём Алекс лишь читала – «пышные» волосы, густые от самых корней, отливающие рыжиной. Та заплетала их в блестящие косы и укладывала вокруг головы.
       - Как у Вас хватает времени, Энид, – спросила Алекс, когда они познакомились ближе, - так тщательно укладывать волосы? Я свои лишь собираю в пучок, и вообще собираюсь отрезать – так прохладней и легче справляться.
       - Люблю плести косы, - ответила Энид МакКэй(как и Алекс, она была шотландкой по происхождению в одном –двух поколениях), - Расчёсывание щётко й и плетение кос даже успокаивает руки и нервы. И справляться легче. А короткие волосы всё время приходиться начёсывать. Учитывая, что я занята весь день, даже в ветреную погоду, и порой без головного убора.
       - А когда идёте купаться?..
       - Никогда не купаюсь. Все здешние воды частично загрязнены. А за заливом Фанни водятся крокодилы, и морские осы где-нибудь летом – они дохнут, если ужалят.
       Всё Алекс хотелось искупаться в этой бирюзовой морской воде с её отливом в 20 футов. Они пошли с молодой сменной медсестрой на пикник к Майндил-Бич. Захватив пива и сэндвичей, он забрались на дюну, раз выйдя из тени от зарослей, несмотря на то, что уже был июль – середина зимы, жёлтый песок обжигал её ноги, обутые в тонкие сандалии. Пришёл прилив, молочный с [?stripped-up-]песком, но когда начал снова спадать, вода очистилась до [?zircon-]мелководья.
       Затем, когда море постепенно ушло за Майли-Пойнт, и солнце село за него рыжим шаром, окрашенным дымком горящей травы, и мягкие тропические сумерки пришли на безлесную возвышенность, медсёстры и их[?swains-]скрылись в тени позади пляжа. Наедине Алекс почувствовала себя глупой и отчуждённой.
       Застывшее напротив море стало мрачным силуэтом [?of Vestey’s meatworks-] - вложением мясного барона лорда Вести, никогда не сходившего на землю. Опустев и без дела, земля использовалась войсками для снабжения временного склада. Самой дальней точкой на юге был конечный [?Larrakeyah Peninsula-], глее расположились некоторые австралийские войска.
       Когда войска выстроили, и штаб воздушных сил и флота израсходовал, Дарвин начал больше походить на гарнизон. Набранные войска вечерами бродили по улицам, порой бросая бутылки и от скуки разбивая окна.
       Вершина конца большой дороги на юг была ещё не закончена. О реки Аделаиды до Бёрдума вела лишь железная дорога, и запасы, больше такие, как пиво (уважаемое всеми жителями Дарвина, как обычно) могло быть доставлено кораблём
       Лавки войсковых частей разбежались [?run out-], подняв почти бунт. Солдаты бродили по Смит-стрит, разбивая окна и стреляя по уличным фонарям, напевая свою бессвязную[?disenchantement-] песню:

       Совсем пропащий городок –
       Без связи, без дорог.
       Никто из нас не знал тогда,
       Что едет к чёрту на рога!

       К чертям собачьим это всё,
       Достоинство твоё!
       Получишь плату ты когда
       Приедешь к чёрту на рога!

       И после этого пивка
       Не грех и пропустить, пока
       Что, холодно? Погреться, брат,
       Тебя пропустят только в ад.

       Мужчины слишком долго вынужденные сидеть без дела в месте, которое считалось вроде ссыльной Сибири. Им бы лучше в бой во чреве северной Африки, чем сверкать пятками на этой заставе. Аделаидская миссия, будучи пресвитерианской, владела недавно отстроенным клубом с биллиардным столом и библиотекой, но почему-то солдаты сильно стеснялись или [?suspicious-] «небесных пилотов» это было не так хорошо, как поощрялось, как должно. Джону Флайну подарили для церемонии открытия, организованной местным министром, который надеялся, когда пиво кончится, то обслуживающий персонал станет поощрять его чайную или кофейню.
       В городке было ещё одно небольшое развлечение, помимо китайских притонов азартных игр и точек с опиумом в чайна-тауне(китайском квартале). Посещение этих узких улочек с их ярким освещением красных знаков в китайском стиле, их целиком азиатское население развлекало само себя.
       
       В дарвинской общественной больнице был отдел службы, прикреплённый к двум военным госпиталям воздушных сил. Корабельные хирурги одалживали им скальпы и несколько флотских [?personnel-]были вылечены. Была также отдельная больница для аборигенов, но их держали в закрытой палате.
       Алекс ухаживала за больным малышом, у матери которого не было молока. Малышу давали патентованное сухое детское питание, заварив горячей водой с сахаром. Малыш потерял вес из-за диареи, и был так апатичен. Что Алекс боялась за его жизнь.
       Главный хирург Клайд Эванс прошёл через палату, когда Алекс пыталась успокоить хныкающего ребёнка, сделав паузу, чтобы проверить [?skinny-]кроху на руках.
       - Ему нужно свежего молока, - пояснила она, - Не могу больше кормить его сухой смесью - у матери нет молока, а малыш на одной смеси долго не протянет.
       - Попробую Вам помочь, - пообещал главный хирург, - к общему столу на флоте обычно полагается молоко на завтрак. Мы взяли пару коров у путей(?), где оставалось ещё немного травы, даже сено им на корабле привозят. Утром принесу молока.
       Алекс всегда нравился прекрасно выглядевший седовласый главный хирург, не похожий, как ей казалось, на военных. Всё-таки не[?top brass-], но от флотских отличались. Главный хирург был крепко сложенным и, как казалось Алекс, надёжным на вид.
       - Это очень любезно с Вашей стороны, сэр, - улыбнулась она ему, и он вышел поражённый, почему раньше не замечал этого прекрасного голубого взгляда сестры Маннинг. В отсутствии жены и всей семьи оставшейся в Мельбурне ему было одиноко, но служащих флота могли вызвать в любую минуту. А здесь было жарко, уединённо и так отличалось от уединения на корабле, переходящего из порта в порт. Проклятый Дарвин! Допотопное место, да ещё с китайцами, которые приживаются в любых условиях.
       Сдержав слово, на утро Клайд принёс Алекс узкогорлых лимонадных бутылки с молоком:
       -Урвал от общего стола, - пояснил он, - Жизнь младенца важнее, даже если поздние [?risers-]захотели выпить их чёрный кофе.
       Алекс поблагодарила его и тут же смешала молоко с водой и сахаром, чтобы походило на материнское. Пометив вторую бутылку надписью «Не прикасаться по распоряжению старшей медсестры!», она спрятала её в холодильник. Она знала, что Энид не против использования своего авторитета.
       Маленький Джимми – может потому Алекс и привязалась к ребёнку, что его звали Джимом? – начал набирать вес и заметно подрос. Каждый второй день главный хирург Клайд Эванс приносил свежего молока, и хотя Алекс иногда прикармливала ребёнка молочной смесью, это могло немного его [?wizened-]руки [?full out-], а глаза сияли. Вскоре ребёнок поправился и окреп. Зашедший корабль привёз немного товара из [?glaxo-]и Джимми мог отправиться домой вместе со своей мамой.
       В дарвинской больнице было 22 медсестры, в основном молодые, хотя одна был из аделаидской миссии в Вайндэме. С которой подружилась Алекс.
       Сестра Элли Рован была прямолинейной индивидуалисткой, со спокойным лицом и малоразговорчивая, она чем-то напоминала Алекс Мэб Кингстон.
       Вместе они рискнули отправиться в китайский квартал и выехали к заливу Фанни в такси, минуя ворота известной цели залива Фанни, где аборигены-убийцы и европейцы-криминалисты[?incarcerated-]вместе. Разница была, договорившись с водителем такси, который был белым заключённым выехавшим в день, чтобы прокормиться, так долго как он вернувшись назад к вечеру. Если бы они вернулись слишком поздно, их бы [?locked out-].
       -[?Looked out-] от цели?
       - Так точно. Им не нужен свободный завтрак.
       Они проехали через зелёный Ботанический сад, где обильные кокосовые пальмы орошались всю(даже в период засухи0, когда месяцами не было дождей. Они проехали за гражданский аэродром к Лётному полю, затем по скалистой дороге к заливу, который заканчивался в Восточной точке, где располагались воздушные части.
       Такси уехало от них, и они забрались на низкие и жёлтые дюны, увешанные пурпурно цветущими [? Convolvulus-]пришлось идти по горячему песку , держа туфли на поверхности(?). Начался отлив. Но для плаванья глубина была нормальной.
       Два ударных тактических самолёта-разведчика «Вирравэйс» гудели над головами впереди за станцией воздушных сил.
       - Я слышала, как пациенты-авиаторы, лежавшие в больнице с аппендицитом, рассказывали друг другу, - начал сестра Рован, - Что у них нет ничего, кроме «Вирравэйсов», и пять из них приземлились. Он говорил. Что хватает авиаторов и начальства, но мало машин. Они взяли восемь бомбардировщиков «Хадсон», некоторые их них вниз к Бэтчелор, и не годятся в бой.
       - Очевидно, люди, избегая войны, недооценивают важность Дарвина.
       - Тогда зачем здесь военные укрепления и госпиталь?
       - Не знаю. Но войска разбрелись. И ненавидят их.
       - Да, сёстры милосердия рассказывали мне, что было много случаев в области психиатрии, неофициально прозванных [?going tropoo-]и встревоженные солдаты. которые беседуют сами с собой или гуляют, воображая себя собаками, и вообще ведут себя странно.
       - А могут они,[?malingerers-], пытаясь бежать домой?
       - Полагаю, некоторые пытались. По-видимому, это – настоящая проблема.

       Алекс скучала по малышу Джимми, когда тот со своей матерью уехал домой.
       - Итак, человечек достаточно окреп, чтобы уехать? – спросил главный хирург Эванс, когда Алекс объявила, что в свежем молоке они больше не нуждаются.
       - Да, вполне. Благодарю Вас. Ему давали около семи [?cances-]в неделю.
       - Хорошо, можете рассчитывать , если понадобиться ещё что-нибудь. Полагаю, и вы не откажетесь от кофе с молоком?
       - Благодарю Вас, не откажусь.
       - А как насчёт обеда вне стен больницы? Я бы хотел пригласить Вас в гостиничное кафе Дарвина в Ваш свободный вечер. Не гарантирую, что будет вино…
       Алекс запнулась:
       - Это очень великодушно, сэр, но…
       - Но Вы не хотите смешивать работу с личными отношениями, да? Видите ли, сестра, я не давлю на Вас. Просто мне одиноко, и мне было бы приятно пообедать в обществе женщины, среди обилия военных. Так как?
       Алекс внезапно улыбнулась. Они вправду порядочный. Ей нравился его спокойный голос, его самодостаточность без всякой надменности, которая часто замечалась у хирургов:
       - Хорошо, - согласилась она, - Значит, завтра вечером?

       
       Глава двадцать восьмая.

       Их первый совместный обед порадовал обоих. Клайд Эванс, как решала Алекс, давал его еженедельно. Провожая её в больницу, он одолжил флотский «Джип и проводил её до самой двери кварталов(?). Мягко поцеловав её, он сказал:
       - Благодарю Вас, дорогая, за чудесный вечер!
       Алекс успокаивала себя, что их взаимоотношения невинны, совсем не так, как у Каро. конечно, Клайд женат, и им следовало остановиться, насладившись обществом друг друга. Алекс находила Клайда привлекательным, но они доверяли друг другу.
       Сестра Рован поддразнила её за то, о чём вскоре узнала:
       - Повезло! – добавила она, - Правда, великолепен?
       - Больше чем. Но между нами ничего не было. Только невинная дружба.
       А встретившись с ним снова по пути в палату, встретилась с его тёплой улыбкой. Она смотрела на его ровные ясно очерченные губы и думала о другом докторе из больницы в Клонкарри, с его чувственным ртом и блуждающими руками и его привычкой всё время пытаться поцеловать её за экранами. Этот офицер никогда не позволил бы себе подобного, никогда не стал бы ей навязываться. Но он был так галантен, сильнее ждала его нового поцелуя.
       Перед Алекс было тревожное письмо из Алис Спрингс, предупреждающее её о об отношениях Каро с доктором Треновитом, в котором всё подробно и чётко излагалось, строго, но с сожалением.
       Пока Дэвид и Каро наслаждались друг другом каждый день и каждую ночь, познавая друг друга снова и снова, не сознавая какой новый скандал готов обрушиться на них.

       К ноябрю 1941 года гражданская дорожная компания с резервом военного транспорта и боеприпасов закончила верхний участок от Теннант-Крик до конечной железнодорожной[?terminus-] станции в Бёрдуме. Всё ещё воздействуя на улучшение от Алис до Теннант-Крик.
       И ухудшилось из-за дополнительной перевозки войск , военного оборудования и сортирующих дорогу материалы, из-за того, что пыльное шоссе Ларрима проходило лишь через Бёрдум. На последнем этапе до Дарвина вёз маленький поезд по прозвищу «Скачущая Лена».
       Из-за внезапной концетрации мужчин на пустынном севере, Летающий доктор в Алис Спрингс был всегда занят, посещая дорожные лагеря и доставляя назад больных и раненых в больницу. Дэвид и Каро вылетали чуть не каждый день. Теперь они работали слаженной командой, Дэвид иногда вёл «Дракона» на обратном пути, пока Каро поддерживала и следила за отдельными носилками. Использовались [?sulphonamide-]препараты и доказывалось эффективно против[?venereal-]заболеваний, приходящий в армию, и помогая быстро заживлять раны и останавливать заражение крови.
       Едва оба почувствовали безопасность своих взаимоотношений, Каро первой почувствовала охлаждение в знакомство больше как миссис Райлли – женой местного доктора и старшей медсестрой. Поначалу не так заметно, она могла надеть ее fihger; она заметила, что старшая медсестра больше не приглашает её к себе на чай, также уже давно, её не приглашали её на обеды к Райлли. Когда по утрам на почте Каро сталкивалась с миссис Райлли, та нехотя приветствовала её и заторопилась уйти, бросив пару слов о том, что ей до к парикмахеру. Это было странным, потому что волосы её были хорошо вымыты и уложены.
       Каро была слегка озадачена, но боле не думала об инценденте. Пока Дэвид однажды случайно заметил во время их утренней встречи в аэропорту:
       – Кажется, народ разговорился!
       – Разговорился?!
       – О нас. Нас склоняют на каждом шагу.
       – О, милый!.. Так вот откуда охлаждение отношений.
       – Да. Я выпивал с другом с Стюарт-Армс, и он намекнул мне… И ко всему добавил: «Повезло тебе!» или что-то вроде того. По-видимому, все в городе догадываются о нашей связи.
       Это было сильно преувеличено, и Каро иронично улыбнулась:
       - Неужели, доктор?!.
       - Боюсь, что так, сестра!
       - Ладно. Полагаю, этого и следовало ожидать в таком небольшом месте, где народу больше нечего делать, как сплетничать. Мама предупреждала меня об осторожности и возможных проблемах. Я заверила, что мы осторожны.
       - И я думал, что так. Проблема в том, что, когда я смотрю на тебя, не могу сдержаться, и всё напрасно – у меня на лице написано, что я люблю тебя.
       - У меня тоже.
       Он шагнул, чтобы поцеловать её, но Каро отступила:
       - Нет, не здесь, Дэвид! Я чувствую, что за нами следят. И нечто прекрасное может быть опошлено[?besmirched-]недалёкими умами…
       - Полагаю, это неизбежно. И что теперь? Мы можем скрываться наедине друг с другом, а можем плюнуть на всё и жить открыто, раз это уже больше ни для кого ни секрет.
       - Знаешь же, что это невозможно. Мы можем потерять работу в воздушной медслужбе. Ведь она в ведомстве федерального совета, как ты знаешь. Кого-то из нас или нас обоих могут уволить.
       - Конечно, я могу уйти на войну. В сущности, молодые лётчики уже ушли… Ни за что не останусь здесь, если тебя будут обвинять в сожительстве… Но если отпустишь…
       - Дэвид, милый! Ты же знаешь, я не выстою одна за двоих! Но мне лучше не входить больше в твой дом. Раз уж мы дали осечку, давай улетать на твоей «Бабочке» на часок. И когда мы возвращаемся из обычного полета [?immunisation-], нам ничто не помешает сделать остановку на обратном пути. Как в наши первые дни на побережье или в буше. А в городке у нас будут чисто деловые отношения.
       Они вылетели вместе, чтобы забрать пациента. И наконец смогли остаться наедине. Каро обрадовалась, что друг её матери Мори Андерсон не оставался в городке дольше, чтобы присоединиться к хору осуждающих. Его оставили, чтобы вербовать как радио королевских ВВС Австралии. «Он мог даже, - подумалось Каро, - написать Алекс о том, что творилось.» А Каро не хотелось беспокоить мать.
       Они с Дэвидом были предельно осторожны, страдая от этого, на другой неделе Каро начала чувствовать, что возможно, это охлаждение со стороны женского населения ей показалось. Зачем пришло письмо, огорчившее её [?complacency-].

       «Я предупреждала тебя о возможном скандале, - писала Алекс, - Но, кажется, твои дела плохи. Сестра Беттенс (бывшая медсестра аделаидской миссии, которая вышла замуж и осталась в городке)написала мне обо всём. Это заставило меня переживать за тебя и настоять на том, чтобы ты порвала с доктором Треновитом. Они написала. Что вы вредите не только себе, но унижаете честь сестры милосердия в глазах народа необжитых районов... И только недавно, по её словам, в Сиднее ходили слухи, что кого-то из вас. Или вас обоих собираются уволить. Скорее всего, доктора. Потому что он состоит в законном браке. Но и ты будь осмотрительна и не позорь своего дела. Сожалею, Каро, и понимаю, как много для тебя значит этот человек, но если ты ценишь своё дело и мой покой – разорви эту связи раз и навсегда!
       Ты можешь перевестись в какое-либо другое место, но, умоляю, подумай об этом серьёзнее.
       Любящая тебя мама,
 P.S. Как насчёт Дарвина? Кажется. Я смогу устроить тебя в штат больницы, но только медсестрой, а не лётчицей.»

       Каро сидела, уставившись на выглядевшее невинным[?bombshell-]. Значит, все всё знали! И мама, и все мамины подруги из миссии, и, конечно, старшая медсестра, и жена доктора, и большинство медсестёр из больницы. Дэвид увидел её расстроенной, когда они встретились в их очередной дежурство. Каро рассказала ему о письме матери.
       - Так! не утаили в мешке шила! - изрёк он, - До увольнения я не доведу, обещаю! Лётчику всегда найдётся место, тем более на войне, только тебе будет труднее летать!..
       - Из-за того, что я – женщина! – отрезала Каро.

       После письма матери Каро начала повышенно чувствовать взгляды(искоса, свысока), улыбочки и шепоток, сопровождающий её посещение почты или магазинчика Петтита.
       - Тебе-то хорошо! – говорила она Дэвиду, - Тебе-то дурная слава на руку! Сам говорил. А я чувствую незащищённость, как улитка без панциря. Даже в больнице, хотя мне никто ничего не сказал, я чувствую гнетущую атмосферу.
       - Девочка моя, не всё ли равно, что о нас думают люди? Главное, собственное сознание.
       - Да. Я не стыжусь нашей связи. Но я бы не хотела быть объектом сплетен, да и маму это задевает…
       Каро едва всплакнула, но её нижняя губа дрогнула.
       Дэвид прижал её голову к своему плечу и потрепал её волосы, успокаивая как ребёнка:
       - Ну, ну! Всё в порядке, детка. Всё образуется, вот увидишь.
       
       Однажды, когда Алекс с военврачом Эвансом сидели за бутылкой [?pre-war-]со склада дарвинской гостиницы, Алекс обнаружила, как оно бросилось ей в голову. Она слишком устала после дежурства за весь день в палате.
       «Но немеет тотчас язык, под кожей/ Быстро лёгкий жар пробегает, смотрят,/ Ничего не видя глаза, в ушах же – Звон беспрерывный./ Потом жарким я обливаюсь, дрожью/ Члены все охвачены, зеленее/ Становлюсь травы, и вот-вот как будто/ С жизнью прощусь я.» , - подумала она, но не произнесла этого вслух. Она принялась за бифштекс, и тот пришёлся ей по вкусу. Алекс стала рассказывать Эвансу об имении Каппамерри, где у них на завтрак бывали бифштексы, но не было яиц.
       Клайд поднял бокал и улыбнулся, взглянув ей в глаза:
       - Мне нравиться беседовать с Вами.
       Провожая её до больницы, он припарковал «Джип» у моря и выключил фары. Не за долго до этого прошли сильные грозы, и воздух был влажен, но небо очистилось от облаков. Садящаяся луна прошла по золотистому пути вдоль вод гавани.
       - Сколько сотен тысяч лет, - мечтательно произнесла Алекс, - Здесь блистала вода. Задолго до человечества и войн…
       - Алекс, - произнёс Клайд, - Ты волнуешь меня… Я хочу тебя поцеловать…
       - О! – она едва затаила дыхание, и в следующий миг их губы соединились, её голова упала ему на плечо, и прошло время, пока она вышла из забытья. Он поднял её голову и заглянул ей в глаза, не говоря ни слова, но читая в них ответ.
       - Я говорил, что не хочу беспокоить тебя. Но ты так очаровательна, непосредственна и мила… Мне трудно удержаться.
       - Хочешь сказать, что женат, и жена тебя не понимает?
       - Нет, понимает, и я люблю её. Я пообещал себе в самом начале этой войны, что не обману её, что бы ни случилось. Но… О!.. Можно, я снова тебя поцелую?
       - Н-нет.
       На сей раз он увлёк её на право на её место, а она отчаянно цеплялась за него. Вскоре он твердо оставил её на её месте со стороны коробки передач, управляющей колесами, и включил двигатель.
       - Лучше отвезти Вас назад, сестра?.. ведь утром Вам на дежурство?
       - Да… В семь, - слегка дрогнул её голос.

       В больнице он поцеловал её крепче, но твёрдо сказал:
       - До вечера, Алекс… Нет! Я рад. Но я опять не прикоснусь к тебе. Обещаю.
       Ошеломлённая, Алекс шла спать. Её собственный ответ Клайду Эвансу поразил и потряс её. Она уже так долго жила одна, потому что так получилось… Но она жалела о написанном Каро письме. Она уже и забыла, как это бывает в молодости. Что за напыщенное[?po-faced-]письмо получила её дочка!
       Что же касалось её самой, она была чуть жива. Так, когда Клайд спросил её, не пойдёт ли она на пикник в одно из воскресений к пещерам Дрипстон-Кэйвс, на мгновенье заколебалась. Новой даты обеда назначено не было – очевидно, Клайд счёл это более разумным. Но в том, чтобы покататься на лодке днём вокруг гавани, риска не было.

       Он опытно отчалил в лёгкой открытой лодке, которая, по мнению Алекс, могла бы выдержать и два десятка.
       - Я не сильно разбираюсь в лодках, - говорила она под шум мотора, - Большую часть моей жизни я прожила внутри страны.
       Клайд набросал небольшую карту и показал ей их путь к северу в возможных направлениях к Казаурина-Бич.
       - Примерно шестнадцать миль по морю, - сказал он, - и недоступным путём. Видишь ручей от быстрого отлива, Рэпид-Крик? Там растут мангровые деревья и водятся крокодилы, и нет никакого моста.
       Под пыхтение мотора, они двигались вдоль бирюзового моря в дымке северного берега. На Алекс были белые хлопковые [?slacks-], светло-голубая майка и затеняющая от солнца шляпа. В одиннадцать уже сильно припекало.
       Она издалека принялась расспрашивать его о пещерах, в которые они направлялись.
       - Не слишком-то знаю о них, - отозвался он. – Наверное, интересно, хотя – «Дрипстон», вероятно означает, что они известняковые, со сталактитами. Полагаю, там небольшая песчаная бухта, где мы можем вытащить лодку на берег во время прилива.
       Поскольку прилив был около двух дня, туда надо было добраться к раннему ланчу, и опять не позже трёх обернуться вокруг скалистого мыса прежде, чем море уйдёт далеко с отливом. Они обошли последний пункт и увидели впереди чистую полосу Казуарина-Бич. Маленький двойной мыс известняка выдавался в море, а на его вершине была прекрасная песчаная бухточка.
       - Вот оно! - сказал Клайд, - А пещеры за бухтой! Как я и говорил.
       Они врезались в мягкий в песок, и Клайд вырубил бортовой двигатель. Алекс, в нетерпении узреть пещеры, выбралась на берег раньше, чем Клайд бросил якорь в песок. Догнав Алекс, он обнаружил её уставившейся на две небольших пещеры, приблизительно шесть футов глубиной и меньше чем то высокое, в низких утесах.
       - И это те самые знаменитые Дрипстонские пещеры?
       - Гм...Очевидно, да, - начал было смиряться он, но внезапно нашёл это забавным и рассмеялся.
       - А я-то захватил факел, запасные батареи, и длинную бечевку, на случай, если мы в них заблудимся!
       Оба сели на песок и засмеялись.
       - Ладно, по крайней мере, достаточно велики, чтобы позавтракать в тени, - сказала Алекс бодро.
       Выше скал был небольшие впадина, с которых на фасад капала вниз вода. _ вот тебе и Дрипстон! – с притворным упрёком объявила Алекс в ложном упреке.
       Они устроили превосходный ланч из холодного лососёвого мусса, который Алекс захватила из больничной кухни, салата и полубутылки «Хока».
       Он поднялся вверх к первому из влажных ущелий и набрал немного чистой, сладкой воды для обоих.
       - Очень непросто оказаться в этой безлюдной местности на побережье, - сказал он, - Достать питьевой воды.
       - не напоминай мне, что местность безлюдна!
       - Вода напомнила, - сказал Клайд, - Что надо следить за приливом. В данный момент не всё точно. В сущности, возьму лодку и выкину слегка якорь, теперь, если вода спадёт, и мы не можем начать ее.
       Они карабкались вокруг скал к берегу, и Алекс смотрела задумчиво на искрящиеся море и чистый песок. Никаких шансов искупаться. Не только португальских военных, прозванных «навозными мухами», но и смертоносной медузы, жалящей в считанные минуты. Оба подошли близко к берегу в летние месяца, с северными ветрами.
       Клайд поместил палку в песок на краю воды в первой бухте. К тому времени, когда они возвратились с их прогулки, которую поток начал понижать. Он был осмотрителен; он не коснулся ее руки до сих пор, когда он помог ей в лодку. Но едва ощутив контакт его тёплых пальцев, Алекс почувствовала разряд между ними.
       А потом двигатель не хотел заводиться. Клайд ругался, пытаясь снова и снова завести его, пока не пришлось остановиться или [?fletten-] батарею. Он вынул [?spark-plugs-], беспомощно глядя на них. В механизмах он не разбирался. Но систематически разыскиваемый свободный провод, свободная связь батареи, что - нибудь. А море спокойно отступало.
       - Забросить бы всё на глубину,- сказал он, - А если двигатель не заведётся? Грести будет слишком тяжело.
       Алекс сидела окаменевшая. У неё не было никаких полезных предложений. Ее воображение лихорадочно рисовало грядущую возможность остаться наедине с Клайдом в небольшой бухте, пока кто - то не спасёт их – может, и не через день. Скандал, если их не будет всю ночь, будет столь же грозен как и тот, что назревал в Алис Спрингс.
       Начался отлив. Лодка уткнулась в сухой песок.
       - Как же…как же мы вернёмся? В конце концов, где залив Фанни?- спросила Алекс.
       - Девочка моя,- сказал он скорее раздражительно, - Нет иного пути, как пересечь Репид-Крик, даже если попытать пройти вброд, когда отлив спадёт; там кишат крокодилы. Затем мили мангровых болот…Если мы обойдём побережье, а расстояние приличное, и там ещё придётся пересекать потоки отлива.
       Когда Алекс предложила разжечь костёр как сигнал для помощи, Клайд объяснил, что аборигены все время зажигают костры на этом побережье, и никто не обращает на них внимания. Едва стемнело, можно было сигнализировать факелом, но когда отлив сошёл, никаких лодок не проходило, и они оставались отрезанными. Иных путников здесь не было из-за военного лимита топлива.
       - Чёртова кляча!- выругался Клайд, стукнув лодку. Отлив проходил, и он снова пытался завести её, и внезапно двигатель ожил. Должно быть, по его словам, просто, затопило карбюратор или увлажнился распределитель, или какое-то несмыкание, установившиеся от простого толчка. Но лодка оставалась неподвижной на влажном песке. Клайд выключал мотор.
       – Извини, Алекс. Это я виноват.
       Лодка была неудобно наклонена, так что пришлось вернуться к пещерам.
       – По крайней мере, раздельные, – указал он – На случай, если придётся здесь ночевать.
       Действительно, казалось, поделать ничего иного нельзя было. От пикника оставалось немного хлеба с маслом и немного воды, так что они слегка перекусили.
       – Следующий прилив – в полтретьего ночи, – сказал Клайд, – Надо к двум сдвинуть лодку. Считай – два часа – плыть, и полчаса – дойти до больницы. К десяти вечера взойдёт луна, а у меня – факел, так и добежим. Повезёт, если успеем до того, как кто-нибудь проснётся.
       – На это и надеюсь!
       – Конечно, если лодка снова откажет…
       Алекс не хотелось думать о том, что возможно.
       Клайд собрал немного сплавных дров и запалил костерок. Ночь была ясной, звездной, но холодно не было. Клайд расстелил тонкий проверенный плед который до этого послужил им скатертью.
       – Ведь правда же, не хочется дотянуть до раздельной пещеры? – спросил он, –По крайней мере, можем поговорить.
       Алекс сидела молча, повернувшись к тёмному морю.
       –Алекс? Ты обвиняешь меня в случившемся, да? Клянусь, это не нарочно. Но так как мы здесь …– Он обнял её и прижал её голову к своему плечу. Её опрятно уложенные в пучок волосы начали рассыпаться, ниспадая кудрями на шею. Клайд поцеловал ее лицо, не смея коснуться ее губ. Алекс поначалу ответила, но когда Клайд попытался уложить её на плед, отвернулась и покраснела:
       – Ты обещал …– пробормотала она.
       – Знаю, знаю… Но так заманчиво женщину снова ощутить женское тепло в своих объятиях. Я не переставал думать о тебе с того вечера. Я так сильно желаю тебя, Алекс, ты так хороша, так мила…
       Алекс выпрямилась, слегка отстранившись, механически поправляя волосы.
       Потом понизила голос:
       – Ты не понял. Не считая того, что у тебя есть жена, которую ты до сих пор любишь, и ты можешь сожалеть впоследствии о содеянном, и есть моя дочь. Каро связалась с женатым доктором в Алис Спрингс. Я писала ей всего неделю назад, предупреждая о скандале и велела ей оставить этого человека. А теперь, сама!.. Понимаешь? Даже если мы вызовем скандал здесь, независимо от того, что подумают и скажут, я буду считать, что поступила неверно. Поступить иначе не могу… Это было бы ханжеством…
       – Но когда ты писала, ты не могла знать, что…
       – Что влюблюсь в тебя? Нет, но это ничего не меняет. Давай пройдёмся вокруг до другого берега, пока не кончился отлив, и полюбуемся восходом луны. А потом я немного вздремну в своём отсеке.
       - Девочка моя, со мной ты в полной безопасности, теперь, когда я узнал, что у тебя на душе. Конечно, ты права. Больше не буду докучать тебе.
       К тому времени, как они вернулись с дальнего пляжа, заметили, что отлив начал спадать, хотя оставалось ещё четыре часа до прилива. Клайд настоял, чтобы Алекс застелила песчаный пол пещеры одеялом. Он уговорил её позволить ему тихонько поддерживать её на руках, охраняя её сон. В два часа ночи он разбудил её. Прямо над ними стояла полная луна.
       Лодка теперь держалась на воде. Алекс затаила дыхание, пока Клайд пытался завести мотор, но тот заработал почти сразу. Путники устремились по сверкающему морю прямо к главной гавани Дарвина.
       По пути Клайд объяснил, что он решил не вращаться к причалу, но править лодку сразу в Докторс-Галли. Оттуда до больницы рукой подать.
       - Лодка и на песке постоит, - пояснил он, - А я выведу её к причалу завтра в три или четыре дня.
       Вскоре после четырёх утра Алекс с больно бьющимся сердцем проползла в отделение для медсестёр, открыв дверь своим ключом. Вернувшись в свою комнату, она успокоилась и тут же почувствовала голод. К счастью, она переоделась в пижаму перед тем, как совершить набег на кладовую, поскольку на обратном пути встретилась с сестрой Элли Рован, которая выходила в уборную.
       - Когда Вы вошли? - спросила та, Должно быть, довольно-таки поздно.
       - Да, мы уходили на ужин, но я проснулась от голода, - Алекс и сама удивилась, как легко соврала.
       - Похоже, Вы давно проснулись. Щёки розовые, а глаза блестят. Уверены, что хорошо себя чувствуете?
       - Превосходно. Ложитесь спать, Элли.
       Алекс подумала, как удачно всё обернулась. Она могла встретиться с Элли, когда прокрадывалась в палату ещё одетой и с вымокшим в море подолом.

       Глава двадцать девятая.

       Британское, американское, и австралийское правительства какое-то время подозревали возможность войны с Японией, у которой флот и авиация были хорошо развиты, и потому высокомерие страны возрастало. Французское правительство Виши уступило их требованиям основать базы в Индокитае, и допустило там использование ими восьми авиабаз. Это сделало Малайю открытой к атаке.
       Незадолго до полуночи 7 декабря 1941 японцы начали ряд внезапных воздушных атак, охватывая ширь Tихого океана, от Шанхая до Гавайев и от Гонконга до Перл-Харбора, и Тихоокеанский флот Соединенных Штатов был разгромлен.
       Несколько дней спустя гордость британского флота – линейные корабли «Принц Уэльский» и «Отпор» были затоплены в Малайе. Верховный Совет Австралии в Лондоне получил на Рождество телеграмму следующего содержания:
       БЕЗ НЕПОСРЕДСТВЕННОГО ВОЗДУШНОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА МОЖЕТ ПАСТЬ СИНГАПУР. НЕОБХОДИМЫ СРОЧНЫЕ РЕШИТЕЛЬНЫЕ И БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ.
       А Черчилль заявил риторически: «Оборону Сингапура следует укрепить любой ценой!»
       Всё же остров оставались беззащитным, его орудия бессмысленно указывали на море, пока японские войска быстро продвигались на юг к Малайскому полуострову. Британские войска послали груз борцов Урагана в корзинах, все еще собранных, прямо под бомбовые удары.
       В прошлые годы сохранялась неопределённая опасность экспансии северных соседей. Иронически их называли «жёлтой чумой», и теперь эта «чума» обострилась. В середине декабря правительство в Канберре выпустило указы по эвакуации из Дарвина, и в первую очередь женщин и детей, причём каждая семья имела право взять только один чемодан, два одеяла, посуду для еды и питья и бурдюк с водой. Домашних животных следовало уничтожить.
       Тысячи солдат провели Рождество и Новый год, опутывая колючей проволокой берега острова. Все имеющиеся орудия были наготове. Пока неуловимые японские войска упорно продвигались на юг, сохранялась опасность не только воздушной атаки, но и вероятного вторжения.
       Дэвид сообщил Каро, что немедленно решился примкнуть к воздушным силам.
Каро сникла:
       - Но, Дэвид!..
       - Иначе нельзя, Каро. Нужно защитить страну от япошек, и я не могу остаться в стороне.
       - Но ушло столько молодых!..
       - Да, и нужны люди постарше и поопытнее. Кроме того, я - доктор, а медицинская помощь и в Дарвине будет нужна. Возможно меня оставят здесь, хотя надеюсь, что нет… не стоит унывать, любимая! – прибавил он, глядя на её удрученный вид, - Пока мне не найдут замену, я не уйду, так как многие молодые доктора уйдут на войну, и время терпит. Пойми, милая, ты и сама когда-то говорила, что нам нужно прекратить смотреть друг на друга. Так будет легче.
       - Тебе-то легче со всеми возбуждениями из-за текущей войны, новых мощных самолетов, приключений и опасностей…
       - Обещаю быть осторожным, чтобы вернуться к тебе.
       - Ну, да! Твоё второе имя - риск. И ты в этом преуспел. Обещай, обещай мне, что не погибнешь!.. – и, разрыдавшись, Каро вцепилась в него.
       - Обещаю.
       Из-за Алекс Каро отказалась от собственных планов.
       Она волновалась за маму, которая могла оказаться на линии фронта. Она написала Алекс, заверяя её, что Дэвид уходит на фронт. Тем временем, пока его не призывали, наслаждалась каждым мигом, проведённым с ним.
       Дэвид написал, что если его жена переберётся на юг в Аделаиду, может заглянуть в Алис Спрингс. Но та ответила, что в городе не было никакой паники, и сама она уезжать не торопится.
       Она писала, что многие женщины хотели остаться со своими мужьями, пусть даже не в качестве основных служащих, а наконец уйти в месте с ними. Городок был напряжён, а также не ощущал реальности. Горожанам не верилось, что опасность грозит со стороны Японии, от тех маленьких вежливых людей, которых видели в порту или ловцов жемчуга [?pearling luggers-]. Хотя все знали, те в течение многих лет шпионили на северном побережье …
       Тем временем Алекс узнала от доктора Эванса, что в Дарвине всего пять самолетов-разведчиков «Вирравэйс», совершенно не годных к делу. Остальные девять располагались ниже за Бэтчелор, на расстоянии в шестьдесят миль. Поскольку «Вирравэйсы» уже оказались бесполезным против японских «Зеросов», не было фактически ни одного бойца, чтобы защитить город от воздушных атак. Зенитные орудия располагались всюду, но не было ни одного из современных зенитных орудий. И мораль в армии и на флоте была низкой.

       Новая больница открылась в январе, когда пациенты и штат перешли в удобные современные палаты в К;лине. Но старая больница всё ещё могла пригодиться на случай войны; она располагалась совсем рядом с Бараками Ларакейа – явная цель для врага. Но на белой крыше значился большой красный крест. У больницы также был корабль – бывшее прибрежное пассажирское судно «Манунда», стоял в гавани, чтобы переправлять раненых из Дарвина.
       Новый двухсоткоечный военный госпиталь в Беррим; в девяти милях был не слишком надёжен, поскольку находился лишь в миле от конца главной взлетно-посадочной полосы аэродрома королевских ВВС Австралии. Однако закончено не было и было лишь частично занято, открывшись в январе.
       Алекс сменила операционную сестру в новой больнице К;лина, чтобы почаще видеться с главным хирургом Эвансом. Тот всё сильнее и сильнее беспокоился из-за наступления японцев, и предсказал, что это произойдёт ещё до падения Сингапура.
       Победив, японские войска вышли южнее Tихого океана, приземлились в голландской Ост-Индии и захватили остров Амбон, с которого недалеко лететь до Дарвина.
       – Ваших девочек не должно быть здесь, когда приземлятся японские войска. Вам надо уйти на юг, хотя бы в Катерину,- предложил военврач.
       – Мы не можем уйти и оставить своих пациентов, – упрямо возразила Алекс, – И, конечно, защитим Дарвин не без помощи от наших друзей.
       – У нас больше нет поддержки британского флота, – уныло возразил Клайд, – Целый дальневосточный фланг разваливается. Остаётся лишь надеяться, что янки поддержат Австралию большим непотопляемым авианосцем и базой для своих операций в Tихом океане, а это – дорогостоящая защита.
       В течение первой недели февраля Алекс работала в ночную смену. Ближе к полуночи она выходила на больничную веранду подышать свежим воздухом. Ночи были удушливо влажными, и небо заволокли грозовые тучи. Черные тучи сломались до безобразия, обуглившись по краям, и за ними Алекс наблюдала измождённую луну, уже не полную, которая, казалось, теряла свои очертания. Несмотря на жару, Алекс задрожала. Она почувствовала какую-то ненависть к ночи.
       Едва развернувшись, чтобы уйти внутрь, Алекс услышала разрушившую тишину сирену воздушной тревоги.
       Она бросилась в хирургическое отделение, откуда только что вышла, где одни пациенты, недавно успокоенные, не волновались. Другие сидели в тревоге.
       – Всё в порядке, успокойтесь, – сказала Алекс, – Если бомбёжка подойдёт близко, то все спрячетесь под свои кровати. Поживём – увидим.
       Вышла старшая медсестра в своём форменном платье:
       – Лучше ничего не предпринимать. Может, это всего лишь самолёты– разведчики, – сказала она. Её длинные, толстые косы спадали на спину, отливая рыжиной.
       Все напрягли слух, но не услышали ни звука моторов самолётов, ни зениток. После паузы все успокоились.
       Было больше чем час спустя, когда отбой, зондированный, и тем временем половина населения Дарвина - белый, Исконный, и китайского языка - защитился на берегу ниже утесов. Некоторые принесли подушки и одеяла. После часа, толпясь на берегу, люди решили, что японское нападение могло быть только незначительно хуже чем свирепость файлов песка и москитов, таким образом они пошли домой. Ни один самолет не услышали. Тревога воздушного налета была ложной тревогой.
       Но Дарвин был теперь широко открытым для воздушного нападения, и все еще без надлежащих защит. Те жители оставили на далеком севере чувствовавшим цинично, что Правительство Содружества, спасите в Канберре, решил оставить их на японца, в то время как они сконцентрировались на укреплении густонаселенных городов на юг.
       15 февраля 1942, пал Сингапур, и семнадцать тысяч австралийских войск исчезла за бамбуковыми застенками лагерей для военнопленных. Японцы уже двигались к острова на севере Австралии. Потом к Тиморскому морю, и затем к Дарвину.
       Сестра Рован едва направлялась в операционную, когда Клайд Эванс сказал ей серьезно следующим утром
       - Надеюсь, что операционная подготовлена, сестра. Это - только вопрос дней прежде, чем на нас совершают набег. Я надеюсь, что королевские ВВС Австралии знают, что делают… Их самолётам никак не сравняться с японскими «Зеросами». Им не сравняться по диапазону с гудзонскими бомбардировщиками, чтобы волновать японские основания.
       Два дня спустя зенитные орудия почти подстрелили некоторые транспортные самолеты (вернувший войска от занятых японцами островов до севера), принимая их за вражеский самолет. Этот инцидент, добавленный к всеобщей нервозности и не улучшал отношения между Воздушными силами и военными ведомствами. , в Теоретически всех женщин с гражданки уже эвакуировали; но фактически их в городе оставалось около шестьдесяти, некоторая работа в почтовом отделении, несколько неучтённых полукровок или китаянок.
       Некоторых из старших мужчин, для которых “Главный конец” был дома много лет, нужно фактически нести, удар ногой, к железнодорожной станции или причалу. Некоторые пошли, юг воздушным лайнером, но коммерческими услугами Аделаиде были нечастыми, в то время как самолёты авиакомпании «Кантас» вокруг побережья к Брисбену и Сиднею не считали ограждением от нападения японцев.
       Жена Администратора и весь ее домашний штат были все еще в Резиденции.
       17 февраля, конвой войск, продвигающегося к Тиморскому морю возвращался после того атаки японских бомбардировщиков. Они двигались в Дарвинскую Гавань на восемнадцатом, и тех, кто ожидал, что японцы прибудут, любой день встряхнул их головы. Они неизбежно следовать и за попыткой завершить это. Среди судов был американский корабль-разрушитель, который был бы призом.
       Потом утром девятнадцатого, воздушная эскадрилья сил Соединенных Штатов из самолётов «Пи-40 «Киттихавкс», находившаяся в Дарвине, вернулась из неудачного перелёта к Тиморскому морю. Они путали проблему так, чтобы одновременное нагревание от наблюдения в Каузарина-Бич, к которому большое формирование японских самолетов приближалось, почти игнорировалось в штабе королевских ВВС.
       – С чего вы взяли, что это японцы? – спросила диспетчерская, – Может это «Пи-40».
       – У них большие кроваво-красные пятна под крыльями! – был ответ. В течение минуты первые бомбы упали на гавань, и запоздало зазвучали воздушные сирены.
       Пилоты «Пи-40» предпринимали отчаянное, отважное усилие выйти из основания снова, но большинство из них было подстрелено и разрушено прежде, чем они могли получить любую высоту. Только один, все еще в воздухе, был выше Нолей и сумел висеть как мешок два. Японцы добавили двадцать семь пикирующих бомбардировщиков низкого уровня и двадцать семь бомбардировщиков высшего уровня, с эскортом Нулевых борцов, которые были быстры и маневрены. Эскадрон «Пи-40» был потерян, наряду с бесполезными «Вирравэйсами», уничтоженными на земле, не считая жизней американских лётчиков.
       Дарвин и его гавань, полный сорока пяти судов в якоре стал лёгкой добычей.


       Глава тридцатая.


       Было прекрасное теплое утро с мягким бризом с моря, когда на Дарвин стали наступать японские войска из восьмидесяти одного военного самолёта. Солнце сияло, несколько парообразных белых облачков припушили небо.
       Предупредительной системы радара ещё не было. сквозь серию промахов и явную некомпетентность, радио с острова Батерст предупреждало за двадцать минут до реальных действий. Хотя набег предполагали в течение многих недель, город оставался не готов; люди по утрам ходили в магазины, банки и на почту, и когда без предупреждения на гавань начали падать бомбы, продолжалось судебное заседание,.
       Непреклонно взрывы продолжались вдоль причала к берегу, по зданиям администрации, месту жительства администратора, полицейским баракам. Прямой удар на почтовом отделении поднял чёрное облако пыли и дыма, и десять человек, включая несколько женщин и почтовых клерков, погибли в траншее, куда едва успели укрыться. Тело начальника почты было найдено комически сидящим на дереве, в то время как его жена и дочери рвали на себе одежду.
       Затем бомбёжка обрушилась на дарвинскую больницу, пока военные казармы поблизости не трогали. (Впоследствии решили, что вражеские пилоты приняли здания больницы за казармы.)
       Сестра Рован готовилась к операции, которую должен был проводить главный хирург Эванс. Ассистирующая медсестра вышла на веранду за пациентом из хирургического отделения. И прибежала назад с криком, что японские самолеты бомбят порт. И одновременно с шумом взрывов они услышали звук сирен.
       Алекс на этой неделе перевели в экстренное отделение. Это был один из напряжённейших дней в её жизни. Сначала она обежала свои палаты, чтобы принести свою каску, потом принялась перемещать прикованных к постели пациентов под кровати и груды матрацев на верхушку для защиты, в то время как те, кто мог идти, ушли в буш или на песчаный берег под скалы.
       Шесть тяжёлых взрывов потрясли больницу. Бетон и стекло бросало в воздух, часть потолка обрушилась, но никто из пациентов не пострадал. Флотская палата и прачечная были уничтожены, а операционная повреждена, хотя всё ещё оставалась пригодной.
       Медсёстры на половину скрылись под койками. Тяжёлый осколок обрушился через окно на пустую кровать, отскочил от матраца и откатился далеко, никого не задев. Алекс закрыла глаза; каска с каждым моментом становилась тяжелее, но с ней казалось хоть немного надёжней. Шум был ужасающим. Рёв самолётов, взрыв бомб, и звук падающей каменной кладки заполнил воздух.
       Потом всё внезапно закончилось. Смолк вдали шум мотора самолёта, взрывы казалось уходили всё дальше и дальше. Медсёстры поднялись с пола и принялись наводить порядок в палате, укладывая пациентов обратно по койкам, подметая осколки и очищая прикроватные тумбочки.
       В течение десяти минут после первой бомбёжки, начали прибывать жертвы. Начальник экстренного отделения велел Алекс оставаться одной, поскольку его вызвали в другое место. От Алекс требовалось вводить противостолбнячные сыворотки, накладывать швы на раны, а к докторам отправлять только тех пациентов, которых она не могла вылечить сама.
       Смелость Алекс возрастала. Она уже давно не накладывала швов, прошло почти тридцать лет, как она зашивала живот Джима, порванный быком. Но её рука была уверена, а голос спокоен, так что она успокаивала потрясенных и обгоревших пациентов. Первым был пациент с сильно разбитой ногой, которого следовало перевести в хирургическое отделение. Ногу, как она потом узнала, ампутировали.
       В числе первых раненых были Констебль МакНаб, преподобный Крис Гой из аделаидской миссии – прибывший с ещё не просохшем на подбородке кремом для бритья – и сержант Билл МакКайннон. Раненые моряки стонали от боли, их тела почернели из-за горящей в гавани нефти. Утонуло восемь судов, а остальные, причалившие к берегу, сгорели. Американский корабль «Пеари» вынесло из воды, погибло восемьдесят членов экипажа, включая капитана; но американский [?seaplane-tender -предложение гидроплана] «Вильям Б. Престон», хотя и с пробитой кормой, сильно дымясь, всё же ушёл в море.
       Один Каталинский [?flyinf-boat-] сумел избежать разрушения. Возможно скрылся от японцев под покровом дыма от судна «Нептун» с боеприпасами, горевшего поблизости. Два капитана «Кантаса» мчались вниз к причалу и самостоятельно переправились в запусках, приносящих нефтяным-покрытым и отчаянно раненным мужчинам от моря. Они сумели взлететь в летательных аппаратах, «Нептун», пылая раскаленный, повысился как гигантская бомба. Без команды, они были в состоянии лететь машина к безопасности в [?Groote Eylandt-]. На следующий день они возвратились разрушенному Дарвину, чтобы подобрать команду - тот же самый день японский заняли Тиморское море, последним оплотом связи Австралии с Англией оставалось воздушное сообщение.
       Даже больничный корабль «Манунда» был разбит бомбами. Впоследствии Алекс узнала о гибели одной знакомой медсестры серьезном ранении - другой .
       В экстренном отделении констебль МакНаб остался помогать Алекс, принимая пациентов, беря их детали, если они были пригодны дать им, и представлению их к ней в порядке безотлагательности. Он смыл кровь и пошел за дополнительными бинтами и шинами. Некоторые из ран, которые лечила Алекс, выглядели ужасающе: лицо одного юного моряка разбило ото лба до подбородка. Она ввела ему инъекцию и без промедления отвела к главному хирургу Эвансу.
       Они с операционной сестрой были на их ногах вот уже семь часов, и потому перекусили накоротке в сестринском отделении. Они не ели с самого утра. По пути Алекс и Элли Рован встретили заведующего, который сказал им, что всех женщин Дарвина отправляют на юг эвакуационным поездом , поскольку неизбежно вторжение японцев .
       Алекс и Элли взглянули друг на друга.
       – Мы не можем уйти и оставить своих пациентов беззащитными, – решили они.
       С восемью другими медсестрами они остались.
       В столовой для медсестёр их догнала молоденькая медсестра:
       – Ой, сестра Маннинг! Вы услышали ужасные новости?
       – Японцы высадились?
       – Нет! Они захватили в плен всех с залива Фанни(Фанни-Бэй). И большинство связанными!
       – Так, – отрезала Элли, –Завтра япошки узнают австралийскую ночь.

       Полчаса после отбоя, снова послышались предупредительные сирены. Японцы вернулись с пятьюдесятью четырьмя бомбардировщиками, и на сей раз они сконцентрировались на станции ВВС, пересекая её , точно сбрасывая зажигательные бомбы до полного разрушения цели. Но только шестеро погибло.
       Самое большое поражение было моральным. Пилоты и штурманы, клерки и управляющие ошеломленно бродили, сбитые с толку. Затем поползли слухи: «Приказано уйти южнее в буш и рассгруппироваться.»
       Куда точно, никто, казалось, не знал – фактически, заказ, хотя неопределенно, определил «милю из города и в буш». Началось паническое бегство, и вскоре станция опустела. Некоторые из мужчин поднялись к реке Аделаида, некоторые – в Бэтчелор, некоторые даже сумели добраться до Дэйли-Ватерс. Дня через два люди без вести пропадали там сотнями .
       Сразу после второго набега попытались вывезти всех женщин и детей, оставшихся в городе. Монахиням католической миссии в Гарден-Пойнт, окормляющих девочек-полукровок и мальчика, выделили открытую угольную вагонетку к югу. Но аборигенкам такого приоритета не было – им просто велели уйти в буш. У многих дети оставались в миссиях или в официальном поселении метисов, где по крайней мере можно было посещать их, но теперь их разделяли тысячи миль. Одна старая аборигенка [?keened-] себя, когда поезд отправился, бессознательно напевая:
       Малыша на поезде увезли,
       Самолёты барышню унесли…
       Как же в Дарвине оставаться мне?
       Если сердце д; смерти так болит?..

       Отправлявшиеся пассажирские самолёты постоянно были переполнены, и у взлётной полосы близ реки Аделаида можно было наблюдать молодых горожан, расталкивающих локтями женщин и предлагавших двойную цену за их места.
       Это потом прозвали «штурмом реки Аделаида», с единственной мыслью удалиться как можно дальше от японских убийц все спешили уехать их города как угодно, включая пару ночных повозок. Вылет был судорожным.

       Глава тридцать первая.

       К одиннадцати ночи после налёта поток жертв прекратился. В течение дня из объединения военных госпиталей прислали срочный запрос в военный госпиталь в Беррим; и несколько медсестёр освободили, а четырёх выслали сразу. Но резервная команда хирургов оставалась на экстренный случай.
       Алекс, поужинала за час, закинув ноги на стол в столовой для медсестёр, и предложила помощь в операционной, где сестра Рован была на ногах уже шестнадцать часов.
       Клайд Эванс с налитыми кровью глазами, но как всегда уверенными руками, оставался на месте. Он кивнул Алекс, улыбнувшись из-под маски. И Алекс поразилась, чувствуя тепло, глядя на его крепкую фигуру. Она была счастлива, стоя рядом с ним плечо к плечу и время от времени передавая инструменты, двойные тампоны операционной медсестры, и обмениваясь парой слов с анестезиологом – молодым человеком, уже подававшим признаки усталости. Странность и напряженность дня так или иначе обострили чувства Алекс.
       Наблюдая за чувственными руками Эванса со шпателевидными пальцами, ловко орудующими, отрезая и развязывая, зондируя и накладывая швы, Алекс вспомнила то, о чём не вспоминала уже давно – доктора Гамильтона, божественно-обворожительного хирурга, которого она обожала издали: чистая и безнадежная любовь, безответная и неразделённая, но всё же не забытая.
       Клайд Эванс зондировал щипцами порванную массу тела, извлекая угловатые куски металла.
       – Чёртовы япошки используют орудия уничтожающие живую силу, – бормотал он, – И называют их осколочными бомбами. Просвистев несколько дюймов над землёй, они взрываются, и могут разорвать человека на части.
       – Уничтожающие живую силу! – негодовала Алекс, – Прекрасный у военных жаргон – скрывать ужас за наукообразными фразами. Вроде «массовое поражение», «огнестрельные орудия» и «оптимальные жертвы» … ненавижу войну.
       – А я, вроде, и военный, а тоже её ненавижу.
       – В предыдущей войне погиб мой муж.
       На мгновенье он оторвал свой усталый взгляд от работы и с участием посмотрел на неё:
       – Хорошо, что в память о нём у Вас осталась дочь.
       – Да … я по привычке волновалась о полётах, но сейчас, конечно стало намного безопаснее, чем тогда, когда она начинала летать.
       Она едва понимала, о чём говорила. В её мыслях было лишь: «Люблю, влюблена», и ничто иное не имело значения.
       К половине второго работу закончили. Последний пациент медленно пробуждался в реабилитационной, не осознавая, что потерял ухо и часть левой щеки. Хирург сорвал свою маску и операционную шапочку, а Алекс помогла снять окровавленный халат.
       – Идите, подремите, сестра, – сказала Алекс молодой операционной медсестре, – Я уберу здесь.
       Алекс и Клайд остались наедине. Клайд снял с Алекс шапочку и обнял её, прижав её кудрявую голову к своему плечу.
       – Девочка моя, – бормотал он, – Спасибо за помощь.
       Алекс сонно улыбалась на его плече:
       – А знаешь, – пробормотала она, – В свои почти восемнадцать, я влюбилась в хирурга. В больнице на севере Аделаиды, где я училась, его очень уважали. Я любила его нежно. А он едва ли подозревал о моём существовании.
       – Должно быть, был слепым, – погладил её волосы Клайд Эванс.
       – Нет – он был намного старше, теперь уже, наверное, совсем старик. И он был женат, как и ты.
       – Да, – Алекс почувствовала его напряжение.
       – А теперь я люблю тебя. И как всё это после стольких лет…
       – О, Боже, Алекс. Я слишком устал, чтобы быть серьёзным. И ты знаешь, что я все ещё люблю свою жену, помимо того, что чувствую к тебе. Не думай…
       – Я ни о чём не думаю, – взглянула она на него с ясной улыбкой.
       Он поцеловал её глаза и рот, и отстранил от себя.
       – Иди, иди спать. Должно быть, с ног валишься от усталости.
       Алекс проводила пациента в хирургическое отделение и, убедившись, что дыхание ровно, вдруг услышала препирательство в коридоре.
       С вызова в Ларракейя от директора военных медподразделений только что вернулся главный врач, управлявших теперь всеми больницами в Дарвине. Он объявил о приказе эвакуировать больницу в К;лине и всех пациентов военного госпиталя в Беррим; «для безопасности».
       Главный хирург Эванс взорвался от гнева. После многочасового напряжения и принятия жизненно-важных решений его глаза и нервы устали. Теперь он настаивал, чтобы пациентов не тревожили, пока кто-либо не придёт в себя в главном хирургическом отделении.
       – Не позволю перевозить, – упрямо сказал он, – Им грозят не столько бомбёжки, сколько осложнения, вызванные перемещением.
       Но главврач был непреклонен, и у докторов в больнице не осталось иного выбора, кроме как подчиниться.
       – И позвольте подчеркнуть, что я делаю это в знак протеста, – рассердился Клайд Эванс.
       – Ну, что, Алекс, – коснулся он её руки, – Ни минуты на грешные помыслы, да? С минуты на минуту прибудут военные грузовики, а нам надо подготовить к перевозке целых триста пациентов.
       Медсестра Маккей начала контролировать движение, а из-под её тщательно уложенных кос не выбилось ни одной пряди, её форма была безупречна.
       Сестру Рован, едва собравшуюся вздремнуть, снова вызвали на работу.
       – Проклятые военные! – бросила она Алекс, – В сущности, я не нанималась военной медсестрой.
       Легкораненых погрузили в грузовики, остальных, некоторых без сознания или не оправившимися от шока, несли снаружи. К счастью ночь была ясной.
       Подъехав к главному госпиталю ранним утром, все обнаружили его переполненным. Свободных коек не было, но медсестры невозмутимо расстелили матрацы на полу в палатах и на верандах. Утомленные гражданские медсёстры, по законам военного времени не раздеваясь, растягивались на матрацах. До их слуха не донеслось, что один пациент, спрятанный днём под кроватью, погиб от пулеметной очереди. Посмотрев вверх, они обнаружили, что крышу «самой безопасной» военной больницы в девяти милях от Дарвина изрешетило как дуршлаг.
       Поздним утром почти двести больных и раненных перевезли в порт и попытались выбраться на поврежденной «Манунде» в Перт. Поскольку их загрузили на посыльном судне, они увидели, что на берегах мертвецы свалены грудами как дрова.
       Мёртвых было так много, что не всем хватало места, к тому же было слишком жарко, и приходилось срочно действовать. Именно Клайд Эванс приказал выгрузить их с баржи и похоронить в море.
       Вся прибрежная полоса была завалена мусором – вытянутые на берег разрушенные суда, металлические осколки «Нептуна» . Половина причала утонула, а воду затопили разбитые самолёты, выступавшие наружу, так как шёл отлив. Многие из вояк, разгружавших суда на причалах, были мертвы.
       Тюрьму бомба не задела, но пробила насквозь. Восемнадцати испуганным заключенным аборигенам, некоторые из которых отбывали десятилетний срок за убийство группы японских ловцов жемчуга [?pearling lugger-], решали уйти в буш.
       – Когда видишь японца, лучче сразу его прикончить. Япошки хорошими не бывают.
       Ошеломленные уроженцы пустились в бега, и вероятно не остановились
бы, пока они не добрались бы до собственной земли. Из европейских заключенных, по крайней мере один в тот день отличился в неустанной спасательной работе посреди падающих бомб и горящей в порту нефти. Позже он получил амнистию и за храбрость был упомянут в списках отличившихся.
       И всё-таки на другое утро около тысячи двухсот беженцев добрались до реки Аделаида. Они слонялись близ железнодорожнойя станции, откуда должен был выезжать эвакуационный поезд в Б;рдум – первый долгий шаг на пути к югу и безопасности. Некоторые из граждан пробовали выехать железнодорожным грузовиком, нарвавшись на военные патрули, стрелявшие над головами или по ногам. Командир тогда призывал их в рабочую силу. Каждый полагал, что военное положение было в силе, через фактически Армию не дался эту власть. И при этом Армия не делала ничего, чтобы остановить грабеж пустых зданий их собственными мужчинами на следующей неделе.
       Полосы Военной Полиции, без власти, но для их нарукавных повязок и пистолетов, начали систематически грабить; сначала винные магазины, тогда магазины в основном улица, и затем частные дома, оставленные их владельцами. Мужчины, работающие в ключевых положениях в радио-передаче или помогающие в больницах пошли домой, чтобы найти их здания раздетыми до гола.
       К настоящему времени [?M.P.s.-] были почти все пьяны, стреляя дико из пистолетов и угрожая владельцам, которые выступили. Скоро каждый участвовал в дискуссии: чиновники и работники, австралийцы и американцы, Воздушные силы и Армия. Почти новая Дарвинская Гостиница была лишена обстановки, после того, как всё спиртное было взято от бруска и подвалов. Даже Правительственный Дом не был освобожден. Ценный рояль, принадлежащий жене администратора просто исчез.
       Бессмысленное разрушение продолжалось в течение многих дней. Много вертикальных фортепьяно были разрушены, льющий пиво в крышках. Листы и занавески были разорваны, пули винтовки были помещены через потолки, ящики бумаг и одежды были освобождены на этажах, [?fibro-] волокнистые стены умирает.
       Не только портативные товары были взяты. Мужчины присваивали грузовики, чтобы транспортировать рефрижераторы, швейные машины, и радио к причалу, который будет послан юг или командам судов.
       Возможно это был выпуск от напряженности, объединенной с алкоголем, и расстройством неспособности защищаться в японских авиаторах. Свирепость двух набегов парализовала город, но никакие войска, в которые захватывают - который был точно также, на первой неделе грабежа, паники, и исчезновения вниз след.
       Будучи главврачом больницы в К;лине военный хирург Эванс с отвращением объявил:
       – Кажется, вчера двести японцев, вооруженных [?fryning-pans-], взяли город!

       Глава тридцать вторая.

       Каро услышала о бомбёжке вместе с остальными австралийцами: из утренней газеты. Хотя страна никогда не подвергалась нападению, так как британцы посадили их профессиональные силы в 1788, газетные заголовки были весьма должным образом большими.
       «ДАРВИН БОМБИЛИ, – гласила надпись, – Пятнадцать погибших, двадцать- четыре раненных. Вражеские самолеты сбиты.
       Как раз когда правда начала проникать, поскольку беженцы достигли юга с их рассказом разрушения, правительство цеплялось за его жизнь. Счета американских потерь начали появляться в прессе Соединенных Штатов, которая не соответствовала официальным данным; но Канберра все еще сгибалась при преуменьшении, что случилось. Фактически, 250 человек умерли – по крайней мере. Заключительные фигуры были уверены, и были ближе к тысяче.
       Четыре дня спустя первые беженцы начиная с бомбежки начали прибывать в Элис, с совсем другой историей. Тем временем Служба Летающего Доктора – поскольку это должно было быть известно официально с этого года – попросили предоставить любые доступные самолеты санитарной машины, чтобы не вылететь женщины и дети от миссий острова до все еще эвакуированный, включая детей от миссий острова до севера и китаянки на позднем сроке беременности.
       – Боже мой, надеюсь, эти сволочи не бомбили больницу, – сказала Каро Дэвиду, – Надеюсь, с мамой всё в порядке. Что, если японцы заняли север? Каждый знает, что это должным образом не защищено.
       Каро запросила у совета в Сиднее разрешение лететь в Дарвин. Было известно, что дорога вне реки Аделаида была непригодна, и немного коммерческих авиалиний не могли справиться с количеством беженцев. Она могла вернуть полдюжины пассажиров, сидящих, и авиалинии Конеллан предложили делать самолёт и пилота доступным доктору Треновиту в критическом положении до ее возвращения.
       Это было спустя два дня после налёта, когда разрешение проникло, и она тогда должна была заставить разрешение от Армии лететь север. Фактически, Каро работала и медсестрой, и пилотом. Она договорилась о заправке на военных складах по пути, и вылететь на рассвете 22 февраля.
       По сравнению с частью ее поперечного сдержанного полета, это было легко - никаких навигационных проблем, поскольку она следовала за широким новым, очищенным для дороги, еще легче следовать чем старая Телеграфная линия.
       Дэйли-Ватерс стал резервной станцией военно-воздушного флота, а в Катерине был военный госпиталь. Она достигла реки Аделаида, семьдесят миль к югу от Дарвина рано днем. Ей нужно было приземлиться там, чтобы подобрать беженцев, потому что Дарвинские аэропорты, и гражданские, и Воздушных сил, были настолько разбомблены, а вокруг – обломки самолёта,так что были непригодны. Каро, игнорируя направление, полетела до Бэтчелор, на восемь миль дальше к северу, где королевские ВВС Единица «Вирравэйсы» была размещена.
       Это только что произошло с Каро, которого она не будет в состоянии видеть ее мать, или даже говорить с нею, поскольку Дарвинская станция Почтового отделения и Телеграфа ушла, и пока коммуникации не были восстановлены. Радио-сообщения от Команды Воздушных сил на юге перехватывались в Бэтчелор, и затем отправлялись на небольшой «Бабочке», обучающей самолет к основе королевских ВВС в Дарвине, поскольку не было никакой радио-коммуникации с Штабом. Фактически коммуникации между двумя основаниями были настолько бедны даже набег, что первые новости единица Бэтчелор, полученная того, что случилось, прибыли через железнодорожную телефонную линию.
       Сообщения посредством «Бабочки» были не намного быстрее упряжки пони, мужчины сказали ей, но они летели с такой скоростью, как возможный лидером эскадрона, пилотом туза. Когда Каро услышал его название, она попросила видеть его.
       Каро вызвал что - то вроде движения, приземляясь внезапно в ее небольшом «Драконе». Лидер эскадрона был заинтригован.
       Она представилась:
       – Каро Маннинг. Сестра Маннинг, фактически. Я – пилот доктора, из Элис Спрингс, и мне нужно в Дарвин.
       – Гражданским жителям определенно не разрешают лететь в том руководстве, – сказал он, но он улыбнулся под его обильными усами руля, восхищаясь ее аккуратной фигурой в комбинезоне хаки.
       – Не даже в Полете самолета Доктора? Меня попросили подобрать беженцев и лететь их юг.
       – Да, от взлётно-посадочной полосы реки Аделаида, не Дарвин.
       Каро пробовал другой подход:
       – Вы знаете, она не могла бы помнить меня, но имела обыкновение идти к той же самой школе на Аделаиде как ваша жена, фактически мы были современниками. Она и я были двумя удачливыми, кто поехал на лошадях в школу.”
       – Каро Маннинг! Конечно, я слышал о Вас от Мэйзи . Она все ещё помешана на лошадях.
       – Так. Теперь я помешана на самолётах.
       – Да, наслышан о ваших деяниях. Вы обучались в аэроклубе, и купили себе собственною «этажерку».
       – Я только хочу добраться в Дарвинскую Больницу, – объяснила она, – Я хочу видеть, в порядке ли моя мать – она там в числе медсестёр. Если надежда убеждать ее, чтобы оставить Дарвин перед японцами прибывает. Если Вы взлетали там с радио-точкой пересечения-
       – Гм, – пристально взглянул он на неё, – Вы выглядите довольно профессиональными в вашем летном снаряжении, но никто не мог принять Вас за авиатора, с такой фигурой. Если любой спрашивает, Вы должны быть медсестрой Воздушных сил, летящей в как замена. Больница Воздушных сил была ужасно поражена.
       Он имел репутацию как довольно яркий характер, и нетрадиционный. Каро не был разочарован. Час спустя она была помещена во второй кабине «Бабочки» и скользящий по длинным желтым травам и красным холмам на ее пути к разбомбленному порту.
       Он объяснил, что он будет сажать Беррим;, чтобы поставить его сообщение, и она могла спросить да 119-ый из объединённых госпиталей там, который был около лётного поля королевских ВВС. Они знали бы положение в Дарвинской Больнице.

       Хотя она любила находиться в открытом самолете снова - она заимствовала шлем и таращится на Бэтчелор Каро, не мог расслабиться для того, чтобы волноваться об Алекс. Медсестры были убиты?
       Она не могла верить впоследствии, как хорошо это все удалось. Небольшая «Бабочка» [?taxied-] почти к входу военной больницы; и Алекс была фактически там, и на дежурстве, опираясь на ее кровать.
       – Каро! Как же?
       – Мама! С тобой всё в порядке!
       Они и говорили сразу, смеясь и крича и целуя друг друга. Каро объяснил, как она подтянула поездку от Бэтчелор, и летела от Алис, чтобы подобрать беженцев:
       – И я желаю, чтобы Вы пошли бы юг, все же.
       Алекс объяснила, что ей предложили место на последнем поезде, но решил остаться. “Кто - то имеет к,” сказала она разумно. Она спрашивала о Дэвиде, и Каро сказала ей, что он ушёл на войну лётчиком.
       Алекс смотрела вниз и поворачивала небольшую гвоздику.
       – Фактически, – сказала она, – Я совершила то, за что ругала тебя в письме – влюбилась в женатого. Который никогда не разведётся, и не желает этого. О, Каро! Я чувствую себя настолько живой, и снова так молода! Наша работа здесь так важна и необходима. Зачем мне срываться к югу?
       – Ну, что же, – сказала Каро, – В конце концов, тебе всего лишь за пятьдесят.
       Алекс сказала об исчерпывающем дне и ночи набега, и как сотни жертв рассмотрели, но вещи были легче теперь, когда так многие были отправлены далеко в «Манунде».
       – Многие из них никогда не будут делать это к Перту, и должны будут быть похоронены в море. Но по крайней мере это уменьшило давление на нас здесь.”
       – Но Вы обещали мне, Вы не будете присоединяться к Армейской больнице.”
       – Я не сделал! Армейский Медицинский Директор заставил нас всех двигаться сюда, с нашими пациентами, в середине ночи, в случае, если был другой набег на Дарвин.
       – Значит, бомбили?
       – Да, несмотря на красные кресты на крыше.
       – А тот человек, случайно не доктор?
       – Военврач флота, хирург. Мы оперировали вместе. Он – прекрасный хирург.
       – Уверена, что так. Пойдем на землю, а? Мне нужно быть готовой, когда за мной вернётся «Бабочка». Пилот говорил, что через десять минут.
Тут она заметила на потолке следы от пуль.
       – И это – «безопасная» больница, да?
       – Всего лишь обстрел. Вероятно, они стремились к зенитным орудиям в Авиационной базе ВВС – это настолько близко.
       – Это было полностью сглажено, очевидно. Мы пролетали над входящей гаванью. Это является ужасающим, поток – половина и есть все эти скелеты судов из воды.
       – Да. И очень много моряков были пойманы в горящей нефти в тот день. Я был в Несчастном случае. Было такое большое страдание, что через некоторое время Вы стали оцепенелыми. Они все еще вводились до почти полночь.
       Они услышали шум одномоторного самолета, и прибыла окрашенная в жёлтый «Тигровая бабочка», катя к ним, [?taxiing-] полностью от основы, избегая корзин. Каро обняла мать. Алекс выглядела изумленной.
 – До сих пор не верится, – сказала она, – Сюда на десять минут! Почти из-за тысяч миль! Это смешно.
– Хорошо, Вы заботитесь.
Каро избежал поворачивающегося пропеллера, поднялся в кабину, и надевал на ее шлем полета. Она махала до свидания, поскольку она смотрела вниз от воздуха в ее матери в униформе медсестры. Внезапно Каро был ослеплен быть слезами. Та маленькая бело-одетая фигура выглядела так уязвимое положение там между разбомбленным летным полем и обстреляла больницу.
       К тому времени, когда они возвращались к Бэтчелор, который солнце устана