3. Сын шейха

3.

Незнакомые запахи ударили в нос, тошнота поступила к горлу. Колышущая муть кружилась перед глазами, потолок падал на меня, грозя придавить, вдруг уплывал в сторону, таща за собой кривые стены. Голова кружилась. Женская одежда сбивала с толку. Я не мог вспомнить, как сюда попал, не знал где нахожусь, но то, что я влип в историю, это я понял.

Мне никто ничего не объяснял,  меня для них не существовало, правда, кормить не забывали. Время текло медленно, мысли в голову лезли разные. Я мог проспать день и мучиться от раздумий всю ночь. Вспомнил, все предшествующее этой комнате, не раз покаялся, что решил пошутить. Эта гадкая мерзкая шутка, возникшая из-за мести, вызвала бы мое возмущение и негодование расскажи мне кто дугой об этом. Где были мои мозги, куда спряталась моя совесть, когда я наряженный женщиной шествовал в свадебной процессии? Я знал, что мое нахождение здесь следствие мой же шутки, понимал, что меня так наказали, но длиться целую вечность это не могло.
.
Трудно сказать сколько прошло времени, но однажды мне принесли много женской одежды и украшений. Было ли мне стыдно, когда силком меня переодевал сурового типа мужчина, не помню, но то, что я испугался происходящего, это точно. Впервые я вышел за пределы комнаты, другой воздух, другое освещение, смена обстановки: длинные и кривые коридоры, замкнутые залы и знойные дворы с фонтанчиками. 
В комнате, куда меня втолкнули, я встал, как вкопанный увидев в ней только громадную кровать. Окаменел, заледенел, умер морально и физически только от догадки, что тут собираются со мной сделать. 

Не сразу узнал шейха, я вообще его плохо помнил, но жесткий взгляд, властное лицо старца не могло принадлежать другому человеку. Я поклялся, что живым не дамся, поэтому предложенный мне бокал вина, был отвергнут в категоричной форме. Шейх  ждал от меня чего-то, может быть слез, покаяния, но я собирался защищать свою честь, и другого способа, как драка не знал. Пригубив вино сам, он внимательно разглядывал меня, потом сказал:
 - Я долго думал, как с тобой поступить. Единственно правильным было лишить тебя жизни. Ты опозорил меня, унизил перед всеми, посмеялся над нашими обычаями,- старик говорил спокойно, вдумчиво – Здесь никого не волнует судьба молодой женщины-чужеземки, которая не выдержала переезда и умерла. Небольшие похороны, пара монет плакальщицам, и ты навсегда для всех исчез. - Я поймал себя на мысли, что согласен с ним. Действительно, чего проще, убить меня в стране, где обо мне знают, только, что я молодая жена. Несмотря на страх потерять невинность, умирать мне  не хотелось. Шейх продолжал свою речь: - Я принял решение…

Он вышел так же быстро, как и тогда в гостинице, но в этот раз я остался на месте. Бежать, умолять о пощаде, просить снисхождения даже в голову не пришло, в тот момент я обрадовался, что моя честь осталась при мне.  Уже знакомый мне охранник через некоторое время вернулся в комнату. Я не сопротивлялся, когда он срывал мой женский наряд, не испытал страха, когда он стал меня избивать. Сознания я не терял, поэтому испытал все перепады боли, которые могут быть. Бил он меня долго, искусно, боль жуткая, но кости и внутренности остались целы.

Утром он увел меня в пустыню. Сколько дней я шел не знаю, на привалах меня к чему-нибудь привязывал, словно боялся что я убегу, но мне даже мысль такая в голову не приходила, настолько я был измотан болью, жаждой и голодом. Умереть он мне не давал, кормил на пределе и тут же бил. Где-то в центре самой пустыни, так мне казалось, мы с ним остановились. Он соорудил себе навес, а я как всегда остался под небом.

Мы жили независимо друг от друга, он добывал воду, готовил себе еду, я же умирал под солнцем. Когда я в очередной раз терял сознание от жажды или голода, он приводил меня в чувство, подкармливал и отпаивал, и все начиналось с начала. Ощущение состояния скотины, которой я становился, не покидало меня. Для счастья мне надо было так мало: или умереть, или напиться холодной воды или хотя бы раз поесть по-человечески.
 Истощенный я не понимал, что и в пустыне можно выжить, я принял это как казнь. Мучительную долгую казнь. Наверно, я бы и превратился в животное, готовое за жалкую подачку или глоток воды на любое зверство, если бы не странная боль в груди. Как только я терял человеческий разум, эта боль возвращала меня в реальность.
 Люди привыкают к худшему, это становиться нормой и тогда включаются мозги, начинаешь сравнивать, что-то припоминать. Вскоре я понял, что мой мучитель не стремится убить меня. Что-то другое, но не моя смерть была его целью. Я стал наблюдать за ним, повторять его манеру двигаться, дышать, даже накрывать голову. Я начал учиться жить в пустыне. Обычно пишут в книгах : «Я способный ученик, я быстро научился». Для меня каждый прожитый день был больше года, во-первых, я постоянно терял сознание, во-вторых, я не знал языка моего стража.

Видимо, я кое-чему научился, страж ушел ночью, оставив меня один на один с пустыней. Сначала я обрадовался, но потом мне стало все равно. Время тянулось медленно,  я не боялся сойти с ума, я был готов к этому, выл глядя на звездное небо, и этот душераздирающий звук казался музыкой. Пытался петь или просто говорить, но меня пугал собственный голос на фоне молчаливой пустыни. Да и когда говоришь сильнее хочется пить, поэтому я научился молчать. Когда мой мучитель вернулся, я обрадовался, и меня не волновало, что он привязал меня к верблюду и опять куда-то повел. Главное я  был не один.

Заброшенный монастырь, в  развалинах которого жили несколько стариков, они усиленно молились своему богу. Здесь меня стали учить языку, обрядам, их вере. Все это  между делом. Я и еще пара рабов добывали воду, перекатывали камни, чтобы подкрепить руины, отгребали песок, который как вода постоянно засыпал то небольшое пространство в котором мы жили. Работа тяжелая, еда плохая и меня постоянно бил мой страж.
Еще раньше я заметил,  где бы мы не останавливались, что бы я не делал, рядом со мной никого не было. Ко мне никому не разрешалось подходить, а тем более говорить. Молитвы и уроки, эта все, что я слышал. Я не стремился с кем-нибудь сблизиться. Единственное, что теперь всегда было со мной, это тягучая боль в груди, она возникала внезапно, так же неожиданно уходила, но никогда не покидала меня надолго. Казалось, через увеличительное стекло кто-то целенаправленно выжигал что-то  внутри меня.
Может, сердце не выдерживало моих мук? Но боль была пронзающей до судорог, до помутнения рассудка. Я скрючивался, проваливался в бездну боли, но никогда не достигал дна. Это было падением сдерживаемым хлопками тяжелых крыльев, которые держали меня именно на том уровне боли, которую в данную минуту я мог выдержать, мог осмыслить. Эта боль мучившая меня изнутри делала меня жестче снаружи. Чем хуже становится моя жизнь, тем упрямее я стараюсь остаться достойным звания человека, хотя бы в своих глазах. Пусть они думают, что сломали меня, но я жив, я есть. По крайней мере еще не предал себя за глоток воды.

Когда мой страж решил, что науки для меня достаточно,  увел к кочевникам. Вы думаете ездить и ухаживать за верблюдом, нет ничего проще? Да, когда умеешь, я опять был один и всему учился сам. Хуже всего мне удавались бега на верблюдах, меня укачивало, и я не раз вспоминал свои переходы через пустыню пешком, и благодарил бога, что не столкнулся с верблюдом раньше.
Дни шли такие же одинаковые, как песчинки в струе песка. Я не различал времен года. Если не работал, то страдал от боли. Если не боль, то каторжная работа. Остановиться и оглядеться не было ни времени, ни сил.

Тот день стал решающим для меня.
Я выехал из-за дюны, когда увидел пару джипов и группу европейцев, услышал родную речь. Не ожидал от себя такой радости при виде соотечественников, думал, что пустыня вытравила у меня это чувство, ринулся к ним с объятьями и криком восторга. Мужчины шарахнулись от меня, а женщина с визгом «грязный дикарь» спряталась в машину.  Я растерялся, остановился и вдруг услышал ее: «какие страшные эти кочевники».
Мой страж, внимательно наблюдавший за мной, захохотал. Он знал мой язык! Все это время он понимал мои мольбы, слышал мое жалобы, мои обещания на грани унижения, и мои проклятия. Большего издевательства придумать было нельзя. Я подскочил к нему и замахнулся, сколько злобы, сколько обиды, сколько боли и все ради чего. Я не ударил его, не потому что он ударил первым, а потому что он покорно ждал моего удара. Это было странно, это было неожиданно. Утром он привел верблюда, принес новую одежду и громадный перстень. Я понял, что эпопея с пустыней закончилась, но что меня ждало впереди, я не знал. Перстень я вернул стражу и он бережно спрятал его на груди.

Во дворце шейха нас ждали. Неожиданно я оказался в центре внимания, от которого отвык, к которому не был готов. Я растерялся и потерял логическую цепь своих рассуждений. Теперь я не знал кто я, и только присутствие рядом моего стража вселяло какую-то надежду разобраться в происходящем.
Меня мыли, натирали, одевали. В заключение стражник опять протянул перстень, я отстранил его руку. Он силой вложил его в мою ладонь: « Мой господин, это символ власти».  Я опешил от его слов.

В громадной зеркальной зале я впервые увидел свое отражение. Украшения, яркая одежда мешали разглядеть себя подробнее, я сбросил все, остался в рубашке и брюках. Мои глаза мне лгали. Я был не я. Молодой араб, точная копия старика, каким я его помнил, только глаза серые. Та же сухощавость, непреклонный жесткий взгляд,  упрямая складка между бровей, крепко сжатые губы. Теперь я понял, что стало со мной, и что означал перстень.
Шейх зашел в зал, мы встретились взглядами. Ненавидел ли я его или нет, я не знал, но его шутка была не менее жестокой.
- Сколько прошло лет? – выдавил я из себя мучивший меня вопрос.
- Почти семь.
Я не удивился,  кроме внешности многое изменилось и во мне. Не было ни злости, ни раздражения. Уходя отсюда девятнадцатилетним, я вернулся в двадцать шесть чужим самому себе незнакомцем.
- Я боялся, что не дождусь тебя, - старик устало сел.
- Для тебя это так важно?
- Я имею все, что могут боги дать смертному…, но ваша «свободная» культура убила моих сыновей.- Он внимательно посмотрел на меня, хотел увидеть мою реакцию, но пустыня сделала свое дело, мне не надо было быть актером, мое лицо давно стало непроницаемой маской. - Их было шестеро, в разное время они уехали, кто в Европу, кто в Америку. Никто не вернулся. - Старик надолго замолк, намного позже я узнал, что четверо сыновей погибли, от одного он отрекся и тот исчез, а последний сбежал от отца, неизвестно жив он или нет. Винить ли запад в том, что произошло с ними, или их отца, я не мог быть судьей, потому что сам был узником. - Я решил, раз твой мир забрал моих сыновей, я заберу тебя из твоего мира. -  Я усмехнулся, оригинальная месть всему миру. Моя сломанная жизнь и система запада, мне кажется, неравноценное противостояние. Но у старика было свое виденье мира. Тем более, он уже сделал со мной что хотел, а шейх величественно закончил свою речь моим окончательным приговором. - Ты не сможешь жить там, они не примут тебя. Ты сын пустыни, теперь, ты мой сын. Сын шейха!

Что я мог возвратить шейху, даже имея в руках перстень – символ власти я оставался узником. Я понимал это, он мог назвать меня сыном,  мог казнить и никто не остановит его. Возможно, я и стал сыном пустыни, но в родстве со стариком  сильно сомневался.
В комнату зашел мой стражник, старик представил его:
- Фарух, твой телохранитель. - Я невольно вздрогнул, вспомнив, как тот «хранил» мое тело. Отсутствие побоев чуть больше недели не означило, что их не было. - Если он тебя  не устраивает, я дам другого, - заметил мою несдержанность мой новый отец.
- Я не против, - меня насторожила поспешность старика.  Фарух не дал мне умереть, а ведь пустыня и есть пустыня:

Какое-то мгновение Фарух глядел на меня, но я понял, что сделал правильный выбор. Как позже окажется, это будет единственный человек, заинтересованный в моей жизни.

Через день после нашего разговора меня представили многочисленным гостям. Я оказался сыном европейки, которая умерла при родах. Я воспитывался в семье кочевников, что бы унаследовать веру и дух потомков пустыни.
Все ликовали, поздравляли шейха, приветствовали мое возвращение. Я отвык от такого количества народа, очень быстро устал, но старик меня не отпускал. Хорошо, что у них, для людей моего нового уровня, не требуется улыбаться каждому, кто выражает тебе свое уважение. Праздники и ликование шли несколько дней. Я как тогда в пустыне, уже ничего не чувствовал, не слышал и не видел. Фарух куда-то меня приводил, уводил, в общем, делал все за меня. Иногда, почти физически я ощущал, с какой радостью мой новый отец отдал бы приказ на мое уничтожение.
  В первый же день после праздников, старик привел с десяток девушек, разных мастей и национальностей. Но я так устал, что даже не понимал, что мне с ними делать. Дальше хуже, у меня появилась странная болезнь, в эту жару меня морозило и трясло как в лихорадке, я плохо соображал, и почти перестал двигаться.
Старик собрал консилиум, который вынес вердикт, что я сын пустыни и  устал от цивилизации. Они рекомендовали отправить меня на отдых в тихое место. Шейх упорно подсовывал мне женщин, но слабость усиливалась. Папаша был в ярости, он говорил, что поторопился представить меня обществу, и что я - европейская собака ни на что не способен.

В конце концов, Фарух увез меня в пустыню. Тихий оазис, в котором почему-то никто не жил, полностью принадлежал мне. Тишина, отсутствие людей. Я был пленник, но здесь никто ничего от меня не требовал, и я сразу выздоровел.
Фарух почти со мной не разговаривал, да мне это было и ни к чему. Я привык к одиночеству и молчанию. Мини электростанция приводила в действие спутниковую антенну, с компьютером я имел доступ к Интернету. Постепенно стал смотреть телевизор и читать книги. Новости в мире не вызывали у меня  эмоций, видимо, пустыня поменяла меня полностью. Меня раздражало, с какой скоростью говорят дикторы, с какой равнодушной радостью они сообщают о всяких катаклизмах.
У меня появилась возможность все переосмыслить, и я пришел к выводу, что своей болезнью обязан Фаруху. Спросил его об этом, он нехотя признался, что моя жизнь не нужна старику. Ему нужен мой сын, тогда бы я «погиб»  в пустыне, а со мной и мой телохранитель. Единственный человек, кроме шейха, который знал, откуда появился «младший сын». Вот так, мой стражник стал моим спасителем. Значит, Фарух сделает все, что бы я жил.

Шейх постоянно интересовался моим здоровьем и всячески торопил Фаруха, что бы он сообщил радостную весть, но мы не испытывали желания спешить. Так прошло полгода. Внезапно нас, вернее меня призвали к постели умирающего отца.
Фарух очень выразительно поглядел на меня, когда я вслух прочитал сообщение, я и без него понимал, что от старой лисы можно ждать чего угодно. Но не ехать было нельзя, нас призывал народ, по крайней мере, так было написано.

Вернулись во дворец ночью, сразу же спешить к «отцу» настроя не было, но меня никто не спрашивал. Я шел по громадным залам и не знал, как себя вести. Кто я был для шейха? Раб, которого он возвысил в глазах других. Ясно одно, питать ко мне добрые чувства он не мог, силой обстоятельств, до сих пор неясных мне, я оставался жив.

 Старик лежал на кровати тяжело хрипел, с трудом приоткрыв глаза, увидел меня и вцепился сухими пальцами в  кинжал, который не выпускал. - Убей меня. Я умираю. Я не хочу мучиться, - проскрипел он, протягивая мне оружие. – Убей, это твой долг, это твой шанс освободиться. - Я отступил назад, это не было похоже на игру актера, но я не верил ему. И потом, кто сказал, что когда нет палача, то казнь не состоится. Наверно, я перестал понимать людей, ведь пробыв столько лет один,  бултыхаясь в собственных страданиях, я почти одичал. - Убей меня – повторял старик.
- Ты просишь об этом меня? – Может, он хотел, таким образом уничтожить меня, возьмись я за кинжал, и моя участь решена. Может, хотел испытать меня. Но у меня ничего не было, кроме моей боли, мне нечего было терять, и значит, я ничего не боялся.
- Ты единственный, кто это может, кто это должен сделать, – скрипел шейх, протягивая мне кинжал, я отрицательно покачал головой. Он закричал: - я столько раз мог тебя убить, и не просто убить, а что бы ты мучился перед смертью, призывая к себе смерть, как спасение.
- О чем ты говоришь? –  Моя боль в груди из постоянно ноющей переросла в резкую, невыносимую, рвущую грудь, как взрыв вздымает землю. Я инстинктивно приложил руки к груди, если бы старик знал, что любая физическая боль нечто в сравнении с этой болью. Если бы он только мог представить себе хотя бы на миг, что напугать меня смертью невозможно. Когда в теле болит душа, сопротивляясь всему, что происходит с ее земной оболочкой, избавиться от этой боли можно только умерев. А он пугает меня смертью, бог ты мой, как можно испугать смертью живой труп: – Умирая столько раз в пустыне, я однажды умер окончательно. Поверь мне, моя жизнь намного хуже смерти. Ты причинил мне столько страданий, но убить тебя я не могу.
Старик молчал. Может, он осмысливал мои слова, а может, смерть уже брала его за руку.
- Я прошу тебя выполнить свой долг, – шейх все еще протягивал мне кинжал: - Я не хочу принять смерть больным, я хочу умереть от достойной руки.
- Я не убийца, как бы тебе этого не хотелось, - я пошел прочь, а старик то ли плакал, то ли смеялся мне в след.

Я посунулся от взгляда, надо мной стоял шейх:
- Я не верю тебе…. Ты должен бояться смерти. Ее бояться все…Он приставил к моей груди кинжал, - или ты сказал правду?
Острый, тонкий клинок холодом пронзил мое сердце. Наконец-то все закончилось, я выдохнул, чтобы ускорить финал.

Все-таки старый шейх был изощренным шутником. Фарух выхаживал меня пару месяцев. Я не хотел жить, и только благодаря его стараниям и моей молодости, выжил.
- Ты другой, ты мне чужой, но для всех ты мой сын. Я отпускаю тебя, уходи куда хочешь. Деньги всегда в твоем распоряжении. После моей смерти ты наследник всего, а теперь уходи. - Так сказал шейх,  я уехал в свой оазис.
Я не солгал старику, я действительно не боялся смерти, но я боялся вернуться в свой прежний мир. Где я любил, где я был беден, где верил людям и радовался жизни, и где я так пошутил над собой.

Около года я и Фарух прожили в оазисе. Не скажу, что мы стали понимать друг друга лучше, скорее мы просто привыкли к мысли, что друг без друга нам не жить.
Я много читал, стал изучать восточную борьбу, чем постоянно вызывал усмешки телохранителя. Фарух обеспечивал наше пропитание, молился и пел заунывные песни по вечерам.
В тот день к нам зашел караван, Фарух получил письмо. Прочитав его мы решили, что надо срочно уезжать в кругосветное путешествие. Радости это не вызвало, но если вовремя не отбыть, то можно получить путевку на тот свет. В письме сообщалось, что одна из женщин шейха забеременела, впервые за пятнадцать лет, по всем приметам родится мальчик. Я думаю старик никогда не питал ко мне симпатии, и только необходимость наследника вынуждала его терпеть, что я еще жив.

Мы  уехали в Европу. Первое время нам приходилось не сладко, не из-за денег, счет никто не закрывал, ведь это был единственный способ нас вычислить. Мне ввели лишь ограничение, я не мог снять за день больше девятнадцати тысяч. Мы поселились в небольшом дешевом отеле в горах. Ежедневно снимали деньги, что бы накопив их куда-нибудь скрыться.
Когда сумма нам показалась достаточной, нас ограбили. Потом Фарух пропал на несколько дней, и мне пришлось его выпутывать из какой то дурацкой истории с женщиной. Я начал подозревать, что все происходит с легкой руки старого шутника. Долго в подозрениях я не мучился, он позвонил и сказал, что его сыну не подобает жить в трущобах, что я позорю его славный род, и если ему будет нужно он меня достанет из-под земли.
Фарух согласился со мной, что прятаться бесполезно,  мы переехали в ближайший шикарный отель. В тот же день в нашем распоряжении оказался "Кадиллак" с водителем и четверо охранников. Если до этого у нас была надежда спрятаться от шейха, то теперь мы не питали иллюзий, мы оставались пленниками.

Я ездил из столицы в столицу, посещал самые дорогие развлечения, нанимал самых лучших проституток, в общем, решил пожить напоследок. Фарух разделял со мной все радости жизни. Но мне это быстро надоело, и я успокоился. В конце концов, что я терял?
Жизнь, которая мне и так не принадлежала? Смерть наверно, действительно была бы избавлением от плена.

Я не удивился, когда, однажды вернувшись в номер, встретил там шейха.
Он долго в упор разглядывал меня, да и я пытался понять, что изменилось в нем. Он  сильно постарел,  орлиный нос еще больше выделялся на его сухом лице.
Мы молчали, пока слуги накрывали стол. Когда остались одни никто не мешал выяснить отношения, но ни я, ни он не пытались это сделать. Через час он сказал:
- Ты еще сильнее стал похож на меня.
- Не знаю радоваться мне этому или нет, - съязвил я.
- Я уже привык, что у меня есть сын. Рад, что это так и осталось.
- Разве у тебя не родился твой настоящий сын?
- Он не мой.
- Не знаю, что тебе на это сказать. Я надеялся на скорое освобождение.
- Чего тебе не хватает? – старик говорил очень тихо – у тебя есть мое имя, моя власть, богатство. Что было у тебя тогда, ничего, сейчас ты имеешь все.
- Ты отнял у меня мою жизнь, пусть бедную, но мою.
- Но ведь и ты отнял у меня надежду на наследника от молодой жены, ее советовали звезды, и я верил, что она родит мне сына.
- Да. Я виноват, но кто может утверждать, что звезды сказали правду, и все произошло бы именно так, а не иначе.
- Я верил в это, – прошептал старик.
Невольно я ощутил себя на его месте. Он так хотел сына, так верил, и вдруг какой – то обиженный пацан своей шуткой уничтожил все надежды старого шейха на возрождение его рода. Со временем моя обида на Ирен прошла, теперь казалась  такой не значительной, в сравнении с крушением надежд старика.
- Прости, тогда я не думал об этом.
- Прости и ты, но у меня больше нет ни сил, ни времени ждать, когда ты женишься, – он смотрел на меня в упор и я понял, что разговором по душам это не закончится, – я привез тебе жену.
Он хлопнул в ладоши,  слуги ввели маленькое нечто в покрывалах. Шейх сам снял с нее чадру. Это была совсем девочка, красивая восточная девочка.
- Сколько ей лет?
- Пятнадцать, – гордо ответил старик: - правда хороша, я сам проследил, что бы она была невинна и здорова.
- Она же ребенок, - возмутился я.
Он выхватил кинжал и приставил его к горлу девочки:
- Или ты сделаешь то, что от тебя требуется или она умрет.
Я знал, что он не шутит. Меня мало волновала моя жизнь, но решиться переспать с этим ребенком не мог. Воспитание, полученное в европейской семье, даже пустыня не вытравила из меня. В ее больших, черных глазах не было ни слез, ни страха, только удивление. Она явно не понимала, почему я отказываюсь от нее.

Шейх ушел, не надо было проверять дверь, что бы убедиться, что она заперта. Ну сколько я продержусь день, два? И кому будет хуже оттого, что должно произойти. Она станет женщиной и возможно забеременеет, а как поступят со мной, это был не вопрос.
- Как тебя зовут – спросил я.
- Лейла, - пропела она, придвигаясь ко мне, - ты  будешь меня любить?
- Ты этого хочешь? – честно говоря, я смутился.
- Да, ведь ты мой муж. Мужчина должен любить свою женщину.
- Тебе не хочется быть невестой? Участвовать в красивой свадебной церемонии?
- Ты наверно, забыл, - искренне удивилась она – твоей женой женщина становиться, когда родит тебе ребенка.
- И ты этого хочешь?
- Очень! Эта честь, ты сын шейха.
Что я мог ей ответить. Воспитание, которое получила она, не соответствовало моим понятием о морали. Она была горячей, гладкой и чужой. Все время шептала, что она счастлива, что я сын шейха, и она обязательно родит мне сына. Я все сделал быстро, ушел в другую комнату. Что такое любовь? Я  давно не задумывался над этим. Занимаясь сексом с женщинами я лишь утолял свое желание, сейчас у меня его не было. Не потому, что я сам себе подписывал смертный приговор, а потому что, когда-то давно я хотел иметь детей от любимой женщины. Сейчас это была для меня очередная пытка, придуманная шейхом.

Он зашел, как всегда тихо, но я знал, что он стоит за моей спиной.
- Ты убьешь меня сейчас или подождешь, когда она забеременеет?
- Подожду.
Нам не о чем было разговаривать. Он унижал меня в очередной раз, а я никогда не забывал, что для него я раб.
Ее приводили ко мне еще несколько раз. Фарух приходил и уходил, как всегда кроме него я никого не видел. После очередной случки, иначе это не назовешь, я предложил ему бежать, и был удивлен его глухотой. Видимо что-то изменилось, чего-то я не знал.

Тайно меня привезли во дворец, во время пышного празднества  объявили, что моя жена Лейла ждет ребенка, и я как истинный верующий отправился в пустыню, что бы молиться там о рождении наследника. Все было просто и понятно, меня спрятали в подземелье дворца. Знал обо мне Фарух и шейх, последний не приходил ко мне. Фарух появлялся раз в день, приносил воду и еду. Я ничего не знал о том, что происходит на верху, потерял счет дням и ждал только одного, конца моих мучений. Боль в груди грызла меня,  я становился все более бесчувственным к физическим страданиям.
Однажды Фарух пришел второй раз за день, приковал меня к стене, затем явился шейх.
- Поздравляю,  у тебя родился сын, два сына. – Он заглянул в мои глаза и засмеялся – Я не ошибся, ты сильный мужчина.
- Ты рад?
- Ты не представляешь, что это такое, знать, что твой род не угас! Не один наследник, а двое. Два крепких, здоровых мальчика!  Мое имя, славное имя моих предков они пронесут через века. Великий род жив! - шейх  был на вершине блаженства, чего нельзя было сказать обо мне, мне было наплевать на его род. Я устал ждать смерти.
- Твой род? В чем они тебе родня? В этих детях нет ни капли твоей крови, или ты забыл кто я?

Шейх остановился, как будто наткнулся на невидимую стену, нехотя тихо заговорил: - Я хотел твоей смерти, но почему-то приказал Фаруху поддерживать твою жизнь. Может, мне было интересно, сколько ты выдержишь. Фарух вернулся через четыре года, сказал, что ты выжил. Я велел ему отвезти тебя куда-нибудь, где тебя  обучили бы языку. Я не знаю, почему сохранял тебе жизнь, что я хотел сделать из тебя? - Шейх в упор смотрел на меня, казалось он не мог решить для себя что-то очень важное, поэтому он и говорил со мной, пытаясь услышать в им же сказанном значимое для него. - Я решил сам взглянуть на тебя, у меня было подозрение, что Фарух плохо исполняет мой приказ. Увидел тебя на рассвете когда все молились. Ты сидел в стороне погруженный в свои мысли, смотрел широко раскрытыми глазами на восходящее солнце. Уставший, измученный, но не преклонный в какой-то своей правде. Можешь мне не верить, но ты напомнил   меня в молодости. Я никогда никому не покорялся, но в отличии от тебя я не прощал своих врагов. Вернувшись, я официально подтвердил слух о моем сыне, живущем в пустыне, мне нужен был наследник. Слабость власти не в ее правителе, а в отсутствии способности продолжить род. Я думал, что смогу принять тебя, но ты ни в чем не уступал мне…
- Теперь, ты можешь навсегда забыть обо мне, – помог я шейху закончить его речь.

Фарух долго избивал меня, возможно, по старой привычке он не ломал мне кости. Я терял сознание и снова возвращался, пока не потерял его окончательно. Они решили, что остальное доделает пустыня.

Когда  пришел в себя, то сразу же решил, что не доставлю шейху удовольствия, «оплакивать» мой хладный труп. Я старался уползти, уйти как можно дальше, насколько мне позволяли мои силы. Через сутки меня подобрали кочевники. Они не задавали вопросов, а я не пытался исповедоваться. Я умел обращаться с верблюдами, и это их устраивало. С ними я прожил пару недель, но пустыня достаточно маленькое место, рано или поздно шейх все равно услышал бы обо мне. Я ушел с одним из караванов, потом другие случайные попутчики, в города и поселения  никогда не заходил. Слоняясь по пустыне  я сам не знал куда иду, пустыня только для неопытного кажется необитаемой, и проходя по одному и тому же месту он никогда не узнает, что уже был здесь не один раз. Оказавшись в местах знакомых, я вспомнил о засохшем оазисе, где учился выживать.  Туда никто не приходит, там можно прожить какое то время, а там посмотрим…

Я, не удивился застав там Фаруха. Укрыться здесь у него могли быть свои причины, настроение старого шейха так переменчиво. Даже если он здесь, чтобы убить меня, меня это мало волновало. Фарух дал мне отдохнуть, привел верблюдов, я  никак не воспринял его действия.
- Шейх умер, - наконец сказал он. Я до сих пор не знаю, было ли ему жаль своего господина, его лицо никогда ничего не выражало, впрочем, как и мое.
- Когда?
- После того, как узнал, что ты жив…


Рецензии
Мощно развиваешь события: тихой струйкой песка, но громадными барханами истины.
Да, Властители не прощают шуток, и шутки их смертельны.

Очень интересно!

Людмила Танкова   12.01.2017 20:15     Заявить о нарушении
сначала хотел название связать с "шуткой", но дальнейший ход событий показал, что это не к чему
:)

Эль Куда Архив   13.01.2017 07:42   Заявить о нарушении
Ты, прав, Эль, название менять не надо.
Все уравновешено. Название интригует, и появляется жажда понять: кто это -сын шейха.

Со Старым Новым годом!

Творческих успехов

Людмила Танкова   13.01.2017 10:40   Заявить о нарушении