Бабушка

       Я после работы пришёл к своей бабушке Люсе. Она уже давно жила с семьёй дочери, моей тётки Юлии. Бабуля встретила меня счастливой улыбкой. Мы расцеловались, и она повела носом: проверила, не пахнет ли от меня спиртным. Убедилась, что нет, обрадовалась и спросила:
       - Чего так рано? С работы выгнали?
       - Пока нет, - ответил я, - сегодня же пятница, у нас короткий день.
       - Слава Богу, - вздохнула она и стала ворчать по поводу моей одежды. Сказала про соседку Лену, которая тоже считала, что я мог бы одеваться получше. Я сразу спросил, не зайдёт ли она сегодня. Бабуля не ответила: знала, что Лена нравится мне, и была от этого не в восторге. Эта высокая и миловидная женщина, к сожалению, родилась лет на десять раньше меня. Я с обожанием смотрел на неё снизу вверх и чувствовал себя пигмеем. Правда, сидя за столом (Лену, как и многих других соседей по дому, часто приглашали на торжества), я забывал об этом и всячески ухаживал за ней, используя свои способности говорить женщинам приятные слова. В её присутствии способности мои утраивались, а слова порой складывались в рифму.

       У нас с Леной была тайна. На следующий день после чьего-то дня рождения было воскресенье, и я остался у бабушки ночевать. А когда Лена утром зашла, она, увидев меня, вдруг засмущалась и даже покраснела. «Мне такое приснилось», - сказала она и поспешила уйти. Я сразу понял, почему она смутилась, мне и самому стало неловко, ведь и мне приснилось такое, о чём я и мечтать не позволял себе. И в этом сказочном сне мне было так хорошо! И Лене, надеюсь, тоже.

       Несмотря на воспоминания о Лене, я заметил, что бабушка сегодня как-то особенно хорошо выглядит. Ей был очень к лицу новый халат. Она и в свои семьдесят пять оставалась красивой, а живые голубые глаза заставляли забывать о её возрасте.
       - Давай я тебе какого-нибудь дедка найду, - предложил я.
       - Ты себе сначала жену найди, - проворчала бабуля и спросила:
       - Кушать сейчас будешь или подождёшь наших?
       Укладываясь на диван, я ответил, что подожду, и поинтересовался:
       - Ты меня любишь?
       - Водку не дам, - буркнула она, - сейчас чай принесу.
       - Одну рюмку, - прокричал я ей вслед и уткнулся в телевизор.

       Через минуту прибыл поднос: на нём бутерброды, украшенные зеленью, дымящаяся чашка, кусок моего любимого пирога с маком, тарелочка с ломтиками лимона, конфета и обязательная белоснежная накрахмаленная салфетка. Лимон вселил надежду, и я пробурчал: «Не любишь ты меня».
       - Спасэ, шун шянворды, - сказала она по-армянски. (В переводе трудно представить, что у неё «подожди, сукин сын» - звучало не только не грубо, но даже ласково).
Со словами: «Никому не говори, для тебя спрятала», она открыла бельевой шкаф и достала оттуда бутылку коньяка.
       - Ничего себе! - изумился я, разглядывая бутылку (это был «Ахтамар» десятилетней выдержки). - Откуда?
       - Не твоё дело, - бабушка принесла из серванта малюсенькую рюмку, сама наполнила её, и, не обращая внимания на мои протесты, вернула бутылку на прежнее место.
       - Будь здорова, бабуля, - сказал я и опустошил рюмку.
       - Разве можно такой коньяк залпом пить? – возмутилась она.
       - За твоё здоровье можно, - ответил я.
       - Вчера мне опять с сердцем плохо было, - пожаловалась она. – Боюсь умру, и детей твоих не увижу.
       - Это нечестно. Мало того, что моё дитё, ещё не родившись, осталось без бабушки, так ты хочешь….
       Не нужно было этого говорить: я, хоть и косвенно, но напомнил о недавней смерти мамы, и на глазах бабушки сразу появились слезы. Половина этих слёз принадлежала её невестке, а вторая – мне: она чувствовала, что я никак не мог свыкнуться с уходом мамы. Надо было срочно менять тему.
       - Ба, а ты деду изменяла?
       Я знал, что спросить. Возмущение добропорядочной кавказской женщины не имело границ, и в меня полетели сочные армянские ругательства: ишупочи и шанкаки (ослиные хвосты и собачьи какашки).
 
       Когда-то в первом или во втором классе я сказал однокласснику: «Пошёл вон!». Учительница Надежда Степановна возмутилась: «Саша, как тебе не стыдно: что за слова? Ты можешь себе представить, чтобы кто-то из твоих родителей позволил себе такие выражения?»
       - Родители - нет, - ответил тогда маленький стукачок, - а бабушка часто ругается.

       Мне нравилось, как она негодует: у неё это получалось очень артистично. Чтобы продлить удовольствие, я подлил масла в огонь, сказав, что если бы у неё не было, пусть и маленьких, но грешков, она бы так не горячилась.

       Тут с улицы раздался оглушительный рёв мотора. Я вскочил, успев подумать о заблудившемся самолёте, и о том, почему на этот ужас не реагирует бабушка, а она, увидев мою реакцию, спокойно сказала: «Тёма едет».
       - Какой Тёма? – выдохнул я по дороге к окну.
       Это, действительно, был Тёма. На мопеде. Мой двоюродный брат.
       - Ты что, не знал? – удивилась бабушка.
       Я слышал про мопед, мне говорили про шум, который он издаёт. Но не до такой же степени!

       Бабушка пошла кормить младшего внука. Он не любил меня. Год назад я позанимался с ним математикой перед его поступлением в техникум и попытался впихнуть в него всё то, что он прогулял за два последних года. А оно почему-то не впихивалось. Когда я исчерпал все свои возможности и сорвал голос, я его побил. В общем, репетитором я оказался отвратным. До сих пор стыдно. Тёма мог отыграться много лет спустя: я хотел, чтобы он поучил меня вождению машины. К счастью меня учил другой человек. Почти безуспешно. Тёма с его характером, наверное, прибил бы меня, причём это было бы справедливо.
       Я услышал, как бабушка уговаривает его зайти в комнату поздороваться со мной («это же твой брат»), и его бурчание, а потом и вопли в ответ….
 
       Разбудил меня теперь уже знакомый, а потому и не такой страшный, грохот: Тёма убыл. Хоть я спал совсем недолго, бабушка успела накрыть меня пледом. По телику ничего интересного не было, и я заскучал. Захотелось выпить ещё рюмку коньяка, но я постеснялся. Решил позвать бабулю, но услышал, что открылась входная дверь (она никогда не запирала её на ключ), и кто-то пришёл. Я проверил, не Лена ли, и опять улёгся. Потом соседка ушла, а бабушка стала разговаривать по телефону. Я взял с книжной полки томик с рассказами Чехова и расположился в кресле под торшером имени дяди Цолака.

       Дядя Цолак был бабушкиным братом. Он жил во Львове в бывшем монастыре, ставшем общежитием автозавода, на котором и работал. В детстве мы с бабушкой каждое лето приезжали к нему. Бабушка – наводить порядок в его комнатушке, а я – за компанию. Комнат на этаже было не меньше двадцати, а в конце длиннющего коридора был туалет, в который я стеснялся ходить: чтобы попасть в него, надо было пройти через кухню, всегда битком набитую хлопочущими женщинами. Большую часть дядиного жилища занимал рояль, на котором он играл по вечерам. А я под роялем спал, и, проснувшись, неоднократно стукался головой о его днище. Ещё в комнате было много стопок старых журналов. Журналы я с удовольствием читал, особенно «Крокодил», а бабушка всё пыталась их выбросить, хотя бы часть. Безуспешно. Дядю Цолака вообще очень трудно было в чём-то убедить или уговорить. Он почти на всё отвечал: «Глупости не болтайте» или просто «глупости». В том числе и, когда бабушка уговаривала его получить нормальную квартиру. Ему не раз предлагали, но он отказывался в пользу семейных. Жизнь, мягко говоря, не гладила дядю: во время войны он попал в плен. А после немецкого лагеря его, как и многих других, отправили в советский. Вернулся он не в свою семью (у него в Москве были жена и сын), а в бабушкину. Жить с ним было нелегко: он часто выбрасывал с таким трудом приобретённые продукты. «Ты, что с ума сошла, - кричал он, выхватывая у бабушки из рук кусок масла, - оно же отравлено». Во Львов он переехал неожиданно для всех.
      В один из своих приездов в Киев дядя как-то захотел почитать, но ему не понравилось освещение. Ни слова не говоря, он оделся и вышел, а через час вернулся с купленным в комиссионке торшером.

      От чтения меня отвлёк родной голос:
      - Как тебе не стыдно?!
      «Доложили», - сразу понял я.
      - Бессовестный, пошёл в такую хорошую семью, - продолжила сердито выговаривать мне бабушка, - сам опозорился, и меня опозорил.
      - Что я такого сделал?
      - Зачем ты сказал, что не любишь пить водку из рюмок, зачем набрехал, что у тебя было две жены? Зачем ты, дурак такой, сказал, что в следующий раз принесёшь справку из поликлиники и….
      - Венерологического диспансера, - закончил я за бабушку.
      Увидев, что она слегка улыбнулась, я понял, что пришло моё время. Я сказал, что меня очень раздражала тётка девушки, с которой меня привели знакомиться: она всё время прямо сверлила меня взглядом, и даже спросила, почему у меня такие круги под глазами: не болею ли я. Добавил, что еле сдержался, чтобы не сказать ей, что я ничем серьёзнее триппера не болел. За что тут же получил от бабушки по лбу. Потом я признался, что девушка мне просто не понравилась, поэтому я и вёл себя, как скотина, чтобы не понравиться ей. Правда, ничего у меня не вышло: она записала мне свой телефон, и сказала, что будет ждать моего звонка. А вот тётушка её, как я узнал, разнесла по всем знакомым, что я и водки слишком много выпил, и глаза у меня какие-то не такие. Намекала на то, что я не только пьяница, но, наверное, и наркоман.
      - Не понравилась она ему, - проворчала бабушка. - А что, твоя кикимора, которую ты недавно к нам приводил, лучше?
      Я смолчал насчёт кикиморы, и бабушка рассказала мне пословицу. Примерный смысл её заключался в том, что армянские парни, когда заходят в конюшню, полную прекрасных и статных лошадей, долго-долго выбирают и, в конце концов, умудряются найти в ней единственную ослицу. Да ещё и тут же целуют её прямо в зад. Меня в этой пословице особенно удивило окончание про поцелуй, и я спросил, не сама ли бабушка про это придумала. Она не удостоила меня ответом и начала сокрушаться:
      - Такая хорошая семья. Они очень обеспеченные люди: папа в органах работает.
      - Что ж тут хорошего, если в органах? – попытался возразить я. - Мало твоим родителям, а потом и деду от них досталось!
      - Аствац, коранам ес! («Господи, ослепнуть мне!»), - вдруг воскликнула бабушка. – Как ты на своего отца похож!
      И опять на её глаза навернулись слёзы: папа разбился на мотоцикле в сорок лет. Меньше чем через год после смерти деда. «За что ей столько всего выпало?!». Чтобы отвлечь бабушку я сказал: «Дай ещё рюмочку коньяка», и попал в точку. «Не дам, хоть режь», - получил я в ответ, и началось:
      - Какот шун (обкаканая собака), в кого ты уродился? Дед не пил, отец не пил.
      - Ага, не пил! - возразил я.– Сколько себя помню, всегда у нас дома компании собирались.
      - Да, компании твой отец любил, даже после работы с собой кого-то из друзей приводил, чтобы вместе обедать. И Вову Гуслицера, и Юру, и Петра Васильевича.… Вот они любили выпить, особенно, Вова, а папа – нет. Даже за столом, на праздники одну-две рюмки выпьет и всё. Тобой клянусь, я его никогда пьяным не видела.
      - Ба, расскажи что-нибудь, - попросил я.
      - Некогда мне, пирог сгорит, - бабушка поспешила на кухню.

      Пришла с работы моя вечно-молодая тётка Юлия.
Когда-то мой приятель-сосед зашёл ко мне за книжкой. Ему открыла Юля, мы тогда жили все вместе.
      - Классная девушка у тебя, - сказал он, уходя.
      - Дурак, - ответил я, - какая девушка?! Эта моя тётка. Она на пятнадцать лет меня старше.
      Юля в детстве была у меня вместо няньки. Мама много работала и часто ездила в командировки, папа тоже приходил поздно, и бабушка говорила Юле так: «Хочешь идти гулять – иди, но бери Сашу». Ну, она и таскала меня с собой, а Юлины подружки, развлекаясь, учили всяким глупостям. Как-то в магазине, пока бабушка стояла в очереди, я залез на стол и начал декламировать стихотворение, в котором были такие слова:
       Я Хрущёва не боюсь,
       Я на Фурцевой женюсь,
       Я схвачу её за….
       Бабушка выскочила из очереди, сгребла меня в охапку и бежать. Больше она в этот магазин не ходила.
 
       Часам к семи за большим столом собралось человек двадцать. Кого тут только не было!
       Тёткин муж и два его друга. Им было лет под пятьдесят, и я, когда слышал обрывки их разговоров о работе, ремонте машин и о строительстве дач, с ужасом думал, до чего же скучно жить в их возрасте.
       Мои двоюродные тётки с Шекспировскими именами, одну из которых я называл генералом. Будучи необъятных габаритов, она своим громовым голосом не говорила, а раздавала приказы, распекала или, в крайнем случае, поучала. Её, правда, мало кто слушал. Вторая была обычных размеров и небольшого росточка. Говорили, что в молодости она была «очень и очень», и даже стала причиной семейной драмы: в неё были влюблены два родных брата. Мне не очень верилось, да и вообще эта тётка меня мало интересовала.
       А вот то, что из очередной длительной командировки приехал её сын Вова, меня радовало. Он был инженером и работал в монтажной организации. Многие, в том числе и я, считали его «немного с приветом»: он иногда высказывал такие вещи, что я, хоть и был младше его на пять лет, снисходительно посмеивался над ним. Правда, спустя какое-то время, вдруг убеждался в его правоте. Вова со временем не изменился, и ещё не раз поражал меня. Сначала тем, что вдруг взял и переехал в Армению, и служил там в церкви, а в пятьдесят лет усыновил двух детей из детского дома.
       Ещё присутствовала семейная пара, которая прожила несколько лет за границей. Он к месту и не к месту восторгался тамошней жизнью, в основном, едой и напитками, а, когда ему предлагали вино, он долго разглядывал этикетку, упоминал аналогичные иностранные вина, а если говорил «это неплохое вино», у него это звучало очень свысока. Так же звучала у него и похвала артисту: он с таким видом говорил «это мой любимец», что, казалось, узнай артист о похвале, тотчас бы умер от счастья. Супруга вторила ему и выражалась только в превосходной степени: «вы не представляете», «бездна вкуса», «изумительно».
       Обычно они меня бесили, но в этот раз я, опьянённый соседством Лены, не обращал на них внимания, а всё время болтал и острил. Говорил тосты в честь тётки, бабушки и других женщин. Конечно, не забыл и про Лену, хоть и чувствовал, что её муж, серьезный и крупный мужчина когда-нибудь прибьёт меня. С удовольствием слушал киношные байки Сергея Ивановича, пожилого актёра (на стене висели несколько его хороших рисунков акварелью) и его жены, тоже актрисы, миниатюрной, доброжелательной и улыбчивой Анечки. Несмотря на возраст, язык не поворачивался называть её по-другому. Бабушка очень дружила с ней и называла Анечкой Сергеевной.
       Была ещё одна женщина, которой я восхищался. Она, дочь известного академика, была знакома с такими людьми, что захватывало дух. Но Наташа никогда не кичилась этим. Как и тем, что объездила полмира – она была очень хорошей переводчицей, и её часто брали в состав правительственных делегаций. Она не была словоохотливой, но, если что-то рассказывала, интересно было всем.
       Кроме меня и Сергея Ивановича тосты провозглашал ещё один наш родственник. Он говорил важно, весомо и долго, явно любуясь собой. То, как и что он говорил, по-моему, нравилось только его супруге, которая с обожанием смотрела ему в рот.
 
       Я по-своему любил всех этих людей, ещё и потому что все они очень уважали и любили мою маму и бабушку. Вот только нет-нет, да и проносилось в моей голове что-то вроде обиды: «Вот все эти люди: они едят, пьют, веселятся, многие из них старше мамы. Они живы и здоровы, а мамы моей нет, и уже никогда не будет».

       Бабуля всё время следила за мной – сколько я пью, и хорошо ли закусываю. Чуть ли не после каждой рюмки она показывала мне кулак, и по её губам я читал: «спанем» (уничтожу). Она была в настроении и рассказывала забавные случаи из жизни родственников. Правда, иногда я видел, как на лицо её набегала тень, наверное, она, как и я, вспоминала маму.

       Сергей Иванович в своём тосте назвал бабушку патриархом и сказал, что всем соседям очень повезло, что именно в их доме поселилась тётя Люся, и пожелал ей «сто лет». Бабушка ответила, что не хочет дожить до ста и стать чокнутой старухой. Что совсем не боится умереть, тем более «наших там уже больше, чем здесь». Хитро улыбнулась и продолжила: «Только очень хочется, хоть одним глазом посмотреть, что и как у вас всех дальше будет». И закончила своей любимой, удивительной армянской фразой: «Цават танэм, мои дорогие». (Все ваши боли возьму себе).

       Я не могу вспомнить, по какому поводу в тот день собралось так много народу. Моя память – не показатель в этом смысле, потому что я – свинья, и никогда не помнил дат даже самых близких мне людей. Когда я жил в Москве, всегда забывал про бабушкин день рождения. Тётка сама звонила мне, а потом звала бабушку.
       «Твой любимый внук», - кричала она, а бабушка спрашивала: «Почему я не слышала звонок?».
       Не только я не помню - никто не помнит, (я у всех спрашивал), чтобы в этот день было какое-то торжество. У них в доме гости не были редкостью, и стол всегда накрывался, по возможности, щедро, но свой «Наполеон» бабушка пекла нечасто.
Когда перешли к чаю, она велела мне:
       - Достань с серванта «Наполеон».
       - Ага! - сумничал я. - Зажать хотела.
       - Если б хотела зажать – на сервант не поставила.

       Бабушка рассказала, как они с дедом и дядей Вано зашли к знакомым. «Хозяйка всё «вах» да «вах»: «Вах, не предупредили, что придёте», «Вах, нечем угостить». Немножко посидели, поговорили, выпили пустой чай. А когда уходили, Вано берёт свою шляпу – он её на высокий шифоньер положил. А шляпа вся в креме: там, на шифоньере тоже был «Наполеон».      
       «Вах, как я могла забыть!» - запричитала хозяйка».
Перед моим уходом бабушка, как всегда, собрала мне целую торбу еды и на прощанье помахала нам с Вовой рукой из окна.
       Мы с ним разговорились и, решив не расставаться, поехали к нему. Я, как ни странно, вспомнил, что обещал позвонить бабушке. Она обрадовалась, что я - у Вовы, и он тоже немного поговорил с ней. Когда он положил трубку, я сказал, что нам с ним очень повезло, что у нас такая бабушка. А он рассказал мне то, чего я не знал: оказывается, его отца и дядю, рано потерявших родителей, воспитывали она с дедом. Потом на кухню пришла Вовина мама и погнала нас спать.
        Я долго не мог заснуть и думал о бабушке.
        А утром позвонила тётка и сказала, что бабушка ночью умерла. Во сне.
 


Рецензии
Несколько дней искала Вашу "Бабушку". Вот потеряла. Не знала ни кто автор, ни где искать. Расстроилась ужасно. Сегодня просто счастлива.
Замечательная "Бабушка".Атмосфера, родные,столько тепла и уюта.
Здесь много достойнойной прозы.
Но ТАК написанные истории-подарок для души.
Спасибо огромное, Александр.

Галина Преториус   19.10.2016 23:08     Заявить о нарушении
Очень приятно, Галина, что так душевно восприняли дорогой мне рассказ. Тем более, что я сейчас почти и не пишу, и почти не бываю на прозе. Спасибо Вам большое и за ТАКОЙ отзыв и за поднятое настроение.
С уважением, Александр.

Александр Артёмов   20.10.2016 09:44   Заявить о нарушении
На это произведение написана 141 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.