- Глава 5 –
Мужчина, переживший уход женщины, которую он любил, легко забудет её, оказавшись в постели вечером с другой, но всё равно вспомнит о ней на следущее утро.
Макс не без удивления рассматривал предметы дамского гардероба в своей комнате, от которых он понемногу отвык. Взгляд его механически скользил по вещам Речел, небрежно брошенным на стул рядом, вызывая в памяти отблески его прежней жизни...
Будучи женатым, он никогда не искал развлечений на стороне. Они как-то не были в голове. Это не означало, что он мог равнодушно пройти мимо и не обратить внимания на красноречивый взгляд или как болван туго соображать по поводу игривого намёка, но в целом в нём проявлялась больше сексуальная сдержанность, чем агрессивная неразборчивость. Макс всегда безошибочно определял интерес к себе и только после этого мог предпринять некоторые шаги к сближению. Связи такого рода были нечастыми, но очень содержательными. Он не считал для себя возможным ими пренебрегать, усматривая в своём отказе неуважение к проявленной симпатии, во-первых, а во-вторых, элементарную неосмотрительность. Отвергая женщину, мужчина, как правило, теряет не только возможного друга, но с гораздо большей вероятностью приобретает себе потенциального врага.
Для Макса эта сторона его жизни никак не пересекалась с другой, семейной. Если что-то и происходило, то каждая из атмосфер существовала сама по себе, без всякой диффузии, совершенно не отравляя их супружество и то, что он питал к своей жене. Она никогда ничего не выпытывала и не выспрашивала, и он платил ей тем же, не терзаясь попусту от того, что к то-то с ней пофлиртовал на вечеринке или она тепло обняла старого знакомого при встрече. Установившееся к всеобщему удовольствию равновесие служило залогом взаимного доверия и уважения, тем более, что у его жены не было ни малейшего повода упрекнуть Макса в недостатке внимания. Ей вполне хватало его страстности и она, не проявляя собственную инициативу, тем не менее, не отказывала ему даже в неурочное время.
«..Nooner...»
Макс мысленно усмехнулся. Так в Америке называется муж, который не упускает возможность отметиться в постели во время ланча. Для этого он специально приезжает домой с одной единственной целью и заодно что-то перехватывает. У Макса так складывалось и не раз. При этом он находил необычайно привлекательной свою жену, сдабривая их дневные утехи хорошей порцией собственной фантазии. Как ему кажется теперь, она не видела в этом ничего плохого, но и не испытывала особенного восторга, позволяя ему себя любить...
«...А не ищет ли он в новых отношениях повторение тех, прежних?»
Он почувствовал этой ночью хорошо уловимую похожесть Речел и своей бывшей жены.
«...Или хотел почувствовать..?»
Наступивший день не принёс ничего нового. Он начался как обычно, словно строгое напоминание, что не стоит беспричинно испытывать эйфорию, и судя по всему, обещал быть продолжением рутины, не меняющихся будней. Ранним утром раздался настойчивый телефонный звонок. Макс сразу понял, что это по его душу и кому-то не терпится доложить о какой-нибудь ерунде. Трубку он не поднимал и прослушивал через автоответчик сообщение, в котором, конечно же, не оказалось ничего экстренного и отсутствовала всякая необходимость морочить голову в данный момент. С таким же успехом обеспокоенный жилец мог поделиться своими проблемами попозже, а не трезвонить ни свет ни заря. Бесцеремонность его соседей была вполне обычным явлением и собственные проблемы, вне зависимости от степени безотлагательности, виделись некоторым делом первостепенной важности.
«...Непонятно, как они все здесь жили до сих пор?»
К любому на его месте жильцы, наверное, бы относились равнодушно, но не к Максу. Лин разнесла по околотку новость, что менеджер не один и, естественно, он сразу же всем понадобился. Из принципа. По вполне объяснимому зловредному и мстительному желанию видеть человека, который разъезжает на шикарной машине, у себя в услужении.
«...Как они, должно быть, меня не любят»?
Где-то в глубине души он понимал, что за этим стоит. Его жильцы отчаяно нуждались в объяснимых вещах, как в противовесе. Потребность любить сродни такой же потребности ненавидеть. Оба чувства - две равноценные стороны одной и той же разменной монеты и без них немыслима ни одна живая душа, а тот, кто утверждает, что лишён одного из них, либо плохо себя знает, либо просто бессовестно врёт. Любят ни за что, но не ищут причины. Ненавидят потому, что другой, а уж потом находят для себя сравнительно резонные доводы. Будь Макс для них человеком, который изначально владеет всем этим бизнесом, появляясь здесь раз в год как ясно солнышко, и выглядело бы всё совершенно иначе. Глаз режет только то, что находится в непосредственной близости. Такую закономерность Макс уже хорошо усвоил, как понял и то, что перед деньгами люди кроме того, что пасуют и заискивают, ещё и невольно испытывают уважение, додумывая про себя их количество. К мысли о гипотетическом владельце дома вся эта братия относилась совершенно легко и, приписывая ему несметные богатства, даже не подозревала, что безбожно перевирает какие-то пыльные факты. Неизвестно откуда почерпнутые сведения удивительным образом напоминали информацию, которую имели работники Засранской суконной фабрики имени Клары Цеткин о калифорнийском магнате Поле Гетти. Такие же «подлинные» и не требующие доказательств, «знания», когда одним нет дела, кто это такой, а другому наплевать, кто подсчитывает его деньги.
Макс оказался на стыке двух миров. Он, как человек, который вёл себя явно как хозяин, но жил рядом, вызывал глухую неприязнь. Это был ещё один нонсенс. Впрочем, не только. Одно цепляло другое...
Не нравился тот факт, что у него дорогой автомобиль и что он единолично принимает решения на месте. При этом обходится без туманных ссылок на кого-то ещё, в которые всё равно никто не верит. Раздражала его подпись абсолютно на всех документах и даже в ответах на письма, адресованные хозяину. Всё это, вместе взятое, ставило в тупик бывших хиппи и битломанов, которые только по молодости и неопытности думали о себе как о поколении со свободно выраженными взглядами. Так и хотелось подойти к кому-нибудь из них сзади и тихонько похлопать по плечу:
-Эй, дядя... Проснись! Ты уже давно проехал свою остановку...
Перебесившись и чуть повзрослев, они моментально остепенились. Волосатые и бородатые юноши в расклешённых джинсах поменяли одежду, постриглись и побрились. Девушки привели в порядок ногти и причёску, смыли с предплечья фальшивую татуировку и в одночасье стали теми, кем родились - скучными и недалёкими обывателями. Тот мир своих родителей, что они втайне ещё совсем недавно презирали, вдруг стал их собственным, и оказавшись уже в нём окончательно, они так и не поняли, что с ними произошло. Даже если кто-то из них на секунду задумывался, что маловероятно, то всё равно уже ничего не мог изменить. Слишком поздно было бы что-то лепить из души и разума, которые, как застывшая глина, затвердели навсегда и оставили человека в плену своих убогих представлений. А тут ещё Макс со своими непонятными штучками...
- Ну, если ты такой богатый, чтобы позвлять себе такие покупки, то почему живёшь здесь и занимаешь чужое место?
Это уже в открытую сказала ему однажды одна из не в меру раздраженных его квартиросъёмщиц.
«... Ну вот, докатился. Попрекают чуть ли не куском хлеба. Интересно, кого бы она хотела видеть на этом месте, уж не себя ли?».
Макс как раз выезжал из ворот и пропускал перед собой эту старую козу. Он сделал вид, что не расслышал.
- С добрым утром, мэм.
Дама чуть ли не поперхнулась своим леденцом, сосать который вошло в привычку ещё с первых концертов «Rolling Stones».
«... Сказать ей такое. Какая она мем? Она что, в пожилом возрасте»?
В своём традиционном полупляжном наряде, едва скрывающим отвисшую до пупа грудь и тонкую, хорошо заметную сетку морщин на жёлтых дряблых ляжках, его соседка продолжала считать себя молодой и неотразимой.
«... Вот она, Америка. Престарелая, но полная непрошибаемого самомнения...»
Макс даже не вздохнул от сожаления. Нажал на газ и укатил прочь.
Для него такое огромное количество условностей у здешних обитателей оставалось загадочным феноменом. Ему было бы трудно даже предположить эту тяжёлую кабалу, что они несли всем миром, не окажись он нос к носу с этим малопонятным для себя явлением. Причём, под этим гнётом находились практически все, не замечая своего добровольного рабства или просто не отдавая себе отчёт, что скованы по рукам и ногам таким отношением к жизни. Как эта облезлая обезьяна, которая не могла сдержаться от невыносимого больше, «праведного» гнева к другому мировозрению...
Теперь, прослушав на автоответчике всё сообщение от начала до конца, Макс всё же не смог проигнорировать чьё-то беспокойство, пусть даже и несвоевременное. Он тут же немедленно перезвонил и спокойно дал понять, что занят. Пускаться в объяснения было излишним и он предложил подождать.
К полудню Макс отвёз Речел к тому месту, где подобрал её вчера. Они распрощались, не остыв до конца от вчерашней беседы и от всех своих открытий. Вероятно, Трейси не оказалось дома. Массивная калитка была заперта и Речел воспользовалась своим ключом, предварительно опорожнив почтовый ящик. Уже отъезжая, Макс заметил из окна машины, как она мимоходом рассматривает корреспонденцию. Судя по всему, они действительно были очень близки и не держали друг от друга никаких секретов. Не приходилось сомневаться, что Речел считала это жилище надёжным пристанищем, и он лишний раз мог в том убедиться.
Дружба между двумя женщинами очерчена совершенно иной канвой взаимоотношений, чем между мужчинами. Более доверительная и откровенная даже в мелочах. Макс был просто уверен, что Речел непременно поделится во всех подробностях с подругой всем этим нагромождением удивительных событий. Он ничего не имел против, прекрасно понимая их привычку жить сообща.
«...Непонятно, где их мужья или хотя бы один из них. По крайней мере, бойфренд или приходящий друг, на худой конец?»
По давно укоренившейся привычке никогда не спрашивать, он мог только догадываться, но предпочёл обойтись без пустых предположений. Все наружные свидетельства мужского присутствия в доме напрочь отсутствовали. Ни одной фотографии, которые имеются, как правило, в большом количестве в каждой американской семье. Ими обычно утыканы все возможные уголки, но тогда, в своё прошлое и единственное посещение, он так и не заметил ни одной, как и вообще намёка на ещё чьё-то присутствие. Строить свою версию не имело смысла, традиционная схема счастливой семьи - муж, жена, трое детей и собака - здесь явно не прослеживалась. Скорее, наблюдался другой сценарий, где всё ради и с помошью женщины. С этим предположением он мог бы, пожалуй, и согласиться, если бы не одно «но»...
«... Коли так, тогда каково его предназначение? Не окажись он с Речел в постели, всё бы выглядело куда проще. Две лесбиянки, их в этом городе предостаточно.»
Да и зачем далеко ходить, у Макса буквально под носом свила себе гнездо такая сладкая парочка. Правда, там декларация принципов шла открытым текстом и никто из двух женщин и не пытался скрывать свою привязанность к друг другу...
Дженифер, её подруга Сюзан и при них дворняга-кобель по кличке - Гейбл. Заселял их Макс и, увидев в первый раз крепкую блондинку с короткой стрижкой и хрипловатым голосом, а за её спиной невзрачную коротышку в полинялой майке, сразу понял, как с ними надо себя вести. Дженифер с видом красного комиссара протянула руку для пожатия и Макс почувствовал, что перед ним мужик.
«...Ей бы кожанку и маузер в деревяной кобуре.»
Если бы она вытащила кисет и заправски смастерила самокрутку, он бы тоже не удивился. Сделать такому существу комплимент как даме, повинуясь врождённой галантности, значило бы унизить её достоинство, и Макс вовремя прикусил язык.
«...Властная, должно быть, тётя..»
Он с жалостью посмотрел на Сюзан. Впрочем, та не выглядела неуверенной в себе или подавленной. Она принимала самое активное участие в обсуждении условий контракта и не было совершенно никаких оснований за неё беспокоиться. Более того, Сюзан задавала большинство вопросов и уже к исходу их встречи Макс окончательно определился, что главенствующая роль в доме принадлежит ей..
У Макса никогда не было предубеждений по поводу сексменьшинств. Он не считал их хуже или лучше себя, ему было просто наплевать, как тому калифорнийскому миллионеру на работников суконной фабрики. За время жизни в этой стране его точка зрения не только не изменилась, но даже окрепла и теперь своё отношение он выражал предельно ясно и коротко.
«... Whatever…»*
Это не было либерализмом или проявлением толерантности, такие оговорки также не имели для него никакого значения.
«....Whatever...»
Ни в Сюзан, ни в Дженифер он не находил ничего женственного, но и это отсутстствие у обеих внутренней притягательности противоположного пола его не волновало. Он был равнодушен, воспринимая одну и вторую некими бесполыми персонажами кукольного театра.
Сравнивая невольно теперь этих двух и своих новых знакомых, он чувствовал сконфуженность от такого несответствия своим прежним представлениям.
«...Что-то здесь не то. Или Речел и Трейси беззастенчиво придуриваются, или его собственный опыт не настолько богат, чтобы сделать правильные выводы.
Впрочем, какая разница? Не всё ли равно, как они живут»?
Он поймал себя на мысли, что от того, будет он знать это или нет, ровным счётом ничего не изменится.
«..Они обе не нуждаются в его советах и могут строить свои взаимоотношения так, как находят нужным.»
Прощаясь, Речел обещала сообщить ему о результатах своих поисков сразу по возвращении. Прошло уже несколько дней, как она улетела в Вашингтон, где собиралась провести какое-то время. По её словам, она даже не представляла, где искать то, что их с Максом так теперь интересовало. Они с матерью не почти, а наверняка забыли об этом небольшом пакете с письмами и, вероятней всего, он лежал где-нибудь среди ненужных квитанций и старых поздравительных открыток. Семейный архив - вещь сложная, и к нему чаще всего обращаются в спешке, пытаясь разыскать порой незначительную бумагу, имеющую сиюминутную важность.
Письма.... Это не сертификат о рождении или выплаченная закладная. Их в лучшем случае хранит одно поколение, для которого они - зеркало прошедших дней. Вообще, было удивительным, что они попали сюда, на другой континент, пережив, как и их хозяева, неудобства перемещения. Такой факт кое-что значил. Он наталкивал на мысль, что коль скоро женщина, с которой его дед был когда-то близок, сохранила переписку, значит, у них была не просто мимолетная связь.
Макс хорошо помнил всё, что рассказывала о нём его мать. Для неё самой её отец надолго остался почти мистической фигурой, полной необъяснимой притягательности. Она всегда восхищалась им, его легкостью общения как с домашними, так и с совершенно незнакомыми людьми. По её воспоминаниям Макс представлял его себе вполне импозантным мужчиной, уверенным в себе, способным очаровать женщин разного круга. При всяком удобном случае мать старалась подчеркнуть, что такие натуры - большая редкость, и те, кто хоть однажды сталкивался с её отцом и дедом Макса, уже всю жизнь оставались под влиянием его редкой духовной силы. Наверное, та бескомпромиссная независимость, что чаще всего исходит от богатого внутреннего содержания человека, резко выделяла его из общего окружения. Он мог и любил нравиться людям, не прилагая к этому совершенно никаких усилий. Это было его естество - наживать себе только друзей, а не врагов. Обладая от природы жизнерадостным настроением, этот человек заражал оптимизмом, даже если обстоятельства складывались не в его пользу. На людях он редко впадал в меланхолию и таким его запомнили многие, кому довелось быть с ним рядом. Скорее всего, под всегда ровным настроением он тщательно скрывал своё истинное состояние духа и в этом проявлялось его нежелание посвящать каждого в личные переживания.
Тот лоск, что он привёз из Парижа, оставался с ним уже навсегда. Даже на фотографиях он редко расставался с франтоватой тросточкой, и вообще, в его внешности и манере себя держать всегда присутствовал нездешний шарм. При всём при этом все отлично знали о его избирательности в общении, которая не выглядела холодным снобизмом, а была лишь уважением к собственной персоне. Вряд ли такой человек стал писать лишь бы кому...
Речел объявилась раньше, чем он её ожидал. Уже к исходу недели после их расставания она позвонила и взволнованно сообщила, что привезла письма. Их оказалось только два, написанных по-французски: одно пространное, другое короткое, без дат и без конвертов. Она их не читала, не чувствуя себя вправе приоткрыть покров этой тайны одной. Эта мысль пришла в голову Речел неожиданно, и стоило ей только прикоснуться к забытой реликвии, как она тут же поняла, что хочет это сделать именно с Максом вдвоём. Унаследованный романтизм подсказывал Речел всю трепетность этого момента, которую она не испытывала уже очень давно.
Они не стали откладывать то, чего ждали оба с нетерпением, и уже вечером Речел была у него дома. Он встретил её, немного утомлённую шестичасовым перелётом, но необыкновенно счастливую от выполненной миссии.
- Макс, это оказалось нелёгким делом. Я буквально перерыла весь дом. Моя мать о них начисто забыла и даже не могла предположить, где их можно искать. В последний раз она видела их очень давно, ещё при жизни бабушки. Вот они.
Она достала из сумки абсолютно плоский пакет, перетянутый голубой лентой. На ней виднелись уже изрядно поблекшие буквы, выведенные когда-то чернильным карандашом.
«Луизе –Флейман»
-Луиза, имя моей бабушки, -пояснила Речел, - Даже трудно себе представить, сколько времени они так пролежали. Если бы не ты, то, наверное, о них никто так никогда бы и не вспомнил.
Она аккуратно развязала ленту и подала Максу несколько листков, исписанных круглым почерком, почти без наклона. Макс не мог не заметить в нём что-то очень знакомое. Он помнил манеру письма своих родителей, но никогда не видел ничего, написанного его дедом. Почерк поразительно напоминал его собственный как две капли воды, каким он писал когда-то очень давно, используя чернильную авторучку. Он бережно и не без волнения взял письма в руки, и невольно поднёс их к лицу, вдыхая аромат давно забытого времени. К запаху пересохшей бумаги примешивался другой - пудры и духов. Похожими пользовалась его мама и он хорошо запомнил его с раннего детства. Это была «Красная Москва» - легендарный российский парфюм, что привёз когда то в «златоглавую» Август Мишель для императрицы Александры Фёдоровны, переживший революции и войны, и сохранившийся неизменным уже на протяжении почти века.
Речел заметив, как он погружается в воспоминания, заметила:
- Они лежали в бабушкиной сумке, которая пропахла от разлитого в ней когда-то флакона духов. Она не отличалась оригинальностью, но имела безупречный вкус. Теперь, улавливая в воздухе «Шанель № 5», я тут же представляю её, иронично взирающую на американские усилия удивить мир высокой моды.
- У тебя много от бабушки, - Макс не мог не пропустить мимо ушей её замечание. Речел тут же парировала:
- Как и у тебя от твого дедушки...
Это прозвучало как сигнал и Макс с нежностью поцеловал Речел в губы.
-Не знаю как ты, но я волнуюсь. Ты будешь их переводить и это будет точно так же, как будто они были только получены, и та, которой они были адресованы, читает их про себя.
Речел кокетливо улыбнулась, ей без сомнения доставляла удовольствие та роль, что Макс ей отводил Они устроились рядом, тесно прижавшись друг к другу, связанные уже другой неразрывной нитью, которая пролегла через многие годы.
* * *
«...Здравствуй, моя волшебница! Только так я могу тебя называть, вспоминая неповторимое время, что мы провели вместе. Я готов бросить всё ради одной долгожданной минуты оказаться опять рядом и осыпать в безумстве поцелуями твои руки и плечи, сгорая как спичка от нетерпения. Мне не стыдно признаться в такой зависимости, именно она делает меня избранным быть посвящёным в это страстное блаженство. Чары таинства безумных и беззвучных часов, что ты когда-то мне подарила, преследуют меня в моменты одиночества и я схожу с ума, не в силах совладать со своим желанием. Им занят мой воспалённый мозг, я погружаюсь в эти чудесные видения, с ними засыпаю и боюсь очнуться в страхе, что тебя не увижу поблизости.
Ты спрашиваешь, как мне работается? Ну что тебе сказать, моя царица? Я смотрю на холст и мне видится твоя обворожительная улыбка. Твои черты везде, их трудно не заметить и не узнать. Анри постоянно подшучивает надо мной, но я не обижаюсь, как избраннейший из смертных, кому выпало счастье познать весь восторг служить Эросу с такой изумительной жрицей.
Луиза, любовь моя, я считаю минуты...
Мне так жаль, что ты не могла присутствовать на последнем Осеннем салоне. На этот раз я выставил две своих работы. Одна из них - «Продавец каштанов» имела несомненный успех, но не сравнимый со скандальным фурором, что произвела картина Анри «Женщина в зелёной шляпе». Она здорово поддела публику. Уже потом, несколько дней спустя, он мне со смехом признался, что мы с ним были самые цветные. Об этом же твердил и Дерен. Его с друзьями мы встретили в «Ротонде». Представляешь, кто-то из критиков назвал нас хищными. Этому господину, видите ли, привиделась некоторая неумеренность в энергии красок и он посчитал их слишком резкими. Такие люди просто не понимают экспрессию. Ах Анри-Анри, мой добрый друг...Я словно ощущаю его руку на свом плече и как будто слышу его голос С некоторого времени он уже не расстаётся со словом «экспрессия», настолько хорошо оно выражает настроение творчества. Вчера мы пробродили по городу почти до утра и он в порыве откровенности поделился со мной разговором с Моро. Ты знаешь , что тот ему сказал?
«..Вам предстоит упростить живопись..»
Преклоняюсь перед предсказанием метра. Это предвидение.
Как было бы прекрасно, если бы я смог утром оказаться в твоих горячих объятиях и ласкать тебя, разомлевшую от сна. Боже, как мне хочется забыться, согретому твоим роскошным телом. Я прочувствовал его, удовлетворяя голод своей кожи, и ничто не укрылось от моего благоговейного созерцания. Нежная моя, прости мне сумбур в моих мыслях, они мешаются от одного твоего в них появления. Судьбе было угодно дать мне шанс жить в мире, где присутствует твоя великолепная нагота, упоительная и сладостная. Я раб, усыпанный милостями. Я путник, томимый жаждой, который припал к живительному и благодатному источнику. Богиня наслаждений, разомкни свои ладони и дай мне ощутить сполна их вкус на моих губах, и ты услышишь бешеное дыхание готового вырваться из груди сердца. Оно стонет и изнывает...»
Речел остановилась, переводя дух. Письмо её захватило, словно не кому-то другому, а ей оно посвящалось. Она воспринимала каждую строчку, пропитанную страстью, посвящением себе, и всё, что писал этот незнакомый молодой человек, принадлежало ей и только ей. Это у неё бешено колотилось и таяло сердце от его любви и желания.
Речел, не замечая дрожи в своём голосе, переводила достаточно быстро и иногда замедлялась, если слово было неразборчиво написано.
- Макс, я не понимаю, как они могли расстаться...
В её руках опять оказался пожелтевший листок бумаги.
«...Как скоро ты намерена вернуться, моя радость? Весь Париж только и говорит об этой выставке. Что пишут газеты в провинции? Наверное, в подражание столичному вкусу обвиняют нас в неоправданной дерзости и сознательном уходе от общественных проблем. Возмущёные тем, что, как они выражаются, мы швырнули публике в лицо банку с краской...
Ах, Боже мой! Неужели, каждый из нас не имеет права на субъективное видение? Что стоит пустая болтовня по сравнению с чёткой линией? То, что они называют примитивизмом форм и пластической деформацией, на самом деле - максимальная выразительность. Прости меня за это лёгкое возбуждение, я невзначай увлёкся, но ты так всегда меня хорошо понимала. Как я скучаю по кончикам твоих нежных пальцев! Привыкшему их согревать в своих руках во время наших долгих зимних прогулок, мне так не достаёт их теперь. Я не могу забыть тот первый поцелуй, что ты мне благосклонно подарила, укрывшись от посторонних взглядов на Пляс дю Тетр. Господи, минул уж почти год, а я всё еще нахожусь под первым впечатлением. Безнадёжно больному, мне ли не ведать природу снадобья, которое одно-единственное способно меня исцелить... Меланхолическая философия молодого мужчины - это его неудовлетворённая страсть.
Хочу поделиться с тобой одной своим выводом как невольный мыслителью Я знаю, что едва тебя опять увижу, уже не смогу более концентрироваться на холодных умозаключениях. Вот что мне пришло в голову: не всегда хороший художник делает хорошие вещи, как не всегда плохой - плохие, но никогда плохой художник не станет хорошим и никогда хороший не будет плохим. Каково? Меня распирает чувство гордости от собственной способности делать такие наблюдения. Только не говори, что я был таким всегда. Нет. Я знаю теперь, что советовать для всплеска творческих сил... Жестокую и испепеляющую душу невозможность находиться рядом с предметом своих желаний. Вот и сейчас, томимому жаждой обладания, мне требуется писать, чтобы выплеснуть накопившийся фонтан нерастраченной любви к тебе, моя Женщина...»
Речел смолкла, будто осмысливая заново эти строки.
- Макс, ты только вслушайся!
Она перечитала последние предложения.
- Твой дед совсем недалёк здесь от Фройда: перевод бессознательных инстинктов в символические формы. Тогда о психоанализе ещё мало кто знал знал. По сути дела, он пишет о трансформации энергии либидо в форму творческого подъёма, то есть - о сублимации. Занятно. Неужели открытия действительно витают в воздухе и могут быть подхвачены сразу несколькими умами? Как жаль, что я не читала этого письма раньше...
Речел задумалась.
- Когда я летела в самолёте из Вашингтона, мне вдруг подумалось, что ведь ничего этого могло не произойти, не окажись я тогда на выставке.
Макс внимательно посмотрел в её сторону.
Речел как бы раздваивалась: обычно она могла быть язвительно жёсткой в своей желчной иронии и такую её он уже воспринимал, абсолютно не представляя её другой. То, как она вела себя сейчас, было крайне непривычным. Эта внезапная мягкость и совершенно раскованная расположенность к нему, что принесли в её душу открывшиеся факты пересечения судеб давно ушедших из жизни людей, делали её неузнаваемой. Макс не знал, что и думать.
«...Какая из них двоих настоящая и чего от неё ждать в следущую минуту?»
Эта непредсказуемость только усиливала её непостижимую привлекательность.
«...Интересно, а что бы с ней произошло, не окажись ОН! тогда в том же самом месте?
Кого бы они выбрали для своей маленькой оргии?»
Макс старался припомнить всех претендентов, кто хоть как-то мог показаться ей достойным внимания.
«..На кого бы ещё она могла положить взгляд и вообще, почему они выбрали именно эту галерею?»
В другое бы время он точно не преминул её спросить об этом, но не сейчас. И хотя ему страстно захотелось узнать ответ, он ушёл в сторону от этого соблазна, так и не решив, какую Речел он предпочитает больше.
Макс продолжал с нескрываемым интересом разглядывать её, увлекаясь как и в первый раз её женской притягательностью.
- Милая Речел, если бы мы могли успеть везде. Наверняка, ты и я, как и все остальные часто проходим стороной, в полном неведении от близости своих судьбоносных моментов, которые нередко буквально за углом. Другое дело, что каждый ждёт своего и видит по-разному капризы провидения, которые могут круто изменить жизнь. У одних - это деньги, положение или что-то ещё, а у других - нечто совершенно нематериальное. Считай, что нам просто повезло. Кстати, как ты в плане неожиданного счастья?
Макс обнял её, уже не смущаясь. Его движение было уверенным и он вёл себя так, как это делают люди, уже побывавшие вместе в постели. Но не пренебрежительно- фамильярно и не с чувством собственника, а с уважением и благодарностью к тем минутам, что она посвятила ему с ним наедине.
- Я смотрю, ты человек импульса.
Речел уже небезразлично принимала его ласку.
- Макс, мы же читаем...
Она пыталась шутливо противостоять, без всякой надежды на собственные силы. Письмо он предусмотрительно отложил в сторону и про себя подмигнул его автору, как бы извиняясь за вынужденную остановку. Он был уверен, что последует молчаливое благословение - его порывы мало чем отличались от тех, что испытывал его дед при виде дамских прелестей.
Речел уснула. Оказавшись с Максом наедине, она заметно изменилась. Он более не чувствовал её напряжения, которое он отметил в ней тогда в доме у Трейси. Это наблюдение было словно продолжением его мыслей ещё каких-нибудь полчаса назад. Они опять нахлынули на него неподконтрольной сумятицей в душе и показавшаяся в тот день странность её поведения по-прежнему не давала ему покоя.
Спросить её вот так прямо он не мог.
«... Да и о чём спрашивать? Каковы её сексуальные пристрастия? Какое место в её жизни занимает Трейси? Подруга? По всей вероятности, не только».
Сцена с их красноречивыми объятиями и изощрёнными ласками стояла у него перед глазами, вызывая странные и смешанные чувства. Он не испытывал отвращения и этот невольный вуайеризм действовал на него непонятно возбуждающе.
Макс уже знал, как максимально доставить ей удовольствие и не забыть себя при этом. Они лежали, как ложки, повторяя изгибы тела друг друга и он даже слышал её лёгкое похрапывание. Это был хороший знак, женщина может вести себя так, будучи увереной в своей полной безопасности и испытывая комфорт от присутствия того человека, который с ней рядом. Её тело расслабилось и от него веяло умиротворением долгожданного отдыха. Он видел перед собой её плечо и волосы, прикрывшие часть лица. Его ладони обхватили её грудь и он ощущал ими успокоившиеся соски. Так миллионы лет отдыхало, насытившись любовью, не одно поколение мужчин и женщин, и то же самое будет потом, продолжая эту веками выверенную позу интимной близости.
Для Макса эта связь оказалась, пожалуй, тем, чего он ожидал. Несмотря на необычное начало, он мог предугадать в Речел хорошего и отзывчивого партнёра. И не ошибся. У них совпадал баланс чувственности и это сводило настроение каждого к последовательному дополнению их совместных желаний.
«... Интересно, кто она по гороскопу?
... Ярко выраженная наблюдательность и несомненная интеллигентность, как у Девы. С другой стороны, открытая и страстная в своих порывах, как Скорпион. Уверенная в себе, как Телец...
Пожалуй, в ней он может отыскать больше, чем поначалу предвидел.»
Речел спала недолго, но даже эти десять-пятнадцать минут её заметно взбодрили. Она повернулась к нему лицом и в её глазах Макс заметил неподдельное внимание к себе. Она смотрела как бы со стороны, словно на совершенно незнакомого ей человека. Нетрудно было догадаться, что происходило в её душе. Наверняка, она проецировала события из жизни своей бабушки на свои собственные взаимотношения с Максом. Даже, может, втайне фантазировала, представляя себя в той парижской квартире, где жил русский художник и встречался со своей возлюбленной. Красивая и романтическая история стала как бы её личной. Она захватила. Эпизод почти вековой давности стал прологом к невероятному и почти нереальному происшествию в её собственной судьбе, похожему больше на вымысел.
Макс почти не сомневался в её настроении.
«...Наверняка эти события ничего особенно не перевернули в её делах и привычках, но, должно быть, повеяли новизной других впечатлений. Да и для него всё, что произошло, оказалось полнейшей неожиданностью.
Опасный и тревожный момент в непосредственной близости, от которого и он так близко очутился. Для него встреча с этой женщиной стала счастливым избавлением от своего депрессивного состояния и можно было только радоваться всем этим переменам.
А что потом...?
Он уже совершенно точно не захочет жить по-прежнему, но сможет ли отказаться от всего, что так мешает ему в последнее время?
Бросить...?
Как просто на словах шагнуть за эту не всегда легко преодолимую черту. Без сомнения, сладостно думать и мечтать о шансе, предоставляемом случаем, о негаданном повороте в своей жизни с подсознательным нежеланием, чтобы он произошёл и совершенно нелегко оказаться вдруг рядом. При этом, не спасовать перед пугающей возможностью стать избранником судьбы. Не факиром на час, когда сзади спасительно маячит привычная тихая заводь, а уже навсегда оказаться по другую сторону своего приземлённого состояния со спасительным якорем добровольных обязательств.»
Макс неторопливо предавался своим размышлениям.
«... Может она была права насчёт выбора»?
Заметив, что Речел пристально на него смотрит, Макс про себя рассмеялся.
«... Ну разве об этом надо думать наедине с женщиной? И надо ли думать вообще»?
Речел продолжала его разглядывать. От неё не укрылось, что он где-то очень далеко в своих мыслях.
- О чём ты думаешь?
Макс блаженно закрыл глаза, ощущая аромат её кожи. Он жадно прижался к ней всем телом, уже полностью отключаясь от своих рассуждений.
- Жалею, что такие моменты нельзя продлить до бесконечности. Сейчас я абсолютно уверен, чего мне будет не доставать в старости.
Он легонько поцеловал Речел под грудью.
- С тобой я ещё раз в этом убедился.
Она потрепала его волосы.
- Пусть будет так, хотя я далеко не уверена, что именно это у тебя в голове. Ах Макс, я так и не знаю о тебе ничего. Ты продолжаешь отмалчиваться. Скажи мне, ты всегда добиваешься своего?
- Стараюсь.
Тепрь Речел задумалась о чём-то своём.
- Мне нравятся целеустремлённые мужчины. По крайней мере, в том, как проявляется их настойчивость, я могу определить степень их жажды жизни.
- Однако, нам пора, я сгораю от нетерпения опять погрузиться в мир мыслей и чувств человека, который пишет такие проникновенные и интересные письма.
Они остались в постели. Речел села и подложила себе пару подушек под спину. Она аккуратно обернула вокруг себя одеяло и вновь принялась за чтение.
«...Как странно, что всё это я понял только сейчас. Неужели только на расстоянии возможно разглядеть то, что без всякой удобной подсказки так видимо невооруженным глазом?
Я не так давно познакомился с Жоржем Руо. Преинтересная встреча. Он тоже выставлялся в Салоне. Собственно, Анри мне говорил о нём уже давно, он кстати, шлёт тебе поклон.
Они знакомы много лет, ещё по Академии Изящных Искусств. Жорж тоже учился у Моро и был одним из его любимых учеников. Поначалу он мне показался немного непонятным, как и его работы, полные какого-то трагизма обречённости. Такое впечатление, что в его персонажах присутствует неукротимая сила зла и вот- вот откроется её таинственная жуткая суть. Такое настроение я испытывал, когда тяжело хворал в детстве, и уже потом его отзвук нет-нет и всколыхнёт непонятным напоминанием безотчётного страха болезненных сновидений. В этом его сила - так влиять на состояние духа: не столько угнетающе, а словно с вопросом. Я проговорил с ним не более часа и не мог отделаться от впечатления, что передо мной смиренный апостол. Даже глядит он как-то отрешённо, но всё равно чувствуешь его внутреннюю силу. Вообще, мне везёт на подобные встречи в последнее время. Своего «Продавца каштанов» я писал тоже с не совсем обыкновенного человека. Как-то прогуливаясь по Елисейским Полям, совсем недалеко от площади Согласия, я случайно встретился взглядом с незнакомцем. Он сидел возле жаровни с каштанами и продавал их, складывая кучками в небольшие кулёчки. Под жаровней тлели угли, мерцая красноватыми язычками пламени и притягивали к себе этим блеском спокойного огня. Я невольно загляделся и когда поднял глаза, тут же наткнулся на его взор, но не пустой, где не читается ровным счётом ничего, а глубокомысленный и сосредоточенный. Мы так смотрели друг на друга несколько мгновений, но уже и этого было достаточно, чтобы у меня в секунду родился образ, который я по памяти набросал двумя часами позже. На следущий день хотел продолжить работу, но увы, не смог. Мне нужен был толчок, чтобы докопаться до сути и я вдруг понял со всей очевидностью, что должен опять взглянуть ему в глаза. Я нашёл его на том же месте. Увидев меня, он вероятно, узнал моё лицо, но не подал виду, а продолжал своё нехитрое дело. Не помню, как мы разговорились, но наша беседа затянулась. Нечасто встречаешь таких людей и уж подавно неподвластны игре воображения все перепетии, в которые они попадают. Человеком он оказался учёным и образованным, а что касаемо его теперешнего занятия, так он спокойно это воспринимает, как некий турбуленс в своей жизни. Как тут не вспомнить себя, оказавшегося в Париже впервые. Я признался ему, что здесь не случайно и хочу написать его, если он не против. Он в ответ лишь рассмеялся со словами:
- Никто не может запретить смотреть, а на умение видеть не требуется ничьего позволения.
Само провидение пожелало мне отыскать его среди множества других. Теперь я уверен до конца, что ничего не может быть запланированным. Только случай способен награждать. Я провёл с ним рядом несколько дней. В один из них он угостил меня вином, которое мне не доводилось ещё пробовать. Я было стал отказываться, уж очень не хотелось загубить день бесцельным служением Бахусу, когда впереди столько работы, но он был неумолим.
-Вино Мариани!
Вот увидишь, как силы твои возрастут, когда ты испробуешь этого удивительного и благословенного напитка...
Ловко откупорив бутылку, мой новый знакомый хитровато прищурился и пообещал вторую, им припасённую. Мы их опустошили и я нисколько не сожалел. По твоему приезду раздобуду непременно такое же, оно вызывает прилив необыкновенной бодрости. По вкусу вроде обыкновенное бордо, но какой источник энергии! Я пристроился с мольбертом возле жаровни торговца и без устали проработал несколько часов, чувствуя одержимость, хоть мне и свойственную, но не в такой степени.
Эта работа далась мне нелегко, но думаю она того стоила. Никогда не испытывал столько трудностей, чтобы передать настроение модели, и только бесконечно манипулируя цветом, отчасти добился своего. На прощанье он мне совершенно серьёзно, как бы предрекая, тихо сказал:
- Это полотно прославит твоё имя! Пройдёт много времени, пока это случится, но знай, с ним к тебе придёт известность...
По странной причине я ему поверил, хотя всегда с большим скептицизмом относился к пророчествам. Уже после выставки я пытался отыскать его, но тщетно, он бесследно исчез, и только тёмные пятна от просыпавшихся углей из его жаровни на тротуаре, где он сидел, да привкус вина Мариани, с которым он меня познакомил, напоминают мне теперь эту встречу...
Ах, моя нежная, как я скучаю по тебе и с этим мне совладать всё сложней. Скажу по большому секрету, я уже вынашиваю одну идею и непременно хочу её воплотить в новую работу. Там будешь ты и я. Меня иногда терзают необъяснимые предчувствия, как будто мы не вместе. Прочь, прочь от таких видений. Это хандра, от которой я излечусь немедля по твоему возвращению...»
Речел остановилась, переворачивая лист. В то время как она читала, Макс почти непроизвольно наблюдал за выражением её лица. С него исчезла уверенная ирония и теперь в её глазах светился тихий восторг, как будто с каждой новой строкой она всё сильнее проникалась благодарностью, что судьба ей подарила эту встречу. Вот так, ни с того ни с сего. Щедро и, казалось, ничего не требуя взамен.
Он продолжал вглядываться в Речел, пытаясь угадать её мысли.
«...Вполне возможно, письмо погрузило её в гущу волнующих событий, которые когда-то мельком проскользнули сухими фактами из курса истории искусства. Без должного внимания с её стороны и уж, конечно же, без всякой своей личной сопричастности. Наверное, только теперь она поняла, что за каждым именем стоит отдельная человеческая судьба, а не просто имя художника, как бирка, в виде обязательного дополнения к признанному шедевру и объекту капиталовложения.»
Её голос зазвучал снова.
«... Мне даже не трудно представить, как это произойдёт. Я буду ждать тебя на вокзале Ла Сьота, среди многих других прогуливющихся по перрону, как вдруг, словно из кадров братьев Люмьер, окутанный паром, покажется локомотив, замедляя ход и пряча в своей утробе исполинскую силу. Я увижу тебя издалека, в твоей любимой роскошной шляпке от Пуаре, её не спутать ни с одной другой, потому как она на такой как ты прелестнице. У меня замрёт и станет таять сердце от сладкого предчувствия, что не пройдёт и часа, как я буду с упоением помогать тебе расстёгивать эти многочисленные крючки на корсете, изголодавшийся и ненасытный. Прости мне такое откровение. Я нахожусь в мире своих образов, где проживаю их жизнь, и вот теперь у меня добавился ещё один.
Пишу это письмо с перерывами. Мне кажется, оно связывает меня с тобой и я не хочу добровольно отказаться от этой возможности. Оно, отложенное в сторону, пролежало на моей конторке несколько дней. Всё время я подходил и думал, что очень бы огорчился, если бы поспешил его отправить, а так я могу продолжать, чувствуя твоё постоянное присутствие.
Второго дня узнал, что продалась моя картина «Портрет на фоне иконы». Я был к ней очень привязан. Писалась она легко и воспоминания о работе над ней носят самый отрадный характер. Это был мой первый парижский год...
Покупателем оказался некий анонимный господин из Санкт-Петербурга, который пожелал остаться неизвестным. Я уже по ней скучаю, как по собственному ребёнку, покидающему родительский дом. Приятно сознавать, что тебя оценили, но примешивается и иное, когда понимаешь, что для этой картины начинается другая жизнь и своя собственная судьба...»
- Речел, постой!
Макс прервал её на секунду.
- Ты уверена в переводе названия этой картины?
Она ещё раз прошлась глазами по письму.
- Абсолютно.
«Женщина на фоне иконы». Тебе оно что-то говорит или как-то знакомо?
Макс усмехнулся.
- Не просто знакомо...
Мать мне рассказывала одну историю, связанную с этой работой. В конце Гражданской войны по воле случая эта картина оказалась в том же городе, где жил мой дед. Он случайно наткнулся на неё в одном из антикварных магазинов. Для тех, кто бежал от советской власти и от наступавших частей большевиков, здесь был последний форпост прежнего и канувшего навсегда времени. Когда на карту поставлена жизнь, уже не до коллекционного фарфора и живописи. Происходит переоценка всех ценностей. В ту пору в небольшом портовом городе скопились шедевры столичного масштаба. Кстати, некоторые из них там так и осели, заняв достойное место в нынешних музейных коллекциях. Среди хаоса смены власти - завалы случайных вещей, и среди них - его работа. Представляешь, как он обрадовался?! Не было и речи, чтобы её не выкупить. Он буквально умолил хозяина магазина её придержать, пока ему удастся собрать всю сумму. Наверное, продавец подумал о нём, как об умалишённом.
Речел беспокойно уставилась на Макса.
- Удалось?
- Он обегал полгорода в поисках таких денег, пока всё-таки не наскрёб всё. Впрочем, очередь покупателей не стояла. Люди были встревожены и напуганы, и хотя в городе продолжала протекать с виду нормальная жизнь, очень многим было понятно, что надо ждать перемен. Картину, завёрнутую в какое-то рваньё, он бережно принёс в дом родителей. В итоге, она оказалась единственным, что у него теперь было, как память о его парижском периоде жизни. Неразрывное звено, воплотившее в себя так много сбывшихся надежд.
- Где она теперь?
Макс вздохнул.
- Не знаю. После его смерти семья нуждалась в деньгах и мать её продала. Она не хотела, но, к сожалению, так сложились обстоятельства. Потом я увидел её в доме одного коллекционера, лет пятнадцать назад. Очень запоминающаяся, выполненная на доске красного дерева. Не совсем традиционная для его творчества. В ярких и сочных тонах. Я хотел её выкупить, но нынешний владелец картины не был таким же сговорчивым, каким много лет назад оказался тот самый хозяин антикварного магазина. А жаль...
Эта картина много значила для моего деда. У него несомненно был дар портретиста, и хотя работ такого плана было немного, мне они нравятся больше всего.
Потом семья коллекционера перебралась сюда в Америку. Возможно, картина сейчас где-нибудь в Нью-Йорке или где-то ещё, если им удалось её вывезти.
- Что значит «удалось»? Ты считаешь, что у них не нашлось в чемодане места?
Ну что было на это ответить. Как объяснить, что в то время, когда советская система ещё не пережила закат и не развалилась, люди не могли распоряжаться по своему усмотрению тем, что им принадлежало.
- Речел, не забывай, что пятнадцать лет назад в России были совершенно другие законы. Произведения искусства музейного уровня из частных коллекций были собственностью государства и не подлежали вывозу за рубеж.
Макс умолк и призадумался на секунду.
- Я никогда не отличался верноподданническими настроениями, но до сих пор не уверен, что такое положение не было правильным. Наверное, это то, как я понимаю патриотизм и, признавая эту установку, мне удаётся возвыситься до понимания уровня национальных интересов. Разбазарить легко, собрать труднее.
Он виновато посмотрел на Речел.
- Прости мне мою высокопарность.
Она подвинулась к нему поближе и с иронией заметила.
- По-моему, Россия - это инкубатор идеалистов.
Макс, как бы вспоминая что-то своё, медленно произнёс:
- Возможно, а скорее, так оно и есть. Одни видят хамство и переживая нанесённые обиды, утверждаются в своём негативном восприятии этой страны, другие понимают, что власть это люди, не обязательно всегда самые честные или достойные, по которым нельзя судить о величии нации.
Речел немного смущённо взглянула ему в глаза.
- А ты далеко не прост...
- Как оказалось, нет.
- И знаешь себе цену.
- Мужчине не стоит себя недооценивать, если он претендует на это звание.
Она улыбнулась.
- Я начинаю испытывать чувство гордости за свою семью. Нам посчастливилось соприкоснуться с непосредственностью. Моя бабушка положила начало и я приняла эстафету.
Речел опять устроилась поудобней и взяла отложенное письмо.
- Давай читать дальше.
«...Ты знаешь, мне пришло в голову, что я точно верю в судьбу. Ещё в детстве мне казалось, что она меня не оставит, не бросит как пасынка, а позаботится и обласкает, заметив моё усердие и прилежность. Вот я и старался как мог, уверовав, что у нас с ней договор. Мне нисколько не удивительны мои нынешние события, всё это - то, что непременно должно было со мной произойти. Я даже видел во сне запруженные незнакомые улицы и себя в их разношёрстной толпе с треногой и этюдником. Мне полюбились эти щербатые мостовые с проросшими кустиками чахлой травы, совсем как та, что виделась из окна дома, где я родился и взял впервые в руки кисть. После Мюнхена с его чинностью и всепроникающим порядком я почувствовал себя в Париже очень уютно, как будто вновь очутился в месте, мною любимом и дорогом моему сердцу. Словно опять вдыхаю знакомый воздух своего родного города. Он так похож на Париж: и по архитектуре, и по настроению, недаром, его основателем был неаполитанец, а планировщиком - француз. Та же благородная сдержанность красок тенистых улиц. Эту смену цветов дня, от холодных синих рассветов до расплывчатой гаммы теней, которые проявляются с каждым часом и набирая силу уже звучат каждая по-своему, мне не спутать ни с одним другим местом. Я знаю, городские кварталы - это моя стихия и нисколько не сожалею о том. Меня даже пугает порой сочность палитры бескрайней перспективы. Можно сколько душе угодно вглядываться в прозрачность воздуха только лишь для того, чтобы почувствовать собственную беспомощность состязаться с природой, где проигрывает любое человеческое умение компоновать самое невероятное. Наверное поэтому я не тяготею к пленэру, а предпочитаю замкнутое пространство...»
- Знаешь, Речел...- Макс остановил её - теперь я понимаю многие его картины. Он как будто избегал дневного света и находил изысканность в приглушённых тонах. Даже уличные сцены - это обыкновенно вечер, без истеричности прямых солнечных бликов. Никогда бы не подумал, что мои собственные догадки смогут найти подтверждение в его словах. Прости, что я тебя перебил, но мне мне хотелось с тобой поделиться.
- Ах, Макс!
У Речел повлажнели глаза.
- Это письмо теперь переживает вторую жизнь. Я везла его для тебя, но как теперь понимаю, оно мне открыло глаза на то, о чём я даже и не подозревала.
«... Луиза, милая, я даже не догадывался, что так будет тебя не хватать. Только с разлукой понимаешь свои привязанности. А может быть, для того нам и дано оказаться вдали друг от друга, чтобы не привыкать к каждодневной возможности ощущать свою близость, сделав её доступной? Без всякого сомнения, во мне присутствует всё та же острота эмоций и то же самое влечение, что так когда-то всколыхнуло мою душу. Нет вру. Оно гораздо сильней и теперь заполняет меня всего без остатка. Сейчас это не просто результат игры воображения, а поглощающая страсть, осознанная и неутолимая. Я готов до бесконечности говорить о ней с тобой, до полного самозабвения, лишь бы только сократить хоть на немного время расставания.
Вчера нежданно испортилась погода и весь день накрапывал мелкий дождь. Мы с Анри отменили нашу прогулку и я просидел всё утро у него в студии. Она уставлена невообразимым количеством предметов из Марокко. Не представляю, где он всё это понабирал, чтобы так умело декорировать комнату. Здесь есть всё, на чём может с удивлением остановиться взгляд европейца. Даже кривые кинжалы в ножнах на стенах, украшенные какими-то жуткими по виду камнями, а в углу на низком столике - ребаб и барабан-тамбур. Того и гляди, что из-за шторы появится смуглая танцовщица и будет под звуки шейхата утешать взор, лаская его неожиданно откровенными поворотами и изгибами тела. Ты помнишь его увлечение скульптурой? Он его не забросил и говорит, что находит в этом занятии новое постижение форм. Я склонен с ним согласиться, он действительно пишет в другой манере и теперь в изображении человеческого тела всё чаще прослеживается гармония Поликлетова канона. Это чувствуется в равновесии работ и тут же придаёт им характер завершённости. Не думай, что такое единомыслие у нас абсолютно во всём. Несмотря на мою уживчивость, мы иногда спорим, и крепко. Стоило мне поделиться с ним своими муками над передачей характера «Продавца каштанов» и моими экспериментами с цветом, как он тут же безапеляционно заявил:
- В простоте цвета - его сила. Чем меньше примесей, тем глубже смысл...
Спорное определение. Оно не может быть верным применительно ко всякой картине и иногда именно медленное угасание или наоборот всплеск краски доводит настроение до того необходимого уровня, что пытаешься передать. В нюансировке света я вижу тональную культуру любого произведения. Это не имеет ничего общего с фотографическим повторением натуры, и даже извращая модель, я усиливаю моё собственное понимание предмета.
Минуло около года с момента его выставки у Воллара. Мы с ним вспоминали те дни и он без всякого смущения сказал, что очень волновался накануне. Распросил его о Руо и поделился тем впечатлением, что на меня произвёл этот человек. Анри даже не удивился моему восприятию и вместо ответа посоветовал мне на досуге почитать Леона Блуа. Я, кажется, немного слышал о нём, но не припомню от кого...
- Макс, ты в курсе дела, кто такой Блуа? Мне это имя незвестно.
Речел старалась проследить все детали.
- Французский католический писатель конца девятнадцатого, начала двадцатого века. Я не читал, в России мне он не встречался в переводе, но знаю о нём из сочинений Бердяева. Кстати, Бердяев - один из очень интересных и самобытных русских мыслителей и в своих работах он касается философии христианства Блуа. Пожалуй, это не имеет никакого отношения к моему деду, он был бесконечно далёк от какой-либо религии и тем более от философских изысканий в этой области. Его верой было искусство.
- Макс, что в России все такие умные? Ты начинаешь меня пугать.
Он рассмеялся.
- Нет. Просто моё поколение отличалось повышенным интересом к чтению, а я ещё влезал в дебри философии. Могу даже признаться, что нисколько не сожалею об этом. У того же Бердяева есть одна замечательная мысль, которая я думаю, тебе понравится:
«...Творчество есть победа над похотью жизни..»
Ещё один взгляд на место художника в этом мире. Кстати, я не согласен, уж очень от такого высказывания веет аскетизмом.
-Вот как?
У Речел возникло желание его подразнить.
- Да. Для меня жизнь напоена ароматами и художник как никто умеет их улавливать и передавать, оставаясь при этом самым обыкновенным человеком с простыми и понятными общеизвестными проявлениями. Мой дед был таким, насколько я могу судить по описаниям его близких.
Творчество - это уход в другую реальность, но той же самой личности. Это не победа над низменным и обыкновенным, это способность распознать там незамеченное другими. Для художника не существует дурацких ограничений. Он всегда, как реальность, политически некорректен. По настоящему великие произведения - это жизнь без ретуши, и выставляя такое, художник не может рассчитывать всегда на положительную реакцию. Кому хочется знать о себе всю правду? Яростное неприятие толпы лучше её ленивых и равнодушных аплодисментов.
Макс не заметил, как начал говорить с подъёмом, воодушевляясь от своей точки зрения.
- Ты предполагаешь безусловную правоту творческой личности?
Речел насмешливо прервала его пламенную тираду. Это его нисколько не смутило, лишь охладило пыл и вернуло к привычке смотреть на всё иронично, и по возможности, с допустимым в обстановке юмором. Он подпёр подбородок ладонью и уже весело взглянул на Речел.
- Отнюдь. Я же сказал: всё, что присуще каждому, живущему на этой, как принято говорить, грешной земле. Ошибки в том числе.
Во взгляде Макса что-то поменялось. Он как будто потерял на минуту мысль, вернее, им уже завладела другая. От Речел это не ускользнуло, да и как ей было не заметить перемену, которую так легко предсказать у мужчины на исходе третьего часа любовного свидания.
Макс, не меняя тона, продолжал:
- Но вот я о чём думаю...
Она притворно удивлённо подняла глаза:
- И о чём же?
Он картинно вздохнул.
- Наверное, я покажусь неоригинальным и, пожалуй, примитивным...
Он нашёптывал ей последние слова, привлекая к себе. Речел со смехом уже скользила по подушкам вниз.
- У тебя в роду никого не диагностировали как сексуально невоздержанного..?
Время летело незаметно и вскоре они проголодались. Макс принёс закуски и бутылку белого вина.
-Узнаёшь?
Он повернул этикетку в сторону Речел.
- Тот же «Монтраше», каким нас угощала Трейси. Ей нельзя отказать в хорошем вкусе...
Макс не мог не придать своим словам многозначительность.
- А ты опасен.
- Нисколько, я только внимательно прислушиваюсь к твоим желаниям.
- Не пренебрегая своими.
- По-моему, они полностью совпадают. Как сказал бы мой талантливый предок, божественная гармония...
Речел сознательно промолчала и только после того как они удовлетворили свой голод, она спросила.
- Ты продолжаешь много читать?
Макс улыбнулся.
- Постарайся сама на это ответить. Могу лишь сказать, что передо мной теперь только одна книга и её я предпочитаю всем остальным. Мне кажется, её по- настоящему понимают только те, кто действительно стремится к освобождению своего духа.
Речел, не скрывая усмешки, сделала вывод:
- Значит, много...
Я так и думала...Философы - одиночки или одержимые теологи, и ты среди них.
Макс поднёс свой бокал к её, который она держала в руке.
- Как вам будет угодно, сударыня!
Речел откровенно получала удовольствие от всего. От отсутствия скуки, которая её настигла и заставила страдать в последние пару месяцев, от того, что не была больше в плену однообразия развлечений, но самое главное - от присутствия в своей жизни достойного партнёра. Не по деньгам, с этим слава Богу, она справлялась самостоятельно. Вся эта история оказалось настолько необычной, что не ступить ей навстречу было бы преступлением против себя. Письмо как катализатор ускорило неизбежное развитие событий. Взволнованность от всего, что она узнала в последние несколько часов, немного улеглась, но всё равно Речел продолжала себя ощущать растроганной и гордой от шанса приблизиться к далёким и известным событиям. Не со стороны, а как полноправная наследница, как их участник, пусть даже много лет спустя. Она смотрела на все приготовления Макса, на то как он легко и естественно управляется с посудой, наполняет бокалы, подаёт ей салфетку, в конце концов, как он непринуждённо справляется с ней, как с женщиной, и опять словно представляла себя в той парижской студии, где, наверное, похожий на него мужчина тем же образом сумел до краёв заполнить безмятежным счастьем сердце её бабушки. Она украдкой опять взглянула в его сторону. Макс внимательно рассматривал небольшие листки, исписанные от края до края.
- Речел, как ты относишься к графологии?
Она вздрогнула, отвлечённая неожиданным впросом.
- Что ты имеешь в виду?
- Посмотри, в тексте нет пропусков и полей. Это очень показательно и, несомненно, характеризует его личность.
Он подумал что-то про себя.
- Я думаю, что у нас много сходства. Я пишу точно так же, не оставляя пробелов.
Наверное, он, как и я, любил наполненность своей жизни, не делал ничего вполсилы, как и хотел получить взамен всё, без остатка.
Он протянул Речел письмо.
- Мне кажется, они подходили друг другу, я чувствую это по его настроению.
«...Остаток дня я провёл за работой. В такие серые дни особенно хорошо думать. Я легко могу сосредоточиться и даже не замечаю ничего из того, что происходит вокруг. Всё мешается в монотонный шум улицы за окном, до которого мне нет никакого дела. Даже просиживая перед мольбертом, я не перестаю мысленно с тобой говорить. Иногда моё вдохновение видится мне тяжёлой каплей краски на мастихине. Стоит только поместить его вертикально, как эта капля, удлиннясь, поползёт вниз и уже оторвавшись, разобьётся о поверхность холста. Я знаю, что должен выносить идею, перестрадать ею, пока не окажусь в той самой точке, где выйдет наружу вся суть. Это не моментальное впечатление увиденного - вот только сейчас... Нет, это долгое и пристальное наблюдение. Я пришёл к выводу, что мне надо изучить натуру, вникнуть, только потом я уже доподлинно знаю, что хочу выразить.
Как важно, что ты со мной, любовь моя. Лишь бы поскорей тебя вновь увидеть. Такой длительный срок вреден для нас обоих. Я хронически болен от таких расставаний и уже почти не в силах дождаться заветного часа. Осыпаю тебя поцелуями, всю до кончиков ногтей. Твой Тео.»
* * *
Речел закончила последнюю фразу и в молчании оперлась на спинку кровати. Только теперь она почувствовала, что продолжает оставаться под воздействием письма. Вольно или невольно её захватило всё, что касалось этого русского художника. Она даже не могла предполагать, как тесно его творчество и жизнь были связаны с зарождением французского фовизма.
«...Подумать только, он встречался с основателями этого течения, был непосредственным участником выставок и варился с ними в одном котле.»
- Макс, неужели у вас в семье не сохранилось ни одного документа?
Речел не могла поверить, что ничего нет.
- Увы. Он уехал из Парижа налегке, как отправляются на несколько дней в пригородную гостиницу, собираясь в скором времени вернуться. В руках ничего лишнего, только небольшой саквояж и трость.
К тому времени он уже был членом жюри Осеннего салона и надеялся приступить к своим обязанностям сразу по возвращению. Впрочем, и других дел хватало. Незаконченные работы, которые предстояло завершить к выставке, планы на будущее... Закрыл студию и оставил ключи консьержке. Думал, совсем ненадолго, а оказалось навсегда.
- Ты так спокойно говоришь об этом.
- Речел, он не умер, как творческая личность и даже попав в изоляцию от привычного ему мира, продолжал много работать.
То время перемололо не одну судьбу. Он состоялся, как художник и как человек, и это главное.
- Он мог стать всемирно известен. Ему хватало таланта. Тебе не кажется это несправедливым?
Макс стал серъёзным.
- Речел, один очень неглупый ирландец когда-то заметил:
«..Жизнь никогда не бывает справедливой. Для большинства из нас так оно, пожалуй, и лучше.»
Это к вопросу о справедливости. Я надеюсь, ты не питаешь иллюзий по поводу мироустройства и не состоишь в членах коммунистической партии?
Я кстати, придерживаюсь того мнения, что отношение к справедливости носит крайне субъективный характер. Раздели стакан воды поровну и для одного он будет наполовину полным, а для другого наполовину - пустым. Люди видят в жизни не абстрактное стремление к всеобщей гармонии и не желание чьего-то гипотетического счастья, а вполне конкретную цель отстаивания собственных интересов.
Что же касается известности, то как сказал Бальзак:
«...Слава - солнце мёртвых.»
Я специально привожу эти афоризмы. О таких вещах люди задумывались так часто, что теперь трудно сказать лучше. Слава... Очень условная субстанция. Человек просыпается знаменитым благодаря своему гению, но и это же возможно, вследствие своего злодейства.. В любом случае история сохранит имя. Кстати, ни в том и ни в другом случае слава не является самоцелью. А ведь бывают и такие, как Герострат...
Я не думаю, что у моего деда возникали сомнения по этому поводу и считаю, что всё случилось именно так, как должно было произойти. Пусть во мне говорит фаталист, но именно все предшествующие события предопределили его жизнь и его к ней отношение. Один из молодых людей, с которым он встретился в России после своего возвращения - талантливый фотограф и художник, сумел вырваться оттуда и после ряда мытарств обосновался в Париже. В сорок втором году его арестовали и поместили в концлагерь Дранси недалеко от столицы мировой культуры, куда он так рвался, а ещё через какое-то время его отправили в Освенцим.
Так скажи мне, стоило ли бежать и терпеть лишения, чтобы вскоре взвиться дымом над трубой крематория? Это судьба, а от неё не скроешься.
Речел вся как-то поёжилась.
- А я и не предполагала, что ты так веришь в предначертание.
- Верю.
Они решили отложить чтение второго письма на завтра. Впечатлений было предостаточно. Речел ешё раз просмотрела работы, что Максу удалось вывезти и долго не могла оторвать от них своё внимание.
- Не правда ли, ты теперь их видишь по другому?
Он обратился к ней, заметив её пристальный интерес.
- Всегда, попадая в музеи, я думаю о том, как мало мы знаем о художнике, как о личности, как о человеке, а ведь в каждой картине - кусок жизни, до которой уже никому нет дела. Творчество - это погружение вовнутрь своей натуры, а не выплёскивание чувств наружу. И всё только ради себя, а не для зрителей, и уж конечно же, не для поколений. А ты говоришь, слава, известность... - иронично закончил Макс. Речел не ответила и начала одеваться. Она решила, что проведёт ночь в доме у Трейси. Она не хотела ничего объяснять и он не настаивал.
* Всё равно, без разницы, всё что вам будет угодно.( Амер. разг.)
- Глава 6 -
Макс остался один. С уходом Речел понемногу, сама собой незаметно улетучилась лёгкая и игривая атмосфера, которая обволакивала его в присутствии этой женщины и он опять оказался в плену несколько убогой действительности. С тем, что она не радовала, а иногда даже угнетала, приходилось считаться как с неизбежными издержками, которые рано или поздно возникают на хорошо оплачиваемой, но нелюбимой работе. Вернувшееся неважное настроение служило прямым подтверждением его мыслей по этому поводу каких-нибудь пару часов назад. Макс не принадлежал к этой части своей жизни, но терпеливо не сопротивлялся и причиной своего бездействия видел полное отсутствие хоть какой-нибудь мало-мальски приемлемой альтернативы. Тяжеловесная инерция дней, похожих один на другой, неумолимо вовлекала его в своё тупое движение, остановить которое ему было не под силу. Его словно затянуло мощной струёй воздуха и в противоестественной позе прижало к земле. Безрезультатные попытки противостояния проходили впустую и закончившись ничем, не давали ему никакой возможности вырваться, чтобы наконец сделать шаг в сторону. Оттого Макс и чувствовал себя заложником обстоятельств.
Досадное неудобство неизбежно тяготило его и вносило естественный разлад в повседневное состояние духа. Так после прогулки в центре города возвращаешся к себе на пыльную, скучную окраину с индустриальным пейзажем и бредёшь с тоской по уши в грязи, вспоминая в глухом безнадёжье время, проведённое среди прекрасных памятников архитектуры. Подобные раздумья посещали его с прогрессирующей частотой, вызывая недоумение по поводу собственной апатии. Сейчас он старался себя приободрить и незаметно ему удалось выйти из своего подавленного состояния. Поразмыслив, он пришёл к разумному выводу, что не стоит хандрить, а отыскивая позитивное начало, всё же нужно стараться смотреть на всё с любопытством философа.
Что ещё остаётся человеку, глядящему на полноводную реку, которую он не в силах переплыть, а самое главное, совершенно не уверенному в том, что ему нужно перебраться на другой берег?
Мир нравов его жильцов, с которыми ему приходилось ежедневно сталкиваться, здесь открывался ему изнутри, как бы со дна, откуда хорошо просматривается на свет вся взвесь в толще воды. Такое недоступно глазу в условиях, где человек заранее подготовлен, ну, скажем, с коллегами по работе. Там каждый - как в камуфляже, поди разбери, что находится под набором дежурных фраз и непроницаемой улыбкой. В этом многоквартирном доме он оказался словно в огромной коммунальной квартире, где все поголовно присутствуют на кухне и в спальне друг у друга, и не считают такое положение дел бестактным вторжением в область сугубо частную, а потому закрытую от постороннего глаза. Главным было - понапрасну не усложнять и по возможности с юмором воспринимать традиции американского общежития.
Новостью дня на этот раз стал очередной ухажёр Керен, той самой, со списком рекомендацией, где отловить самца. Она не потратила время впустую и ей ещё раз кисло улыбнулась судьба, ниспослав очередного ненадёжного мужчину.
В преднамеренной любви - как на рыбалке. Один ловит, другой попадается в сети, но не стоит ждать, что невод принесёт золотую рыбку, как и самой рыбке, если всё же с ней случилось такое несчастье, не следует расчитывать, что её отпустят...
Каждый вечер Керен гордо фланировала мимо соседей с новым кавалером, всем своим видом излучая любовь, что нашла её сердце.. Те провожали их взглядом и делились между собой предположениями о продолжительности её очередного романа. Этот похоже, застрял надолго и даже перевёз свой нехитрый скарб в виде тяжеленных ящиков цвета хаки. В таких обычно хранят артиллерийские снаряды.
«...Где он интересно, их спёр?
А может, этот «пассажир» в прошлом служил в армии и там разжился всем этим добром?»
Увидев его впервые, Макс примерно так и подумал. Крепко сложенный, аккуратно выбритый, с короткой стрижкой ёжиком. В таком могла присутствовать «военнная косточка». Керен, очевидно, серьёзно на него поставила и Максу от всей души было жалко этого беднягу.
«..Влип!
Теперь у него два выхода, или подчиниться суровой необходимости и стать законным супругом, или, как другие, позорно сбежать. Хорошо, что ему не отказали от постели в жёсткой и ультимативной форме
«Только через брачный сертификат!!»
Впрочем, такое бесчеловечное условие уже давно себя изжило даже среди пуритан. Если общество прокламирует христианскую мораль и находит для себя возможным обсуждать приемлемость однополых браков, то стоит ли говорить о таком анахронизме, как женская честь в том неизменном понятии, которое переходило из поколения в поколение. Хорошо бы полюбопытствовать, кому служат те, кто корректирует прежде бескомпромиссные истины?»
Как бы то ни было, одухотворённая невеста готовилась преподнести своему избраннику редкий по значимости подарок . Это было второй новостью, которая напоминала точь в точь традиции свадьбы в молдавском селе, когда все от мала до велика должны узнать о непорочности невесты! Вот и Керен туда же. Ни больше ни меньше, она решила подарить жениху свою девственность! Нет, Керен вовсе не была безгрешной до того и не проводила в неустанных молитвах все свои дни и ночи напролёт. Напротив, она прекрасно знала различие между полами и весьма охотно пользовалась заложенными в неё инстинктами. Несложное и относительно недорогое хирургическое вмешательство возвращало ей невинность и она девушкой приносила на алтарь любви залог своей чистоты и целомудрия. О готовящейся операции знали все жильцы дома, включая малолетних, которые не могли дождаться, чтобы, наконец, потерять то самое, за что Керен теперь платила деньги находчивым докторам.
Макс откровенно недоумевал. Сначала его поражало такое отсутствие всякой стыдливости и норм приличий, но вскоре он понял, что это вовсе не издержки общественной нравственности, а элементарная этическая недоразвитость, возводимая в ранг отсутствия предрассудков. О подобных вещах было принято говорить свободно и не стесняясь, как не стесняются дикари своей близости к животному миру. Явление отнюдь не локальное, ограниченное этими сорока квартирами. Очень похоже, с той же деловитостью беззастенчиво объявляли во всеуслышание о чуть ли не недельной беременности. «Безумно важная» новость, как правило, тут же попадала на обложки глянцевых журналов, если будущая мамаша проявила прыть не только в постели, но и в Голливуде, и имела шанс засветиться на большом экране.
«...Ну на хрена кому-то нужно знать о таком глубоко интимном факте, кроме очень близких людей и тех, кого это может непосредственно касаться? Что за странная тяга публики к подглядыванию и подсматриванию»?
До такой степени бесцеремонное вторжение в самое сокровенное для Макса было шокирующим обстоятельством. Что-то туземное сквозило в полуоткрытых животах потенциальных рожениц, выставляемых бесстыдно напоказ в общественных местах. Некрасиво смотрелись эти будущие матери с набрякшим, готовым вот-вот лопнуть пупком из под коротких поддёрнутых футболок, но куда уродливее выглядело их явное желание заявить прилюдно о факте успешного зачатия.
Образ мадонны не может зародиться в душе мужчины при виде женщины в набедренной повязке...
Повинуясь золотому правилу, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, Макс старался не обращать внимания на неожиданные сюрпризы массового сознания. Везде мир делится на тех, кто его принимает каким он есть и следует установленным правилам, и на тех, кто живёт сам по себе, не вдаваясь в те области, которые по какой-то причине отвергает натура.
Несмотря на уже довольно долгое время, проведенное Максом среди своих жильцов, он тем не менее, иногда не переставал им поражаться, настолько реакция этих людей не походила на его собственную. Вроде одинаковая в мелочах и такая другая в целом. Даже научившись смотреть на жизнь их глазами, нельзя было себя полностью перекроить и оставалось только понемногу предугадывать, чего от них от всех можно было бы ожидать. Не всегда, но уже достаточно часто его прогнозы оказывались совсем недалёкими от истинного развития дел и событий. По сути дела, все его жильцы представляли собой общество в миниатюре, и по этому скоплению случайных людей в ограниченном пространстве нетрудно было делать соответствующие выводы. Расхожее мнение о традиционной национальной практичности Макс мог бы теперь с лёгкостью оспорить, особенно в первых числах месяца, когда подходил срок вносить арендную плату. Наверное, такое лестное предположение об умении трезво оценить ситуацию и при этом не только не потерять, но и извлечь из неё собственную выгоду, по справедливости относилось к крайне немногочисленной группе. Неспособность элементарно планировать свой бюджет для некоторых выливалась в неоправданные дополнительные расходы, не говоря уже о том, что неизбежность платежа могла бы давно войти в привычку. Больше половины его жильцов тянули выписать чек до самой последней минуты, как будто день или два могли для них что-то изменить. Когда такой квартиросъёмщик, наконец, его приносил, то непременно корил себя за забывчивость. Макс понимающе кивал и скептически улыбался.
«...Конечно...
Совершенно не до этого! Можно подумать, что у них голова, как Дом Советов и они решают проблемы на уровне государственных...»
На следущий месяц картина повторялась точь в точь. Та же наигранность и фальшивые, никому не нужные оправдания.
«...Интересно, те кто снимает дорогие квартиры, тоже не спешат...?»
Макс прекрасно представлял, сколько может стоить даже небольшая студия в районе, на улицах которого дорогих автомобилей больше, чем случайного мусора, и где в открытые окна дышит своей манящей близостью океан.
Подобные баловни фортуны, конечно же, здесь не жили, а те, кто снимал квартиру по этому адресу, понятия не имели, как разумно вести свои финансовые дела. Их экономические знания сводились к слепому следованию советам малограмотных специалистов, без году неделя в области капиталовложения или бессовестных обманщиков. Наученные всем премудростям рыночной экономики, которая им на фиг не была нужна, они разбирались в чём угодно, кроме своего собственного банковского счёта. Пользовались эти люди довольно странной стратегией, если не сказать больше, и выглядела она примерно так, как с помощью импровизированного факела из рубля пытаются найти в темноте упавшую копейку. Наблюдая своих соседей, Макс уже прекрасно понимал, что только относительно высокие заработки позволяли им оставаться на плаву и выживать по хорошо знакомой Максу системе. Как оказалось, не только при социализме возможна устойчивая цикличность безденежья или, попросту говоря, полная неоправданного стресса жизнь от зарплаты до зарплаты. На поверку и здесь люди могли быть перманентно по уши в долгах, не в силах выйти из этого порочного круга. Надо отдать должное, не все..., но добрая половина, как минимум. Заложники своего неуёмного потребительского аппетита, они чаще всего запутывались в крепкой паутине кабальных обязательств по кредитным картам, не видя путей к освобождению, вынужденные платить, платить, платить...
Как тут не попытать счастья и не купить на последние деньги пару десятков лотерейных билетов. Наивная простота! Любому хочется верить в хорошее, пусть даже несбыточное и это шанс, который нельзя упустить! О нём здесь мечтал каждый. Ну как же? Если повезло кому-то, то может повезти и мне. Извращённая идея о равных возможностях и о том, что можно разбогатеть, не прикладывая никаких усилий. Впрочем, любое общество не может обойтись без тех, кто так и не усвоил элементарную истину, что легко доступный сыр лежит только в мышеловке...
Зато та же самая пресловутая практичность очень часто принимала несколько необычные формы. Один из жильцов Макса просто заваливал свою подругу цветами. Каждый третий, а то и второй день он появлялся во дворе с неизменным роскошным букетом. Как будто его совратила Прозерпина. Расточительство, достойное кошелька миллионера. Макс недоумевал, менее всего этот цветоноша был похож на безумно влюблённого, да и по срокам, что эти люди были вместе, можно было уже поостыть. Он так бы и продолжал оставаться в своём неведении, если бы случайно не узнал, что этот нежный романтик работает на кладбище, и прекрасные охапки цветов - последняя дань чьих-то друзей и родственников со свежей могилы. Ну, не пропадать же добру! Это нисколько не смущало его подругу и она с удовольствием украшала свой интерьер тем, что по праву принадлежало очередному покойнику. Оба были упитанными и как все люди с избыточным весом, эти двое обладали ровным и жизнерадостным характером. Его сосед был не прочь пошутить и хотя его юмор больше смахивал на детский, он всё равно от души смеялся сам, вызывая при этом обязательную улыбку у окружающих. Его гордостью был красный «Форд-Мустанг» сорокалетней давности. Машина успешно пережила своих собратьев и сестёр, которые бесславно закончили жизнь на автомобильной свалке, и теперь квалифицировалась как «Классик». Автомобиль купил ещё его отец и с тех пор семья уже с ним не расставалась. На сегодняшний день цена этого свидетеля времён Вьетнамской войны даже выросла по сравнению с той, что когда-то за него уплатили, и не было отбоя от желающих его приобрести. До статуса раритета оставалось ещё далеко, а вот прямая угроза обычного угона была вполне осязаемой. Каждый вечер Макс видел, как его сосед тащит домой рулевое колесо, чтобы обезопасить своё сокровище, и на следущее утро ставит его обратно перед тем, как отправиться на работу, при этом равнодушно и вяло критикуя неизвестных ему возможных злоумышленников. Задний бампер машины украшал единственный стикер, по логике вещей в полном объёме отражающий мировозрение водителя.
« Мне нравятся престарелые курочки.»
Впервые увидев на хроме бампера надпись с очень недвусмысленным содержанием, Макс несказано удивился. Меньше всего этот человек производил впечатление субъекта с девиантными наклонностями. Где он взял такую наклейку, а тем более, зачем прицепил - так и осталось загадкой, но каждый раз, провожая взглядом его автомобиль, Макс представлял себе своего соседа-крепыша в обществе игривых и полных самых серьёзных намерений старушек, которые смотрели с шутливых открыток к мужскому семидесятилетнему юбилею.
Два раза в год эта пара обязательно ездила в Лас-Вегас - единственное и изученное до мелочей место, куда их двоих влекла жажда путешествий. Трудно было судить об уровне присутствующего в них азарта, что так будоражит игрока, скорее всего, он вообще отсутствовал. Игрок - это всегда примечательная натура, и Макс не мог представить знакомые мешковатые фигуры в безразмерных шортах за карточным столом. Разве что, перед игральными автоматами, которым те скармливали квотеры, запланированные из бюджета на это шикарное, но разорительное мероприятие. Дёргай ручку и смотри на барабаны Ни холодного расчёта, ни артистизма, лишь одно невидимое движение колёсиков внутри дурацкой машины. Только и остаётся, что чутко прислушиваться к первому звуку начинающих высыпаться в качестве долгожданного выигрыша монет. При этом обязательно надо громко визжать от радости и поздравлять друг друга хлопнув ладонью о ладонь высоко поднятых навстречу рук.
«...Вегас, беби! Вегас!»
Впрочем, не только эти двое любили прокатиться в Неваду. Опасная близость столицы игорного бизнеса соблазняла время от времени и других его квартирантов, видевших там предел мечтаний во всех жизненных наслаждениях. Собственно, Лас-Вегас был для них логическим продолжением Диснейленда. Тот же уровень непритязательности обывателя, выраженный в стандартном и одинаковом восхищении сначала детей, а потом выросших из из всех этих забав взрослых. Дорога в счастливейшее место на земле, с неизменным для всех поколений Мики Маусом, куда их возили родители, плавно преходила в другую. Она прямиком вела в город мечту, такую же зыбкую и мёртвую, как та пустынная песчаная почва, на которой он был построен. Туда, в бесчисленные казино отправлялись по собственной инициативе отнюдь не розовощёкие детки, а уже давно першагнувшие рубеж совершеннолетия люди, но с тем же когда-то отмеренным восторгом, уверенные, что волшебная страна с обязательным фейерверком существует именно там.
Главное - хотеть всё то же самое, что и все остальные, тогда и несложно определиться с тем, что может сделать тебя счастливым. Что может быть проще, чем подав служителю за турникетом билет, вдруг очутиться в сказке? С таким же точно ожиданием и уверенностью выросшие из детских штанишек и юбочек некоторые мальчики и девочки пытаются продолжить своё путешествие в призрачный мир своих фантазий, убеждённые, что за деньги покупаются все удовольствия. Как когда-то в детстве, получив в виде пропуска оторванный билетный корешок.
В Лас-Вегасе Макс провёл несколько дней. Сразу после приезда в Лос-Анджелес его с бывшей женой повезли туда их приятели. Им хотелось не только поделиться своим опытом короткого отдыха, но и приобщить к нему вновь прибывших эмигрантов. Жене Макса понравилось и она не скрывала своего восхищения. Для Макса вся эта хорошо спланированная индустрия запущенных на поток развлечений так и осталась плохо понятной. Как ему показалось, она работала только на мировоззрение бедняка с привалившими неизвестно откуда деньгами, на которые тот смотрит в полном недоумении, не представляя, что же с ними делать. Макса нисколько не возбуждала неоновая реклама «Стрипа» - главной улицы, где концентрировалась вся ночная жизнь. От танцующих огней и тысяч разноцветных лампочек там стремительно повышался адреналин в крови наивных простачков, оболваненных липовой доступностью моментального обогащения. У него же от их резкого и пронзительного цвета начинало неприятно стучать в висках и появлялась тупая боль в затылке, словно тебя оглушили этой приметной и увесистой заманушкой. Посетив несколько казино, Макс не мог отделаться от впечатления, что он участник какого-то гигантского процесса. То ли это варят в громадном чане отвратительного вкуса дешёвую карамель, которую потом невозможно разжевать и она мерзко липнет к нёбу, то ли ещё какую-то полову - не разберёшь. Одно очевидно, что чувствуешь себя как-то нехорошо и побыстрее хочется оттуда выбраться. Одного визита оказалось достаточно, чтобы навсегда дать себе зарок туда больше не ездить.
«..Это ж как надо любить деньги, чтобы даже во время бессмысленной траты думать с вожделением об увеличении их количества. Ну разве это не извращение?»
Прожив уже достаточно долгий срок в Калифорнии, Макс теперь воспринимал как должное обычные сообщения комментаторов новостей об очередной загруженности трассы Лос-Анджелес - Лас-Вегас. Она, ровная как стрела, пересекала безжизненное пространство выжженой солнцем пустыни и туда устремлялись толпы в дни национальных праздников. Наверное, когда-то здесь пролегал маршрут первых пионеров-переселенцев и те даже не предполагали, что их потомки так облюбуют эту землю. Впрочем, искатели счастья не знают, что они часто ходят одной дорогой и лелеют в своей душе одну и ту же несбыточную мечту: перебороть судьбу. Оттого и не сидится.
Из всех черт американского характера, унаследованных от тех непоседливых первооткрывателей, привычка к перемене мест мало изменилась за последние двести лет. Люди в Америке не особенно привязаны к своему жилью и меняют его при необходимости легко, не обременённые ничем и готовые в любую минуту к всевозможным пертурбациям. Подвернулся случай зарабатывать побольше и – прощай, родимая сторонка. Ни вздоха, ни сожаления. Хотя почувствовать себя аборигеном на новом месте всё равно легко, из окна та же знакомая картина спального района и неизменные городские достопримечательности в виде коробок шопинг-центра.
Столкнувшись с постоянной ротацией жильцов, Макс довольно скоро понял всю неизбежность такого фактора, который сопутствовал избранному им виду бизнеса. Он поначалу даже немного переживал при виде пустующей квартиры, но пообвыкнув, уже знал, что не пройдёт и нескольких недель, как он кого-то заселит. Так оно и происходило, и о наличии нового соседства можно было судить только по другой фамилии на почтовом ящике.
Впрочем, при всех переменах, в доме всё равно сохранялся костяк постоянных квартирантов и таких прижившихся было немало. Обитая здесь уже долгое время, они словно срослись со стенами комнат, выкрашенных у всех в одинаковый казённый цвет, и уже никуда не хотели двигаться. По разным причинам, но не только из-за лени и собственной привычки жить по инерции. Эти люди просто были не в состоянии позволить себе роскошь снять другую квартиру в этом престижном районе за ту же цену, что они платили сейчас. Въехав очень давно, они невольно стали заложниками своей невысокой ренты, которая на сегодняшний день выглядела смехотворной. Несмотря на то, что сумма ежемесячной оплаты повышалась каждый год на несколько процентов, она всё равно оставалась запредельно низкой. Тот лимит, что муниципалитет утверждал на увеличение арендной стоимости, никоим образом не был реальным отражением рынка и сохранял стоимость жилья долгие годы почти неизменной. Даже пожелав переехать, эти люди навряд ли смогли бы найти себе что-нибудь приличное в пределах того, что они платили в настоящее время. Правда, такой факт не мешал им быть недовольными, что дом не освежался новой покраской снаружи уже больше пяти лет или несовременным дизайном дворовой мебели. Они продолжали свято верить, что на их деньги жируют хозяин и вот такой менеджер, не желая забивать себе голову выкладками о состоянии экономики и неизбежной инфляции. В результате однобокости социальной защиты, Макс и его компаньоны страдали не меньше, не имея достаточной финансовой возможности улучшать здесь условия проживания. При этом налоги и расходы росли как на дрожжах, а доход оставался практически на прежнем уровне. Социалистические штучки с подачи «левых», в надежде на политический капитал одних и обыкновенное нежелание других знать реальное положение дел, лишь усматривая везде и всюду свой копеечный интерес. Ожидать иного от таких людей было бы несправедливо как и осуждать. Это был их уровень самосознания. Такими они вошли в этот мир, такими его и покинут. Ну, не придёт же никому в голову сказать, что человек плох или хорош оттого, что у него оттопыренные уши или крупный нос.
Волей неволей, у Макса складывался собирательный образ квартиранта, как портрет представителя среднего класса в низшем его звене. Удивительным образом нарисованные им черты перекликались с тем, что он не так давно прочёл у Эриха Фромма.
«...Свобода принесла человеку независимость и рациональность его существования, но в то же время пробудила в нём изоляцию и чувство тревоги.Эта изоляция невыносима и человек стремится избавиться от свободы и прийти к новой зависимости или дорасти до полной реализации позитивной свободы, основанной на неповторимости и индивидуальности каждого...»
Пожалуй, те кто жил с ним по соседству, понятия не имели ни о какой позитивной свободе. Его бы в лучшем случае не поняли и уже потом покрутили бы пальцем возле виска, заикнись он об этом.
«...ПОЗИТИВНАЯ СВОБОДА! Ненормальный, а у нас что?
И тебе ли судить о таком, человеку из дикой страны, плохо понимающему демократию.»
Макс предвидел такие нападки и пребывал в некоторой растерянности от тех вопросов, что возникали сами собой.
«...Происходит ли это ввиду отсутствия в них индивидуальности или по причине стремления к новой зависимости?»
Макс подумал о Лин, об Эвелин, о Дженифер и Сюзан, и о многих других..., и все они вдруг оказались на одно лицо. Его неожиданно осенило.
«...А может быть, это просто диктуется неспособностью дорасти до необходимости такой реализации? Вот это номер! Дистрофия сознания..?»
Глядя на них, Макс пытался разобраться и понять, почему они так мало похожи на образ того буржуина, который жил невольно в его воображении с момента, когда он стал самостоятельно задумываться о полярности мира и существовании двух совершенно протвоположных друг другу политических систем.
«Как было там? Делай что хочешь, но в границах дозволенного. Лимитированные возможности и минимальные обязательства.
Ни бесчисленных страховок, ни безумной квартплаты и никакого прочего давления. Гол как сокол, но никому и ничего не должен. Что лучше, не дёргаться и спокойно как все, сидеть в загородке или оказаться одному посреди дикого поля? Стать должником всех своих прав и жить под постоянным прессом того, что сам на себя взвалил.
Добровольно!»
Парадоксальным было то, что сравнивая, Макс с недоумением приходил к выводу, что те люди, о которых он думал как о высшей касте, совершенно несвободны и вместе с тем, менее всего хотят расстаться с тем, что каждый сам нагружает на свои плечи.
«...Не из-под палки! Никто не стоит сзади с нагаём и не пихает в петлю..»
Он пытался найти для самого себя оправдание этому стремлению подавляющего большинства сидеть в припудренной золотом клетке и лучшее, к чему он мог прийти, это был вывод, что им просто некуда лететь.
«...Ну вот, всё по полкам. Надо не только на словах нуждаться в свободе, но и созреть до её необходимости. А это не для всех».
Историю каждого своего жителя Макс мог бы проследить почти безошибочно, и даже не зная каких-нибудь малозначительных подробностей, ему было совершенно нетрудно дорисовать недостающие звенья. Их жизненный путь в какой-то мере напоминал ему единственную линию безостановочного конвейера, которая продвигалась без всякой непредвиденной задержки. Из начала в конец, не только без рывков или остановок, а на удивление чётко и плавно. Родился, вырос, уделил серъёзное внимание своим зубам. Ослепительная улыбка, это необыкновенно важный социальный момент. Попутно залез в перманентные долги и незаметно состарился. При этом, на всём протяжении своей жизни ревниво следил за своим холестеролом и, наконец, незаметно почил. Следущий. Как фабрика-кухня, перерабатывающая свежий продукт в одинаковые блюда, готовые покинуть пищеблок в стандартной упаковке. Оттого наверное, как результат, спокойное отношение к смерти. Как на войне.
Макс настолько уже привык к местному однообразию абсолютно во всём, что перестал его замечать. Своё отношение он подкреплял иногда про себя редкими замечаниями, которыми всё равно было не с кем поделиться. Они носили вполне безобидный и незлобивый характер, смешанный с оттенком спокойной иронии.
«...Whatever..»
Глупо ставить себя в позу беспристрастного мыслителя, который претендует на истинность выводов. Каждый живёт как хочет, и благослови Бог такую возможность.
Назавтра Речел позвонила первой. Было ещё утро и он не ожидал услышать так рано её голос.
- Макс, я почти не спала. Столько впечатлений. Наверное, на год вперёд. Я запомнила одну твою фразу и всё время думала над ней. Ты сказал о нашем общем прошлом. Теперь, как мне кажется, у нас есть общее настоящее. Я поняла это, когда прочла ещё раз письмо. В одиночестве оно воспринимается совершенно по-другому. Я не могу отделаться от ощущения, что оно адресовано мне. Это какой-то гипноз.
- Ты не заглянула во второе? Скажи по правде.
Она рассмеялась.
- В тебе говорит стереотипный подход к женщине. Я, откровенно говоря, думала о тебе лучше. Моё любопытство может и велико, но не настолько, и потом мы собирались это сделать вместе. Не так ли?
- Речел?
- Да, Макс.
- Я думаю над тем, что буду делать, когда кончатся письма.
Макс проговорил это с осторожным желанием удостовериться в её намерениях. Она поняла, к чему он ведёт, и в ответе прозвучали нежные нотки.
- А ты не хочешь чтобы они кончались?
- Нет, Речел.
- Тогда тебе придётся их писать самому.
- Увы, я не владею французским.
- В таком случае, единственный выход - тебя научить.
Она сказала так хорошо, что ему захотелось её тотчас увидеть, без промедления. Сейчас же, вопреки отголоску непонятного сомнения, что Макс вдруг испытал почти беспричинно.
- Речел?
- Да.
- Ты уже едешь?
Это её откровенно развеселило.
- А ты нетерпелив.
- Речел?
- Да.
- Я тихо умираю. Ты уже едешь?
- Ах, Макс, когда так зовут, то не оставляют выхода.
Трудно сказать когда, но сложилось и бытует мнение, что мужчина - это тот же мальчик, только с другими игрушками. При этом непременно со снисходительностью кивают на расхожие и малоубедительные примеры будь то, спортивный автомобиль, серебристый двухместный самолёт или белоснежная яхта для тех у кого возможностей побольше или малоприметные и простые вещи для всех остальных. Какая вульгарность - подменять потребность чьей-то натуры набившими оскомину представлениями. А ведь всё с точностью наоборот и мальчик уже рождается мужчиной! Душа не стареет и не молодеет, а оставаясь той же самой, лишь с грустью и сожалением отмечает несовершенство своей оболочки.
Для Макса с возрастом ничего не изменилось. Он всё так же умел и хотел быть нетерпеливым, нисколько не стесняясь проявлять, казалось бы, такое несолидное качество. И многие другие, уяснив для себя уже давным-давно, что только равнодушие спокойно и бесстрастно.
Едва Речел появилась на пороге, он тут же её обнял. Пылко и жадно, словно они не виделись вечность.
- Макс! Что случилось? Не прошло и суток.
Она пытливо заглядывала ему в глаза, стараясь уловить неведомые ей причины.
- Я безумно соскучился. Разве этого недостаточно?
Макс с внутренним трепетом надеялся, что она обрадуется его порыву. Что ей не захочется подчинить себя несуществующими перед ним обязательствами. Не вопреки своей воле, а повинуясь тому влечению, которое втайне и открыто он так от неё ожидает. Хотел в это верить, не допуская никаких прочих и неведомых ему желаний. Это был неизвестно откуда взявшийся протест против её другой, неизвестной ему жизни и внезапно проснувшийся эгоизм, обретавший форму отстаивания своих претензий самца в битве за право обладания.
- Речел, Речел, как мне тебя недоставало...
Он шептал ей эти слова, увлекая её за собой.
Мужчина и женщина. Сколько уже сказано. Как бесконечно много пережито. Воспето не единственными устами и стольким же ещё предстоит восхищаться этим неописуемым блаженством. Захватывающая и упоительная игра без правил, следовать законам которой беззаветно готов каждый, стоит лишь переступить рубеж и созреть для такого чувства. Не девушка и не юноша, целомудренно и робко взирающие на предмет вожделения, а те, кто уже хорошо знает, что произойдёт и всякий раз по-новому это переживает - гораздо глубже и сильней во сто крат, вдохновлённые прежним томительно сладострастным опытом и стремлением опять ощутить радость и бесконечный восторг единения.
По знаку зодиака Макс был Козерогом. Такие мужчины обычны надёжны и отличаются завидным постоянством. Единственной проблемой подобной натуры является её же собственное мучительное желание всё испытать, не полагаясь на чужой опыт. Благословенная жизнь, сопряжённая и с трудностями, и с разочарованиями, но охраняемая тайным расположением и немеркнущим светом звезды, под которой эти люди родились. Там, где другие останавливаются и, ликуя, празднуют победу, эти только начинают увлекаться и, уже не сдерживая себя, не представляют, чтобы не дойти до конца. Женщины не обделяют вниманием и ценят Козерога за уравновешенный характер, но не всегда подозревают, что такой обязательно должен подчинить себе их сознание. Это не тирания, а хорошо замаскированное сластолюбие. Такому человеку необходимо увидеть то, что спрятано от посторонних взоров и таится в недрах души избранницы, иначе, не познав, он не успокоится. Это свойство натуры Макса было общим с характером его талантливого предшественника. Люди, родившиеся под знаком козла, обычно плодовиты, причём их жизненной энергии хватает на всё. Лишенные стремления быть всегда на виду, они не испытывают беспокойства остаться незамеченными, воспринимая признание другими как предначертание в собственной судьбе. Они уверены в себе не по сухой логике, а по внутренней подсказке, и это ощущение, как правило, небезосновательно.
Макс доверял своей интуиции. В какой-то момент времени он уже твёрдо знал, что его действия единственно правильны в деликатной или щекотливой ситуации, и потому следовал инстинкту. Взяв Речел твёрдо за руку, он не сомневался, что она последует за ним, благодарная быть рядом с человеком, способным вести за собой. Это ли не счастье, простое и лишенное всякой наносной и ненужной идеи самостоятельно биться за выживание?
Ему очень хотелось, чтобы именно таким она его воспринимала. Чтобы ждала от него этой решимости, жёсткой и беспощадной, возможно, уставшая от своего лидерства, с жаждой сбросить со своих плеч этот ненавистный груз.
Впереди их ждало письмо. Трогательное послание художника к любимой им женщине, с которой он, вероятно, расставался навсегда. Не признаваясь друг другу, они оттягивали этот момент, словно их совместное желание могло что-либо предотвратить или помешать тому, что уже случилось.
* * *
«... Мой ласковый ангел, пишу тебе эти строки почти сразу же по прибытию. Моя мать очень больна. Никто не писал мне правды, щадили, не хотели волновать. Мы долго не виделись с ней, но только теперь я понимаю, что прошло немало лет.
Как она изменилась! Ты не можешь представить, насколько мой приезд её обрадовал. Наверное, я это должен был сделать гораздо раньше, а не ждать из дома дурных вестей. Непременно побуду с ней какое-то время, пока она не поправится. Доктор говорит, что есть надежда. Буду молить Бога и уповать на Его великую милость.
Я успел немного здесь оглядеться. Почти никаких перемен. Город выглядит поменьше, чем я его помнил, но всё так же, на удивление, по-европейски красив, особенно сейчас, с наступлением лета. Всем здесь я в диковинку, ещё бы - парижанин! Мне и самому порой кажется, что я иностранец. Ловлю себя на том, что мои мысли уже об ином и интересуюсь вещами, совершенно несовместимыми с моей прошлой здесь жизнью. В газетах усердно муссируются слухи о предстоящей войне. Всё крайне неспокойно. Об этом судачат даже в кондитерской. Зашёл туда намедни и случайно разговорился с одним господином. По его словам, у России нет шансов остаться в стороне и не выполнить свой союзнический долг. Я ничего этого себе не представлял в Париже, бесконечно далёкий от мировой политики. Удивительно, что истинное положение дел в стране узнаёшь вдали от её столицы, где, по логике вещей, знают побольше, да и новости посвежее.
Побывал в гостях у своих учителей рисовальной школы «Общества изящных искусств», я тебе о них часто рассказывал. Они много расспрашивали о моей новой жизни и круге общения. У каждого из них замечательный и очень самобытный собственный острый взгляд на окружающее. Многие входят в Товарищество Южно-Русских художников и под его началом участвуют в ежегодных выставках. Жаль, что не успел на очередную. Невероятно, но сюда в провинцию привозили свои работы москвичи и петербуржцы. Ты помнишь, я тебе говорил о «Бубновом Валете»? Критики называют эту группу крайне левой, но я не склонен доверять чужому мнению. Вообще, мне плохо понятно это размежевание по направлениям и навешивание ярлыков. Творчество - явление очень индивидуальное, и любые попытки его систематизировать кажутся желанием накинуть петлю на шею дикого скакуна с тем, чтобы его приручить. Ну, скажите на милость, для чего и кому это нужно?
Да! Чуть не забыл. Просматривая программу последней выставки, я случайно наткнулся на имя Ларионова. Его я знаю по моей парижской жизни и если мне не изменяет память, то где-то году в девятьсот пятом или шестом он несколько раз бывал у Арансона.
Очень и очень обидно, что немного опоздал. Выставку закрыли буквально за несколько дней до моего приезда. Было бы очень интересно посмотреть, учитывая то обстоятельство, что местные молодые силы совсем не уступают столичным. К слову сказать, художественная жизнь города до последнего времени была весьма активной. Ещё в прошлом году здесь работало несколько салонов. Один, Издебского - достаточно крупный и хорошо известный ценителям живописи. Насколько, берусь судить по его расположению - совсем недалеко от городской думы, в месте необычайно оживлённом. Публика здесь неизбалованная, но тем не менее, искушённая изрядно. Посему неудивительно, что среди горожан нашлись достойные зрители и приняли хорошо художников неизвестных, но талантливых. Кое-кого из «Новой художественной ассоциации» и из «Синего всадника» В этих группах много моих соотечественников. В своё время мне приходилось с ними встречаться в Мюнхене и я очень хорошо запомнил одного слушателя в школе у Ашбе. Его имя Василий Кандинский и о нём я слышал весьма восторженные отзывы. По сути дела, господин Издебский представил его здесь очень широко, как и многих других, о чём я думаю с благодарностью к этому человеку. Не всегда и не всем по силам все эти организационные хлопоты, которые не только отнимают драгоценное время, но и требуют соответствующего склада характера. Определённо, это не по мне, и к всякого рода устроительству я отношусь с большой осторожностью. Сейчас затишье, но уже будущей весной планируют очередной показ работ. Правда, к тому времени я намереваюсь уехать. Пожалуй, так и не случится поприсутствовать и разглядеть всё повнимательней...»
- Это выставка так и не состоялась, в тот же год, где-то в конце июля Россия объявила всеобщую мобилизацию.
Макс вставил своё замечание почти машинально.
- И уехать не удалось, Наверное, он не хотел и не мог оставить свою мать. А может, ему казалось, что его присутствие продлевает её годы жизни?
Кто знает, но повернулось так, как повернулось.
«... Среди этих милых людей имел одну необычную встречу. Мне представили одного художника, человека немного старше меня. Имя этого господина Григорий Галустин. Он как-то сразу к себе расположил. Может, его спокойствие и несуетливость тому причина. Личность совершенно далёкая от всех исканий в искусстве. Его простота и искренность меня подкупили и когда он пригласил к себе на обед, я не видел причин отказывать. Там же побывал в его небольшой студии. Он маринист, и я видел много его работ - честных и бесхитростных, от которых исходила любовь к морской стихии. Сам он человек абсолютно сухопутный и цивильный, а служит при каком-то ведомстве бухгалтером. Картины его достаточно традиционны и пользуются заслуженным успехом. Это виды Крыма с неизменной горой Ай-Петри на заднем плане или другие морские пейзажи Черноморского побережья и совсем нетрудно узнать все эти места, написанные с неизменной точностью человека, привыкшего к аккуратности в своих занятиях. Впрочем, и душевной теплоты там хватает. Горожане их охотно раскупают и он даже весьма известен. Вот такая судьба ремесленника, которого это незатейливое признание делает удовлетворённым своим творчеством. Я даже, откровенно говоря, призадумался. Счастливый человек! Он не вынужден зарабатывать себе рисованием на хлеб и делает это для собственного удовольствия. Оттого, вероятно, на его полотнах море спокойное, как отражение его внутренней безмятежности и согласия с самим собой. Должен ли художник думать, что конечной целью его труда должна быть продажа? Хорошо ли это - быть зависимым от чьих-то вкусов - или только мешает раскрытию души?
За столом мы много говорили, он даже наслышан о той самой нашумевшей парижской выставке, где я выставлялся с двумя работами. Насколько я понял, он не одобряет господ критиков и их манеру судить о живописи с точки зрения зрителя. Узнав, что я являюсь членом жюри «Осеннего салона», он был чрезвычайно польщён, что высказал тут же, но без всякого подобострастия, а с достоинством собрата по искусству. Пробыл у него долго и домой вернулся аж под самый вечер.
Все мои дни предельно заняты. Кажется, ничего особенного не делаю, но скучать некогда. Я совершенно отвык от своих домашних и уклад их жизни порой кажется мне престранным. Стараюсь быть по возможности полезным, хотя не всегда это получается так, как бы мне хотелось. Сказывается время, проведённое вдали от них. Я никогда не был избалован вниманием и теперь ощущаю себя неловко, оказавшись на виду. В мою комнату входят почтительно и непременно со стуком. Я даже заметил однажды, как мать уважительно раскладывала мои вещи и всё разглядывала фотографическую карточку, что я собой захватил из Парижа. Эта та самая, где мы вдвоём с Анри. Каждое утро разводят самовар и ждут меня к столу с завтраком, а если куда отлучаюсь, всё равно все только тем и заняты, чтобы обихаживать меня по возвращению. Развлечений немного. Не то настроение, как ты понимаешь. В прошлый вторник в компании одного из своих бывших наставников посетил местное литературно-артистическое общество. Здесь бывают многие художники и это что-то вроде клуба. Обстановка там превосходная и чем-то мне напоминает встречи у нашего общего друга. Помнишь, как у него мы впервые увидели друг друга? Я тотчас вспомнил это своё ощущение, едва переступил порог большой залы и уже не мог с ним совладать на протяжении всего вечера. Народу собралось немало, даже трудно себе вообразить, что здешняя культурная жизнь, о которой я думал как о провинциальной, мало чем отличается от любой другой. Тот же интерес к новым веяниям в искусстве, та же поддержка и неприятие. Я было затронул тему об эстетическом взрыве в живописи и тут же нашёл не только единомышленников, но и очень серъёзных оппонентов. До бурной дискуссии дело не дошло и каждый остался при своей точке зрения. Разговор незаметно перешёл на последнюю статью в очень модном здесь журнале «Вехи», осуждающую внутреннее рабство интеллигенции, продолжая который мы незаметно переместились в буфет и провели там оставшееся время. Вообще, атмосфера оказалась очень тёплой и радушной. Я был последним, кто прибыл из Франции за последние две недели и мне пожимали руку, словно её представителю. Забавно, но очень трогательно.
Как ты? Что пишут французские газеты о надвигающихся мировых событиях и что обо всём этом думают? Трудно поверить, что Мюнхен и Париж могут оказаться по разные линии фронта. Не могу воспринять своего добродушного рыжего усача как врага. Это не просто абсурд, архибред какой-то. Боюсь, что если это всё же начнётся, то будет нехорошо.
Ах, моя милая Луиза! Думаю о тебе, когда утром совершаю одиночные долгие прогулки. Здесь точно такие же каштаны как на Монмартре, и когда я присаживаюсь на одном из живописных бульваров города под их благодатную тень, мне кажется, что ты совсем недалеко. Стоит только взять экипаж - и уже скоро взбегать по крутой лестнице к себе в студию, где ты меня ждёшь. Как бы мне хотелось, чтобы это было не только моей фантазией. В ней я стал ещё более изощрённым вдали от тебя и могу почти явственно ощутить твоё присутствие рядом. Так же отчётливо я переживаю жизнь персонажей на своих картинах. Пока не почувствую, что в каждый мазок не вложил частицу себя, знаю точно, что ни один из них не посмотрит на мир живым взглядом, а не стеклянными глазами мёртворождённого плода. Это прямо вампиризм какой-то и всем им нужна моя жизненная сила, моя кровь, и я счастлив вдохнуть эту благословенную искру. Кажется впадаю в мистику. Только этого не хватало. Начну работать и всё пройдёт.
Голубка моя! Только с тобой одной могу поделиться тем, что обнаружил внутри себя одну мысль и это наблюдение немного смущает меня. Город, что я оставил не так уж и давно и который мне казался значительным и протяжённым, оказался совершенно мал. Он хоть и остаётся удивительно милым моему сердцу, но вижу его теперь провинциальным и тесным. Я вырос из его оболочки и не знаю, смог ли бы отыскать здесь достойное приложение своих сил. Такая перемена в себе просто удивительна, ведь прошло относительно немного времени, а я уж и рассуждаю по-другому. Скучаю по парижским мостовым и почти равнодушен к тому, что окружало меня с детства. А ведь это моё Отечество. Стыдно, но не хочу сам себя обманывать.
Друзей пока не завёл, и не потому, что сторонюсь общения, просто сказывается мой характер. Открываться перед человеком без душевной предрасположенности не вижу нужды, а просто коротать время не нахожу интереса. Скорей бы обратно...»
На этом письмо обрывалось. Вероятно, был ещё один листок, а может и несколько, но, к сожалению, они скорее всего, пропали. Оставалось лишь безуспешно домысливать содержание продолжения, как и только догадываться о том, что испытывала Луиза и её возлюбленный, разделённые навсегда начавшимися уже в августе военными действиями. Россия вступила в бойню Первой мировой, потом наступил хаос революции, а вслед за ним вспыхнул огонь войны гражданской. Никто не знает, сколько каждый из них пережил, пока не понял, что их разлука - навсегда. Время сгладило потерю и зарубцевало душевную рану, но в памяти у каждого навсегда остались воспоминания о днях, проведённых друг возле друга.
- Мне очень грустно.
У Речел на глазах навернулись слёзы.
- Макс, когда он написал эту картину?
Она указала взглядом на работу со сценой в синематографе.
- Не знаю точно, он никогда не ставил дат. По всей вероятности, вскоре после приезда в свой родной город. Одно точно, он над ней работал по памяти, по свежим следам, иначе как можно было добиться такого портретного сходства? Хотя, у художников другое зрительное восприятие и способность запоминать.
-Ты уверен?
-Теперь уже нет, но какое это может иметь значение? Я только могу себе представить растерянность человека в такой ситуации. Без сомнения, это был странный период его жизни. Наверное, он уже отдавал себе отчёт, что задержится здесь надолго, но ещё не предполагал, что дороги назад не будет.
Макс тоже взглянул на неё.
- В итоге, всё оказалось значительно проще. Разрыва между ними не было, их просто разметало в разные стороны и ничего с этим поделать было нельзя.
- А где его остальные работы? Ты знаешь их судьбу?
- Некоторые в музеях, но в крайне ограниченном количестве, по-моему не больше пяти, шести в двух городах. Незначительная часть в частных коллекциях, кое-что осталось у меня, но немного. Практически они рассеяны, как, наверное, любые другие произведения, представляющие художественный интерес. Это не считая тех, которые остались в Париже. Что произошло со студией и со всем в ней находившимся, вообще покрыто непроницаемой пеленой мрака. Мать мне как-то говорила, что часто прогуливаясь с отцом вдоль моря, она замечала его тоскующий взгляд, устремлённый далеко за горизонт. Однажды не выдержав, он обнял её и прислонивши головой к своей груди, почти признался.
- Там мои картины...
- Где..?
Она едва понимала о чём идёт речь.
- На другом берегу...
Он вздыхал, не пускаясь в объяснения и они продолжали свой размеренный моцион.
- По недостоверным слухам, которые доходили до него, всё, что находилось в его мастерской было кем-то вывезено в Константинополь, но ничего конкретного. Возможно, где-то на берегах Босфора продолжают жить его творения. Кто знает?
- Да, посмотри на это.
Макс подвёл Речел к двум парным фарфоровым тарелкам, которые висели на стене.
- Это его покупки. Где-то в конце двадцатых годов он приобрёл их на распродаже имущества, принадлежавшего царской семье. Обрати внимание, это Севрская мануфактура, конец восемнадцатого века. Роспись надглазурная и принадлежит Клоду Дюплесси. Мой дед любил и ценил хорошие вещи.
О чём-то вспомнив, Макс улыбнулся.
- Вы даже где-то коллеги. Он долгое время проработал директором музея западно-европейского искусства. Расширял и пополнял фонды. Я думаю, что современная экспозиция, это целиком его заслуга. Её не меняли со времени открытия после Второй мировой войны. Я часто бывал там, представляя его прохаживающимся в этих гулких залах.
- Речел...
Она оглянулась.
- Ты помнишь наш первый вечер?
На её лице появилось уже хорошо ему знакомое выражение ироничного любопытства.
- Я тогда проиграл пари, вернее, ты выиграла. Мне не хочется быть несправедливым, называя себя проигравшим. Это не так. В тот вечер я пообещал подарить тебе какую-нибудь безделушку и не забыл об этом своём обещании. Единственное, в чём я не был уверен, так это в твоих вкусах.
Речел в благосклонном внимании склонила голову набок.
- Ну не мог же я право, преподнести флакон духов или косынку от «Гермес». Мне кажется, что возможно это был бы подходящий подарок, но только на той стадии наших взаимотношений.
То, что сказал Макс, звучало интригующе. Человек, который знает как произвести впечатление приятным сюрпризом, всегда чем-то сродни хорошему фокуснику. Изящен в своём умении преподнести вполне ожидаемое публикой, но умудряется это сделать совершенно внезапно.
Он не спеша взял со стола небольшой пакетик из серебряной фольги.
- Я бы очень хотел, чтобы это тебе напоминало о нашей встрече.
Речел смущённо спросила.
- Что это?
- Открой. Оно теперь принадлежит тебе.
Она осторожно стала разворачивать фольгу, пока в её руках не оказалась маленькая, но увесистая золотая фигурка кабанчика. Два крошечных рубина вместо глаз смотрели на Речел не то в полном недоумении, не то вызывающе грозно.
- О, Макс...
Вещица была не новой с заметными потёртостями от длительного, но не совсем понятного пользования. Некогда отполированная, она стала матовой и только где-то на брюшке сохранился первозданный блеск. Прямо на спине этого забавного хряка было припаяно массивное колечко, вероятней всего, для цепочки. Это было украшением, но не женским. Прочеканенные детали свидетельствовали о солидном возрасте изделия и к нему несомненно, прикоснулся штихелем ювелир. Речел уже сгорала от тайного любопытства: наверняка здесь таился какой-то скрытый пока для неё смысл. Макс наблюдал за её реакцией, растягивая удовольствие от невольного замешательства, в котором она пребывала.
- Этот брелок висел на карманных часах моего деда, с которыми он приехал из Парижа.
Рейчел от волнения слегка зарделась. Она держала крохотную фигурку на ладони, не в силах ничего произнести. Наконец, она пришла в себя и только могла смахнуть слезу, блеснувшую на ресницах, от переполнявшего её чувства. Макс обнял Речел и произнёс.
- Как жаль, что я не выиграл пари. Если бы это случилось, то я смог бы получить твой поцелуй.
Она на секунду отстранилась и он увидел перед собой её глаза. В них было столько искреннего и неподдельного счастья, что казалось он кинул к её ногам все сокровища мира.
- Ах Макс, это безусловно, одна из лучших минут за мои последние годы.
Он достал из кармана те самые часы и открыл крышку. Это был великолепный образец продукции фирмы «Du Bois», который заслужил необыкновенную популярность в начале века по обе стороны фрацузско-швейцарской границы. Их продавали в самых модных магазинах Женевы и Парижа. Часы продолжали быть на ходу и от механизма исходило хорошо слышное, равномерное тиканье, как звук крепкого сердца в здоровом организме. Внутренняя сторона крышки была яркой, почти нетронутой временем. Метал не потускнел и на полированной поверхности было выгравировано.
«Т. Флей от Луизы в день, когда он покорил Париж»
- Под этим псевдонимом его приняли в Салон. Я всегда задавал себе вопрос, кто эта загадочная Луиза, но не находил даже намёка на ответ.
Он лукаво посмотрел на Речел.
- Только теперь, после многих лет неведения, я, наконец, узнал, что так звали женщину, которая была ему близка, и вот она словно передо мной.
Речел, изумлённая, переводила взгляд с часов на Макса, потом в обратной последовательности, пока наконец не произнесла:
- Твой подарок станет моим волшебным амулетом. Надеюсь, он убережёт меня и принесёт нам удачу. Я возьму его с собой в дорогу.
Макс рассмеялся и шутливо, как бы завершая обряд, едва коснулся губами её лба:
- Аминь.
Ну вот, ты имеешь теперь наше благословение. Я уверен, что мой предок одобрил бы это. Мне кажется, что подержав меня у себя на руках, он передал мне часть своей душевной силы и мысленно напутствовал. Возможно, что-то ещё, но оно пока мне неизвестно. Моя мать часто говорила о сходстве наших натур, но только став старше, я могу по-настоящему задуматься об этом всерьёз.
Она слушала, не перебивая.
- Ты уезжаешь?
Макс вдруг отреагировал на её последнюю фразу и это прозвучало неожиданно. Речел, глядя на свой подарок, заметила всколзь:
- На следующей неделе я должна быть в Нью-Йорке.
- Как надолго?
- Неделя, может, дней десять, максимум. У меня там дочь.
Макс не подал вида, что удивлён. Собственно, чему удивляться? Речел не была похожа на мужененавистницу.
- Кто ещё?
Они случайно коснулись этой темы, и как Максу показалось, она не испытывала смущения или какой-либо неловкости обсуждать своё семейное положение.
- Больше никого. Если ты спрашиваешь о муже, то с ним мы расстались около десяти лет назад. У него теперь другая семья и он не был инициатором развода. Так получилось. Мы сохранили нормальные отношения и даже перезваниваемся иногда. После двенадцати с лишним лет совместной жизни супруги как родственники и знают друг о друге, пожалуй, больше, чем следует. Удобно, но как оказалось, не всегда к лучшему.
Макс слушал и внезапно поймал себя на мысли, что он не испытывает ничего к её прошлому. Ему было всё равно.
«...Означает ли это, что он к ней равнодушен? Похоже, уже нет.»
Отсутствие ревности, даже подсознательной, его не пугало.
«...Это чувство из разряда мук от собственной неполноценности или отсутствие уверенности в себе. Бог миловал.... Все эти их встречи ни к чему не обязывали, если не учитывать те обстоятельства, что их связывают теперь, а они то гораздо важнее и весомей для него, чем её бывшая жизнь в замужестве.»
Речел была немногословной, по-видимому, эта страница её жизни была уже давно перелистнута. От неё в душе не осталось ничего, кроме хронологической последовательности дат, да и они теперь вспоминались чисто механически, как расплывчатые и нечёткие образы. Не вдаваясь глубоко в подробности, она упомянула о своей уже взрослой дочери. Голос её заметно потеплел, без сомнения, можно было сказать, что они не утратили дружеские и доверительные отношения. Перед уходом Речел ещё раз достала из сумки брелок и послав ему воздушный поцелуй, обняла Макса.
- Спасибо, Макс.
Я тебе очень благодарна. Очень...
- Глава 7 -
Остаток вечера Макс провёл в одиночестве. Из памяти не выходили строки незаконченного письма и он пытался представить себя на месте своего деда в то непростое, но захватывающее время. Об этом он думал и раньше, сопоставляя фактам его биографии собственные предполагаемые действия и те возможные решения, перед которыми надо было не только не спасовать, но и быть последовательным до конца. Никто не вправе сегодня осуждать или миловать тех людей, которые, собственно говоря, в этом особо и не нуждаются. Лучшее, как уважение к их памяти, воспринимать их такими, какими они были и постараться не совершить тех же ошибок. Впрочем, это неважно, не те, так другие, ошибок всё равно не избежать.
Макс всегда с осторожностью относился к заключениям историков, когда это касалось отдельных людей. По его мнению, судить объективно о человеке, который заслужил, чтобы его помнили - задача невыполнимая, и любые выводы чаще всего не только противоречивы, но и, к сожалению, поверхностны. Нельзя знать всего, а смотреть с дистанции времени глазами современного человека - будет выдёргиванием наугад отдельных событий, связанных друг с другом не всегда хорошо понятными узами. В итоге в личном пристрастном взгляде на прошлое картина получится всё равно искажённой. Собственной ревизии не избежало ещё не одно поколение и вряд ли у потомков что-нибудь изменится.
Макс сидел в тишине напротив такой знакомой и как оказалось, совсем неизвестной картины. Там, в едва заметных тенях от настенных бра, в их тускловатом свете словно скрывался неведомый смысл, к которому был устремлён немой вопрос в лице мужчины...
Внезапно послышался шум снаружи. Его жильцы о чём то шумно переговаривались, несмотря на поздний час. Потревоженный, он тут же вспомнил, где находится. Здесь по-прежнему всё шло своим чередом. Происшествия сводились к возне среди бытовой мелочёвки и невозможно было представить этих людей за рамками их привычного распорядка. Для Макса так и осталось навсегда неразрешимой загадкой, почему люди такого сорта лишены фантазии. Даже самой малой и неприхотливой.
«...На что уходит их жизненная энергия помимо ежемесячной оплаты счетов и стандартных развлечений, чередование которых так же однообразно. Как несложное движение выключателя...вверх-вниз... вкл-выкл...
Поход в кино с кульком попкорна ? Прогулка в местном торговом центре? Телевизор? И больше ничего! Изо дня в день, из года в год. Это же можно сойти с ума!»
Однажды ему позвонил телемаркетер. Эти уроды обычно не давали покоя в вечерние часы и вечно норовили всучить под любым предлогом какую-нибудь дерьмовую услугу. Тоже своего рода бездельники. Небось, не пошли в горячий цех или на стройку... Обычно Макс не вступал в переговоры и отсылал незадачливого продавца на русском языке к известной матери, но тогда на предложение подписаться на кабельное телевидение он вежливо ответил без всякой задней мысли.
-Спасибо, но вы не по адресу. Я не смотрю телевизор.
Баба на другом конце провода так и обалдела.
- А что же ты делаешь...?
Она даже не представляла себе, что кроме этого «ящика» у человека вполне могут существовать другие интересы. Потом уже Макс понял, как обескуражил неосторожно позвонившую ему горе-коммивояжёршу.
Не удивительно... Наверное, с таким редким явлением она столкнулась в своей практике впервые. Как её не понять, когда телевидение стало не только окном в мир, но и заменило людям необходимое прежде общение, сконцентрировав в себе все изобретенные человечеством зрелища. У каждого жильца Макса в квартире с утра до ночи светился голубой экран. Смотрели всё подряд, тупея от бесконечного «мыла» или от других дурацких шоу с неизменным громким смехом за кадром, не говоря уже о таких экстра-важных передачах, как супербол или церемония вручения «Оскара».
Вымирала улица!
Макс видел, как его квартиранты, с которыми он был вынужден соседствовать, будто срослись с своими продавленными диванами и засаленными креслами, образовав прочный монолит скуки. Даже собственные внутренние противоречия и неизбежные конфликты казалось их никогда не посещали в виде минутного аффекта, когда хочется стукнуть кулаком по столу или просто про себя выругаться от проснувшегося вдруг ощущения пустоты и никчемности прожитых дней.
«...Чем бы они занялись, если вдруг исполнилась бы мечта всей жизни и каждый из них вдруг разбогател..?»
Едва Макс успел об этом подумать, как хлопнула рама резко закрытого окна. Как оказалось, не его одного здесь раздражал громкий разговор, который был сейчас особенно назойливым. Макс уже давно привык к отсутствию церемоний у своих жильцов, которые почти всегда открыто изъявляли своё недовольство. Голоса тут же смолкли. Намёк был понят правильно, без ненужной никому конфронтации и словесной перепалки.
Если бы этого не произошло, то позвонили бы Максу. Такое уже случалось и ему пару раз приходилось призывать к должному уважению беспардонную сторону. Судя по отдалённости звука и расположению, откуда он доносился, это могло быть окно Маргарет или Дженифер. Они обе занимали угловые квартиры, как раз одну над другой. Ни одна, ни вторая точно бы не стали терпеть проявление неуважения к их персонам и постарались бы немедленно поставить на место того, кто им мешал.
Маргарет жила в доме относительно недолго, но уже успела себя зарекомендовать не с самой лучшей стороны. У неё, очевидно, была лёгкая форма шизофрении. Ничем примечательным это не выражалось, не считая того, что раз или два в месяц она очень громко спорила с собой, да так, что всю беседу в виде несвязных криков слышал весь двор. Вселяя её, Макс даже и не подозревал, что эта нелюдимая и малоразговорчивая женщина страдает подобным недугом. Она показала своё водительское удостоверение и вообще, в её поведении не проявлялось ничего странного. Какого же было его удивление, когда ровно через две недели после того как она завезла все свои пожитки, Макс увидел Маргарет, которая стояла на балконе и громко разговаривала сама с собой. Он поначалу не придал такому факту особого значения, но когда ему позвонила Дженифер и настойчиво попросила унять свою соседку, Максу ничего не оставалось делать, как пойти и проявить свои полномочия. Он было пытался мягко призвать её к благоразумию, но какое там... Увидев остекленевшие и невменяемые глаза своей новой квартирантки, Макс понял, что очень сильно с ней лажанулся. Иметь явную душевнобольную скандалистку в доме, где и без того хватало людей с не совсем адекватным восприятием, было дополнительной и щекотливой проблемой.
-Маргарет, что происходит? Твои соседи жалуются, не говоря уже о том, что ты переполошила весь дом.
Обращаясь к ней, он даже попытался улыбнуться, стараясь превратить всё это в невинную шутку.
-Мормоны!
Маргарет, словно одержимая бесом, размахивала руками и брызгала слюной.
-Какие мормоны?
Макс всё ещё не терял надежду, что она просто в перевозбуждённом состоянии и это не приступ.
- Мормоны!!! Это их рук дело!
Маргарет схватила лежащую на кресле тряпку и стала тыкать ею Максу в лицо.
-Они похитили и порвали мои брюки!
Только теперь Макс обратил внимание, что она держала в руках штаны, которые разошлись сзади по шву ниже пояса. Женщиной она была приземистой и отнюдь не худенькой и немудрено, что нитки могли просто напросто треснуть от её жира. Ему захотелось застонать.
«...М-м-м...
Господи, какие мормоны?
Мне только этого не хватало.... Сумасшедшая!»
Тут же вспомнились слова из песни Александра Галича, которую он знал чуть ли не с дестилетнего возраста:
«...Параноики пишут нолики,
шизофреники вяжут веники...»
С грехом пополам она, наконец, кое-как пришла в себя и утихомирилась. Не вспоминала больше вслух о чьих-то коварных происках по отношению к своей одежде и вообще, делала вид, что ничего особенного не произошло.
Месяц она была тише воды и ниже травы. Макс вздохнул с облегчением, но приступ случился снова. На этот раз разгневанная Дженифер не вытерпела и поднявшись этажом выше, пригрозила Маргарет.
-Если ты сука, сейчас же не заткнёшся, я спущу на тебя мою собаку и тогда у тебя будут не только разорванные штаны, но и вся задница!
Надеюсь, ты меня хорошо поняла!
Как ни странно, угроза подействовала. Наверное, ко всему прочему, Маргарет была ещё и распущенной и таким образом её никто не останавливал. Она сознательно спекулировала своим статусом легально идентифицированной душевнобольной, уверенная в полной безнаказанности. К несчастью, Дженифер было наплевать на все врачебные предписания, как следует себя вести с такого рода припадочными, и она, не раздумывая, враз её осадила.
...Пожалуй, только социальные меньшинства могут себе позволить нормально реагировать, а не молчать в тряпку, не опасаясь пойти под суд за то, что сказали правду...
Маргарет безропотно подчинилась. Она тут же молча закрыла окна и двери и вечер прошёл тихо. Впрочем, ожидать, что это больше не повторится, было бы несерьёзно и с приближением полнолуния весь двор знал, что Маргарет может сорваться. Её побаивались, и неспроста. Увидев однажды, как она на полной скорости выезжает с парковки на улицу с оживлённым движением, едва-едва избежав аварии, нетрудно было заподозрить в ней человека, опасно неуравновешенного. А от такого можно ждать всего, что угодно. За глаза её прозвали «Крези леди» и уже не обращали внимания на иногда доносившийся кратковременный шум из её квартиры.
Теперь собачий лай подтвердил догадку Макса о том, кто так яростно захлопнул своё окно.
«...Гейбл! Псина зря голос подавать не станет. Значит, точно Дженифер.»
К ней и её подруге Макс уже успел приглядеться повнимательней, но это не сильно изменило его впечатление от их первой встречи. Друзей она и Сюзан здесь не завели. Максу даже импонировала эта их обособленность от всех остальных и неприкрытое нежелание посвящать кого-то в свои дела. Они не сторонились жильцов, но как-то избегали тесных отношений. Обходились без длинных разговоров и могли лишь кинуть «Хай!» или «Бай!», прогуливая своего кабыздоха. Единственный человек, с которым они иногда общались, была Джейн, и с ней они обязательно обменивались приветствиями и даже что-то обсуждали, встречаясь во дворе в позднее время. У обеих работа заканчивалась где-то в полночь и добравшись домой, они частенько встречали Джейн, которая в эти же часы появлялась из своей квартиры, как привидение. В темноте её лицо с неизменными длиннющими ресницами и обрамлённое чёрными волосами выглядело таинственным и пугающим. Макс однажды наткнулся на неё, возвратившись откуда-то под самое утро, и её странная одинокая фигура произвела на него впечатление гуляющей колдуньи.
Через хорошо освещённый двор прошкандыбала сутулая фигура. Максу она была хорошо заметна, жалюзи на окне были подняты и всё пространство просматривалось как на ладони. По заострившимся плечам и сгорбившейся спине он узнал старейшего здесь жителя. Тот уже совсем плохо двигался, но абсолютно ясно соображал. Возрастная немощь пощадила его голову и мозги работали даже лучше, чем у некоторых молодых людей. Он и его жена всегда вызывали симпатию у Макса. Может быть потому, что эта пара смотрела на жизнь примерно под тем же, что и он, углом и несмотря на ощутимую разницу в годах, они всегда находили общий язык. Пара была немцами из Канады. Перебрались они оттуда очень давно, но сохранили в себе некоторую хорошо уловимую непринадлежность ко всему, что их здесь окружало. В последнее время старик заметно сдал. Ещё совсем недавно он был полон юношеского оптимизма и даже производил впечатление физически здорового человека. Макс часто наблюдал его в бассейне, где он, взявши за руку свою жену, осторожно сводил её по ступенькам в воду. Вообще, их отношения были очень трогательными. Они могли вместе плавать или, слегка подпрыгивая на мелководье, напевать весёлую песенку. Однажды, уже достаточно познакомившись с Максом, его престарелый жилец ему с грустью признался:
- В этой стране лучше быть здоровым.
Макс ему улыбнулся в ответ:
- Я думаю, не только здесь.
Тот, прикрывая ладонью глаза от полуденного солнца и словно собирая весь свой прожитый опыт воедино, похлопал Макса по плечу.
- Так-то оно так, но здесь - в особенности. Америке нужны энергичные и умеющие за себя постоять, люди. Они на дороге жизни. Больным и слабым находится место только на обочине..
По-видимому, он очень хорошо знал, о чём говорит...
Буквально через несколько дней его слова нашли подтверждение. Максу позвонила одна из его квартиросъёмщиц, и стараясь придать своему голосу бодрость, спросила, не сможет ли он уделить ей немного внимания. Обычно так к нему никто не обращался и он понял, что что-то стряслось. Макс немедленно предложил встретиться во дворе и обсудить все возникшие вопросы. Недалеко от бассейна под зонтиком стоял небольшой стол со стульями и трудно было найти более подходящее место для доверительного разговора.
Женщина пыталась начать издалека, но Макс, уже предугадывая, что у неё возникли серьёзные затруднения, перебил.
- Мерелин, что случилось?
В её взгляде он заметил хорошо различимую тревогу.
- Макс, я не смогу заплатить за квартиру в первых числах месяца.
Она не знала, как лучше объяснить задержку и нервно перебирала в руках связку ключей и сложенный вдвое конверт.
- Ну, это не самое страшное.
Максу хотелось её приободрить и выяснить до конца повод для столь внезапного беспокойства.
- У тебя стряслось что-то неприятное?
Он попытался заглянуть ей в глаза. Мерилин была скромной и непритязательной личностью, которая никогда не качала права и жила своей тихой и незаметной жизнью. Они с мамой занимали квартиру с двумя спальнями и очень редко обращались с какой-нибудь просьбой. Если Мерелин решилась на такой разговор, это значило, что у неё действительно существовали на то веские причины.
Она растеряно стала открывать конверт.
- Это счёт из госпиталя, я не знаю, что мне теперь делать.
Достав бумагу, она протянула её Максу. Внизу, жирно выделенная, стояла астрономическая для неё сумма.
- У тебя нет медицинской страховки?
Такой факт мог вполне иметь место. Шанс того, что при своей скромной зарплате она не могла себе позволить позаботиться о собственном здоровье, был, к несчастью, реальней, чем того можно было ожидать. Мерелин отрицательно покачала головой.
- Есть. Я плачу её уже очень долгое время.
Макс смутился. Вероятно, в бумагах допустили какую-то досадную ошибку.
- Они ничего не напутали? Выглядит так, как будто ты обратилась к ним с улицы.
Мерелин покраснела.
- Нет, Макс. Всё в соответствии с тем планом финансового покрытия моих визитов к врачу, что я выбрала, и он единственно приемлем для меня по моим средствам. Размер обычной в таких случаях доплаты меняется каждые пять лет с учётом возраста, но в прошлом месяце расценки подняли без всякого на то основания чуть ли не в полтора раза, не объясняя. Хочешь - плати, не хочешь - твоё дело...
Она посмотрела в сторону и с горечью произнесла:
- Все они кровососы. Им нужны только мои деньги и никому нет дела до того, как я себя чувствую.
Пятнадцать лет ежемесячно я посылала чек и никогда не обращалась к врачу. Теперь, когда это стало необходимо, они предлагают мне оплатить дополнительное пребывание в госпитале в течение двух часов по их собственной нерасторопности и небольшую десятиминутную процедуру, которые их юристы называют операцией. Банда живоглотов...
Похоже, Мерилин теряла веру в справедливость, особенно зыбкую для для таких безответных тружеников, как она и ей подобные, оказавшись последним звеном в цепи неизбежного удорожания жизни.
Макс от всей души ей сопереживал, прекрасно понимая её состояние.
- Мерелин, не волнуйся. Когда ты сможешь заплатить?
Лучшее, что он мог предпринять - это подождать и тем самым дать ей отсрочку.
- Пятнадцатого. Как правило, в середине месяца я получаю очередной чек.
- Пятнадцатого!
Подытожил Макс, подымаясь из-за стола.
- Уже договорились.
Она с благодарностью смотрела на него, как на родного отца, настолько его действия защищали её от непредвиденных и неблагоприятных последствий.
- Спасибо, Макс. Ты меня здорово выручил.
Она виновато улыбнулась.
- Я действительно была в панике.
Макс уже отходил в сторону.
- Пятнадцатого...
Всё! Забыли.
То, что Мерелин выполнит своё обещание, он не сомневался. Читать людей, наука несложная, тем более тех, кто загнан в угол и ждёт помощи.
Её волнения совсем не были беспочвенны. Окажись она в другом месте, где вот на такой должности сидел бы даже не какой-нибудь равнодушный долдон, а человек, от которого ничего не зависит - и не миновать бы обычного в таких случаях угрожающего письма с требованием заплатить в течение трёх дней или немедленно выметаться. Большинству компаний или частных инвесторов владельцев рентуемого жилья, все проблемы их клиентов малоинтересны и последнее, что кого-то заботит, это сам человек. Он хоть и существует в виде фамилии, зарегистрированной в реестре прихода и расхода - это малозаметная и неважная часть механизма, который делает деньги, но ни в коем случае не индивидуальность и, уж конечно, не предмет внимания. Как в любом мало-мальски уважающем себя бизнесе, ремонту эта часть не подлежит. Себе дороже. Сломалась - выкинуть и заменить на новую.
Уже когда Мерелин отошла, Макс вдруг про себя подумал:
«... А как бы она сама поступила на моём месте? Проявила бы акт сострадания и вошла в положение или, следуя сухой товарной логике, повела бы себя, руководствуясь соображениями о собственной выгоде?»
Трудно было дать однозначный ответ.
«...Скорее всего, постаралась бы умыть руки и переложить ответственность на другие плечи.»
В такой полумере Макс почти не сомневался. Он вполне мог предположить наличие у Мерилин гипенгиофобии.
«...Да разве только у неё одной? Пожалуй, хроническое нежелание держать ответ за свои поступки - здесь явление социальное. Что это, паническая боязнь непредсказуемых последствий или одна из малоизученных форм завуалированного эгоизма?
В принимаемых собственных решениях такие люди видят прежде всего потенциальную угрозу их повседневной жизни, от ничтожно малого беспокойства до крупных неприятностей.
«...Горите вы все огнём, только чтобы мне было спокойно...!»
Они рассуждают где-то примерно таким образом, самоустраняясь практически от любого неудобства.
«..Зачем ломать себе голову и опутывать себя нежелательными нравственными соображениями?»
Он вспомнил свою беседу с Речел, тогда по пути в «Виа Венето».
«...Наверняка, всё происшедшее она бы прокоментировала со своей точки зрения»
Это Макс знал уже точно.
«...Ещё бы, какой красноречивый пример...»
Он тут же представил её снисходительную улыбку и фразу типа:
«..Дай ей в руки бразды правления и ты увидишь, как её овечье нутро мгновенно превратится во всеядного монстра. В каждом из нас живёт хищник и только страх перед более сильным подавляет этот инстинкт.»
Макс поймал себя на том, что думает всё чаще её категориями.
«..Ах, Речел, осознавать чужие недостатки - вовсе не значит их не иметь самому, и ты это знаешь не хуже меня.»
Он переключился уже полностью на мысли о ней. Они не давали ему покоя и в последущие дни, на протяжении которых от Речел не было никаких новостей. Она не обещала звонить и вообще, похоже, не стремилась к тесным отношениям. При всей их достаточно неожиданной взаимной близости, Макс вовсе не был уверен в её настроении. Речел продолжала оставаться загадкой. Она то могла проявить к нему внимание и нежность, то вдруг отдалялась без всякой причины. За исключением одной ночи, она больше не оставалась у него, предпочитая возвращаться к Трейси. Это выглядело непонятным, как будто её связывали с той необъяснимые обязательства. Подумав уже однажды о них, как больше, чем о просто подругах, он тут же усомнился: Речел, как ему показалось, прекрасно чувствовала себя с ним в постели Этот довод, как всегда, путал все карты.
«...А может она притворялась? Но зачем? В их взамоотношениях никто и никому не должен. Ничего...»
На ум опять пришло её поведение тогда, в доме у Трейси, сбивая его, как и прежде, с толку. К этим мыслям он возвращался не раз. Чаще всего они приходили в голову, когда он работал в полном одиночестве и никто ему не мешал. Неделя выдалась трудной и Макс едва успевал справляться со всеми делами. Только к вечеру освободившись, он мог ненадолго проехаться к берегу океана, чтобы сбросить с себя дневную усталость. Он выбирал безлюдные места и там продолжал думать, безуспешно пытаясь отыскать для себя рациональный ответ.
Сегодня прогулка не удалась и он остался на весь вечер дома. Почти в десять постучали в дверь. У Макса не было никакого желания кого-нибудь видеть и он скорее из чувства долга вышел, чтобы выяснить причину столь неурочного визита. Позже он бы уже не открыл. Жильцы знали, что у него есть запасные ключи от всех квартир и нередко ломились в любое время. Ничего не стоило кому-нибудь захлопнуть по рассеяности или по беспечности дверь и тогда спасительно маячила надежда, что ключ можно взять у менеджера. Даже в час или два ночи. Никто не видел в этом ничего зазорного и человек мог тарабанить в металлическую решётку у входа, нисколько не смущаясь своей беспардонности. После двух-трёх таких вторжений Макс объяснил самым забывчивым, что он здесь не ключник, и если у кого-то возникает такая проблема, им следует вызывать специалиста и платить за услугу. Совет всё равно плохо действовал и время от времени его пытались разбудить, безуспешно преследуя исключительно собственные цели - проникнуть к себе в запёртую квартиру. На подобный эгоизм Макс больше не реагировал и не открывал дверь, предоставляя им простой выбор: позвонить человеку с соответствующей квалификацией и рассчитаться за сервис или биться головой об стену.
Жёсткая политика в большинстве случаев доходит лучше, чем задушевная беседа.
Сейчас на пороге стоял его жилец, один из членов гомосексуальной четы. Он был главой этого союза и, очевидно, на нём лежали обязанности следить за порядком. Пара не страдала отсутствием необходимой субординации и все офицальные дела обыкновенно вёл он. Визитёр был явно чем-то недоволен и начал жаловаться, даже не извинившись за беспокойство. В его тоне легко угадывалось едва скрытое раздражение, как будто в обязанности Макса входило неусыпное дежурство возле его дверей в качестве сторожа или дворецкого.
- Макс, ты видел, что сделали мои соседи?
Парень весь был переполнен возмущением и оно выкипало как газ из бутылки с просроченным ситро. Плохо владея собой, он считал своим долгом восстановить попранную справедливость.
- Они разрисовали все ступеньки лестницы идиотскими цветочками. Коридор выглядит просто жутко. Ты должен принять меры.
Он выпустил пар и заметно остыл. Мужик с бабьими повадками, он не то был взвинчен и хотел поскандалить, не то просто выместить на ком-то своё неважное настроение.
«... И только? Мне бы ваши заботы..» - подумал про себя Макс. Ему стало смешно. Едва сдерживаясь и сохраняя невозмутимый и серьёзный вид, он пообещал утром разобраться. Посетитель, довольный собой и заметно успокоившийся, ушёл. Через пару минут Макс опять услыхал его голос, но уже где-то посредине двора, где тот, остановившись, продолжал давать кому-то пространное интервью по поводу своих соседей, которые его так расстроили.
Квартиру над этим поборником порядка занимала та самая странная пара - Джейн, ведьма полуночница, и её недоделанный сожитель с принадлежностью к непонятной конфессии. Третьим был кот. От них всякого рода подвохи и неприятности, в принципе, не ожидались, но когда Макс зашёл, чтобы удостовериться в правдивости всего кошмара ими содеянного, на него пахнуло давно забытой атмосферой ЖЭКа. Вертикальная часть всех ступеней была раскрашена под трафарет - оба марша. Где они выискали такой мещанский узор - это был вторичный вопрос, но откуда, помилосердствуйте, взялись эти жуткие оттенки? В лучших традициях бумажной продукции советской фабрики обоев, времён самого тёмного застоя. Ни дать ни взять - работа подвыпивших маляров из какого-нибудь строительно-монтажного управления, намешавших в одну банку с краской все имевшиеся в наличии остатки.
«...Джейн!»
Она именовала себя художницей и весь этот ужас несомненно был делом её рук.
« ...Чёрт её возьми. Неужели нет своих забот?»
Макс тут же представил Джейн в едва освещённой парадной: на коленях, с низко склонённой головой и кончиками длинных прямых волос, касающихся ступеней, в полные тишины предрассветные часы, увлечённую своим странным занятием.
Он осторожно постучал в дверь наверху. Негромко, чтобы соблюсти приличия, но настойчиво, чтобы дать понять, что надо открыть. Очевидно, Джейн продолжала крепко спать и Макс повторил свою попытку, но теперь уже не стесняясь своего неурочного для неё дневного визита. Костяшки пальцев ощутили массивность двери и уже через некоторое время за ней послышался шорох. Потом опять всё смолкло и где-то минут через пять в проёме показалась, наконец, хозяйка квартиры. Она сначала подозрительно зыркнула из темноты и только удостоверившись, кто стоит по ту сторону, отворила дверь больше.
Макс старался быть любезным, насколько этого требовало его положение. Когда он вкратце изложил ей суть своего вопроса, эта доморощенная художница-декоратор была несказано удивлена.
- Это выглядит очень мило... - произнесла Джейн заспанным голосом, недовольная по всей видимости тем, что её потревожили понапрасну. Трудно было понять, то ли она «делалась», то ли действительно туго соображала. Макс постарался собрать воедино всю свою вежливость, чтобы объяснить этой дуре, что она может расписывать что угодно в своём жилище, но не касаться ничего другого, что находится за пределами её квартиры. Беседа подействовала благотворно и не позже чем через несколько дней ступеньки приняли свой первоначальный вид. Прошло ещё пара-тройка дней и опять раздался стук в дверь. Это был опять сосед Джейн. Теперь он находился в лучшем расположении духа и пришёл со словами благодарности. При этом он как бы невзначай заметил о чрезмерном шуме своего кондиционера. Вся его признательность тотчас смазалась на нет этим неуместным замечанием.
«... Господи, не могут по-человечески, ну что за люди? И на кой... он сейчас ему нужен? Совершенно не жарко. Зима на улице»! - подумал Макс, и ещё как предчувствие, закралась мысль, что этот хреновый эстет не даст ему теперь покоя. Будет досаждать как карликовый пинчер, которого хочется удавить через пять минут после того, как тот не может остановиться лаять и закрыть, наконец, рот. И гавкает вроде безобидно, но назойливо до тошноты.
Посетитель что-то продолжал занудливо плести и от него хотелось побыстрее отделаться. Пока они беседовали возле двери, зазвонил телефон.
- Макс!
Это была Речел и её голос звучал возбуждённо. Макс извинился и попрощался с этим надоедливым визитёром. Она позвонила очень кстати, избавив его от необходимости придумывать способ закончить это беспредметное переливание из пустого в порожнее.
- Нам с тобой определённо везёт на события. По-моему, я отыскала ту картину, о которой ты мне говорил - «Жещина на фоне иконы». Очень похоже на то, что ты рассказывал. Не так много работ писалось в начале века на досках красного дерева.
У Макса захватило дух
- Ты уверена , что это она?
- Почти.
-Как тебе это удалось?
Он всё ещё не мог поверить.
-Долгая история, но если в двух словах - случайность. Чистой воды случайность. Я знакома со многими, кто занимается продажей антиквариата и живописи, в частности. И вот представь себе, встречаю одного из них и по старой дружбе обещаю ему небольшую консультацию для одного из его клиентов. Тот показывает каталог аукциона с двумя этюдами, которые он хотел бы купить, но не решается без мнения специалиста. Творчеством именно этого художника несколько лет назад занимался один из отделов Вашингтонской национальной галереи и я имела самое непосредственное отношение к этому исследованию. Уже после встречи с этим человеком, машинально перелистываю каталог, который он он принёс, и натыкаюсь на странно знакомое название картины. Там же оказалась её фотография и описание:
« Автор Т. Флей. Подпись справа внизу - T. Fley. Ориентировочная датировка - 1910 год. Размер 22 х 18 дюймов. Масло. Основа - грунтованная махагониевая доска.»
Ну что, совпадает?
И последнее, лот номер 43. Торги продлятся три дня.
Она назвала стартовую и ожидаемую цену, вполне нормальное условие аукциона. Речел была очень довольна собой и как бы она ни пыталась быть выше ожидаемой похвалы, всё равно ей хотелось услышать признание своих заслуг.
- Что скажешь?
Макс не знал, что ответить. Менее всего в его планы входило сейчас лететь в Нью-Йорк и принимать участие в аукционе.
«...И с чем участвовать? Не поедешь же, право, имея на кармане сумму впритык.
Да и цена не фиксированная, на то и аукцион.»
В его голову вдруг пришла аналогия, которая, если разобраться, выглядела совсем не неожиданной.
«...Точно так же много лет назад эта картина продавалась, и упусти его дед шанс, так бы и жалел всю жизнь...»
Лишь только подумав об этом, Макс уже ни капли не сомневался. Все остальные доводы просто теряли смысл и уходили на самый дальний план, если вообще оставались.
«...Картину надо выкупить, такого другого случая не представится. Что-нибудь придумаю...»
Он не был человеком порыва и привык всё взвешивать перед тем, как перейти от намерений к действию. Правда, не всегда, и это оказалось одной из тех ситуаций.
- Речел, у меня нет слов, ты просто умница!
Я вылетаю. Скажи мне, где я смогу тебя найти.
- Макс, не торопись.
Она хотела немного остудить его пыл.
-Я звоню тебе не только, чтобы сообщить об этом.
-Что-то ещё?
Макс растерялся.
-Нет.
Речел рассмеялась в трубку.
- Я хотела тебя попросить об одном большом одолжении. Пожалуйста, не отказывай мне.
В её голосе проскальзывала мольба.
- Да, Речел.
- Макс...
Она произнесла это очень твёрдо.
- Тебе никуда не надо лететь. Я всё сделаю сама. Можешь быть уверен, картина окажется у тебя. Встречай меня через неделю.
Он хотел что-то возразить, но она была неумолима. Назвала номер рейса самолёта и специально перевела разговор на другую тему. Не согласиться он не мог. С самого начала можно было предвидеть тщетность, а главное, абсолютную неуместность таких попыток. Для Макса не составляло особой сложности понять её не такие уж непредсказуемые мотивы.
«...А как бы он поступил на её месте?
Распластался бы, но сделал бы всё возможное. И невозможное тоже.»
Повесив трубку, он вдруг обратил внимание, что от сильного волнения немного дрожат руки.
«Господи, хоть бы всё получилось..!»
Из головы не шли последние слова Речел и то спокойствие, с которым она их произнесла. Это не был жест благородства с её стороны или старание любой ценой заслужить его доверие. Даже преследуя, возможно, свои, какие-то совершенно ему неведомые цели, она ни на грамм не позволила себе преступить его щепетильность и оскорбить небрежной готовностью состоятельной женщины заплатить самой.
Трудно переоценить ощущение внутренней сопричастности к себе подобному. К счастью, это происходит крайне редко и душа немедленно откликается, не развращённая обыденностью контакта с родственной натурой.
Больше Речел не звонила и Макс начал понемногу переживать о результатах аукционных торгов. Ему казалось, что в какой-то момент времени ей может не хватить доли необходимого безумия, которое толкает человека на поступки неординарные, но опрометчивые в глазах людей рассудительных. Единственное, что успокаивало, это её слово. Речел как будто знала всё наверняка и уже распоряжалась этой работой. Дергать её попусту не хотелось и самым лучшим он посчитал проявить выдержку, дожидаясь её возвращения. Дни опять потекли в неизменном ритме, не прерываемые ничем примечательным.
Речел выполнила обещание. Когда Макс увидел её, спускающуюся на эскалаторе в аэропорту с большим плоским пакетом, он вздохнул с облегчением. Она привезла картину.
- Речел...!
Ты даже не можешь себе представить, насколько я счастлив тебя видеть.
Она обняла Макса.
- Ну вот, мне не в чем себя упрекнуть и хотя я пообещала достаточно неосторожно, удача была на моей стороне.
Она поправила волосы и мельком взглянула на своё отражение в затемнённом стекле холла.
- Если бы ты знал, как я безумно устала. Совершенно сумасшедшая неделя.
Макс бережно подхватил пакет.
- Я очень тебе благодарен. Нет слов...
- Ох, Макс, в последнее время моя жизнь превратилась в круговорот событий и я с нетерпением жду нового дня. Трудно сказать, кто кому должен быть благодарным.
Одно беспорно, эта работа действительно заслуживает внимания. Я, право, даже не ожидала...
Они едва успели сесть в машину, как Макс ей признался:
- Есть два желания, от исполнения которых зависит вся моя жизнь.
Речел рассмеялась.
- Твои желания легко исполнимы.
Pas de probleme. Voila!*
Она стала разворачивать пакет. Картину тщательно упаковали. К ней было приложено сопроводительное письмо от устроителей аукциона, в котором они рассыпались в своей признательности по поводу участия в этом мероприятии. Наконец, из бумаги показалась лицевая сторона доски. Макс почувствовал, как забилось сердце, когда его рука ощутила её тяжесть, и ком подступил к горлу...
С картины на него в упор смотрела женщина, на заднем плане виднелась икона.
- Боже, я не могу поверить.
Слёзы выступили у него на глазах и он не стеснялся этой своей слабости. Речел со странным чувством сопереживания и восхищения смотрела на его реакцию, то ли волнуясь как и он, то ли сожалея, что вся её жизнь прошла в основном с людьми бесстрастными и неспособными вот так открыто показывать свои эмоции, не заботясь о собственном имидже в чужих глазах.
Макс, оторвавшись на секунду от своего сокровища, взглянул на Речел совершенно ошалело и порывисто схватив её за руку, прижал к своей груди.
- Речел, могу тебе смело признаться, что для меня этот момент, пожалуй, самый важный за последнее время!
Он опять вернулся к картине и пристально стал изучать все малейшие детали. На слегка заваленных краях основания заметно облупилась краска, обнажив грунт, дерево от времени немного изогнулось, но так же ярко горели краски и по-прежнему пронзительным оставался взгляд неведомой модели, обращённый к ним через почти столетие.
Речел хорошо понимая его состояние, предложила сесть за руль. Макс виновато улыбнулся.
- Прости меня, я очень взволнован.
Он неожиданно ощутил потребность закурить, хотя бросил уже очень давно.
- Всё в порядке. Я уже пришёл в себя.
Макс медленно тронулся, всё ешё не в силах поверить, что после долгого путешествия эта работа, наконец, рядом, сменив стольких хозяев, которые видели в ней чаще товар, чем её истинное предназначение.
- Вот видишь, я знала, что мой талисман принесёт удачу. Я с ним уже не расстаюсь никогда.
Речел достала из отворота блузки золотого кабанчика, который теперь висел на кожаной тесёмке.
- Он был со мной на торгах и помог быть впереди всех конкурентов.
- Много было желающих её приобрести?
- Не очень, но всё равно, меня не покидало ощущение присутствия его магической поддержки
- Как твоя дочь? Ты с ней поделилась всем происходящим?
Макс уже обрёл способность думать и об остальном.
- Она тоже участвовала в аукционе, правда, вместе со мной. Когда я ей рассказала предысторию того, что нам предстоит купить, она была готова разорвать на клочки всех возможных претендентов. Теперь она нисколько не сомневается, что и она похожа на всех наших женщин в роду, и мечтает с тобой познакомиться. Ты оказался для неё живым продолжением этой романтической саги.
- Как и ты, Речел.
Она нежно посмотрела в его сторону.
- Как и я...
Вскоре они были у Макса. По дороге он то и дело оглядывался назад, где за сиденьями покоился пакет с картиной, лишний раз желая удостовериться в его сохранности. Речел уверенно переступила порог. Она уже достаточно освоилась в этом месте и чувствовала себя здесь легко и непринуждённо. Оглядевшись, Речел отметила, что её ждали и подготовились. Стол был накрыт на две персоны. Макс перехватил её взгляд.
- Ты не против, если мы поужинаем здесь? Я не могу похвастаться своими кулинарными способностями, но на кое-что я всё-таки горазд. На десерт мы имеем суфле из ресторана.
Он помог ей снять куртку.
- Для начала мы отметим ваше возвращение. Не удивляйся, эта картина для меня почти живое существо.
Он открыл шампанское.
- За тебя, Речел. Я безмерно благодарен за всё, что ты для меня сделала.
Уже в конце ужина она как бы невзначай проговорилась.
- Я говорила с Трейси, когда была в Нью-Йорке. Она мне позвонила.
Макс понял, что это замечание неспроста.
- Как она? Всё в порядке?
- О, да. Я с ней поделилась и на неё все наши события тоже произвели впечатление. Надо признаться, они выглядят достаточно неправдоподобными для реальной жизни. Мне и самой порой не верится
Макс положил свою руку на её.
- Речел, у тебя есть весомые доказательства.
Он взглядом указал на картину, которая занимала почётное место. Он поместил её в кресло и она стояла там посреди комнаты. Макс знал, что последует продолжение разговора, связанного с Трейси, и не ошибся.
- Она хотела бы видеть тебя у себя в гостях.
Макс слегка смутился.
- Нас?
Рейчел загадочно улыбнулась.
- Конечно, нас.
- Расскажи мне о ней. Неплохо знать хотя бы минимально о человеке, с которым предстоит встретиться. Надеюсь, я заслужил такое право.
- Макс, она моя самая близкая подруга.
Он добавил в бокалы вина и поднял свой, приглашая присоединиться.
- Речел, в этом я уже успел убедиться.
Максу хотелось осторожно выпытать хоть что-то и тем самым пролить свет на свои сомнения. Это был подходящий момент.
- Такая загадочность делает тебя ещё более привлекательной. И всё же?
- Что ты хочешь услышать?
- Ну как тебе сказать? Ну, хотя бы к примеру, ты единственная, кто ей близок?
- Иными словами, с кем она, кроме меня, проводит время? Это тебе хочется узнать?
- И это тоже. Она замужем?
- Да.
- И кто же он?
- Макс, от того, что я тебе назову его имя, ровным счётом ничего не изменится. Он ей купил этот дом, а сам живёт в Нью-Йорке. Не думаю, что она бы проявила желание, чтобы я обсуждала с кем-нибудь её дела.. Ведь ты не хочешь рассказывать о своей прошлой жизни.
- Речел, всё очень сложно объяснить. Мне нечего скрывать, просто есть вещи, которые живут только со мной. Не обижайся.
Он подошёл к ней сзади и, наклонившись, поцеловал её в шею.
- Прости. Я больше не буду ни о чём спрашивать. Обещаю и сделаю всё, что доставит тебе удовольствие. Всё!
На последнем слове он сделал красноречивое ударение, уже не испытывая каких-либо иллюзий по поводу предстоящего визита. Потом заглянул ей в лицо и весело поинтересовался:
- Какая форма одежды? Торжественная? Смокинг? Признаться, у меня его нет. Кстати, на когда мне назначена аудиенция?
Макс пытался сгладить своё, как ему показалось, неуместное любопытство. Речел обхватила руками его голову и прижала к себе.
- Нам. В следующую пятницу. Ты свободен?
Макс не отвечал и лишь добравшись губами до её уха , прошептал.
- Ты помнишь о моём втором желании?
* Нет ничего проще. Пожалуйста! фр.
- Глава 8 -
Среди ночи Макс вдруг вспомнил эту беседу. Рядом, безмятежно раскинувшись на постели, спала Речел. Она неожиданно проявила желание с ним остаться, чем бесконечно его обрадовала. Максу хотелось провести с ней ночь, но надежда была крайне слабой, её непредсказуемость продолжала его держать в лёгком напряжении, которое в таком возрасте уже обычно не свойственно ни мимолетней интрижке, ни более серьёзным отношениям. То ли она действительно очень устала и её расслабил алкоголь, а быть может, что-то ещё, во всяком случае, после ужина Речел удобно устроилась на диване и уже не вставала оттуда. Макс укрыл её ноги пледом и подал ликёр из дикого мандарина.. В сочетании с миндалём, который добавлял едва уловимую пикантную горечь, он приятно согревал и от него по телу разливалась истома. Макс сидел рядом и, так проговорив, они не заметили, как у обоих начали слипаться глаза. Речел решила принять душ и вышла оттуда уже в его халате. Заметив недоверие в глазах Макса, она совершенно невозмутимо и насмешливо спросила:
- Уж не намерен ли ты остаток сегодняшнего вечера провести наедине с картиной..?
Теперь он лежал и думал о ней со смешанным чувством, по-прежнему безуспешно пытаясь проникнуть в своих догадках к сути того, что её связывает с Трейси. Эти размышления цепко привязались к нему и всё чаще не давали покоя. Сон прошёл и в голову лезли всякие мысли. Ночью их присутствие особенно ощутимо. Думы объёмней, ярче образы.
«...Подруги - и только? Чёрт возьми, где же ответ...».
Сколько раз он уже задавал себе один и тот же вопрос. Скорее всего, Речел ничего не подскажет и для него всё так и останется пока загадкой. С другой стороны, его увлекала неизвестность. Эта необычная ситуация тогда в доме...
«...А может, действительно, они таким образом развлекаются? Тогда зачем им он? Для подобных занятий нужен исключительно самец, выносливый и неприхотливый, с концентрацией всей внутренней энергии в одном-единственном месте. Нашли бы себе молодого пацана и использовали бы его, как хотели.»
В такой крайности Макс не был уверен.
«...А захотел бы он иметь дело с молодыми девицами? Пожалуй, что нет. То же самое, что есть неспелый плод, обманчиво привлекательный. Больше разочарования, чем наслаждения от вкуса. Сплошной самообман. И вообще, с возрастом для мужчины связь с женщиной лет на двадцать-двадцать пять моложе имеет уже совсем иную окраску, как для одной, так и для другой стороны. Даже если бы такое и произошло, то, наверное, ему было бы трудно избавиться от ощущения, что как партнёр он представляет собой какой-то очень определённый интерес. Совсем не тот, что бы ему хотелось. Ну, например, молодую и незагадочную фею в нём привлекает приобретённый и опробованный годами жизненный опыт..? Или финансовое покровительство? Пожалуй, последнее пошловато.
Sugar-daddy...*
Макс представил себе на минуту, как двадцатилетняя длинноногая блондинка капризно дует губки и зло показывает язык ему вслед.
« И что она может дать взамен..?
М-да... Немного.
Впрочем, это его сугубо личное восприятие. В действительности, сколько людей, столько же и ситуаций, в которых каждый находит свой собственный резон. Разные причины, обстоятельства, в конце концов, желания. Да мало ли? Каждый имеет право на неподконтрольные мотивы. Никто особо не в них не копается, да и что там искать?
Тогда, может, и у Речел с её подругой - подобные настроения, и им нужен мужчина с устойчивым рефлексом на тонкий вкус? Потребность-каприз в эстете с избытком тестостерона в крови? Если так, то каждой сестре - по серьге. Удобней всегда иметь возле себя собственного партнёра и утолять свою жажду сполна. Или не всё так просто»?
В своих размышлениях Макс словно натыкался лбом на толстую стеклянную дверь. Прозрачную, чтобы её не заметить, и основательную, чтобы стать для него преградой. Ни один из вариантов, что он пробовал проиграть, совершенно не вписывался во взаимотношения Течел и Трейси. Одно взаимоисключало другое. Макс не находил логики и уже твёрдо знал, что эти две женщины - совсем иной круг, с которым он не соприкасался до сих пор. Другая сфера, где судя по всему, совсем иная структура отношений. Он уже интуитивно это предвидел. На неё не распространяется обыкновенное понимание и его пока, в том числе.
«...Кто среди них лидер? Трейси? Сначала ему показалось, что именно она доминирует, но теперь он бы так не подумал. Трудно сказать, что Речел - под её влиянием. Она не кажется тем человеком, который хочет, чтобы им управляли. Позволяет снисходительно проявлять превосходство, умело направляя дружбу в нужное ей русло? Так бывает. Странная связь...»
Макс вспомнил о картине.
«... Не в его привычках принимать такие дорогие подарки. С другой стороны, заговорить о возмещении стоимости - значило бы очень сильно обидеть Речел».
В этом он не сомневался.
«...Для неё их встреча навсегда останется частью её памяти, и не самой худшей. Дело в том, как они оба воспринимают участие друг друга в собственной жизни, и здесь, бесспорно, не место деньгам. Если он хочет быть благодарным, то лучше это сделать с её позиций и, как ему кажется, она уже высказала свои пожелания. Вот так... Неизвестно, что проще: жить среди приземлённых и предсказуемых натур или оказаться невольным заложником чужих, не всегда понятных фантазий».
Макса заинтриговал предстоящий визит. Он вовсе не делал одолжения Речел, как бы старательно Макс не пытался выдавить из себя доказательство своей признательности. Наоборот, перспектива оказаться опять наедине с его новыми знакомыми ему представлялась очень заманчивой.
«...Ну, и как теперь будут развиваться события и какой юбилей мы будем отмечать на этот раз?»
Сказать по правде, больше всего Макс опасался сюрпризов.
«....Одно дело - живо откликнуться на приглашение поучаствовать в любовной игре, и другое - опять столкнуться с тем, чего менее всего ожидаешь.
У-у-упс...»
Речел, как обычно, не договаривала, впрочем, и Макс больше не трогал эту тему. Излишние расспросы были бы ни к чему. Он лишь предварительно уточнил, когда его ждут, и вовремя подкатил к дому с двумя букетами. После всего того, что с ними тогда произошло, выбор цветов для Макса был принципиальным шагом. Ему хотелось доставить Речел удовольствие и он решил прибегнуть к такому средству, в которое он вкладывал свой собственный смысл...
Только один магазин во всё этом гигантском городе мог удовлетворить его требования. С виду обычный супермаркет, каких по нескольку в каждом районе, разве что специфически расположенный. Случайно в нём оказавшись однажды, Макс был поражён разнообразием и свежестью представленной там флоры. Громадный отдел, больше похожий на оранжерею ботанического сада, буквально ломился и благоухал. Сказать, что с ним не могли конкурировать даже специализированные цветочные лавки, значило бы не сказать ничего. Чего здесь только не было! О гвоздиках и говорить не стоит. Их везде непроходимые завалы, что даже и неприлично обращать внимание на их тугие снопы. Берберы, гиацинты, лилии. гладиолусы... Экзотические пришельцы, по-королевски бесстыдно-роскошные, о которых Макс и не слыхивал, и даже скромные полевые васильки. Лишь в этом единственном месте он надеялся найти то, что искал для того, чтобы скомпоновать два этих букета. Ехать было недалеко и вскоре Макс уже заметил две характерные фиолетовые полосы на магазинном фасаде.
Из всех городских районов, где ему приходилось бывать по тем или иным причинам, этот был особенным. Он с первого взгляда отличался от всех остальных нарочитой и даже подчёркнутой чистотой. Не место для проживания, а какая-то выставка достижений народного хозяйства. Вылизанная показательность, которая немедленно бросается в глаза в виде утверждающего символа, чего может добиться группа людей, объединённых своей гомосексуальностью. Она сквозила отовсюду. С белизны чётко обозначенной пешеходной зебры, от сочной зелени травы на газонах, подстриженной, как будто час назад, словом, во всём окружавшем его образцовом порядке глаз не находил никакого, даже малейшего, изъяна. Макс не мог отделаться от ощущения, что он в квартире своих жильцов-геев, настолько вся здешняя атмосфера была пропитана однополой любовью. Пока горел красный свет светофора, он, остановившись, наблюдал с перекрёстка, как по тротуару неторопливо и чинно прогуливаются, взявшись за руки, молодые люди с лебединой верностью в глазах, воркуя, как голубки со сладких открыток ко дню Святого Валентина.
Макс хорошо знал это место. Прямо на углу находился популярный в округе ресторан под безобидным названием «Ночной дозор». Его он приметил уже давно, безошибочно ассоциируя вывеску со знаменитым Рембрандтовским шедевром. Каждый раз, проезжая по этой улице, он не мог не обратить внимания на огромную копию известного полотна на центральной стене, которая была хороша видна через широко открытый входной проём. Макс всегда специально притормаживал, пытаясь её получше разглядеть. Издали копия выглядела как фреска и однажды он из любопытства туда зашёл...
Работа оказалась очень большой. Впрочем, о её размере можно было судить по тому фрагменту, что он уже видел с улицы. Выполненная, конечно же, не в технике «buon fresco», а акрилом, но довольно неплохо и даже с претензией на игру света и тени. Здесь этот известный групповой портрет роты стрелков Кока и Рейтенбурга имел, наверное, несколько другой смысл, чем его оригинальный. Под ним за столиками сидели в обнимку отнюдь не последователи героев гражданского ополчения, а люди с другим отношением к себе и своему жизненному предназначению.
Идея композиции букетов возникла мгновенно, стоило ему только подумать о том, куда он идёт. Макс необычайно живо представил себе, как они будут смотреться, и сам порадовался необычному замыслу. В дороге мысль окрепла и он только молил бога, чтобы там оказались нужные ему цветы. На довольно просторной парковке не было ни одного места. Собственно, этим магазином пользовались не только здешние жители, но и люди из соседних районов. Он сделал круг, затем следующий, выглядывая, куда можно втиснуться. Наконец, из дверей показался мужик с тачкой, наполненной доверху продуктами, и направился к своей машине. Макс тут же за ним пристроился и стал ждать, пока не освободится место. Не окажись он там и, вероятней всего, этот человек незамедлительно бы уехал, но завидев ожидающий в нескольких метрах от себя «Мерседес», тот как бы нарочно начал тянуть время.
«... Вот ублюдок»,- подумал Макс
Размеренно и аккуратно, пакет за пакетом, мужик явно не торопился, искоса злорадно поглядывая на теряющего терпение владельца дорогой европейской марки. Наконец, тачка опустела и он начал усаживаться. Прошла ещё пара минут, пока не открылось окно и высунутая рука начала поправлять зеркало бокового вида. Это уже было слишком и Макс ему посигналил. Мужик, как ни в чём не бывало, продолжал устраиваться поудобней, застегнул ремень и даже завёл двигатель, подыскивая чем бы ещё себя занять, чтобы побольше досадить тому, кто так неблагоразумно проявил нетерпение.
« ... Ну, отъехал уже!»
Трудно было поверить, что он когда-нибудь тронется. Наконец, зажглись стоп- сигналы и машина стала сдавать задом. Уже когда она проезжала мимо, Макс пытался поближе разглядеть этого человека. В кабине сидел белый американец, немолодой, с каменным бульдожьим лицом и тупо смотрел вперёд. В его глазах, спрятанных в тени козырька традиционной бейсбольной кепки, читалась чванливая надменность и уверенность в неприкосновенности своих прав, незыблемая, как бетонная стена. Широкий кремовый Кадиллак проехал буквально в сантиметрах от Мерседеса и уже отдаляясь, водитель нажал на клаксон, словно отвечая со злостью на то, что его подгоняли.
«...Чистый козёл..»
Макс даже не удивился. В реакции отъехавшего субъекта он легко узнавал уже хорошо ему знакомое лицемерное отношение ко всему на свете. Ни на йоту не поступиться своими удобствами, но зато улыбаться, что есть мочи, по любому поводу и без него, изображая из себя само добродушие.
В дополнение, из окна высунулась рука, сложенная в кулак с оттопыренным средним пальцем. Классический жест, которым пользовались мужчины и женщины, несмотря на его грубый и похабный смысл, очень сознательно желая нанести оскорбление другому водителю. Но только с безопасного расстояния и сполна убедившись, что ты недосягаем. Редкий образец безмозглого эгоизма, трусости и пренебрежения к справедливому замечанию, но увы, так широко распространённый в желании игнорировать всех и всея.
Макс тут же забыл об этом. Так из головы вылетает моментальная мысль о некстати сломанном карандашном грифеле, ещё так остро отточенном секунду назад. Минутная досада, не более того. Он думал только о цветах.
Магазин, на удивление, оказался почти безлюдным, несмотря на забитую стоянку перед ним, и когда Макс объяснил продавцу, что ему нужно, тот просто просиял от восторга. Парень был из местных и на него можно было положиться. В его безупречном вкусе не приходилось сомневаться, глядя на то, как этот мускулистый атлет самозабвенно отдаётся своему, казалось бы, совершенно не мужскому занятию. Две дюжины роскошных роз, выбранных Максом, он тщательно отсортировал по цвету и размеру. Они были тёмно-тёмно-фиолетовые, почти чёрные. В их середину Макс попросил вставить крупный ярко-красный антуриум и только после этого слегка оживить края зеленью и белой мелкой кашкой. Тонкие высокие стебли изящно перетянула широкая золотая лента и поверх неё - алая, поуже. Когда букеты были готовы, Макс понял, что достиг своей цели. Они выглядели необычно. Строго и вместе с тем волнующе эротично. На всём своём пути, от выхода до машины он то и дело ловил на себе любопытные взгляды проходящих мимо мужчин.
Дверь открыла Трейси. Сзади стояла Речел. Макс с интересом наблюдал, как они отреагируют и специально задержался на пороге. Он уже предвидел, что цветы произведут должное впечатление, и праздновал свою маленькую победу.
- Дамы, это вам.
Лицо Речел незаметно тронула улыбка, ей, по всей видимости, затея Макса пришлась по душе. Она молча взяла свой букет и поднесла его к лицу, вдыхая розовый аромат. Трейси немного растерялась, но только на секунду. Она не ожидала от Макса такой готовности принять условия дирижируемого ею спектакля и играть со всеми на равных. Это был не вызов и не желание показаться способным на эксцентричность, но своими действиями он без колебаний ставил себя на совершенно другую ступень, как бы подчёркивая, что годится не только для роли марионетки в чьих-то искусных руках.
- Прекрасный букет, Макс. Я очень тронута.
Голос Трейси заметно потеплел.
- Я старался. Нелегко угодить изысканному вкусу, но найти подсказку мне помогли мелодии Жобима. Не эту ли тему мы обсуждали в прошлый раз?
Трейси протянула руку и он, слегка согнувшись, едва коснулся её губами. Потом подошёл к Речел. В её глазах Макс заметил торжество: не преувеличивая, она почувствовала гордость за его такой неординарный подарок.
«...Браво, Макс!
Я убедилась ещё раз, что в тебе не ошиблась...»
Он как бы слышал себе похвалу, склонившись в поцелуе над её рукой.
Эта была прекрасно сыгранная увертюра. Не всем нужны слова или намёки и тот, кто ждёт от других умения улавливать капризы своего настроения, с благодарностью внимает незаметным, но очень понятным знакам. Язык, которым можно искусно владеть, но пользоваться редко и только в исключительных случаях.
Они прошли в гостиную и Трейси предложила выпить. Как и тогда, в прошлый раз, они начали с джина с тоником, а Макс предпочёл рюмку водки. Алкоголь рязрядил первую скованность и сделал обстановку окончательно непринуждённой. Все сразу ощутили всякое отсутствие напряжения и Макс уже с уверенностью предложил поухаживать за дамами.
- Хозяйка позволит мне занять место бармена?
- Макс, окажи нам такую любезность. Если ты точно так же делаешь коктейли, как выбираешь цветы...
- Скажи честно, где продают такие букеты?
Он попал в точку. Трейси не осталась равнодушной к проявленному вниманию и, похоже, он не зря приложил столько стараний. Её скрипка здесь была явно не последней, если не сказать больше о той уверенности, которую может испытывать умная женщина на своей территории.
«...Как знать, если он сможет заслужить её великодушие, может, она уступит ему Речел? Хотя бы ненадолго.»
Он обернулся и произнёс:
- По-моему, мне льстят. Я не стою таких похвал. Ты не находишь, Речел?
Она рассмеялась.
- Не скромничай. Лучше наследовать таланты, чем заболевания. И то и другое - генетика.
При этом она переглянулась с Трейси.
- А действительно, где? Вдруг и мне захочется преподнести кому-нибудь из своих близких что-нибудь в подобном роде.
- Речел, свой лучший подарок ты уже сделала. Ты, кстати, рассказывала о своей беспрецедентной победе на аукционе? Я до сих пор не могу прийти в себя от безмерной благодарности.
Она слегка зарделась от признания её заслуг.
- Если ты ещё не успела похвастаться Трейси, то позволь это сделать мне.
Речел запротестовала.
- Только после приготовления коктейля, и мы, к тому же, так и не получили ответ на первый вопрос. Так где?
- Ах, девушки, не так просто признаться в авторстве.
- Макс, ты!
Она подскочив, чмокнула его в щёку.
- В тебе живёт талант флориста. Впрочем, я так и думала, что ты способен приятно удивлять. Теперь давай посмотрим, что же ты намсобираешься предложить в качестве другого своего дарования?
Макс заглянул под стойку бара, потом проскользил взглядом по ряду бутылок на полке сверху и поинтересовался у Трейси:
- Как насчёт вишнёвки? Это не очень благородный напиток, но зато необходимый ингредиент. Если её нет, то у меня есть другой вариант. С таким выбором это будет несложно.
Ассортимент бара действительно позволял варьировать, тем не менее, Трейси охотно спустилась вниз и принесла то, что он просил.
- Отлично. Я вам приготовлю «Красный поцелуй». Идёт? Если мне не изменяет память, это был любимый коктейль одного очень известного современного испанского художника. Пять минут на размышление.
Макс развлекал их своими разговорами, ловко орудуя бутылками. Подруги, пока не вдаваясь в комментарии, невольно наблюдали за его движениями. Это был профессиональный рецепт, которым с ним как-то поделился один из его жильцов. Практически всё всегда под рукой: сухой мартини, джин, вишнёвка, ну и, конечно, лёд. Наипростейшие и качественные компоненты - всегда залог хорошего результата.
- Не догадываетесь, чей? А ведь именно этот напиток ему пришёлся так по душе во время его жизни здесь, в Калифорнии.
Трейси недоверчиво слушала.
- Дали? Можно было бы в качестве подсказки напомнить что-то более значительное из его биографии. Ну, хотя бы то, что он, к тому же, один из авторов «Андалузского пса»? Я надеюсь, тебе известно о его увлечении кинематографом? Истинный талант всегда многогранен.
Она с готовностью подхватила свой бокал. Коктейль ей понравился. Он был немного крепковат, но не настолько, чтобы захватывать дух. Почти закончив его и совершенно расслабившись, она то ли шутливо, то ли почти всерьёз спросила у Макса:
- Уж не хочешь ли ты нас споить, чтобы уберечься от наших желаний?
Похоже, как и Речел, Трейси тоже мало заботило, что о ней могут подумать и она не боялась смутить своего собеседника ни действиями, ни, тем более, словами. Несомненно, такой подход к реальности только освобождал её волю и она не видела причин отказываться от своей прямоты. То, что он здесь второй раз, подтверждало её к нему расположение. Об этом Макс помнил постоянно и был настороже.
Он тут же подчёркнуто смиренно, как послушник, уверенный в неоспоримости слов своего наставника, заметил:
- Чего хочет женщина, того хочет Бог.
При этом он взглянул в сторону Речел.
- Не так ли говорят на родине твоих предков? Я придерживаюсь того же мнения и добавлю уже кое-что из собственного опыта. Не отталкивай опрометчиво от себя то, что само идёт в руки, в следующий раз вполне можно оказаться ни с чем.
Трейси удивлённо вскинули брови, а Речел при этом подарила ему несколько аплодисментов..
- Мысль, достойная стать афоризмом.
Беседа принимала едва завуалированный игривый характер. С Максом вдруг произошло невероятное и он уже безошибочно подбирал единственно верные слова чужого ему языка. Это было как озарение. Фразы вдруг обрели неожиданную для него самого плавную лёгкость и не были больше тем деревянным разговором иностранца, в котором напрочь отсутствовал неповторимый вкус родной речи и естественность в её использовании. Между делом он успел приготовить ещё один коктейль, но очень лёгкий. Разлив его в высокие узкие стаканы, он почтительно поднёс их каждой.
- А ты оказывается, философ.
Трейси подхватила новую порцию.
- И к тому же, опасный. Такие как ты подталкивают своими с виду безобидными и невинными рассуждениями к краю пропасти. Я уверена, что ты даже не испытываешь при этом раскаяния и с удовлетворением наблюдаешь за невольными жертвами и их дальнейшими действиями.
Она, похоже, разглядела, наконец, в нём достойного партнёра для них обеих.
- Трейси...
Макс опять занял своё место за стойкой бара и уже оттуда продолжал:
- А не кажется ли тебе..., что на самом краю люди стоят по собственному желанию и уж подавно не спрашивают ничьего совета, как поступить дальше?
Внезапно он уловил ту мысль, о которой Трейси и сама неоднократно задумывалась раньше.
- По моим наблюдениям, оттуда не только один путь. Конечно, будучи неосторожным, легко свалиться вниз и переломать себе все кости, но ведь можно и взлететь. Я вижу такую перспективу...
Ничего не ответив, Трейси лишь поощрительно улыбнулась и отпила из своего бокала. Уже после первого глотка она мечтательно зажмурила глаза.
- У тебя лёгкая рука. Речел, может переманим Макса к себе? Он будет нам готовить напитки, а в перерывах вести утончённые беседы, вплетая в них свои афоризмы. Мне определённо нравятся его идеи.
Речел, грациозно покачивая бёдрами, подошла сзади к Максу и положила ему руки на плечи.
- Боюсь, что не удастся. Он принадлежит к той категории людей, которые не падки на посулы и не разменивают принципы. Он также независим, как и его талантливый предок и не продаётся, как многие.
Её прикосновение было мягким и разливало по телу приятное тепло. Макса более не беспокоили возможные сюрпризы. Он втайне надеялся на поддержку Речел и очень хотел уловить, что её лично привлекает в таком треугольнике. Даже когда он пытался мысленно проиграть свою партитуру, ему было не под силу разгадать их тайные наклонности. То, что они существуют, он уже не сомневался. В прошлый раз всё произошло спонтанно и теперь они не захотят ничего комкать.
- Вот как?
Трейси уже не шутку заинтересовалась.
- И ты, Макс, считаешь, что есть люди, которые не продаются? По-моему, дело только в цене.
От такого вопроса было уйти непросто, но он и не собирался.
- Я не адвокат всего человечества, но, по правде говоря, не хотел бы испробовать на себе такую жестокость, как испытание ценой. Я слаб и легко поддаюсь искушениям.
Закончил он шутливо.
- В особенности - если искуситель, женщина. Тогда я вообще как расплавленный воск.
- Не всегда податливость - признак слабости.
С этими словами Трейси допила свой коктейль и предложила немного подкрепиться. Она принесла потрясающее фаянсовое блюдо с закусками. Глядя на характерную яркую раскраску с преобладанием тёмно-синего и оранжевого цветов, Макс не мог не узнать изделие и место его изготовления. У него почти непроизвольно вырвалось:
- Дерута?
Речел тайно показала ему поднятый большой палец руки.
«... Молодец, ты умеешь понравиться..»
Наверное, это она имела в виду.
- Трейси питает пристрастие к итальянской майолике и ты оказался очень наблюдательным.
Она произнесла это в тоне салонной беседы и тут же рассмеялась, обращаясь к подруге:
- Я говорила тебе, что оно выглядит просто великолепно!
Они ещё немного выпили и понемногу закончили содержимое блюда. Трейси, поставив его пустым на барную стойку, вернулась к прерванной теме:
- Кстати, Макс, ты никогда не задумывался над тем, что чаще всего не продаются те, кому никто не предлагает совершить такую сделку. Добродетель - это единственное, что остаётся у человека ввиду отсутствия покупателя. Ты не согласен?
Макс было пытался возразить, но она его немедленно остановила.
- Вижу, что нет, и тем не менее, не торопись. Подумай на досуге, я уверена, что у нам ещё не раз представится возможность обсудить содержимое всех потайных уголков человеческой души. Кто знает, может тебе и удастся убедить меня в обратном.
- Всё!
Она захлопала в ладоши.
- Больше мы не погружаемся в мутные глубины человеческого сознания. Там так легко заблудиться и потерять ориентацию.
Трейси настойчиво хотела перевести разговор.
- Пусть лучше Речел поделится своими впечатлениями.
Никто не возражал.
Речел в живых деталях и с нескрываемым юмором описала весь свой аукционный день. Она была хорошей рассказчицей, от внимания которой не ускользнули некоторые занятные детали. Это не касалось непосредственно картины или разговора с дилером, а так, её личные наблюдения и обобщения. О чём бы она не говорила, как-то само собой из её внимания выпадала тема, что имела значение для неё лично и Макса. Она то ли нарочно, а быть может, следуя своему настроению, не могла и не хотела её касаться, словно оберегая этот мир только для них двоих. Такая поддержка друг друга не обосабливала их с Максом от Трейси, она лишь незаметно оставалась границей между тем, что принадлежало только им двоим и другой, не менее важной, реальностью.
Макс не забыл о своих обязанностях и приготовил ещё один лёгкий напиток. Спаивать женщин отнюдь не входило в его намерения. Впрочем, они и сами знали свою меру и от последней порции пока отказались. Он чувствовал, что не ошибётся, если всё, ради чего они здесь собрались, будет его начинанием. Трейси явно начинала томиться и он уже видел как у неё слегка подрагивают кончики ресниц.
- А где же ваши розы?
Он как будто вспомнил о букетах.
- Не сомневаюсь, что они уже стоят у каждой в комнате возле изголовья кровати. Этот сорт распускается к вечеру и как раз сейчас цветы выглядят в полной своей красе. Я бы хотел проявить смелость и взглянуть хотя бы краешком глаза, как мне удалось угадать цвет в этой композиции .
Макс приглашал в спальню.
- Трейси, может быть, мы с Речел удостоимся чести увидеть твой букет первым?
Они обе улыбнулись. Трудно было сказать, чего в этих улыбках было больше: удовлетворения его сообразительностью или какого-то другого скрытого для него смысла. Они с легкостью вспорхнули и, подхватив свои бокалы, поднялись на второй этаж. Трейси торжественно распахнула дверь и Макс увидел перед собой просторную комнату, убранную со вкусом, но не без претензий. Как и везде, пол здесь был затянут белым ковровым покрытием. От середины к задрапированному окну уходил невысокий подиум. На нём возвышалась кровать овальной формы, беспорядочно заваленная подушками. Перед ней лежала пушистая овечья шкура, излучающая нежное тепло только лишь от одного прикосновения взглядом. Возле стен по обе стороны кровати стояли парные консоли, на которых между двумя канделябрами с высокими свечами, по странному стечению обстоятельств, действительно стояли в вазах букеты Макса. Они выглядели роскошно, оттеняемые светлым тоном стен и всей обстановки.
Трейси жестом пригласила войти. Она приглушила свет на ярко горевшей лостре и комната погрузилась в тёплый полумрак.
- Располагайся, мы скоро.
Они скрылись за дверью в ванной комнате и Макс остался в одиночестве. Он огляделся. Присесть было не на что. На единственное здесь кресло был кинут шелковый халат и Макс мог разве что присесть на подиум. Он не стал долго раздумывать и, скинув одежду, занял место по центру постели. Бельё было мягким и хранило едва уловимый запах гвоздики. Подушки Макс постарался сдвинуть на сторону, но они тут же упали на пол, сразу как-то оживив этим нечаяным движением чопорность окружающей обстановки. Он уже не стал останавливаться и полностью освободил всё пространство вокруг себя. Быть в одиночестве пришлось недолго. Поглощённый предстоящим, Макс в этот момент ни о чём не думал. Его даже не заботила мысль о своей роли и о том как он с ней справится. Наконец, из-за приотворённой двери показалась Речел, затем Трейси. Обе в лёгких накидках, под которыми угадывалась абсолютная нагота.
- О, да ты уже освоился. Ну, как моя постель?
Трейси ревниво хотела услышать похвалу.
- Если и существуют на земле райские места, то это, бесспорно, одно из них.
Она как-то загадочно улыбнулась.
- Ты почти угадал. Теперь мы сможем воочию убедититься, насколько ты сам привержен тому, о чём недавно говорил. Далеко не все пастыри верят в собственные проповеди и тем более безоговорочно следуют им.
Она насмешливо посмотрела ему в глаза. Речел молча подошла к канделябрам и зажгла в них свечи. После этого она величественно приблизилась к подиуму, оказавшись рядом со своей подругой. Только теперь Макс заметил в руках у Трейси небольшую сумочку из плетёного серебра, ту самую, что он видел тогда в своё первое посещение. Трейси, казалось, ею очень дорожила, судя по тому, что этот предмет оказывался с в её руках в такие непредвиденные моменты. Легко открыв две небольшие ридикюльные створки, Трейси достала оттуда крохотную шкатулку с очень характерной росписью лиможского фарфора и, присев на краешек постели, бережно открыла крышку.
- Не только ты один сегодня наш гость.
Рядом с другой стороны заняла место Речел.
- Эта «Белая дама» хочет с тобой познакомиться.
Трейси медленно протянула ему шкатулку. В ней оказался белый порошок. В полумраке комнаты Макс его едва заметил.
- Теперь нас четверо и нам больше никто не нужен.
Она не спеша вынула из сумочки стеклянную трубочку. Один край её был узким, другой - пошире Оттуда же появилось и овальное зеркальце, достаточно крупное, на поверхность которого Трейси, достав содержимое из шкатулки, насыпала его в небольшую кучку. Максу этот белый бугорок показался миниатюрной снежной горкой, похожей на ту, с которой он катался на санях в детстве. Его поразила необыкновенная белизна мельчайших кристаллов на поверхности, отражающей неяркий свет люстры. Трейси неторопливо и аккуратно размельчила все слежавшиеся комочки и, разделив всё на три части, выложила каждую в узкую дорожку. Никогда раньше Макс не видел кокаин, но слышал о том, как его употребляют. Первые сомнения оставили его сразу же после того, как Трейси протянула ему шкатулку и он понял, что это наркотик. Её манипуляции внесли полную ясность.
«.. Сейчас он должен сделать выбор. Он может остаться и разделить поровну все удовольствия или ему придётся с ними распрощаться навсегда.»
Макс даже не удивился своим мыслям накануне. Хотя и не стоило заглядывать далеко вперёд, но это он мог бы вполне предвидеть.
«...Добро пожаловать в клуб элитных развлечений и невинных шалостей обеспеченных интеллектуалов. Я выдержал предварительный отбор и теперь должен участвовать по максимуму. Это мой единственный шанс. Другого не будет».
Макс, сидя в постели, продолжал наблюдать за точными движениями Трейсиных рук. По всему было заметно, что она не новичок в этом деле.
«...Значит, и тогда они подогрелись кокаином, но не рискнули предложить мне...
Не знали, как я отреагирую или не хотели спугнуть»?
Макс прикидывал их логику.
«...Наверное, та полнейшая раскованность, что в них присутствовала, это прямой результат действия наркотика... Как это раньше не пришло мне в голову? Вот кто здесь лидер!»
Он пытался вспомнить какие-нибудь внешние признаки, что могли быть заметны в этих женщинах во время их первой совместной встречи, но кроме показавшихся ему странностей поведения в постели больше ничего не приходило на ум.
- Ну, вот, Макс, теперь и ты подошёл к краю...
Собираешься расправить крылья..?
Трейси едва заметно улыбнулась. В её взгляде не было и тени иронии. Она, словно средневековый алхимик, смотрела сквозь прозрачное стекло, где в причудливой форме - реторте ей удалось выделить человеческую самоуверенность.
Речел положила ему свою руку на плечо.
- Ты можешь отказаться, если хочешь.
Она испытывающе посмотрела ему в глаза, словно прочувствовав его колебания.
- Не волнуйся, я буду рядом. Тебе понравится это путешествие. Я обещаю... Мы обе будем тебя сопровождать.
Она погладила его щёку своей ладонью.
- Ты не почувствуешь себя одиноким...
Приготовления выглядели очень торжественно. В отблеске свечей фигуры женщин казались служительницами древнего храма, которые готовились к совершению обряда. Даже их полупрозрачные одежды были словно хитоны, последнее, что оставалось на их телах перед тем как они отдадут себя во власть невидимого, но уже присутствующего где-то совсем рядом божества.
Трейси глубоко на вздохе втянула носом через трубочку порошок и, прикрыв глаза, передала зеркальце Речел. Та протянула его Максу и как умелая наставница старалась не оставлять его без своего внимания:
- Не спеши. Постарайся выпустить из лёгких воздух так, чтобы вдохнуть всю дорожку. Это несложно.
Она заботливо следила за Максом.
- Ну, вот и хорошо.
Речел, удостоверившись, что он проделал всё как нужно, уже последней завершила эту процедуру.
Макс сначала ничего не почувствовал. Немного запершило в горле и слегка онемела носоглотка, словно тронутая холодом. Это ощущение почти мгновенно исчезло, уступив место необыкновенному возвышенному счастью присутствовать здесь с этими женщинами и быть посвящённым в их тайное познание. Макс приподнял полог легкой простыни по обе стороны от себя.
Всё дальнейшее происходило в полном безмолвии. Никто не нарушал ни единым звуком напряжённо зависшую тишину. Они все оказались совершенно рядом и Макс почти инстинктивно коснулся губами груди Трейси. Она вздрогнула и вся подалась вперёд. Рядом он ощущал Речел и с каждой минутой чувствовал всё больше и больше физическую гармонию, которая возникла между ними. Она охватила всех троих и никто не был лишним. Колдовские чары, уносившие прочь сознание, овладели им безраздельно. Макс оказался под действием любовного снадобья, которое как удивительный волшебный эликсир делало его искусным и терпеливым. Он мог себя контролировать и испытывая необычайную остроту и продолжительность ощущений, не боялся, что не сможет себя сдержать. Женщинам нравилась неторопливая любовная игра, от которой они получали истинное наслаждение. Они то забывали о присутствии Макса и, уже не скрывая, были поглощены только одна другой, то опять вовлекали его в центр, как бы стимулируя свои желания. Это смутило его в тот первый раз, но сейчас он хотел их взаимных ласк, которые словно касались и его самого. Он делал осторожный шаг, повинуясь секундной интуиции и, получив молчаливое подтверждение своих намерений, старался предвосхитить желания своих партнёрш ещё на их подступах.
За первой порцией кокаина последовала следующая. Макс уже без напряжения вдохнул белую дорожку и опять с радостью отметил, как внутри концентрируются новые силы. Словно он вкусил плод мандрагоры. Это не был сладостный дурман, в котором безвольно плывёшь, безразлично наблюдая за окружающим, напротив, такого беспредельного накала эмоций он никогда прежде не испытывал.
Так получилось, что Трейси оказалась первой. Это не было случайным. В какой-то момент его подтолкнул почти неуловимый импульс, едва они закончили с порошком. Произошло это плавно и он даже не заметил как. Макс знал, что так повелевает ему божество, незримый дух которого таился в ровном мерцании свечей и в едва слышных восторженных вздохах женщин. Ему непременно хотелось заглянуть Трейси, как и в прошлый раз, в глаза, но она их закрывала, страстно целуя Речел в губы. Насладившись вкусом своей подруги, Трейси накинулась на него и уже не давала волю, цепко обхватив его своими руками и ногами. С ней было необыкновенно хорошо и он, чувствуя её настойчивость, уже сам увлекался и крепко держал её податливое изнывающее тело.
Он случайно поймал взгляд Речел, которая вся буквально трепетала от созерцания их движущихся тел. Она как будто находилась в предверии этой минуты и теперь жадно впилась в них глазами. Он невольно вздрогнул от выражения её глаз, которые уже видел такими однажды. Макс ощутил её руки между своим и Трейси телами. Трейси словно ожидала такого её участия и при первом прикосновении с благодарностью на неё посмотрела. Обе находились на вершине блаженства. Это было то, что он пытался предугадать в особенностях их сексуальных влечений. Помогая подруге, Речел сама млела от вида чужого живосплетения и доводила себя до исступления своим присутствием возле Трейси в момент всплеска её физического восторга. Такими он ещё их не видел. Речел тяжело дышала и, уловив первые сладостные стоны своей подруги, уже сама чуть ли не заходилась в конвульсиях. Только с ним наедине она никогда не испытывала всего, что хотела, и это проясняло многое. Макса поразила одна особенность и это было открытием в познании самого себя. Интимная связь с Трейси усиливала его тягу к Речел и теперь, завладев ею, возбуждённой от их вида ещё минуты назад, он упивался моментом. Он однажды поймал себя на этой мысли, но не двинулся дальше смутной догадки Теперь, получив подтверждение, Макс знал уже точно, что нисколько не ошибся. У каждого в этом треугольнике, как оказалось, была своя определённая роль. Всё стало предельно ясным и было даже странно, что раньше он не мог прийти в своих бесплодных сомнениях к такому простому ответу. Мозг работал удивительно чётко, как бы накладывая монохромные образы один на другой, и из этого наслоения возникало кристально чистое понимание своей и их неотъемлемости в этом торжестве плоти. Макс видел себя и их со стороны, словно зритель, в трёхмерной проекции. Взгляд его скользил по своему обнажённому телу со следами загара, по выступающим вперёд круглым и гладким коленям Речел, по её рукам с вздувшимися венами, в которых бешено циркулировала кровь. Они нервно охватили его ягодицы и яростно привлекли всё его тело к себе. Он ощущал исступление Речел и, вглядываясь в во все чётко различимые детали, был уверен, что исполняет её неукротимое желание.
Вскоре на зеркальце опять оказалась кучка порошка. Пока Макс утолял свою жажду, Трейси успела высыпать последнее содержимое шкатулки и теперь соредоточенно размельчала остаток. Опять полный выдох и глубокий вдох...
Прошло около получаса и эйфория понемногу улеглась. Необычный прилив сил отступил, но осталась уверенность в них. Что-то поменялось в восприятии и Макс пытался охватить в себе всё случившееся. Он не мог однозначно определиться со своими впечатлениями, настолько противоречивыми они сейчас казались. Необъятный мир, с которым он ещё минуты назад так нераздельно себя чувствовал, как-то сжался и более не выглядел доступным абсолютному пониманию. Но всё равно, было очень хорошо, несмотря на незаметно когда изменившееся настроение. Одно было несомненно: он не хотел, чтобы этот опыт прошёл мимо него.
Ни Трейси, ни Речел не испытывали никакого стеснения друг перед другом. Не смущал их и Макс. Он вспомнил, как поначалу немного переживал по поводу этого тройственного союза и никак не мог избавиться от навязчивого комплекса собственной совестливости. Ему казалось, что кто-то здесь ущемлён, но, понемногу пообвыкнув, он ясно понял, что в нём говорит обыкновенный и примитивный собственник. Знакомое чувство, подобное тому, которое испытывает владелец личной библиотеки, ревниво оберегающий свои сокровища, хотя чем, как не книгами, стоит делиться. Макс переживал, что не может себя посвятить целиком каждой одновременно, но больше всего его беспокоило, что Трейси или Речел окажутся на время без собственного партнёра! Это был даже не инстинкт, а эхо той нравственной догмы, что не всегда служила на пользу и чаще подчиняла себе разум, чем освобождала. Его милые дамы жили в другом измерении и там, где у него возникали трудности восприятия, у них эти псевдопроблемы напрочь отсутствовали. Они просто не думали, оставив обременительную ношу ненужных размышлений далеко позади себя и тем самым избавившись от пут собственного лицемерия. Макс в какой-то момент времени понял, что их совместные забавы - это иная плоскость, в которой действуют другие законы. Как в другой галактике, где объяснения имеют свой собственный рациональный смысл. Здесь не отвергается мораль: она, оставаясь девственно неприкосновенной, существует сама по себе. Абсурдным было бы предполагать измену, он никого не предаёт, поддавшись неподконтрольному влечению и не подавив его жестко в минуту собственной слабости. Макс вдруг сделал неожиданное открытие.
« Измены не существует, пока он не собирается отказаться от одной женщины, предпочитая другую. Они ему нужны обе!»
Не низменная похоть, а языческое служение Эросу не могло даже намёком замутить кристальную чистоту души. В этом сосуде невозможно смешать грязь и драгоценное мирро. Впрочем, и душа тоже оставалась где-то по другую сторону этой плотской феерии и здесь царствовало только физическое наслаждение.
Стоило только взглянуть на себя другими глазами, как сразу становилось очевидным присутствие в себе чего-то непознанного. Оно, не всегда понятное, уже давно и постоянно таилось где-то глубоко внутри. Макс видел, как раскрепощённое сознание Речел и Трейси сметало напрочь все искусственные препятствия и они самозабвенно и без всякой оглядки отдавались своим желаниям. Его состояние было теперь сродни послевкусию от по-настоящему хорошего вина. От изысканного и деликатного. Распробовав такое, хочется ещё, и очень трудно с собой совладать.
«...Да и зачем противиться? Во имя чего себе отказывать? Определённо можно сказать, что не стоит.»
С удовлетворением от ответа пришла возможность рассуждать и анализировать. Несмотря на отзвук всех его первоначальных сомнений, Макс был на вершине блаженства и его уже не покидало желание испытать это вновь. Оказавшись во власти такой открытой чувственности, он с трудом мог представить, что может существовать что-нибудь ещё, помимо этого откровения физической близости. Не волновал его и тот факт, что все эти открытия оказались возможными только с помощью кокаиновой дозы.
«Обслужить женщину как надо - задача далеко не простая, а тут сразу две! Подумать страшно, но надо отдать должное, он с честью с этим справился.»
Макс ещё раз вернулся к своим ощущениям в те мгновения, словно оглядываясь туда, где частично осталось его сознание...
Мир с его неустроенностью и каждодневной тяжестью назойливых проблем уходил в небытие, не существовал более. Только эта напряжённая, звенящая тишина и полумрак, пронизанные едва уловимыми запахами, исходившими от этих двух женщин, имели всепоглощающий смысл. Только он заполнял всё его существо и приковывал к себе внимание без остатка. К ним. Нет, не к их плоти, а к неожиданному соприкосновению с таинством поклонения идолу наслаждения.
Ничего похожего на его первый сюда визит.
Макс не помнил, сколько прошло времени. Расслабившись, он незаметно для самого себя погрузился в незнакомое до сих пор полубодрствование. Как бы уснул, но между тем, всё слышал и различал. Лёгкая полудрёма в сладостном изнеможении. Он ощущал себя полностью опорожненным кувшином, из которого допили всё до последней капли и счастливым утолить чью-то безумную жажду. Минутный сон не был крепким и, просыпаясь, он продолжал находиться в этом плену упоительной истомы, как обессиленный от долгих забав Пан среди похотливых менад, убаюканный их присутствием рядом с собой.
«... Вот кто мой вдохновитель! Этот верный спутник Диониса, полный страстной влюблённости козлоногий и ненасытный сластолюбец...»
Макс словно услышал далёкие отзвуки его свирели, в переливах пения которой ему почудился голос Речел...
А может это шептала Сиринга, уже уверенная в том, что ей не суждено убежать от своего преследователя?
«...Я знаю теперь того, кому мне следует быть благодарным!
Недаром его символ мерцает в созведии Козерога и манит за собой тех счастливчиков, кто родился под этим знаком.»
Речел и Трейси находились чуть поодаль в бязмятежных позах, обвивая друг друга своими нежными руками и согретые общими объятиями, спокойно и умиротворённо. Он словно инкубус наблюдал за ними, увлечённый видом спящих женщин и уже готовый в своих мыслях их спровоцировать. Не упасть, а взлететь...
«...Вот и ответ на все его вопросы к самому себе.
Он давно уже догадывался об этой стороне их близости, понапрасну охваченный ложными представлениями. Вернее думал, что догадывается, не осознавая всего до конца. Теперь она его не смущала и даже наоборот, он находил их разносторонние вкусы и бисексуальные пристрастия неплохим для себя утешением.»
Макс пролежал так довольно долго. В узкую прореху между плотными шторами он увидел, как постепенно сереет небо.
«Рассвет... Как незаметно прошло время..»
Прислушиваясь к ровному дыханию одной и второй, разомлевших от сна и от удовлетворённого желания, Макс в полузабытье чувствовал глубокую признательность к ним.
«...Они сумели его разглядеть. Захотели, а самое главное, смогли без опаски ему довериться. Как важно быть распознанным и не противиться чьему-то стремлению вникнуть в твою душу. На доверие хочется ответить тем же самым и именно это открывает сердце и делает его доступным.»
Опять проваливаясь в сон, он переживал ещё и ещё раз удивительную атмосферу этой ночи. В голове, туманясь, возникали образы и взгляд Речел, отсутствующий и погруженный в себя. Макса не оставляло ощущение давнего знакомства с ним, но что-то, как всегда мешало вспомнить, где он уже встречался с этим выражением глаз.
« ...На меня так кто-то уже смотрел...
Но когда?»
Непослушная мысль ускользала, как проливается вода между пальцев, но стоило ему сделать усилие, как уже на стыке затухающего сознания он понял, что видел его однажды на одной картине...
*Сладкий папочка, состоятельный любовник в возрасте. Амер. разг.