Анох

                Многие вещи нам не понятны
                не потому, что наши понятия слабы;
                но потому, что сии вещи
                не входят в круг наших понятий.
                Козьма Прутков


        ***               
      
       Скажу вам по чистой совести, в последнее время в своей повседневной жизни по обыкновению я сдержан и молчалив. В хорошем смысле. А говорю это вот к чему. По природе и по воспитанию моя открытость и мягкость души, склонность доверять людям, творить добро и никому не причинять зла во времена протекшие делали меня порой уязвимым перед чужим вздором. Однако каково бы там ни было, а повергнуть в панику это меня отнюдь не смогло, напротив - сослужило добрую службу. И благодаря тому взгляды мои стали обширнее, мир мой добрее, я лучше понимаю людей, спокойно отношусь к своим оппонентам, следуя интуиции, нахожу друзей, обдуманно и взвешенно избираю слова. И ныне, например, для того, чтобы я публично о чём-либо высказался, должно произойти нечто такое необычайно значимое, что задело бы меня за живое, потрясло основательно.
       
       И на тебе! Осмелюсь вам доложить, такое - случилось! И мне не терпится прямо сейчас всё излить. Рассказать об одном из самых что ни есть необычайных событий, о таком редком случае, какой и представить себе невозможно. И я, описывая ход тех, свершённых событий, участником каковых довелось мне стать, и какие в памяти  моей запечатлелись особо, беру на себя смелость, чего бы это ни стоило, поведать о них так, какими они являлись в действительности, ничего при этом не опуская и не присочиняя ни на йоту, даже если рассказ мой придётся по вкусу не всякому. Но, тем не менее, что было, то было.
       Это не сказка, не выдумка и не аллегория.

       ***
      
      Так вот. В тот памятный день около полудня при светлом сиянии зимнего солнца я шёл быстрым шагом знакомой улицей по делам службы. Мороз свирепствовал. Пушистые белые снежинки, забавно кружась в студёном воздухе, переливались всеми цветами солнечного спектра, беззаботно скрипели под моими ногами.
       От холода я окоченел с головы до пят. И, проходя неподалёку от двухэтажного здания старинной постройки, - в котором директором солидной финансовой компании трудился мой добрый друг, - я, чтоб не упустить случай в удовольствие обогреться и отдохнуть в радушной обстановке, решил заглянуть к нему в офис.

       И нужно же было случиться такому, что судьбе было угодно приготовить для меня там нечто такое... Нечто такое непостижимое. И вместе с тем такое явственно ощутимое, что возымело влияние на последующую жизнь!..

       Однако, без дальних слов и обо всём по порядку.
       Едва я распахнул двери упомянутого заведения и перешагнул порог, как дорогу мне преградил охранник. Ростом под два метра детинушка. В бронежилете. При оружии. И прочих атрибутах силы. Он беспристрастно, почти не шевелящимися, словно позыченными устами мне сообщил, что директор сегодня никого не принимает.  Больше того... и завтра - тоже.
       Мгновенье-другое подумав, я отрекомендовался и велел ему доложить обо мне. 
      
       Приятно было застать моего друга на рабочем месте. Тем более, мы не виделись уже около двух месяцев...
       Но, едва войдя в его кабинет, моя надежда на тёплый приём мелькнула крылом и растворилась в пространстве улетевшею птицей. Её больше не было. Неприятный холодок пробежал по спине. Мгновенно бросилось в очи, что, несмотря на лютый мороз, окно было распахнуто. А директор, съёжившись от холода, в глубоком унынии неподвижно сидел, укрывшись зимним пальто в широком кожаном кресле. Был бледен. Дышал через раз. Взгляд его застыл в одной точке и с горечью сверлил холодную пустоту пространства. Лицо выражало растерянность и недоумение. Видимо гнетущее разочарование висело у него на душе и клонило всей своей тяжестью к поверхности большого стола. Было вполне очевидным, что хозяина кабинета тяготило что-то беспрецедентно серьёзное.
       Но всего более поразило невероятное то обстоятельство, что в кабинете стоял жуткий запах, который был незнаком мне ранее.

       Я непроизвольно вздрогнул мелкой дрожью от неведомого и таинственного предчувствия. И вся моя кровь залпом ударила в виски. С этого мгновения мной овладела непонятная, неконтролируемая и неизвестной породы тревога. Она сдавливала мою грудь и усложняла дыхание. И разом исчезла та радость, с которой я намеревался согреться чашечкой аппетитного крепкого кофе с вишнёвым ликёром и провести время в милой беседе с приятелем...

       Видя меня в крайней растерянности, мой друг минут через две стряхнул с себя оцепенение тягостных мыслей и предложил присесть. Я опустился в холодное кресло и силой воли возвратил себя в реальность. И, едва придя в более спокойное состояние, но ещё находясь в совершенном недоумении, не замедлил поинтересоваться со всей остротою переживания:
       - Что здесь стряслось? Что мучит тебя? Поделись своею печалью, - нехорошо, когда на душе что-то камнем безмолвным висит.
       Он постепенно собрал волю в кулак, оторвал глаза от поверхности стола, и кисло, как среда на пятницу улыбнулся.
       - Печаль моя заключается в следующем, - его замогильный, простуженный голос через какое-то время нарушил холодную тишину. - Где-то с неделю назад в этом кабинете появился довольно неприятный запах, - продолжал он. - Чтобы найти, откуда запах исходит, были задействованы всевозможные службы. Вскрывались полы, вентиляционные короба, обшивка стен, встроенные шкафы. Источник происхождения запаха искали сантехники, электрики, газовщики, водопроводчики, представители санитарной станции и прочие службы. Результаты не увенчались успехом. Запах только усиливался. Нервное напряжение нарастало. Сотрудники фирмы, ошалевшие от противоречивых слухов, перешёптывались в коридорах, охотно строя всевозможные догадки. Даже самые матёрые скептики верили всему, вплоть до того, что это дело рук инопланетян. Я вынужден был принимать посетителей в приемной.  Это бы ещё куда ни шло, но по городу поползли невероятные слухи. Солидная фирма теряла репутацию, с вытекающими последствиями...
       И в заключение печального рассказа директор, видимо для большей полноты и ясности сложившегося положения, с горечью и заметно нервничая, произнёс несколько таких слов, которые, по присущей мне скромности, передать здесь не решусь.

       С изумлением выслушав его сообщение, и чуть переведя дух, я, смешно сказать, невольно провёл рукой по волосам, как бы отгоняя наваждение от головы своей. Ведь ничего подобного мне никогда ранее не приходилось встречать. Это настолько взволновало меня, что я, поражённый, смущённый, путаясь в обессилевших мыслях, пытался улыбнуться и не знал как это делать и что говорить. Если бы эту несуразицу мне рассказал не прекрасно известный товарищ мой, а кто иной, я посчитал бы, что всё-то есть одна из тех древних сказок, которые любят рассказывать зимой в тёплой избе бабушки своим любознательным внукам. Полагаю, каждый из нас, окажись в подобной ситуации, чувствовал бы что-то подобное. И это вполне естественно...

       Здесь, прежде всего справедливости ради, будет уместно отметить, что мой друг не из капусты на свет появившись сразу директором стал. Он прошёл приличную школу жизни. И в свои сорок три года уже слыл человеком волевым, решительным и не из робкого десятка. Он был среднего роста, статен и крепкого телосложения. Лёгкая седина на висках прибавляла ему дополнительные бонусы к его руководящему положению. А его характерный взгляд из-под слегка приподнятых тонких бровей на приятном, открытом лице, уверенная походка свидетельствовали и о незаурядной внутренней силе. Жил он всецело своей нежно любимой работой. Ставил цели и со свойственной его характеру настойчивостью неуклонно добивался их исполнения. Замыслив что-нибудь, он загорался и уже не мог успокоиться, пока не приведёт задуманное в исполнение. И за всё время нашего знакомства я никогда не слыхал от него ни оха, ни вздоха. И ещё добавлю, он был весёлым жизнелюбом. И убеждённым материалистом...

       Всё это так. А меж тем в моей голове в бешеном танце вертелись всевозможные мысли. Одну догадку сменял десяток других. И я был бессилен остановить их, чтобы направить своё сознание к какому-то одному решению. И продолжалось так, видимо, долго.
       И от того я уже, было, намеревался заговорить хоть о чём-то, как вдруг во мне что-то щёлкнуло.
       - Да это же дежавю! - скользнула мгновением мысль. И сразу же я отчётливо понял, что надо делать. Решение пришло как-то мгновенно, словно свалилось с небес. Я быстро овладел собой. И тогда, движимый благими намерениями помочь своему другу, обратился к нему с явившимся мне предложением. И слова мои звучали с уверенностью, я ни секунды не сомневался в их правильности:
       - Мне всё это весьма странное дело представляется очень досадным, тем более, что чревато оно дурными последствиями, - начал я издалека... - Случай редкий. Можно сказать, в высшей степени исключительный. Причём положение, в котором  оказались твоя фирма и лично ты иначе как идиотским не назовёшь. Однако же нужно срочно спасать положение... Вот что, - подбираясь к сути, продолжал я, - сейчас на меня сошло наитие, и родилась любопытная идея. Поэтому, как бы там ни было, будь столь любезен выслушать со вниманием то, что здесь я скажу, и не сочти всё превратно. А смысл моего предложения вот в чём. У меня есть давний хороший знакомый, с которым я в приятельских отношениях. Он, можно сказать, человек вполне превосходный, и в высшей степени сведущ в сродных делах. Зовут его - Прокопыч. Так вот, этот добрый малый в свои полсотни лет, среди прочего, искренне верит, что душа бессмертна. Перед сном читает сказки Шахерезады и слушает балладу №4 Фредерика Шопена. Кроме того, он занимается поиском по фотографии пропавших без вести людей. И, отмечу, не без успеха. И если ты не будешь возражать, то я смогу подключить его к расследованию. Надеюсь, что он сможет пролить свет на это событие - дела подобного рода, на мой взгляд, ему под силу. Действительно, в этой ситуации нет лучшего средства, более надёжного и менее опасного.
      
       На этом я и закончил бы своё предложение. Но, глядя на посеревшего от мрачных мыслей директора, мгновенно почувствовал, что обязательно надо сказать ещё пару значимых слов. Ведь сейчас - момент истины. Либо пан, либо пропал. И тогда я весьма уверенным голосом огласил ему следующее:
       - Хорошо осознай, что не может быть случайностью это событие. Не может! Должна быть причина ему. Надо искать источник её, зерно. Без зерна ничто не прорастает! К такому тонкому делу нужен нестандартный, вполне деликатный подход. Подумай-ка здраво над этим.
       - Не понял! - едва я умолк тут же воскликнул директор, весь становясь точно маковый цвет...
       - Если бы всё в нашей жизни можно было так сразу понять, то... сам знаешь...
       - Так всё-таки: к чему ты склоняешь меня? - продолжал артачиться он. - Что, здесь мне нужны какие-то маги там, экстрасенсы да шарлатаны? - А ты подумал какая после пойдёт обо мне слава? - не унимался он с плохо скрываемой ухмылкой. Казалось, что ещё самая малость и на его виске лопнет переполненный закипающей кровью сосуд.
       - У тебя, мягко говоря, проблема. И если её не решить в ближайшее время, то придётся тогда переехать в другое здание, а то и вовсе закрыть твою фирму. Может, ты такую предпочтёшь себе славу? - спокойно парировал я. - Полагаю, уверен, что решение проблемы надо искать не в материальной плоскости, это не просто бесперспективно, но и чревато. Да и глупо искать «то, сам не знаю что, там, не знаю где сам», и не знает никто. Но, а с другой стороны сложившаяся ситуация - это звёздный твой шанс. А потому уймись и во всём положись на меня! В данной ситуации такое действие видится мне единственным рациональным решением.
       И в заключение я весьма категорично и убедительно огласил:
       - Таково моё твёрдое слово!

       Я смолк в ожидании результата. В кабинете сделалось тихо, как в немом кино. Друг мой выглядел потерянным. Было заметно, как трепетались нервы его в напряжении. Молчание в любую секунду могло взорваться...
       Так длилось несколько драматичных минут. Изредка поглядывал я на него. Чувствовалось, как его мысли звонко перемалываются в тисках опытного и прозорливого директорского бизнес-мозга. Я же, безмолвствуя, участливо ожидал...
       Внезапно в звонкой тишине кабинета хозяин его резко подхватился с уютного кресла и быстрой походкой устремился ко мне. Подошёл. Остановился. Мы встретились взглядами. Какое-то мгновение его уставшие глаза с глубоким отчаянием сверлили меня...
       Замечу, что в ответ на моё предложение я вполне мог ожидать от него безапелляционного отказа. И заранее приготовился к этому. Учитывая его материалистические взгляды на жизнь, как о том уже было ранее сказано, он запросто мог так поступить. Да и у каждого нормального человека в подобных обстоятельствах сработала бы безусловная защитная реакция.
       Однако же, к великому моему удивлению, дело приняло иной оборот. Он ещё долго хранил безмолвие, уставившись неподвижным взглядом в пол. Но вот поднял глаза, и кисло усмехнулся в похудевшие за последнее время щёки. Видимо очень хотелось верить ему в чудеса, да вот только мирские дела не позволяли. А вот потом... Потом, похоже, нежданно-негаданно даже для самого себя, он повеселел, словно мальчику сладенький пряничек дали, и примирительно молвил ко мне:
       - Да, дружище, правда сегодня с тобой заодно. Может оно и так - есть на свете дива! Я внимательно проанализировал все твои доводы, - продолжал рассудительно он, - и, принимая в расчёт твою опытность, полагаю, что они благоразумны и весьма основательны. Ты поступаешь, как истинный друг! Действительно, это единственно верное решение, которое видится в полном тумане. Я непременно послушаюсь твоего совета... Затем, помолчав некоторое время, он ещё более твёрдо прибавил: 
       - Что ж, решено! - Делай так, как скоро сможешь всё организовать, я тебе верю! Одно только прошу - пусть, всё, что здесь произойдёт, останется до поры до времени в тайне. Договорились? - на всякий случай прикрыл он тылы.
       А я, в свою очередь облегчённо выдохнул, так как почувствовал, что до упёртого человека всё же что-то дошло. И, получив столь благоприятный ответ и одобрение, окончательно воспрянул духом. Ко мне вернулась моя весёлая отвага. Я приступил к действию.

       ***
      
       Итак, была пятница. Короткий февральский день клонился к долгому вечеру. Над городом густели ранние зимние  сумерки, словно выдавливая остатки серого дня со своей территории, когда мы с Прокопычем и двумя его ученицами - помощницами, Ириной и Светланой, пришли в офис моего друга.
       К нашему прибытию он заранее отпустил всех сотрудников, проветрил кабинет. Но всё равно запах стоял удручающий.

       После обычного ритуала знакомства по приглашению директора мы все удобно расселись за большим круглым столом.
       С левой стороны от Прокопыча расположилась Светлана. Ей было около двадцати пяти лет. Она была свежа и благоуханна. Её открытое привлекательное, раскрасневшееся от морозного воздуха с решительным выражением лицо излучало уверенность и спокойствие, так если бы подобными делами ей приходилось заниматься чуть ли не каждый день. И, как мне показалось, для неё вся жизнь всегда была полна чудес и забавных приключений.
       Она с независимым видом сняла с себя все украшения - сережки, цепочку и кольца, аккуратно положила их возле себя у кромки стола и затем спокойно устроилась в уютном кресле.
       Справа от Прокопыча к столу присела Ирина. Ей было чуть за двадцать. Волнистые светлые волосы красиво ниспадали на гибкие плечи. Длинные ресницы спокойно прикрывали весёлые, горящие юным огнём,  тёмно-зелёные очи. Мило склонив голову, она сидела с той уверенностью, какую даёт женщине чувство собственного достоинства, если оно врождённое и настолько проникло в неё, что она его подобно дыханию и не замечает. Между тем на ней были простой свитер, потёртые джинсы и никаких украшений. Абсолютной красавицей её назвал бы не каждый, но всё же имелась в ней какая-то редкостная изюминка, манящая к себе неразгаданною радостною тайной.
       Директор расположился в своём уютном кресле с Ириной стороны, а я - между ним и Светланой.

       Первым делом, прежде чем приступить к основному действу, Прокопыч попросил хозяина кабинета ввести их в курс дела - из первых уст.
       Пока длилось это вступление, я обвёл всех присутствующих изучающим взглядом, но затем заставил себя слушать рассказчика с таким участием, как если бы первый раз слышал ту историю. И все остальные выслушали её более чем внимательно, с живейшим интересом и довольно спокойно, но признавая тревогу случившегося и вызванное ею потрясение.

       После этого Прокопыч, обращаясь к своим симпатичным помощницам, мягко произнёс:
       - А теперь сели поудобнее... успокоились... ручки положили ладонями вверх... дышим свободно... тело расслабилось... и... поехали.

       Исполнив все обязательные подготовительные ритуалы, сначала он поручил Светлане переместиться во времени в прошлое. В то самое прошлое, к тому самому моменту, когда было построено это здание, в котором мы находились в тот вечер, и выяснить, какие события в нём происходили тогда и после, вплоть до настоящего дня.
       А Ирина должна была отслеживать все возможные контакты с обитателями того здания, которые могут состояться у Светланы там, в прошлом, и озвучивать их нам, здесь и сейчас...

       Видите ли, проживу я только один день или же тысячу лет, я никогда не забуду того, что случилось дальше.

       Прошла долгая минута безмолвия. Всё-то время я с пристальным интересом поочерёдно глядел то на Светлану, то на Ирину, то на Прокопыча, подмечая малейшие, едва приметные особенности в их глазах и на лицах. А они были всецело погружены внутрь себя и не замечали нас.

       Ещё не понимая, что конкретно дальше произойдёт, мне уже ясно чувствовалось, что сейчас откроется нечто, выходящее за рамки обычных представлений о нашем бытии...

       Вдруг, среди всеобщей тишины и полумрака, Ирина повернулась в сторону Прокопыча, намереваясь что-то сообщить. И в этот миг мне показалось, что в её тёмно-зелёных очах промелькнул пламенеющий отблеск свечи. Затем она сразу же тенью ресниц прикрыла так очи свои, что теперь было видно лишь мерцание их, и вполголоса, и как бы чуть задыхаясь, однако достаточно внятно, чтоб её услыхали, объявила о том, что Светлана сейчас находится в маленькой комнатке, которая расположена на первом этаже с южной стороны этого здания. Стены её, - продолжала она, -  выкрашены в голубоватый цвет. У красиво застеклённого оконца стоит аккуратный столик. На нём горит, вставленная в изящный канделябр, свеча. По бокам – две скамьи. На той, что справа от стола, сидит человек - мужчина. Ему около пятидесяти лет. Одет он в пёстрый жилет, полосатые брюки и длинный сюртук. У него мягкие губы, русые волосы, русая бородка. Глаза светлые. И, малость помолчав, прибавила: - Беззлобные.
       - Так-так. Это очень хорошо, - тоном удовольствия спокойно и уверенно молвил Прокопыч, и вежливо добавил: - «Прежде всего поинтересуйтесь, как его зовут?»
       - Мужчина сообщает, что его имя: Анох, - почти сразу произнесла в ответ Ирина, и в тени её ресниц пробежало довольно красноречивое выражение.

       При этих словах я мгновенно оцепенел... Странное ощущение холодка, проползшего по спине от затылка до поясницы, и учащение дыхания на какое-то время вывели меня из равновесия... Нервы мои были напряжены невероятно... Руки судорожно сжали подлокотники кресла... Казалось, будто все потусторонние силы, сколько их есть на свете, собрались в этом помещении. Но не верить услышанному и отрицать его я не смел. Моё любопытство возросло десятикратно. Я находился в пристальном ожидании дальнейшего...
       Однако это были ещё только цветочки в сравнении с тем, о чём будет речь впереди.

       А между тем Прокопыч в том же вежливом тоне продолжал ставить вопросы:
       - Теперь спросите Аноха, кто он такой и что делает в этом здании?
       - Анох сказывает, что много лет тому назад в этом здании размещался постоялый двор, а он долгое время хозяйствовал здесь, являясь его смотрителем, - произнесла Ирина. После она потусторонним взглядом скользнула по Прокопычу, и снова продолжила озвучивать рассказ Аноха. При этом её живая речь звучала не современным языком, а так, словно до нас доносился голос человека из давно прошедшей эпохи. И это создавало дополнительный эффект нашего присутствия в тогдашнем времени и пространстве.
      Следует отметить, что и мы сами в тот вечер как-то незаметно прониклись старинным тем говором и в процессе общения уподоблялись ему.
       - Он сообщает, - вещала Ирина из потустороннего мира, - что жизнь его была мирной, правдивой и скромной. Он много трудился и честно ел хлеб свой насущный, вознося благодарность Господу Богу. В те незабвенные, но невозвратные времена служилые люди, церковники, посадские, и прочий разночинный народ всякого звания и положения по тогдашнему обыкновению по приватным или государевым делам перемещались на бескрайних просторах державы в экипажах, кибитках, запряжённых лошадьми. И по пути следования, так или иначе, заезжали к нему на постоялый двор. И очень любили они останавливаться здесь на ночлег: обогреться у тёплой печи, накушаться хорошим кофеем, чаи погонять, лошадей покормить духмяным сенцом да отборным овсом, а затем в добротной постели опочить до утра в тишине. А порою задерживались и несколько дольше, чтоб отоспаться как следует, сменить экипаж.      
       И ощущал здесь всякий себя вольным человеком, что господином. Ведь гостеприимный Анох, заслышав фырканье усталой тройки и побрякивание колокольчика, завсегда радушно встречал путников. Хлопотал подле них. Столы накрывал, зажигал лампы и фонари, подавал блестящий чайник, блестящие чашки, паюсной икры или расстегайчика к чаю, кому чего пожелается. И завсегда с большим усердием потчевал он своих постояльцев и оказывал требуемые услуги.
       А кроме всего прочего со значительной лёгкостью поддерживал в надлежащем виде всё хозяйство, думал с радением о нём днём и ночью.
       Таким вот образом он жил, трудился не жалея затылка, любил и наслаждался - и жизнь эта была цветущим садом для него.
      - Анох наивно полагал, - переведя дыхание снова звучал спокойный голос Ирины, - что небо, ниспослав ему такую радость, какую он испытывал при мысли о том, что занимается любимым делом, не могло уготовать для него более лучшего жребия.
       Да вот однажды надумалось ему прилично облагородить сей постоялый двор, начиная с мебели и заканчивая безделушками. И, кроме всего прочего, прикупить достойных лошадей, и упряжь свежую для них.
       И тогда для этой цели он позаимствовал в долг большие деньги, неосмотрительно тут поступил. Так как в скорости случилась непредвиденная оказия, не смог он вовремя отдать того, что занимал. За это, увы, его лишили жизни. Такие были нравы в те года...

       Известно, что после кончины человека его душа покидает всё бренное и возносится на небо, в мир иной. Но Анох всем естеством благоговейно любил своё занятие земное, мирный и радостный запах постоялого двора, навоза конского, сена, дёгтя. И все помыслы его принадлежали делу этому. Потому он и не стал искать покоя в Царствии Небесном, а остался здесь, в этом здании, дабы всегда незримо присутствовать в нём при повседневных суетных мирских делах.

       После Аноха смотрительницей двора являлась женщина. Аноху нравилась она, ибо имела весёлый нрав, была необычайно трудолюбивою, добра, умна. И так же, как и он, любила это благородное ремесло и вкладывала в него всю свою душу. А когда она состарилась и умерла, Анох убедил её остаться с ним, - она согласная была. И с той поры они уже вдвоём незримо обитают здесь в этом вот здании...

       Когда голос Ирины стих я невольно взглянул на моего друга. Он, совершенное храня молчание, сидел, расставив колени и опустив меж них сжатые в кулак ладони. Лицо было бледным. Голова несколько опущена. Глаза не отрываясь, пристально смотрели на Ирину. Заметным образом потеряв чувство реальности, он весь находился, вероятно, там, в том далёком и удивительном прошлом.

       Спустя недолгое время Прокопыч пронзительно-смекалистым взглядом посмотрел в сторону Ирины и добродушно произнёс:
       - В таком случае спросите у него, не знает ли он, откуда взялся здесь этот жуткий запах?
       - Анох говорит, - через несколько секунд дрожащим голосом произнесла Ирина, - что это приготовили они.

       И не успела она закончить говорить, как мы с директором, изумлённые такой новостью, мгновенно непроизвольно взглянули друг на друга.

       - Вот те на!!! - воскликнул, улыбаясь, в это самое время Прокопыч, - Тогда осведомитесь у него, - немного подумав, снова серьёзно он велел, - что вынудило их это сделать?
       - Анох говорит, - продолжала озвучивать Ирина, - что они опечалены тем обстоятельством, что теперь в этом здании всегда много людей, и что эти люди постоянно куда-то торопятся, суетятся, скрипят паркетом, стучат каблуками, громко разговаривают. Им не нравится, что здесь звенят телефоны, гудят компьютеры, визжат радиоприемники и шумит прочая техника. Анох говорит, что их души любят во всём порядок, покой и тишину. И ещё говорит, что они очень любят... свежие фрукты.
       Ирина, сказавши это, умолкла. Настала пауза. Мы ж в это время в ожидании, что дальше будет, устремили взгляды на Прокопыча.

       Он откинулся на удобную кожаную спинку роскошного кресла и утих. Его брови в тот момент были сдвинуты, а лицо выражало плодотворную задумчивость, говорящую, скорее всего, о редкости подобного случая в его обширной практике...

       Прокопыч был симпатичный, нормально сложенный, во цвете сил мужчина. Высок ростом. Со спокойными движениями. Шутлив. Одевался просто. Романтик. Хороший друг детей и платоническая любовь дам. Он предпочитал пахнущую свежим ветром пушистую косу девушки, а не ультрасовременную прическу дамы с ароматами модных духов. Садовую хризантему - аристократической розе. Его светло-голубые глаза сквозь большие круглые очки, имевшие сходство с глазами совы, всегда с любовью, разумно, спокойно и проникновенно смотрели на собеседника. А истинная мужская улыбка и тёплый угол за пазухой располагали к откровенности, и не только женское население. Его правильных форм, давно полысевшая голова, изысканные манеры внушали уверенность в том, что такой человек в точности знает, где находится конец нити, ведущий к главному клубку со счастливым концом. Находясь рядом с ним всегда ощущалось лёгкое и ясное настроение. А советы его или намёки реально приносили удачу. 

       Пауза вместе с тем продолжалась. А я к тому времени уже был действительно уверен, что Прокопыч, как и Светлана, и Ирина обладают каким-то редкостным и невероятным даром и как бы воочию видят и чувствуют всё непостижимое для обыкновенного человека. И такая неодолимая уверенность в этом была сильнее рассудка. И это производило потрясающее впечатление. Ведь после всего услышанного в тот вечер любой бы поверил, и не только во Второе Пришествие...

       Меж тем Прокопыч, видимо ощутивши, что мы, выжидая, глядим на него, вышел из раздумья. Потом ещё минуту держал нас в состоянии мучительной неизвестности. А затем, решившись долее не томить, обращаясь к Ирине и Светлане, нарочито медленно заговорил:
       - Будьте любезны, спросите у него, что же это за запах противный такой здесь они сотворили?
       - Это запах... лошадиного пота, сообщает Анох, - расширяя глаза, почти сразу же выстрелила в нас Ирина.

       При этих словах мы, едва живые с другом моим, от удивления и подчиняясь инстинкту, ненамеренно переглянулись.

       - В таком случае поинтересуйтесь у него, - произнёс невозмутимо Прокопыч, - что должны делать нынешние хозяева этого здания, дабы Анох убрал этот запах?
       - Они желают, чтобы здесь была тишина и порядок, - выдержав значащую паузу, промолвила Ирина, - чтобы люди не шумели, чтобы не было электрической техники... И ещё они хотят, чтоб на этом круглом столе завсегда находились свежие фрукты.

       Наступила пауза, - особенная! Я слышал стук своего сердца и боялся шелохнуться.
       И в кабинете воцарились молчание и глубокая, до края наэлектризованная тишина. Казалось, все присутствовавшие находились под действием глубокого транса, не в состоянии шевельнуться или хотя бы вымолвить слово. Каждый из нас думал про себя, не смея сообщить другому мыслей своих. И чудилось, что вот-вот прямо сейчас в этом кабинете непременно появится ещё кто-то: он или выйдет из-за высокого шкафа, или в тёмной амбразуре большого окна покажется его странное очертание. И тогда...

       А обстановка к тому располагала. Общий свет был погашен. А мягкий полусвет настольной лампы среди господствующего вокруг нас полумрака создавал загадочную атмосферу, в которой по непостижимым законам бытия осуществлялось таинственное действо безвременья. И без того высокие потолки оригинального овального кабинета казались ещё выше. Три просторные окна были занавешены плотными вишнёвыми шторами. Выполненная под старину, приличная, чопорная мебель, мягкие малиновые кресла, стены в полках с редкостными книгами, массивный рабочий стол, шикарные картины, всё это создавало стильный, но деловой уют, внушало уважение и принуждало всякого к невольному повиновению.
       Не проникали никакие сторонние звуки в кабинет и с улицы. Отчасти потому, что здание строилось ещё в восемнадцатом веке, вполне добросовестно, и толстые кирпичные стены имели хорошую звукоизоляцию. А с другой стороны - потому, что оно размещалось в парковой зоне исторической части города и было одиноко стоящим посреди красивейших вековых дубов, стройных елей, развесистых клёнов - места покоя и тишины, лишь изредка нарушаемых не слишком назойливо городскою цивилизацией.

       - Вы сможете выполнить что-либо из их требований, ибо требования их более чем разумны? - через некоторое время, разорвав мистическую тишину, приветно улыбаясь хозяину кабинета, который сидел, как на иголках, обратился Прокопыч к нему, и после этого стал внимательно наблюдать за его реакцией.      
       А тот всем своим существом почувствовал неведомое ранее затруднение и оставался безгласен. Он, подобно заблудившемуся в лабиринте ребёнку, беспомощно искал выход. И опять в общем молчании над нашим притихшим столом повисло неясное ожидание. В моторошной тишине было слышно, как рывками втягивает воздух директорский нос.

       Я, не обнаруживавший себя до этих пор ровно ничем, дышал так осторожно, словно малейший звук мог заглушить ответ моего друга.

       А он тем временем, преодолев наконец-то собственные противоречия и отбросив внутренние колебания, но при этом, краснея лицом, как провинившейся мальчишка, он, набрав полную грудь решительности, словно перед прыжком из парашюта, громко выдохнул и взволновано, но с прямой силой в голосе ответил:
       - Мы сможем сделать ремонт здания, станем работать как можно тише, а в этом кабинете на этом столе теперь всегда будут находиться свежие фрукты.

       - Передайте Аноху, - велел Прокопыч, обращаясь к Ирине, - что отныне люди в этом здании будут соблюдать тишину, в пределах возможного. А ещё объясните ему также и то, что сейчас такое время, когда без современной техники работать никак невозможно и что им надо смириться с её существованием. И ещё обрадуйте его, что с этих пор на этом столе всегда будут находиться свежие фрукты. А они, Анох с его спутницей, в свою очередь, пускай будут так добры и уберут этот запах противного лошадиного пота...
       - Он согласен!!! - спустя некоторое время Ира с детской непосредственностью озвучила ответ Аноха, и на её светлом лице промелькнул след торжественной улыбки.

       Очевидно, это обстоятельство удовлетворило Прокопыча, потому что, с минуту обдумав услышанное в следующий момент, он, как мне представилось, с особой вибрацией в голосе произнёс:
       - Отлично! Тогда сообщите ему, что по такому случаю мы можем прямо здесь и сейчас отправить их обоих вместе - но только при их добровольном согласии - из этого здания в то пространство и время, где и следует пребывать праведным душам.

       Наши взгляды тут же вопрошающе устремились на Ирину.
       - Анох говорит, - после паузы произнесла она, - что они ещё не готовы уйти туда, ибо хотят убедиться, будет ли выполнено обещание, данное директором здесь и сейчас.
       - Ясно, - растягивая это слово, без всякого сожаления вымолвил Прокопыч, - тогда с любовью поблагодарите Аноха за искренний разговор и пожелайте им мира и спокойствия...
       И затем, после непродолжительной паузы, обращаясь к Светлане и Ирине, он, заметно довольный, заключил:
       - А вы возвращайтесь сюда, к нам, во время настоящее. И спасибо вам за хорошую работу! Вы - молодцы!

       ***
      
       После кратковременного оживления наступила мертвящая нервы тишина - ни звука.
       Некоторое время мысли мои были настолько хаотичны, что я с трудом мог дать себе отчёт, где нахожусь и что здесь произошло. Сознание вернулось ко мне, лишь когда Прокопыч довольно громко, так, словно открыл бутылку шампанского, повернулся в своем кресле в сторону директора.
       Наши вопрошающие взгляды также устремились на него.
      
       Холодный пот выступил на лице моего друга, ибо на его месте вспотел бы даже лёд. Он встал и сел снова. Затем опять встал, одёрнул рукав дорогого пиджака из тонкого чёрного шёлка, поправил воротник безукоризненно белой рубашки, сделал несколько шагов по паркету, на котором его каблуки издавали мягкий стук, и остановился. Далее, пройдя ещё несколько раз мимо нашего стола, он, оглядываясь по сторонам, как будто мысль не сама пришла к нему, а кто-то, невидимый нам, шепнул её ему на ухо, решительно приблизился к телефонному аппарату, снял трубку и вызвал к себе своего водителя. Когда тот вошёл в кабинет, он дал ему денег и велел съездить в магазин купить всевозможных фруктов, хорошего вина и немедля привезти всё-то сюда.

       Водитель уехал. А мы в это время слово по слову принялись беседовать о простых земных делах. Сколько времени прошло так, точно не скажу. Постепенно эмоции наши немножечко улеглись, вечного ничего не бывает. Но вот  распоряжение директора в точности было исполнено. И тогда мы все вместе торжественно и с большим аппетитом пригубили элитного вина, отведали свежих фруктов, ещё немного поболтали о нынешней погоде и, распрощавшись с хозяином кабинета, вышли на улицу.

       Среди морозной тишины было пустынно и холодно. Месяц и звёзды ярко сияли, освещая округу. Отдалённые звуки уже дремавшего города едва доносились монотонной мелодией.
       Меж тем я от себя поблагодарил моих добрых друзей, и после того ожидавший у парадного подъезда водитель увёз их по своим домам...

       И как только машину проглотила темнота вместе с её экипажем, мгновенно усталость налетела на меня, словно рысь на свою жертву. Не столько физическая, как эмоциональная. Видно психика у человека не железная. И тогда я неторопливым шагом направился в сторону своего дома с намерением прогуляться, чтобы перед сном хотя бы немного улеглось потрясение от увиденного и услышанного.
       Кутаясь в свои мысли, я всё шёл и шёл, не замечая летящего светлой лунной метелью навстречу мне пушистого снега. Шёл, и вновь и вновь пытался осмыслить происшедшее.
       И когда уже ночное звёздное небо колыхало дремлющую тишину, уставший и обессиленный, наконец-то добрался домой и попытался уснуть. Однако ночь прошла скверно. Хор мыслей не давал сомкнуть глаза. Только голова станет проваливаться в подушку - тут же беспокойные видения одно за другим начинают толпиться около кровати. И сон - прочь. И сердце трепещет, как овечий хвост. И рука сама тянется сотворить крестное знамение... Много было передумано и переосмыслено в ту памятную ночь - настолько сильно события минувшего вечера опрокинули в пучину волнений и переживаний доселе столь милый и уютный мир моих прежних представлений о жизни...
       Помню, как и на следующее утро я вновь размышлял над вчера происшедшим. Тогда в моей голове внезапно прозвучал громкий и отчётливый голос, который сказал мне: - «Ничего того не было!» И я на мгновение в это поверил. Но тут же во мне возник внутренний протест. Я отчётливо вспомнил все события того памятного вечера. Вспомнил, что и как говорили Прокопыч, Ирина, Светлана - всё до единого слова. Вспомнил, как реагировал на это мой друг. - «Нет, - воспротивился я, - всё-то действительно было! А это значит, что такое возможно...»

       В понедельник, едва луч зимнего солнца блеснул из-за крыш, я уже шёл быстро, почти бежал, в офис к моему другу, раздираемый любопытством и тревогой. Волнение моё было столь сильно, что я еле сдерживал рукой своё сердце - а вдруг всё там по-старому и запах остался? Мороз свирепствовал. Пушистые белые снежинки, лениво кружась в студёном воздухе, переливались всеми цветами солнечного спектра и беззаботно скрипели под моими ногами. За выходные дни они рачительно укрыли все тайные тайны пережитых в прошлом событий. И теперь в утреннем мире царствовала девственная тишина и чистота.

       Когда я вошёл в его кабинет, то он, сияя словно майская роза, бодро подхватился из кресла навстречу мне, приблизился ко мне и прежде всего заключил меня в свои объятия. По ощущению его крепких, горячих рук, радушно звеневшему голосу и весёлому взгляду я понял как раз то, что хотел. В груди моей утихло волнение. Моя нравственная и нервная тревога, не дававшая мне покоя все выходные дни, исчезла, сменившись чувством искренней радости за моего друга. Я облегчённо выдохнул.
       Окно было закрыто. В кабинете тепло и комфортно. А на столе стояла красивая ваза со свежими фруктами.
       Но больше всего меня удивило то обстоятельство, что запаха не было, словно его вовсе и не было никогда. Трудно было поверить, что в наше продвинутое время такое может иметь место, но слышалось, виделось и ощущалось, что так всё и есть.

       ***
      
       С тех пор прошло немногим более двух лет. Я время от времени навещаю своего старого друга - захожу к нему поболтать о делах текущих. В его уютном кабинете на круглом столе всегда стоит ваза со свежими фруктами.
       Думаю, излишне говорить, да вы и сами догадываетесь, что запаха нет и поныне.


Рецензии
Сюжетный рассказ, верно. Но стиль изложения, диалоги... Как будто главные герои живут не в современном мире, а в конце девятнадцатого или в начале двадцатого века. Так должен говорить Анох, но никак главный герой и директор фирмы.

Виктор Мельников   06.03.2017 20:14     Заявить о нарушении
Виктор, спасибо Вам!

Пётр Полынин   09.03.2017 15:02   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 93 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.