Хорошо драться по субботам часть 3

XVIII

Но не успели мы спуститься со ступенек, как во двор на большой скорости въехали два автомобиля: милицейский УАЗИК и легковая иномарка. Из спецмашины, с автоматами наперевес, выскочили несколько омоновцев.
– Всем бросить оружие и лечь на землю лицом вниз! – закричал один из них. – Руки за голову!
– Начинается представление маски-шоу, – буркнул Червонец и плюхнулся на жухлую траву. – Василь, падай скорее, а то сейчас получишь прикладом в ухо.
Я тоже упал на землю и прикрыл голову руками: мало ли что?
– Поднимайся, Василий! – кто-то теребил меня за рубашку. Голос оказался знакомым, и я посмотрел на говорящего.
– Аслан! – моему удивлению не было предела. Я вскочил на ноги. – Как ты здесь оказался?
– Очень просто… – он отряхнул мою одежду от пыли. – В тот вечер мы вернулись в аул, и бабушка сказала, что несколько часов назад вы с другом пошли на пасеку. А коли не дошли… У нас на Кавказе, к сожалению, иногда пропадают люди. – Аслан вздохнул. – Я рассказал о своем предположении старшему брату.
– А можно я тоже встану? – поинтересовался Червонец.
– Поднимайся, конечно.
К нам подошел облаченный в камуфляжную форму капитан милиции.
– Мой брат Нурбий, – кивнув на него, шепнул мне Аслан.
– Эти? – капитан стволом автомата указал на лежащих на земле бандитов и милиционеров.
– Эти, – буркнул я.
– Мы давно следили за этой подозрительной фермой и ее покровителями, но особых доказательств пока не было, – сказал Нурбий. – На днях планировали провести операцию, но получилось сегодня …
Дверь открылась и на улицу вышли остальные узники. Омоновцы тут же направили на них автоматы.
– Вы что, мужики!? – возмутился Эдик. – Мы же …
– Да, это тоже пленники, – досказал за него Червонец.
– Капитан… – с земли попытался приподняться майор.
– Лежать! – рявкнул на него Нурбий. – Сейчас будем разбираться.
Больше часа бывшие узники давали свидетельские показания, затем, уже под утро, приехал большой автобус, на котором их повезли в больницу на обследование. Я, Червонец и Аслан решили до пасеки пройтись пешком.
Казбеку и майору надели наручники и затолкали в легковую машину. Остальных бандитов и милиционеров-оборотней посадили в УАЗИК.
– Пока, ребята! – капитан из тронувшейся машины на прощание помахал нам рукой. Уже на ходу, высунувшись из окна, он несколько фраз сказал Аслану по-адыгейски.
– А что он тебе говорил? – спросил Червонец, когда машины скрылись за поворотом.
– Да так… – Аслан пожал плечами. – Сказал, чтобы я попросил у вас прощения за некоторых наших земляков, – он остановился. – Простите нас…
– Что ты, дружище! – смутился Червонец. – Вы-то при чём?
– Вы ехали к нам в гости.

Мы бодро шагали по грунтовой дороге. Только что взошедшее солнце, скользнув первыми лучами по верхушкам деревьев, золотистым колесом выкатилось из-за горы. В лазурной бездне небес пели невидимые жаворонки.
– Василь, мы с тобой провели здесь только двое суток, а такое ощущение, что несколько месяцев, – сказал Червонец. Он радостно раскинул руки. – Эх, хорошо-то как на свободе!
– Время, Серега, – это мираж. Его придумали люди для своего удобства, – ответил я.
– Может и мираж, но мой дедушка говорит, что невозможно сесть на верблюда, который уже прошел мимо нас или на верблюда, который еще не дошел, – шутливо возразил мне Аслан.
Мы рассмеялись и ускорили шаг.

Дедушка Хазрет оказался высоким худощавым старцем, несколько похожим на старика Хоттабыча из одноименного старого фильма. Высокая черная папаха была надвинута на глаза, и внешний вид деда от этого казался неимоверно грозным. Он довольно долго и внимательно поочередно рассматривал меня и Червонца.
– Русские? – повернувшись к внуку, спросил старик у внука. Едва заметно двинул уголком рта, подразумевая улыбку.
– Русские, дедушка, – ответил Аслан. – Мы вместе боксом занимаемся.
– А спроси – из казаков ли они? – Говорил он медленно, без пресловутой восточной жестикуляции, с трудом подбирая русские слова.
Наш новый друг недоуменно пожал плечами:
– Слышали?
– Слышали, – ответил я. – Мой дед был казаком. На войне погиб, – вздохнул я.
Дедушка Хазрет нахмурился и сочувственно закивал головой. Через некоторое время сказал:
– Извините, не знаю таких слов, – он кивнул на внука. – Потом Аслан скажет, по-вашему. – И заговорил по-адыгейски.
– Когда после революции советская власть начала репрессировать казачество, то многие их семьи, переправившись через Кубань, прятались от коммунистов в черкесских аулах, – начал переводить Аслан. – Жила и у меня одна казачья семья. Никитой и Дарьей их звали, а детишек… – говорит, что не помнит он уже их имен. Хорошие были люди. – Немного помолчав, старик добавил: – Зачем метутся народы и племена замышляют тщетное …
Братом и сестрой Никитку и Дашку называл, – дедушка Хазрет опустил голову.
Взгляд старика устремился куда-то вдаль, остановился на огромном старом тополе у плетня и застыл, тускло поблескивая выцветшими глазами.
Я взглянул на дедушку Хазрета. Сколько лет прошло? Семьдесят? Восемьдесят? А он помнит. «Никитой и Дарьей их звали… Хорошие люди…»
Мусульмане черкесы прятали христиан русских от русских же нехристей. Мир перевернулся? Нет, скорее, перевернулись мы, в своем понимании добра и зла. Я прикоснулся к мысли, которую мне было не по силам еще понять, но чувствовать я ее уже начинал.
Помню, как-то в бильярдной кто-то из нас обозвал Чомгу «армянской чуркой». Это было в порядке вещей – такая бесцеремонность была между нами принята, и мы удивились тому, что Виктор Иванович неожиданно пришел в ярость.
– Нет ни эллина, ни иудея! – прокричал маркер непонятные нам слова. Увидев, что они не произвели на нас впечатления, и мы лишь пожали плечами, он, ткнув в Чомгу пальцем, сказал: – Чем этот армянский мальчик отличается от вас? – Виктор Иванович свирепо сверлил нас глазами. – Он ест по-другому или пьет? Спит не так, как вы? А, может быть, писает иначе?
Мы глупо и недружно заржали.
– У него нос крючком, – сказал Бу-Бу. Мы снова рассмеялись.
– Глупцы, – маркер вздохнул и развел руками. – Вы когда-нибудь поймете, что человеческое достоинство определяется не формой носа или какими-либо другими частями тела.

– Хватит грустить, джигиты, – прервал мои размышления дедушка Хазрет. – Давайте лучше чай пить, мед кушать. Старик указал рукой на стоящий под раскидистой яблоней стол. – Когда-нибудь козий сыр пробовали? – улыбнувшись, спросил старик.
– Не-а, – мы с Червонцем одновременно закачали головами.
Послышался звук приближающегося автомобиля.
– Кажется, Нурбий приехал, – очевидно, по звуку Аслан определил машину брата.
Действительно, вскоре хлопнула дверца УАЗИКА, и к нам подошел командир омоновцев.
– Присаживайся, внучек, – дедушка Хазрет указал рукой на стол. – Чайку с нами попьешь.
– С удовольствием, – капитан улыбкой поднял тонкие усы и, подвинув табуретку к столу, сел рядом с нами..
Мы ели душистый, ноздреватый лаваш собственной выпечки, макая его в ароматный, только что выкачанный мед из разнотравья и запивали лакомство, столь популярным на Кавказе, зеленым чаем. Припекало солнце, умиротворенно жужжали пчелы, чистый горный воздух слегка пьянил наши головы.
– А я, собственно, к вам с поручением, – Нурбий повернулся к нам с Червонцем. – Нашим родителям в Майкоп позвонил некий Виктор Иванович и просил передать … – капитан чайной ложечкой сосредоточенно и осторожно вытаскивал попавшую в блюдечко с медом пчелу.
Сердце мое вздрогнуло и, остановившись на пару секунд, застучало с удвоенной энергией.
– и просил передать, что … – спасенная Нурбием пчела, отряхивая крылья от меда, шустро бежала по холщовой скатерти, собираясь взлететь, – вы можете возвращаться домой. Вам, как выразился Виктор Иванович, больше ничего не грозит – некий Иванчеко арестован за получение взяток.
Дедушка Хазрет, мельком взглянув на старшего внука, неожиданно спросил нас:
– Мальчики, а у вас отцы есть?
Старик слегка нахмурился, и что-то особое появилось в выражении его лица: некая задумчивость, печаль и еще нечто неуловимое – сожаление, наверное.
Мы с Червонцем недоуменно переглянулись и пожали плечами. «К чему это он спрашивает»? Я задумался. Действительно, из всей нашей компании лишь у Бу-Бу был отец. Да и тот – спившийся алкоголик.

 XIX

Насколько я помню, отец тоже бывал строг со мной, но в отличие от отчима, он никогда не указывал в том или ином поступке на мою «пакостную сущность», из коей следовало, что иначе я поступить и не мог. «Просто, он такой скверный мальчишка, – свирепо хмуря лоб, говорил матери Александр Григорьевич. – А всё потому, что вы его не наказывали. А если человека не наказывать, то он ничему не научится». Я видел, как ему хотелось меня ударить, но при матери отчим не решался это сделать. В ее же отсутствие Александр Григорьевич отпускал мне увесистые оплеухи, а пару раз и вовсе крепко отколошматил, несмотря на то, что вина моя была незначительна. Отец никогда не поднимал на меня руку. Правда, однажды за то что я без разрешения ушел с друзьями на озеро, он замахнулся на меня, а я, испугавшись, инстинктивно пригнулся. Отец на несколько секунд застыл с поднятой рукой, затем вдруг побледнел, глаза его стали влажными. Он по-мужицки неловко сгреб меня в объятия и, оправдываясь, забубнил.
– Ну что ты, глупенький? Не бойся … Мы ведь с мамой переживали – тебя нигде нет.
Он, вероятно, чувствовал, что скоро уйдет из жизни, и я останусь без отцовской любви. А она дорогого стоит, и поймет это лишь тот, кто ее лишен.
Мне было тепло и уютно в его крепких руках. Я часто ловил на себе папин взгляд. Так смотреть могут только любящие люди. Мы встречались глазами, и он подмигивал мне: «Не дрейфь, всё будет нормально».
Отец несколько раз уходил из дома, а через месяц-два возвращался. Он любил выпить, но при этом не был пьяницей. После работы папа иногда засиживался в кафе с друзьями (во всяком случае, он так говорил маме) и возвращался домой далеко за полночь. Но пару раз, обнаружив на его рубашке губную помаду, мама в дальнейшем едва ли верила ему. Она называла его бабником и еще каким-то непонятным мне словом. Родители несколько дней не разговаривали, но потом папа приходил домой с охапкой цветов, становился на колени и клялся маме в вечной любви. Похоже, она ему отвечала тем же, так как несколько месяцев в семейном очаге снова пылал яркий огонь любви и взаимопонимания. Но, как говорила мама, «горбатого могила исправит», и отца вновь сражало очередное легкомысленное приключение. Ему становилось всё труднее – особенно в выходные – отлучиться из дому.
Однажды, в один из воскресных дней, после очередного раздора отец сказал маме, что пойдет со мной погулять в парк. Мне в то время было три или четыре года.
– Пожалуй, пришло время покатать его на аттракционах, – папа погладил меня по голове.
– Вот молодцы! – сказала мама и впервые за несколько дней улыбнулась.
Меня нарядили в лучший костюмчик, тщательно умыли, причесали и подвели к зеркалу. Отражение мне понравилось. Отец тоже надел новую рубашку и праздничные брюки. Он взял меня за руку, и мы пошли к двери. Мама поочередно чмокнула нас в щеку и помахала вслед. Семейная идиллия, да и только! Однако на самом деле всё не так уж заманчиво.
Парк находился недалеко от нашего дома; мы пробыли там совсем недолго. Папа покатал меня на карусели, купил мороженое и пока я его ел, мы сделали круг на колесе обозрения. Затем он, явно торопясь, остановил такси, и мы куда-то поехали через весь город. Остановились около многоэтажного дома и поднялись в лифте на восьмой этаж. Отец нажал кнопку звонка. Дверь открыла красивая светловолосая женщина. Она улыбнулась и пригласила нас в квартиру.
– Ну, давай знакомиться, Василёк, – хозяйка присела передо мной на корточки и протянула руку. – Света.
– Тетя Света, – поправил ее папа.
Я пожал ее мягкую теплую ладонь и отчего-то смутился.
– Перекусить хочешь, Василёк? – тетя Света кивнула на уставленный пирожными, конфетами и фруктами стол. На его середине высились несколько бутылок лимонада и одна шампанского.
– Светлана, зря ты думаешь, что он ничего не понимает, – отец скосил глаза в мою сторону.
– Ну, и что же мы будем делать? – жалобно спросила хозяйка.
– Давай, зови своего соседа … Как там его, Николай, что ли?
– Так он шампанское не пьет, – тетя Света посмотрела на стол.
– Пусть сходит в магазин за водкой, – отец достал из кармана бумажник и вынул из него деньги. – Думаю, подобное предложение не будет ему в тягость.
Я не совсем понимал, о чем идет речь, но был уверен, что папа, как всегда, прав.
Вскоре появился жизнерадостный «Колёк», и мы шумно уселись за стол. Отец открыл шампанское; пробка ударилась в потолок и, срикошетив, угодила соседу в голову.
– Ох, не любит меня этот шипучий напиток, – сказал Колёк, наливая себе водку. – Я ему отвечаю тем же. Пучит меня от шампанского… – он тяжело вздохнул. Папа и тетя Света рассмеялись. Мне стало жалко Колька. Отец наклонился к нему и что-то зашептал на ухо.
– Дык, понимаю … – сосед кивнул, широко развел руками и, подмигнув, посмотрел на меня. – Сам когда-то в этой школе учился. А щас, – он указательным пальцем постучал по водочной бутылке и снова печально вздохнул, – у нас другая ориентация.
Вскоре Колек заметно повеселел и несколько раз попытался громко кричать. Но тетя Света сердито сказала, чтобы петь песни он шел на лестничную клетку. Так оно и случилось: отец взял его под руку и отвел домой.
– Василечек, а ты отдохнуть не хочешь? – спросила меня тетя Света. – Ты днем спишь?
– Спит, спит, – поспешно ответил за меня папа. – Куда мы его положим?
– Думаю, на диване будет лучше всего, – решила хозяйка.

Я лежал на мягких разноцветных подушках, рассматривая картинки на стенах и книжном шкафу. Спать совершенно не хотелось. В соседней комнате перешептывались отец и тетя Света. Я сполз с дивана и хотел спросить, не могу ли я посмотреть мультики, но дверь оказалась запертой. Я вздохнул и вернулся на свое место. Видимо, всё-таки я заснул и очнулся, когда папа теребил меня за плечо.
– Сынок, просыпайся скорее, нам домой ехать пора, – он поспешно собирал мою одежду. За окном было темно.
В такси отец несколько раз повторил мне, что мы были в гостях у дяди Коли, а его жена угощала нас чаем. С вареньем, – добавил он, хотя никакого варенья не было и в помине.
– Тетя Света – жена дяди Коли? – спросил я.
– Конечно, – папа удивился моему вопросу. – Разве ты не заметил? – Он еще раз напомнил мне, что надо говорить маме. – Ты всё понял, сынок?
– Да, папа, – ответил я. Это было легко выполнимое обещание. Но я ошибся.

– Где ты шлялся?! Посмотри на часы … – мама с порога накинулась на отца. – Еще и ребенка за собой таскал!
Но, увидев, что он трезв, несколько успокоилась.
– Где вы были, сынок? – мама прижала меня к себе. – Ведь уже почти ночь на дворе …
– Мы были в гостях у дяди Коли, – глядя на отца, затараторил я. – Пили чай с вареньем и шампанским. Потом Колек стал пьяный, и папа отвел его домой.
Отец нахмурился и полез в карман за сигаретами.
– Тетя Света положила меня спать на диван, – я чистосердечно восстанавливал в памяти хронологию недавних событий, – а сама легла с папой в другой комнате.
Отец опустился на стул и сунул сигарету в рот.
– Папа, переверни сигарету, снова фильтр прикуришь, – подсказал я.
Отец взглянул на меня. Глаза у него стали печальные-печальные. Как у нашего кота Пеле, когда его побили за то, что он съел любимую мамину канарейку.
В тот поздний, злополучный для него вечер, отец снова ушел от нас. Как впоследствии я понял – отнюдь не добровольно.
Ежедневно я выглядывал в окно, всматриваясь в проходящих мимо мужчин, желая увидеть среди них лишь одного человека. Подходил к входной двери и прислушивался к шуму на лестничной клетке. Но на знакомый шустрый топот не походили ничьи шаги. Я возвращался в комнату и останавливался возле мамы.
– Где папа? – я теребил ее за платье и заглядывал в лицо.
– Отвяжись, – она пуще прежнего гремела тарелками и тыльной стороной ладони прикасалась к повлажневшим глазам. – В командировке он, – наконец отвечала мама, видимо, что-то решив для себя. – Скоро вернется…

 XX

Действительно, несколько дней спустя отец вернулся домой. Он был очень спокоен, невероятно ласков со мной, с мамой и с работы приходил непривычно рано. Жизнь моя снова наполнилась приятными событиями: он читал мне на ночь книжки, объясняя непонятные моменты, обучил игре в шахматы и морской бой. Папа очень любил футбол и смотрел по телевизору практически все матчи. Я взбирался к нему на колени, стараясь понять смысл этого спортивного состязания, и почему папа так сильно переживает. Я обнимал и хотел, чтобы он успокоился. Отец одной рукой прижимал меня к себе, а другой время от времени наколачивал подлокотник кресла.
– Ну кто так пас отдает!? – он заглядывал в мои глаза, но увидев там пустоту, с удвоенной горячностью посылал очередной вопрос Небу. – И кто этого придурка на поле выпустил?
От отца пахло табаком, шампунем и чистой рубашкой. Такого аромата я больше нигде и никогда не вдыхал.
– Нет, тебя определенно нужно взять на футбол, – обращаясь ко мне, говорил папа после окончания трансляции матча. – Такое испытание не выдерживает никто: человек непременно становится болельщиком.
– Я выдержала, – подавала голос мама.
– Ты не в счёт. Женщина… Что с неё взять? – отмахивался отец. – Правда, сынок?
– Правда, – соглашался я.
– Пусть в доме хоть один нормальный мужчина останется, – мама едва сдерживала улыбку.
 
Но нормальных мужчин в нашей квартире не осталось, ибо в ближайшее воскресенье мы отправились на футбол.
Меня пугало невероятное количество людей, которые заполнили общественный транспорт, близлежащие магазины, подходы к стадиону. В условленном месте отец встретился со своими друзьями, и мы зашли в небольшую кафешку.
– Не, не, – папа решительно отодвинул предложенный ему стакан вина. – Мы только сок, – он поправил шапочку на моей голове. – Правда, сынок?
Я энергично закивал головой, хотя по цвету разницы между напитками не было. Очевидно, она ощущалась во вкусе.
– Что, Миша, боишься снова потерять ребенка? – спросил его один из приятелей.
Ничего не ответив, отец лишь многозначительно развел руками.
Несколько лет спустя, уже после смерти папы, на поминках его друзья расскажут эту трагикомическую историю.
Однажды, – мне было около года, – мама отправила нас с отцом гулять. Папа выкатил детскую коляску на улицу и осмотрелся по сторонам. Собеседником в то время я был, надо полагать, никудышним, а отец всегда тянулся к компаниям – он категорически не переносил одиночества. Невдалеке, в увитой диким виноградом беседке, сражались местные шахматисты. Папа тоже являлся поклонником Каиссы.и, естественно, подошел к коллегам поближе. Время от времени, любители мудрого состязания наклонялись за стоящей под столом бутылкой. Угостили и «Мишу»; причем, не раз. Когда спиртное закончилось, кто-то сбегал в гастроном. Вскоре стало темнеть, и дебаты о ферзевых гамбитах и сицилийской защите переместились в близлежащую «стекляшку». Я вместе с коляской следовал за всей шахматной компанией. Через час чувство долга и любовь к семейному очагу сподвигли отца покинуть прибежище несостоявшихся гроссмейстеров. Правда, без меня. Папа «зевнул» этот ход – он просто забыл о моем существовании. Весьма довольный удачно проведенным вечером, весело насвистывая марш Мендельсона, отец неспешно поднимался по лестнице. Достал из кармана ключи, сунул их в замок и … вспомнил о любимом отпрыске. Значительно быстрее своей запоздалой мысли, перескакивая через три ступеньки, он бросился вниз и стремглав побежал к кафешке. Увы, забегаловка оказалась закрытой. Папа, обхватив никчемную голову руками, со стоном опустился на асфальт. Надо полагать, что у отца это был самый острый приступ чадолюбия. Еще раз с тоской взглянув на мрачно темнеющие окна пункта общественного питания, он увидел на дверях, приклеенную скотчем бумажку. Уж неизвестно что – безысходность или аналитический склад ума заставили папу ознакомиться с объявлением. Рукопись содержала следующий текст: «Идиоты! Кто забыл ребенка, обращайтесь по адресу Коммунаров, 59. Спросить тетю Пашу».
– С тех пор твой отец при тебе никогда не употреблял спиртные напитки, – рассказчик похлопал меня по плечу. – Хороший был мужик, будет земля ему пухом.

Мы вышли из кафе и направились к стадиону. Это была любовь с первого взгляда – рокочущие, словно море во время шторма, трибуны, освещенный мощными трибунами изумрудный прямоугольник поля, осмысленно снующие по нему футболисты. Всё это выглядело сочно, интригующе, ярко. От полноты ощущений у меня перехватило дыхание. Отец почувствовал мое состояние.
– Классно, – он заглянул мне в глаза. – Правда, сынок?
Противоборствующие команды, атакуя, волнами накатывались на ворота друг друга. Болельщики, заполнившие трибуны до отказа, неиствовали в диком реве, когда атаковали, облаченные в желто-зеленую форму «наши». И заходились в разбойничьем, пронзительном свисте во время натиска соперника. Отец мне на ухо выкрикнул, что подобный шум ему довелось слышать на концерте легендарных «PINK FLOYD» в Москве. Я ему что-то ответил, но не услышал своего голоса.
– Папа! – возопил я что есть мочи, но мое обращение потонуло в десятках тысяч других голосов. – Как здорово! – Мне уже не требовался ответ. Я был счастлив; нет, пожалуй, наполнен какими-то волшебными, неведомыми ранее, ощущениями.
Однако немного смущали слова, выкрикиваемые болельщиками в адрес судьи. Некоторые из них мне приходилось читать на стенах в школьном туалете. Похоже, что рефери был самой отвратительной фигурой на поле. Человек в черной одежде невпопад свистел, останавливая игру на самом интересном месте, необоснованно придирался к нашим игрокам и, что самое страшное, потворствовал вопиющим безобразиям, которые вытворяли наши соперники.
Во время перерыва, когда мы с папой ели эскимо, а его приятели потягивали пиво, я поинтересовался:
– А кто такой пидарас?
Отец застыл с открытым ртом, не донеся продукт до места назначения. Папины друзья перестали чистить воблу. Их вопрошающие взгляды уперлись в трезвенника.
– Почему ты спросил об этом, сынок? – осторожно спросил отец.
– Так болельщики на судью кричали, – удивленный повышенным вниманием к моему вопросу, ответил я.
– А… – облегченно выдохнул отец и, помявшись, пояснил: – Это человек такой… Ну, не совсем обычный. – Он немного подумал и добавил: – Но ты старайся не употреблять это слово – оно чисто футбольное.
– А на стадионе можно? – не унимался я.
– Не стоит, сынок, – взглянув на своих приятелей, улыбнулся отец. – Не будешь говорить это слово, договорились? – он протянул мне свою ладонь.
– Да, папа, – сказал я, стискивая его руку. Мне нравилась сила, которую я в ней ощущал.
Второй тайм мало чем отличался от первого: наши продолжали атаковать, но судья с настойчивой регулярностью подтверждал репутацию необычного человека. Гости отчаянно защищались, оставляя свои ворота в неприкосновенности. Многие болельщики, потеряв надежду на победу их команды, потянулись к выходу. Но терпение самых преданных вознаградилось – желто-зеленые всё-таки забили гол. Как это произошло, я не запомнил, да, собственно, факт является не столь уж важным для истории отечественного футбола, но эмоции, выплеснувшиеся из игроков-триумфаторов и болельщиков, были неописуемы. За поразившим ворота игроком открыли охоту товарищи по команде – они долго носились за ним по полю. Наконец, поймали и, свалив на траву, принялись душить несчастного, причем, каждому хотелось это сделать первым. Как форварду удалось выжить, ума не приложу… На трибунах происходило громогласное сумасшествие: болельщики обнимались и по чём попадя валтузили друг друга, умудряясь это делать одновременно. В воздух взлетали головные уборы, зонтики, сумки, о существовании и местонахождении которых их хозяева спустя мгновение забывали. Неземную радость тысяч людей прервал финальный свисток судьи, который оказался, по мнению многих, очень даже неплохим парнем.
Счастливые и охрипшие болельщики неспешно спускались с трибун.
Следует добавить, что это был один из матчей последнего чемпионата Советского Союза – шел июль 1992 года. Нашим соперником являлась команда тбилисского «Динамо». Габелия, Чивадзе, Дзодзуашвили, Шенгелия, Кипиани … Но это уже для гурманов кожаной сферы.

 XXI

Отец очень любил зарубежный рок – спальня (в других комнатах мама не разрешала) была обклеена постерами грандов этого жанра. «Настроение, тонус поднимают, ну и …» – порой смысл его двусмысленных шуток граничил с пошлостью, но никогда ее черту не преступал. На полках стояли виниловые диски любимых групп; у нас в доме часто звучала музыка Led Zeppelin, Deep Purple, Rolling Stones. В том возрасте для меня она была излишне тяжела и, я бы сказал, сложна. Однако мне, и даже маме, нравились лирические баллады Ozzy Osbourne, Nazareth, Uriah Heep и, конечно, Beatles. Когда к нам домой приходили друзья отца или случалось какое-нибудь застолье, папа непременно ставил на проигрыватель эти диски. Еще он любил рассказывать, как в 1989 году ездил в Москву на концерт Pink Floyd. Отец садился на стул возле балконной двери, открывал ее и закуривал свой любимый ментоловый Dunhill. Пуская голубоватый ароматный дым в вечернее небо и не скрывая блаженства, папа, в который уже раз рассказывал нам о своем спецвизите в белокаменную.
– Когда я узнал, что в столицу приезжает легендарная группа, то понял – мне необходимо попасть на этот концерт, – он начинал рассказ. Глаза его блестели. Отец словно заново слышал и лицезрел любимых музыкантов. – Я позвонил друзьям в Москву и попросил их купить билеты, – папа, не обнаружив под рукой пепельницы, сунул окурок в цветочный горшок. Мама это заметила, но ничего не сказала, лишь слегка покачав головой – святость повествования была очевидной, и перебивать ее пустяковыми замечаниями не рекомендовалось. – Через двое суток я уже находился в первопрестольной, – испоганив кашпо, продолжил отец. – Станция метро возле дворца спорта «Олимпийский» была забита людьми. Сотни страждущих попасть на концерт спрашивали лишний билетик. Запомнился длинноволосый парень, держащий в руках плакат с надписью: «Куплю билет на Pink Floyd за любые деньги». Несомненно, это был юношеский максимализм, но, надо признаться, он впечатлил. – Папа в десятый раз недоуменно пожал плечами. – Непонятно, что имел в виду парень. Бросались в глаза многочисленные, в основном, великовозрастные хиппи, приехавшие со всех уголков страны. Повсюду слышалась речь гостей из братских республик. – Национализм? – отец искренне удивился маминому вопросу. – Не было его тогда; вернее, почти не было. Разве не помнишь? – Папа махнул рукой, не мешай, мол, и продолжил рассказ.
– Мы вошли в зал. Над сценой вились клубы сиреневого дыма. Синтезатор исторгал заставку из альбома «Обратная сторона Луны». Полумрак «Олимпийского» рассекали диковинные по тем временам разноцветные лазерные лучи. Едва мы успели сесть на свои места, как на сцену выбежали музыканты группы. Одежда на них оказалась более чем, – по условным, конечно, меркам, – консервативной. Никаких застиранных футболок, драных или даже потертых джинсов. Например, лидер Pink Floyd Гилмор был облачен в белую рубашку и темные брюки. Умеренно-удлиненная стрижка. Лишь непостоянный член группы саксофонист Дик Пэрри порадовал поклонников не только виртуозной игрой на инструменте, но и роскошной шевелюрой. – Папа снова полез в карман за сигаретой. – Понимаете, длинные волосы у мужчин являлись тогда не только данью моде, но и выражением определенного образа жизни, в первую очередь мировоззрения, – он щелкнул зажигалкой и жадно затянулся.
Мама усмехнулась. Уж она-то знала не понаслышке, что это действительно было так. Отца не раз останавливал милиция, задирались гопники, обзывая необычным человеком, начальство на работе решительно рекомендовало подстричься. Но сколько я помню отца, он выдерживал все нападки – папа никогда не носил короткую стрижку.
– Наконец зазвучали первые аккорды «Breathe in the Air». – (Отец знал все композиции любимых групп). – Публика взревела от восторга, влившись в единый рокот представления. В темноте зала вспыхнули тысячи зажигалок. О! Это было грандиозное шоу! У меня по коже «побежали мурашки», – на несколько секунд папа замолк, погружаясь в атмосферу концерта до самозабвения. – Вдруг над головами зрителей, словно из ниоткуда, возник резиновый, наполненный воздухом, исполинских размеров розовый слон – символ группы. Он опустился над первыми рядами и, покружив над ними, неожиданно, как и появился, исчез.
Расположенный в глубине сцены огромный круглый экран в десятки раз увеличивал лица музыкантов и демонстрировал клипы на некоторые песни. Но, пожалуй, самое большое впечатление на публику произвели композиции из альбома «Стена» Эх! А какие у Pink Floyd были чернокожие бэк-вокалистки! – Отец в нестертом годами восхищении неистово замотал головой.
– Это еще кто такие? – оторвавшись от телевизора, спросила мама. Любое папино упоминание о женщинах пробуждало в ней отнюдь не праздное любопытство.
– Девушки на подпевках, – пояснил отец. – Уважающая себя рок-группа не использует таких дополнений, но это же были Pink Floyd! – не найдя слов для подходящих эпитетов, папа прищелкнул языком, что означало лучшую похвалу музыкантам. – После концерта мы вышли притихшими и опустошенными: все наши эмоции остались в «Олимпийском», – отец надолго замолчал, в очередной раз не желая расставаться со своими кумирами. Мы зашли в какой-то бар пропустить по бокалу-другому пива.
«И себя считаю городским теперь я…», – из музыкального центра звучал голос какого-то доморощенного певца.
– Мудак, – коротко прокомментировал его стенания кто-то из моих московских приятелей. В тот момент разница между Pink Floyd и любым другим исполнителем, тем более, таким посредственным – являлась для нас колоссальной, – словно оправдывая очевидную грубость своего товарища, сказал отец.

 XXII

Я стал замечать, что в последнее время отец сильно изменился – похудел, осунулся. Вдруг стала заметна привычка в несвойственной ему усталости хмурить лицо и прищуривать глаза, отчего морщины становились глубже и значительнее. Он чаще, чем обычно, садился в кресло и, неловко протягивая руку, брал из книжного шкафа томик Набокова. Раскрывал книгу, но взгляд его устремлялся в раскрытое окно, надолго там застывая. Беззаботно чирикали воробьи, проезжая невдалеке, гремели трамваи. И пахла недавно распустившаяся сирень. Я был слишком мал и глуп, чтобы понимать выстроенную отцом схему его существования, но запомнил состояние вечного, не прекращающегося ни на день карнавала, в котором пребывал папа. Решения он принимал по несколько раз в день, и не особенно расстраивался, если окончательный выбор оказывался не самым удачным. Его небрежная и искренняя незаинтересованность в успехе всегда поражала маму. «Завтра тоже будет день», – оправдывался отец. Работал он декоратором в городских художественных мастерских, что тоже откладывало отпечаток на его бытие. Несмотря на безусловную безвредность, эту работу едва ли можно назвать созидательной. Вокруг его жизни, в первую очередь профессиональной, безостановочно ворошились какие-то нелепые, порой непредсказуемые события. Слегка подвыпившие друзья, довольно частые – на день-два – сомнительные командировки, постоянные шашни с женщинами, казалось, должны были превратить мамину жизнь в сущий кошмар. Она в полной мере испытала на себе все «радости» семейной жизни. В первое время, если отец не ночевал дома, мама, ни на минуту не сомкнув глаз, обзванивала папиных друзей, травмпункты, отделения милиции, морги, но затем поняла бессмысленность этого занятия. Утром, артистично размахивая руками, отец рассказывал маме не очень убедительную версию своего ночного отсутствия. Он, как правило, возвращался домой перед выходом на работу (чтобы не оставалось времени на лишние вопросы). Выглядел усталым, весьма потрепанным и очень виноватым.
– Понимаешь, засиделись у Димыча допоздна – слушали новый альбом Uriah Heep. – После недолгой паузы отец добавлял: – Ну, за бутылочкой винца, конечно.
Не поднимая глаз и не проронив ни слова, мама готовила завтрак.
– Глянули на часы – ёлы-палы – уже второй час ночи. Появилась мысль остаться ночевать там, но всё же я решил ехать домой… – продолжал папа. Его убежденность в незначительности своего поступка была очевидной. И откуда ему было знать, что в этот вечер мама звонила дяде Диме. Разумеется, отца там не было. – В общем, уговорил меня друг остаться и переночевать у него, – с тщательно скрытой настороженностью поглядывая на жену, он завершал свою легенду.
– Иди принимай душ, брейся, пей кофе и беги на работу, – выдавливала из себя мама. – Вечером поговорим…
Посчитав, что ему поверили, папа совершал кардинальную ошибку – начинал углубляться в детали, например, ведая нам, как в отличие от него сильно напился Димыч.
– Представляешь, он чуть на новую пластинку не сел, – с едва заметной на лице неискренностью похохатывал отец. – А диск, кстати, очень неплохой, – улыбка сползала с его губ, делая лицо серьезным.
– Хватит! – мама швыряла тарелку в раковину. – Я тебя умоляю, замолчи…
Папа пятился в ванную, наскоро скреб бритвой помятую физиономию, отхлебывал из чашки кофе и мчался на работу.
Однако не всегда выяснения отношений между родителями заканчивались умеренно-миролюбиво. Отец не выносил скандалов – его характер не воспринимал их ни психологически, ни физически. Когда мама начинала кричать на него или хотя бы повышать голос, папа наскоро собирал самые необходимые вещи и уходил из дома. Где он проводил это время – у очередной любовницы или у друзей – нам было неизвестно. Да, собственно, мама и не хотела знать нюансы, ибо проходило несколько недель, и блудный глава семейства возвращался, как он говорил, к любимому очагу.

И вот теперь ночные приключения отца закончились, но не вдруг, не сразу: они становились всё реже и реже, а вскоре и вовсе прекратились. Отец рассеянно перелистывал книгу. У Набокова ему больше всего нравился роман «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» и папа несколько раз перечитывал знаковое для себя произведение.
Друзья, мама, да и сам отец поначалу приняли его болезненное состояние за ипохондрию.
– Время, старик … Ничего не поделаешь, – заходившие иногда в гости приятели с розово-бодрыми физиономиями похлопывали папу по плечу (он был самым великовозрастным – сорокалетним – в их веселой компании). – Не переживай, мы за тебя отработаем, – посмеивались они.
Отец, что было на него не похоже, не отвечал на шутку. Хмурился, лез в карман за пачкой сигарет, но тут же откладывал ее в сторону.
Вскоре появились боли. Вернее, и раньше папа время от времени держался за правый бок, но не особенно придавал значения резким покалываниям – относил их к последствиям бурной ночи. Возможно, так оно и было, но буквально с каждым днем боли усиливались и становились уже регулярными. Несмотря на категорическое неприятие отцом любых медицинских учреждений, мама уговорила его сходить к врачу. В то же утро папу положили в больницу на обследование. На следующий день маме сообщили результат. Дела оказались совсем плохи и необходимо делать экстренную операцию – та самая болезнь, от которой нет спасения. Запущенная третья стадия. Отцу, разумеется, ничего не говорили, но, думаю, он обо всём догадывался. Перед операцией папа попросил, – хотя посещения были запрещены, – чтобы к нему привели сына, то бишь, меня. Я с некоторым испугом зашел в палату, где кроме отца находилось еще несколько тяжелых, увитых трубками от капельниц больных. Папа полулежал в кровати, опершись спиной о подушку. Передо мной был кто-то другой, лишь отдаленно напоминающий отца. И дело заключалось даже не во внешности, так решительно изменившей его в последнее время, – померк папин взгляд. В его серо-голубых глазах всегда сияло безобидное игривое лукавство, на которое нельзя было долго обижаться на отца. Сейчас же этот тусклый взор ничего не обозначал: глаза смотрели на урезанный стенами палаты мир апатично и даже бессмысленно. Но, увидев меня, отец несколько оживился. Взгляд его потеплел, губы шевельнулись в едва заметной, узнаваемой улыбке.
– Ну, подойди, сын, – папа протянул руку, но тут же опустил ее. Высохшая, пожелтевшая, она лежала поверх простыни, слегка подрагивая. Отец уловил мою растерянность и неловким движением убрал руку под одеяло. При этом его плоское, словно неживое, тело оставалось совсем неподвижным. Папа прищурился, внимательно разглядывая меня. – Как дела, рассказывай.
Чувствовалось, что слова и незначительные движения даются ему с большим трудом. Говорил он тихо, с продолжительными паузами, натужно вдыхая воздух. Я что-то лепетал о школе, о проделках кота Пеле, о том, как пьяный дворник Ибрагим метлой загнал его на дерево. Наш любимец долго не хотел спускаться на землю, и мы с мамой, взяв у соседей лестницу, сняли его оттуда.
Отец еле заметно кивал, но было заметно, что моих слов он, скорее всего, не слышит. Папа с неподдельным интересом, с какой-то даже жадностью рассматривал меня, словно видел в первый раз. Или в последний …
Смутившись его взгляда, я умолк. Думая о чем-то своем, ничего не говорил и папа.
– Доктор сказал, что операция будет недолгой и несложной, – мама прервала затянувшуюся паузу и, откинув край постели, присела на кровать. – Так что через неделю будешь дома и поколотишь злого Ибрагима, – мама попробовала пошутить.
Отец, похоже, юмора не оценил, вздохнул и закрыл глаза.

 XXIII

Операция оказалась долгой и, видимо, сложной. После нее отец три дня лежал в реанимации, и к нему по-прежнему никого, кроме мамы, не пускали.
– Всё будет хорошо, сынок, – ответила она вечером на мой вопросительный взгляд и вдруг, притянув меня к себе, заплакала. – Всё будет хорошо, – повторила мама.
Её приглушенные вздохи и всхлипы были слышны и ночью.
«Наверное, не так уж всё хорошо, – подумал я. – Куда уходит жизненная сила и почему»? – я задавал себе вопрос, на который едва ли кто мог внятно ответить.
Через несколько дней отца привезли домой, но не от того, что ему стало лучше, а потому, что он захотел этого сам. Вернее, даже потребовал. Врачи, как сказала мама, не особенно возражали. Самостоятельно передвигаться папа уже не мог – облегченное тело внесли в квартиру его приятели. Уложив своего друга в кровать, они, из вежливости, немного потоптались и за очевидной своей ненадобностью, ушли.
Голова отца, точнее, череп, обтянутый потемневшей сухой кожей, коричневым пятном выделялся на светлых подушках, а тщедушное тело терялось в постельном белье. Есть и пить он тоже не мог; его потрескавшихся губ мама через каждые полчаса касалась влажной ваткой.
– Ты бы, Вера, отвела сына ночевать к знакомым, – я услышал, как соседка давала совет маме. – Ведь, пожалуй, до утра … – она перекрестилась, не договорив предложение. – Незачем мальчонке при этом присутствовать.
До меня дошел смысл сказанного. «Неужели он умрет? – испугался я. – Да нет … Не может быть, мама ведь сказала, что всё будет хорошо».
Вечером меня отвели к маминой подруге тёте Марине. Я провел у нее выходной день и снова остался ночевать.
Утром, в понедельник, я пошел в школу, и всё происходило, как обычно. Занятый своими делами, я даже не вспоминал об отце. На большой перемене ко мне подошла классный руководитель Валентина Семёновна.
– Вася, собирайся и иди домой, – сказала она, положив мне руку на плечо.
– Папа умер? – догадался я.
– Не знаю, – Валентина Семёновна отвела глаза. – Позвонила твоя мама и сказала, чтобы ты шел домой.
Обычно путь из школы занимал у меня и моих друзей намного больше времени, чем этого требовало расстояние. Нас интересовало множество вещей: созрела ли черешня в саду у хромого и чуть бесноватого дяди Андрея, сможет ли перегрызть палку, если ее сунуть в дырку в заборе, огромная черная овчарка, подерутся ли сегодня пьяные мужики возле пивной. Да мало ли…
Был у нас один секретный, можно сказать, даже тайный ритуал. На калитке у дома, где жила местная знахарка и колдунья бабка Дарья, находилась особая ручка. Путем многочисленных проб мы обнаружили, что если эту железяку крутануть два раза вправо, то обязательно произойдет хорошее событие – или родители дадут двадцать копеек на мороженое, или же в воскресенье пойдут с тобою в парк. На худой конец, не особо влетит за полученную по пению двойку. В то же время, было опасно проворачивать ручку вправо. Сережка Червонный рискнул – и на следующий день, упав с шелковицы, сломал руку.
Но не мене опасно было вращать магический предмет влево. Первым это сделал армянчонок Чомга. Через несколько дней его отец уехал в Ереван к родственникам и не вернулся. Упрямый и бесстрашный Юрка вскоре повторил рискованный опыт с заколдованной железкой. Вечером, за сорванную с грядки недозрелую клубнику, его отлупила ремнем тетка.
После ряда таких событий никто из нас уже не решался сделать хотя бы один левый поворот ручки.
В этом день меня не интересовали ни нависшие над забором черешневые, с пожелтевшими плодами, ветки, ни мечущаяся вдоль штакетника собака. Я даже не остановился у пивного ларька при виде добросовестно валтузивших друг друга пьяных мужиков. Но, поравнявшись с домом бабы Дарьи, я неожиданно, помимо своей воли, остановился. Подошел к калитке, кончиками пальцев дотронулся до загадочной ручки и, загадав заветное, единственно важное для меня желание, – «чтобы папа поправился», – два раза крутанул ее. В тот же миг тысячи мелких, пронзительно-холодных иголок впились в мое тело – я вращал проклятую железяку влево! Руки мои одеревенели, и на негнущихся ногах я попятился от злополучного места. Что же я наделал!
Вдруг калитка открылась и со двора вышла хозяйка. Осмотревшись по сторонам, бабка Дарья упёрла в меня колючий цепкий взгляд.
– Покойник в доме, а он тут со щеколдой играется, – колдунья поправила платок на голове. – Иди домой, придурок, отец твой помер.
Оббитый красной материей гроб стоял посредине комнаты. Возле него, одетая во всё черное, склонив голову, сидела на стуле мама. Дальше, у стены, стояли несколько родственников, которых я редко видел. Я замер в дверях, не зная, что делать дальше. Кто-то снял с меня ранец и подвел к гробу. Мама подняла глаза.
– А, это ты, сынок … Вот видишь, папка твой снова решил уйти от нас, – сказала она сухим, словно надтреснутым голосом. – Посмотри, какой красивый … Недаром бабам нравился, – мама заплакала; необычно и чуть страшно завывая и вскрикивая.
Превозмогая испуг, я, наконец, взглянул на папу. Он действительно выглядел сейчас очень красивым – посветлевшее, хотя и очень худое лицо было спокойным и помолодевшим, почти мальчишеским. Отец, как всегда, заметно хмурил брови, на губах застыла легкая, до боли знакомая улыбка. Наверное, это кажущееся несовпадение делало папу при жизни таким обаятельным. Не пожелал он измениться и после смерти.
Я перевел взгляд на папины руки. Он крепко сцепил между собой тонкие пальцы. И было непривычно видеть их такими спокойными, без движения. Кисти рук связывал скрученный в жгутик бинт, словно кто-то боялся, что отец, опершись о края гроба, может из него подняться. Я смотрел и не верил, что эти руки совсем недавно подбрасывали меня вверх.
Папа иногда хватал меня подмышки и подкидывал высоко-высоко. Раз за разом я взлетал над его головой, касаясь макушкой яблоневой ветки. Было совсем не страшно, а даже наоборот – восторженно-приятно. Хотелось смеяться, но я неправдоподобно хмурился и ворчал:
– Ну хватит, не маленький уж…
– Вырос сын, – хохотал отец и ставил меня на землю.
Мама вернула меня в мрачную комнату.
– Поцелуй папу, сынок, – повернувшись ко мне, сказала она. – Ты на кладбище не поедешь, – вздохнула мама. – Должен же в доме находиться мужчина.
Я наклонился к отцу. От него пахло лекарствами, воском и еще чем-то, совершенно незнакомым; такой запах я ощущал впервые. Казалось, флюиды смерти, словно вирусы болезни, от которой никуда не скрыться, заполнили пространство комнаты. Они поглотили всё: не было приятных ароматов табака, одеколона и папиной любимой вельветовой рубашки, в которой он любил ходить дома. И вдруг я понял, что это не мой отец, а кто-то другой, абсолютно равнодушный ко мне человек. Мой папа, – даже если бы он умер, – каким-то образом дал бы знать, что любит меня по-прежнему. А этот, – я покосился на раскачивающуюся из стороны в сторону маму, – даже не догадывается, как нам сейчас плохо. Но где же, в таком случае, настоящий отец!? Противоречия, страх перед необъяснимым, невыносимая горечь терзали мое бедное тело, проникая в самые отдаленные уголки сознания, и некого было спросить об этих непонятных вещах. Впервые в жизни мне по-настоящему захотелось заплакать. Не симулируя обиду или испуг перед наказанием, не жалуясь на боль в ушибленной коленке, а от кричащей несправедливости, проявленной ко мне кем-то очень сильным и коварным. Я прикоснулся губами к неприятно-холодному лбу этого человека и бросился прочь из комнаты. Укрывшись в углу двора за мусорными бачками, я рыдал, отдавая свои обильные слезы потрескавшейся земле, а непомерную тяжесть в груди – равнодушному высокому небу. Сейчас, именно сейчас мне хотелось прижаться к отцовской груди и всё-всё ему высказать! Затем заглянуть в насмешливые, с золотистыми искорками глаза и вместе с ним улыбнуться. И я плакал еще горше.
Зазвучала траурная музыка. Ритмичные удары барабана проникали в глубину моего одиночества, делая его нетерпимым. Из подъезда вынесли пронзительно-красный гроб. Поддерживаемый десятком рук, он словно плыл над головами людей. Вскоре гроб сунули в автобус с черной полосой на боку. Мелькнуло лицо этого мертвого человека. Так я последний раз увидел отца; я понял, вернее, почувствовал, что это был действительно папа. Он, словно оправдываясь за свою беспомощность, едва слышно шепнул:
– Прощай, сынок.
– Прощай, папа, – всхлипнул я.

Медленно день переходил в ночь, и наоборот. Прошло несколько лет. Но я по-прежнему думал о том, о чем думают обиженные дети – почему умер отец, почему так несправедливо Небеса распорядились моей жизнью, «подкинув» ненавистного мне Александра Григорьевича? Но я так ничего и не понял.
Всё должно быть не так, как нам хочется, но так как должно быть?

XXIV

Стремительно пролетело лето. День клонился к закату, неохотно отпуская последнее тепло октября. Побеспокоенные опавшие листья, словно рассердившись, раздраженно шуршали под ногами. Вечерний туман, вперемешку с дымом костров, обволакивал землю, словно тревожный сон. Сырость и тлен неспешно уходящего бабьего лета витали в воздухе.
Я возвращался с тренировки. Приятная молодому организму физическая усталость теплой истомой наполняла тело. Слегка побаливали отбитые о боксерскую грушу кисти рук. С равнозначной настойчивостью во мне боролись два желания – есть и спать. Мечты о кружке теплого молока с грузным ломтем ржаного хлеба, щедро сдобренного ароматным майским медом, и, без какой-либо паузы – о мягкой разобранной постели, перебил знакомый хрипловатый голос:
– Василь, давай скорее сюда.
Тембр и интонация незатейливого приглашения принадлежали Паше-летчику. Его радостная физиономия выглядывала из кабины длинномера-рефрижератора, владельцем которого был мой сосед Костя, редко появляющийся дома из-за частых длительных командировок. Пашино лицо постоянно украшали синяки – лиловые, бордовые, спело-желтеющие, разного размера и свежести – результат его сомнительных ораторских способностей, о происхождении которых он узнавал поутру от очевидцев. Он не помнил все прошедшие пьяные дни: они почти всегда были похожи друг на друга, как граненые, мутные стаканы на его невзрачной кухне – «сели, выпили, а потом хрен его знает». Очевидно, чьё-то уважение-неуважение распространялось на остальных собутыльников, не согласных с его точкой зрения. Результат на лице. Для таких людей, как Паша, вся тайна мироздания заключалась в том, чтобы утром найти опохмелиться, а вечером выпить количество водки, гарантирующее полную релаксацию.
Паша открыл дверцу машины и, подвинувшись к середине сиденья, освободил мне место.
– Давай залазь, спортсмен, – он выпустил мне в лицо облачко винного духа и радостно улыбнулся. Паша-летчик был невероятно обтрепан, но всегда жизнерадостен. Несколько месяцев назад я отбил его у группы моих ровесников, с которыми он выяснял отношения уже далеко не дипломатическими способами – разногласия оппонентов не удалось разрешить мирным путем. Правда, свои законные «украшения» он успел получить.
– А чё они, козлы, лысыми ходят, – потирая ушибленные места, оправдывал тогда свою справедливую ярость Паша. С тех пор он «шибко уважает» меня и при встрече, с регулярной настойчивостью, предлагает стакан портвейна. Уважение его ко мне значительно возрастает, ибо я с такой же частотой отказываюсь от угощения.
Початая бутылка «три топора», как почтенно называют портвейн-777 окрестные забулдыги, бережно – для устойчивости – была прислонена к лобовому стеклу. Вдруг за моей спиной раздался какой-то шорох. Затем еще. За сиденьем, на полке, предназначенной для отдыха дальнобойщиков, послышались возня и чьи-то вздохи.
– Костя девчонку с трассы привез, – Паша мотнул головой на цветастую шторку, скрывающую парочку, и скабрезно хихикнул. Впрочем, о присутствии девушки настойчиво сообщал густой запах приторных духов. Паша наполнил стакан темно-коричневой жидкостью и протянул мне. Я жестом отклонил его, и он, облегченно вздохнув, вылил содержимое в свое тщедушное тело.
Возня на полке стихла, и вскоре из-за занавески показалась взъерошенная голова хозяина машины.
– Привет, Василь, – он достал из пачки сигарету и, тряхнув коробком, зажег спичку. Мерцающая точка тлеющей сигареты заалела в темноте. Костя натянул на себя спортивные брюки и спустился на широкое сидение.
– Ну, давай, вперед, – он взглянул на Пашу и кивнул на полку. – Не бойся, жене не расскажу.
– Да ну их к чертям, этих баб… – философски, с напускной гордостью ответил тот. Похоже, упоминание о жене вряд ли испугало Пашу-летчика. – Одни неприятности от них.
– А, ну-ну… – Костя усмехнулся и снисходительно похлопал его по плечу. – Спортсмен, а ты не желаешь? – он покосился на меня.
– Водила, мы так не договаривались! – шторка снова распахнулась и, оглянувшись, я увидел сидящую по-турецки обнаженную девушку. Увидеть нагой женщину в такой ситуации – значит утратить нечто возвышенно-волнующее. То, о чем я трепетно и сладострастно мечтал каждую ночь, предвкушая – не обязательно от Лены; это был собирательный образ вымышленной очаровательной девушки – нескончаемый поток поцелуев, нежных девичьих ласк, обжигающих прикосновений, от которых останавливается дыхание и … вдруг это является так обыденно и удручающе доступно в образе женщины, пахнущей дешевым вином и не более дорогими духами.
Она потянулась за сигаретами. Ее груди слегка качнулись у меня перед глазами. Где-то в глубине живота горячо перекатился красный горячий комок, но тут же остыл, уступая место холодному и злому разочарованию, которое стремительно наполняло мое юное тело. Унизительная продажно-принудительная любовь протягивала ко мне свои липкие пальцы, предлагая совершить постыдное соитие.
– Ты не говорил, что вас будет трое, – взгляд девушки обратился в лобовое стекло (очевидно, она пыталась определить, в каком районе находится), но вдруг остановился, уткнувшись в бутылку.
– Это и всё, что осталось? – беспокойство немедленно отразилось на ее лице. Оранжевые волосы по-осеннему полыхнули в сумраке прокуренной кабины. Наконец, она накинула на тело Серегину рубашку и свесила ноги с полки.
Костя достал из сумки еще одну бутылку портвейна и, подкинув ее в руке, показал девушке. Затем, многозначительно хмыкнув, кивнул головой на меня.
– Ой, да ты мертвого уговоришь, – девушка поспешно поменяла решение и протянула ему пустой стакан. Говорила она голосом плаксиво-безразличным и даже заискивающим.
Все, кроме меня, выпили и снова задымили сигаретами. После нескольких затяжек взгляд Паши сфокусировался за пределами трех измерений и, прислонившись к дверце машины, он впал в глубокую медитацию. Его монотонное сопение вскоре трансформировалось в оглушительный храп больного алкоголизмом сорокалетнего мужчины.
Костя, прищурившись от едкого дыма пролетарской «Примы», взглянул на часы.
– Ну что, голуби, ныряйте на полку, а я пока этого …, – Костя безуспешно подбирал соответствующее определение Паше-летчику, но так и не смог его найти, – домой отволоку.
Сейчас в этом мире Паша для Кости был настолько несущественной величиной, что ни одно приличное слово ему было не впору. Я уже давно понял, что в обществе пьяниц редко найдешь добрую душу: чем больше выпито, тем больше злобы.
– У меня, Константин, это лучше получится, – я открыл дверцу и, придерживая Пашу за куртку, опустил его на землю. Он вдруг очнулся и, поднявшись на нетвердых ногах, попытался идти сам. Но Паша-летчик был пьян настолько круто, что постоянно находился на грани падения. Когда его влекло к какому-нибудь участку, на который он должен был свалиться, Паша быстро начинал ходить по кругу, инстинктивно используя эффект центробежного движения, не дающий ему упасть. Глаза его то бессильно закатывались в алкогольной муке, то выкатывались снова, но не смотрели по сторонам, а в одной точке равнодушно-бессмысленно разглядывали что-то очень существенное. Но его усилий хватило ненадолго – через минуту-другую Паша снопом рухнул на мокрую землю.
– Пока, – я махнул водителю на прощанье рукой и, взвалив безжизненное тело соседа себе на плечи, медленно двинулся к его дому.
– Как знаешь, спортсмен, – уже вдогонку обиженно-удивленным тоном сказал водитель. – Строит из себя непонятно кого… – донеслось до меня его бурчание.
Едва живая, ноша моя сопела, кряхтела и безуспешно пыталась что-то сказать, исторгая из себя лишь нечленораздельные звуки. Обходя многочисленные лужи, я уже с трудом переставлял ноги, когда Паша довольно твердо, насколько это было возможно в его состояния, произнес:
– Пришлиии…
Коим образом он отреагировал на свою территорию, трезвому человеку никогда не понять. Можно лишь предположить, что, видимо, сработал внутренний голос, откликнувшийся на многолетний опыт подобной доставки домой.
Я сбросил крючок с покосившейся калитки, прислонил хозяина к стене и постучал в окно, за которым теплилось убогое существование семьи пьяницы. Через несколько секунд в доме полыхнула включенная лампочка. Чтобы избежать традиционных вопросов, я немедленно ретировался со двора.
– Опять где-то нажрался, как собака, – с привычно-возмущенной интонацией в голосе, запричитала его жена. – А где же тот паразит, что напоил тебя? – она, вероятно, услышала шум моих удаляющихся шагов. – Чтоб ты провалился, басурман, – проклятия несчастной женщины еще долго звучали в тишине моросящей ночи.
Засунув руки в карманы куртки и поеживаясь от холода, я спешил в тепло дома. Заблудившиеся мечты о позднем ужине с возросшей настойчивостью вернулись в мое сознание. Вдруг на лавочке возле чьего-то дома, в скудном свете уличного фонаря, я увидел закутавшуюся в плащ, сгорбленную фигуру. Из-за поднятого воротника знакомо сверкнули ярко-рыжие волосы.
– Эй, что ты здесь делаешь? – я тронул девушку за плечо.
С пьяной медлительностью она подняла голову.
– Сижу… – На меня взглянули затянутые хмельной поволокой глаза.
– Так домой надо ехать.
– Куда, в Новороссийск?
– Ты что, живешь в Новороссийске?
– Ну… – она удрученно хмыкнула. – Твой сосед пригласил меня прокатиться в Краснодар, – девушка достала из пачки сигарету и похлопала себя по карманам. – Дай спичку.
– Не курю. – Я в подтверждение сказанному стукнул ладонью по куртке. – Ну и что?
– Что-что… Сказал завтра домой отвезет, а сам, сволочь, из машины выгнал.
 Понятно… История, с завидной регулярностью повторяющаяся в порочной биографии дальнобойщика.
Пронзительный ветер настойчиво трепал блестящие мокрые ветки с остатками листьев, которые время от времени, бесшумно кружась, падали в промозглую хлябь. Фонарь, отвратительно скрипя, раскачивался на столбе, причудливо меняя освещение.
Она снова взглянула на меня. Казалось, она смотрела прямо внутрь и видела то, о чём я и представления не имел. Для заурядной уличной девушки, к тому же пьяной, у нее был слишком проницательный взгляд.
– Вставай, пойдем, – сказанная помимо моей воли фраза повисла в воздухе.
– Куда? – она с притворным непониманием прищурила глаза.
– Ко мне домой, – противоречивые мысли лихорадочно сновали в моей голове, не попадая в такт здравому смыслу.
– А мама не заругает? – ее заплетающийся язык попытался сохранить ироничную интонацию.
– Не заругает, мы пойдем во времянку, а рано утром ты уедешь в свой Новороссийск.
Когда я задерживался, то, чтобы не будить маму и отчима, ночевал в небольшом флигельке, пристроенном к дому, а так как в нем был отдельный вход на кухню и в ванную, мы не беспокоили друг друга по утрам. Изначально времянка служила мне мини-спортзалом: с крюка в потолке свешивалась боксерская груша, в углу лежали гантели и самодельная штанга, но вскоре вкус относительной свободы настолько пришелся по душе, что я перебрался туда жить.
Повинуясь моему настойчивому взгляду и тону, она послушно встала, с трудом утвердившись на непокорных ногах, но, едва сделав первый шаг, рухнула в цветник.
Я угрюмо прокомментировал событие: транспортировка недееспособных граждан сегодня для меня становилась привычным занятием. Но, поднявшись с моей помощью, девушка качнулась и пошла самостоятельно, а я лишь слегка поддерживал ее под руку.
В доме, к счастью, уже спали, и мы незаметно прошли во флигелек. Я включил электрокамин, и маленькое помещение стало быстро набирать тепло. Быстрыми движениями застелил диван постельным бельем, заварил кофе, достал чистое полотенце. Девушка сидела на стуле и рассеянно следила за моими движениями. Нынешний вид ее вряд ли мог привлечь любое мужское внимание, кроме пьяного: темные расплывшиеся пятна под глазами обозначали некогда нанесенную тушь, остатки губной помады «украшали» не только губы; щеки и подбородок местами также были покрыты алыми островками застаревшей косметики. Изначально голубого цвета плащ отличался отсутствием нескольких пуговиц. Носки поношенных туфель матово-грязно выглядывали из-под стула. Я хмуро посмотрел на гостью.
– Как тебя зовут?
– Ирина.
– Очень хорошо, Ирина, – хотя хорошего, в моем понимании, было ничтожно мало, – возьми полотенце и иди умойся. Если хочешь, прими душ, – с недалеко запрятанной неприязнью, я протянул ей махровый халат.
– Угу, – выдохнула она в своей непритворной печали, – чересчур утомительная для нетрезвого человека череда действий, – и побрела в ванную.
– Только постарайся не разбудить родителей.
Я плюхнулся в кресло и устало вытянул ноги. Ну и вечерок выдался! Его события с калейдоскопической скоростью прокручивались в моем воображении. Почему Паша, Ирина, дядя Саша и еще тысячи таких, как они, оказываются на обочине бытия? Жизнь опустившегося человека, очевидно, складывается таким образом, что не дает ему возможности быть другим. Тщетность усилий, пронзительная пустота, безразличие к пагубным привычкам и страстям настолько полное, что именно оно и становится основным ощущением жизни.
Ирина вышла из ванной посвежевшая, хорошо пахнущая и, смыв остатки косметики, даже похорошела.
– У тебя выпить есть? – она взгромоздилась на диван и, скрестив руки на груди, с надеждой смотрела на меня.
Я отрицательно помотал головой, хотя в шкафу, на всякий случай, стояла початая бутылка сухого вина.
– Тебе и так хватит, – мне была противна моя назидательность, но я не хотел ее снова видеть пьяной. – Пей кофе, он уже остыл, – я поставил на стол сыр и печенье.
Она ела мало и рассеянно. Долго ковыряла вилкой сыр и вдруг спросила:
– А спать мы вместе будем?
Мне захотелось сказать что-нибудь дерзкое, обидное, но, рявкнув кроткое «нет», я вышел из комнаты.
Стонущий ветер гнал по небу рваные ультрамариновые тучи. Ночь, темная и медлительная, накрыла пустоту каплющего сада своим черным одеялом. Я несколько раз полной грудью вздохнул прохладный воздух и почувствовал, что немного успокоился.
Когда я вернулся, Ирина, укрывшись простыней, спала на диване. В комнате был полумрак. Пурпурный свет от прикрытого полотенцем светильника двумя косыми лучами падал на ее огненные волосы. Я щелкнул выключателем, и размытые очертания комнаты стремительно поглотила темнота. На ощупь я пробрался к креслу и, скрючившись на нем, моментально уснул.
 Проснулся я от жары. Полотенце упало с торшера, и его яркий свет слепил глаза. Ирина сидела на диване нагая, растрепанная, печально-трезвеющая, с решительным забвением скромности и целомудрия. Завитки рыжих волос замысловатым узором выложились на ее запотевшем лбу.
– Жарко очень, – она время от времени обмахивалась простынкой. – Выключи камин.
Я судорожно сглотнул и отвернулся к стене.
– Потеряла я женскую квалификацию, если даже мальчишку совратить не могу, – проворчав, Ирина легла на диван.
Я молчал, ибо еще не знал того, что необходимо знать в подобных ситуациях, но интуиция подсказывала, – нет, кричала, – не делай этого сейчас!
За окном занимался хмурый рассвет. Края неба медленно розовели. Я старался не думать, что рядом со мной находится обнаженная девушка, но с каждой минутой делать это становилось всё труднее. Вожделение стремительно наполняло мое тело и вскоре оно перешло во вполне внятное желание. Не было никаких сил бороться с ним. Сейчас я встану и …
  – Ты знаешь, я, пожалуй, пойду. Уже утро… – она медленно, словно нехотя, стала одеваться. – Ты проводишь меня к автобусной остановке?
Наверное, не так уж часто в жизни нам удается сбросить с себя оковы плоти. Пару раз, если повезет – больше, мы становимся не мужчиной, но человеком. Прошла ночь, и некая тайна осталась неразгаданной.
Мы вышли из комнаты и, стараясь не шуршать гравием, пошли по дорожке, засыпанной опавшими листьями. Из окна дома, с демонстративно осуждающим лицом, на нас смотрела моя мама.

XXV

Ничем не объяснимая апатия и даже некая безысходность завладели мною в последнее время. Впервые в жизни я чувствовал такую пронзительную пустоту, бессмысленность усилий. Безразличие к жизни было такое полное, что именно оно и становилось основным ощущением моего сознания. Я никуда не ходил, не искал встреч с Леной, не читал книг, почему-то охладел к музыке. Изредка, чтобы хоть как-то занять время, с безразличием смотрел телевизор. После плена я необыкновенно остро почувствовал, что в течение многих месяцев проживал один и тот же день, всё также просыпаясь и засыпая, повторяя одни и те же слова, совершая одни и те же поступки. Иногда в моем сознании возникали моменты, когда я осознавал, что волшебное мгновение дня минуло, а ты не воспользовался им – жизнь спрятала свое очарование, и ты не смог отыскать его. Не знаю, кем я хотел стать в будущем, – хотя и продолжал изредка ходить на тренировки, – карьера профессионального боксера мне уже не казалась чересчур перспективной. Избавлением от этой скучной однообразной жизни должно было стать какое-то событие, неординарный случай. И он произошел.

Сегодня – в одну из декабрьских суббот в продаже появился новый диск питерской группы «Сплин». Познакомившись с игрой этих музыкантов, мы каждый раз покупали вышедший в свет альбом и, прослушав его, отмечали это событие. Знал бы Саша Васильев, что в Краснодаре пятеро никому не известных ребят, так увлечены его творчеством.
В кафе мы поставили на стол фотографию любимого исполнителя и пока ждали заказанные блюда, попросили местный оркестр исполнить сплиновский «Романс». Официанты и посетители с сочувствием поглядывали на наш столик – поминают, видимо, ребята кого-то. Но мы и не думали скорбеть. Мы неспешно потягивали сухое вино, закусывали и болтали ни о чем. Программа вечера продумана заранее. После кафе мы пойдем ко мне слушать музыку, а затем... Ну, конечно же, на дискотеку «Поплавок», немножко размяться. Наша агрессия возникала из подсознательного чувства бессилия разобраться в том, что было недоступно нашему разуму. Почему людей, словно в средневековье, берут в рабство? Почему милиция, призванная защищать нас, зачастую вымогает взятки? Почему русский народ продолжает катастрофически спиваться? Кто мне внятно ответит на эти простые, на первый взгляд, вопросы? А может быть, человек на самом деле прост, и, как говорит Виктор Иванович, любые попытки понять этот мир, а тем более проникнуть в его суть, заведомо обречены на провал?
Я хотел было задать Юрке вопрос о простоте человека, но заметил, что он угрожающе поглядывал на кого-то в зале. В таких заведениях и взгляда бывает достаточно для возникновения конфликта.
– Юра, у нас праздник, – похлопал его по плечу Червонец. – Давай лучше выпьем.
Юрка тут же чудесным образом успокоился, желание скандалить исчезло, и он охотно поднял наполненный вином бокал.
Уже несколько раз в жизни мне приходилось наблюдать поведение человека в ресторане или в кафе. Приходят люди респектабельные и не очень. Но заходят и рассаживаются чинно, степенно. Придвигают дамам стул, по малейшему поводу просят прощения у соседей, официанта называют исключительно на «вы». Кисти рук, согласно этикету, покоятся на столе. Минеральная вода, не проливаясь, наполняет фужеры, глаза смотрят в тарелку и очень доброжелательно на окружающих. Уж не в столовой ли университета культуры я оказался? Опасения на сей счет развеются, если вы подойдете к тому же столику часа через полтора. Человек, который вам недавно улыбался, смотрит так, будто вы за время отсутствия совершили что-то из ряда вон выходящее. И не дай Бог вам выдержать его тяжелый взгляд. Рубашка и скатерть на столе мало чем отличаются друг от друга, ибо на них почти полный ассортимент меню. Одна рука на спинке стула. Правда, не своего, а соседа. Вторая на столе, держащая неполную рюмку. Голова опущена на грудь, в зажатых зубах потухшая сигарета. Нетерпеливый взгляд устремлен на певицу оркестра, и нетерпение это можно понять только однозначно: певицу он давным-давно купил, только вот никак не дождется, когда она закончит выступление и бросится ему на колени.
Вначале я даже завидовал поведению и манерам компании, расположившейся с нами по соседству. Молодые люди – их было четверо – выглядели старше нас лет на пять. В строгих костюмах, в светлых рубашках, с хорошо подобранными галстуками. Правда, пару раз к столику подбегал невзрачный тип неопределенного возраста и шептал одному из них что-то на ухо, что несколько портило общее впечатление. Две девушки украшали общество четверых парней. Мне, в общем-то, трудно охарактеризовать женщину, но некоторое время назад мне впервые попал в руки журнал «Плейбой». Так эти девушки, похоже, сошли с его страниц. Только немного приоделись. Время от времени я украдкой бросал на девушек вожделенные взгляды, пока не встретился глазами с одной из них. Она мило улыбнулась и, наклонившись к подруге, что-то ей прошептала. Затем, встав из-за стола, подошла ко мне и пригласила на танец. Я настолько растерялся, что согласился. Не помню, как мы подошли к эстраде, какая играла музыка, что мы говорили друг другу. Но я помню, что это был не танец, во всяком случае, для меня. Девушка обвила руками мне шею, голову положила на мое плечо, и мы начали… ну, скажем, танцевать. Ее тело было гибким и нежным. Невероятный экзотический аромат духов опьянил меня. Партнерша настолько близко прижалась ко мне, что я оцепенел. Это был миг или вечность. Так вот какие они, женщины! Нам было по шестнадцать лет и существовало множество вещей, которые с нами еще не случались.
За обоими столиками царило возбуждение. Насколько мои друзья были горды за меня, настолько соседи нетерпимы.
– Ну что, сынок, плати за девочку, – с пьяной усмешкой сказал один из соседей, с розово-энергичной широкой физиономией, когда мы вернулись на место. Я лишь глупо поклонился и пошел к своему столу. Предположив, что я запуган, мой обидчик решил добить меня. Как в боксе.
– Пацан, ты не понял? – спросил он требовательно, со спокойным превосходством сильного. Лицо широкое, красное. «Очевидно, любит выпить», – подумал я. На голове короткий, бандитский «ёжик». Глаза глубоко посажены, с тяжелыми запавшими веками. Определение «персона», при более внимательном рассмотрении, к нему явно не подходило.
 Дружки его заржали, девушки нервно потянулись к пачке с сигаретами. Червонец медленно поднялся из-за стола. На нас уже обратили внимание. Драка всегда привлекает внимание. Здесь, как в спорте: если нет возможности поучаствовать, нужно хотя бы стать болельщиком. Я встал, резко отодвинув стул, и, не зная, как поступить в данной ситуации, сказал:
– Может, выйдем на улицу?
Смотревшие на меня глаза превратились в узкую, злобную щелочку. Я следил за его руками, но они были в карманах. Вдруг он резко ударил ногой – сделал мне подсечку. Я оказался на полу и увидел занесенную надо мной коричневую туфлю. Сейчас будет страшный удар в лицо. Но вместо этого, несколько поодаль, приземлилось тело моего обидчика. Червонец опередил его. Я быстро поднялся, зная, что сейчас начнется серьезное сражение.
Двое бросились нам навстречу, но их остановил резкий окрик дружка. Надо полагать, главаря:
 – Не здесь, ребята. Не здесь. Поднимите Володю.
Они подняли грузного Володю, и вся компания быстро вышла из кафе.
Мы поняли, что этим дело не закончится. Бу-Бу сунул в карман вилку.
– Без этого четверых пьяных жлобов не завалим? – рыкнул на него Червонец.
– Еще не известно, что это за жлобы, – пробубнил тот.
Чомга быстро доел салат и посмотрел на меня. Почему-то я запомнил этот взгляд.
– Хочешь еще? – я придвинул ему свой, не тронутый «оливье».
Червонец поторопил Чомгу:
– Хватит жрать, армянчонок, нас ведь ждут. Надо быть вежливыми.
Юрка допил оставшееся в бутылке вино, и мы пошли к выходу. Я вернулся к столу и забрал фотографию музыканта.
– Извини, Саша.
– Вы бы не связывались с ними, парни, – не поднимая головы, сказал официант. – Можете свалить через запасной выход, – и громче, чем надо, загремел тарелками.
Я ничего не ответил ему.
После прокуренного зала в лицо ударил дурманящий, слегка морозный воздух. В освещенной аллее нас поджидали пятеро. Кто же пятый? А, это тот тип неопределенного возраста, который подходил к их столику. Что ж, бывало и хуже. Чомга и Бу-Бу явно занервничали – в серьезной драке со взрослыми мужиками они участвовали впервые.
Мы выстроились в шеренгу, причем я и Червонец стали по ее краям, и двинулись навстречу грозно молчащему квинтету.
 Когда дружины разделяло около пяти метров, в руках у двоих наших противников оказались ножи: у этого серого типа и у грузного Володи. Главарь стоял чуть сзади, держа руки в карманах.
– Василь, бери мелкого с «притыкой», –прошептал мне Червонец, – а я возьму жирного; он мне нравится.
«Психолог», – подумал я с одобрением, ведь Володя его уже подсознательно боится. Я пошел прямо на серого, и чуть попятившись, отвел его в сторону – в толпе ему было бы проще зацепить ножом кого-нибудь из нас. Противник мой немного присел и вытянул вперед левую руку с финкой.
«Спокойно – та же самая стойка, что и в боксе, только неудобная для него. Однако надо быть очень внимательным». Он кружил вокруг меня, а я, подняв руки к лицу, также медленно отступал. Вдруг противник сделал резкий выпад, но я успел уклониться и правой рукой ударил его под сердце. Серый, громко охнув, упал на асфальт. Наша схватка послужила сигналом для остальных. Жирный Володя прямолинейно бросился на Червонца, но тот, подставив левую руку, правой нанёс удар неудачливому реваншисту в челюсть. Соперник Сергея, как подкошенный, рухнул на землю. Это победа. Мы прижали троих оставшихся к забору и начали осыпать их градом ударов.
Какой-то жалобный нечеловеческий крик заставил сжаться сердце. Мой поверженный противник, очнувшись, ударил ножом первого попавшегося из нас. Им оказался Чомга. Он упал на бок и, скорчившись, громко застонал.

Несуществующий уже Чомга, сложив спокойные руки на груди, лежал в гробу и одним приоткрытым глазом смотрел на меня так же, как и в кафе. Но он так не похож на того прежнего Чомгу. Мне совсем не страшно, я не могу ничего понять – вот лежит мой друг, а его уже нет. Рядом, пытаясь не заплакать, сопел могучий Червонец. В его косых глазах стояли слезы. Мне казалось, он хочет что-то сказать, но не может решиться. Юрка все эти дни совершенно не пил. Он ходил по своей комнате из угла в угол и беспрерывно курил. У Бу-Бу даже не хватило смелости зайти во двор и попрощаться с другом. Смерть впервые подошла к нам так близко. Она постояла в раздумье, коснулась одного из нас своим тонким сухим пальцем и, пообещав вернуться, степенно удалилась.
Армянские родственники отца Чомги скорбели шумной тризной в тесном кругу своей диаспоры, без отпевания и даже без традиционного марша Шопена при погребении. Печально плакала зурна и гулко, задыхаясь от горя, охали какие-то национальные барабанчики. Дружно, но по очереди, плакали почерневшие в лице и одежде армянские женщины. Мать Чомги – тетя Марина – сидела возле гроба и беспрестанно гладила рукой безразличное лицо сына.
С кладбища мы возвращались вчетвером, и только сейчас я начал понимать, что Чомги уже никогда не будет. Это так просто понять. Никогда… Виктор Иванович говорит, что не нужно заходить за пределы человеческого познания. Я и не буду.

Мы сидели за Юркиным столом и поминали нашего друга. Все такие разные в повседневной жизни, сейчас одинаково притихшие и серьезные, повзрослевшие за эти три дня.
– Назидательность сейчас неуместна, – бурый палец Виктора Ивановича, нервно подрагивая, теребил пуговицу линялого кителя, – но я же вам говорил: пашня, хлеб, семья. Работа, любимая женщина, потом дети, которых ты должен оградить от своих ошибок. Запомните: скука, страх и злоба – вот причины того, что жизнь человеческая столь коротка. И многое в ней должно происходить трудно и порой даже болезненно – чтобы ты не сумел загордиться.
– Вы говорили, также война и смерть, Виктор Иванович, – нехотя возразил я.
– Не на той войне сражаетесь, ребята, – маркер, глядя на липкую, порезанную в нескольких местах, обшарпанную клеенку, долго и неодобрительно молчал, словно искал на ней ответ. Морщины его углубились, стали значительно резче и темнее.
Я твердо решил ничего не спрашивать…и спросил: .
– А что, есть хорошая война и хорошая смерть?
– Есть, – тихо, со вздохом, но твердо и убежденно сказал отставной майор. – Если ты выйдешь победителем в войне с самим собой, то никакой противник тебе уже не страшен, – глаза Виктора Ивановича триумфально сверкнули. – А смерть … – маркер, не договорив, махнул рукой и потянулся за бутылкой.
Смутившись своей несообразительности, я почтительно умолк.
– Ребята, давайте помянем Чо... Николая, – дипломатично перебил нас Паша-летчик.
Мы вспомнили, что армянина Чомгу действительно звали русским именем Николай, но никто не называл его по имени. Все молча встали и выпили. Каждый хотел что-нибудь сказать, но разговор превращался в самую заурядную банальность. И что нового можно сказать по поводу рождения человека или его смерти? Жизнь, рождение человека – это случайная закономерность или закономерная случайность? Сколько секунд пройдет или миллионов лет, пока Чомга снова родится? И родится ли? Слаб человек и несовершенен, коли не знает ответа на довольно-таки простые вопросы.
За столом обстановка несколько оживилась. Чувство щемящей жалости, прожив три дня, постепенно уходило, его зыбкое дрожание улетучивалось, как приторно-сладкий запах алых тюльпанов от внезапного порыва ветра. Словно один из перовских охотников, Виктор Иванович рассказывал очередную байку. Все его внимательно слушали, только Юрка с дядей Сашей старались мирным путем установить, кто защищал ворота сборной Англии на последнем чемпионате мира по футболу. Жизнь продолжалась.
Я вышел на улицу. Невзрачно-бурые, подмороженные листья тополей, подхваченные порывом ветра, тонко шуршали, ударяясь на лету о ветки, и мягко падали на застывшую землю. Я запрокинул голову. В пронзительно-синем небе плескались голуби. И всё-таки хорошо жить! Завтра я пойду на тренировку, а сейчас схожу в гости к Лене. Как-то сразу появился смысл жизни – радоваться пустякам, чего-то ждать, надеяться, улыбаться. Я подфутболил ногой пустую пивную банку. Она ударилась о дерево и, срикошетив от него, загремела по асфальту.
Из-за забора выглянула тетя Люба.
– Под потолок вымахал, а всё играешься, – беззлобно буркнула она. – Ведь не дитя уже.

ЭПИЛОГ
 
Я брожу по берегу заросшего камышом озера. Сколько лет прошло с тех пор? Десять? Пятнадцать? Агрессивный стандарт многоэтажек теснит остроту воспоминаний. Удивительная штука – память. То, что мы помним, иной раз становится столь же зыбким, как и то, что мы забываем. Иногда ветхая память усердствует, восстанавливая каждое мгновение самой счастливой поры – детства. Я бережно храню каждый отдельный эпизод, перекладывая его с места на место, то роняя, то вновь подбирая.
Шурша столбиками засохшей ромашки, ко мне подошел чумазый мальчишка лет двенадцати. Блеснул пугливо-любопытным птичьим взглядом.
– Дяденька, что ты здесь ищешь?
– Позавчерашний день, – ответил я.
– Зачем?
Я ему не ответил. Было совершенно ясно, что невидимая нить жизни, связывающая меня с прошлым, может порваться, если ее дать подержать – пусть ненадолго – кому-то другому.
Я достал из кармана пачку ментолового Dunhill. Щелкнул зажигалкой. Сухой, вечерний воздух разбавился ароматным дымом.
 


Рецензии
Не случайно на Кавказе стариков-аксакалов уважают более молодые за кладезь мудрости, которой те обладают и щедро ею делятся (вот бы нам, русским, так относиться к своим старикам!)...

Анатолий Бешенцев   12.08.2013 14:02     Заявить о нарушении
Да, это замечательая традиция...

Василий Вялый   13.08.2013 10:26   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 33 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.