Хорошо драться по субботам часть 2

VIII

Я напряженно смотрел в экран телевизора. Симфонический оркестр исполнял «Майскую ночь» Римского-Корсакова. Я силился увидеть в лицах слушателей скуку, раздражение, нетерпение (скорее бы закончилось), усталость, не находил ничего подобного и не мог понять, что они находят в этой тягомотине? Такую музыку мы не любили, да и никто из наших знакомых ее тоже не понимал. Вот «сплины», Кипелов или Земфира, наконец! Здесь нам было все понятно – отражение действительности, доступная философия, торжество эмоций: выражение любви, страсти, глубина страдания. Эти песни любили, а главное, понимали все мои друзья. Еще бы! Ну кто не поймет «Разбежавшись, брошусь со скалы… » «Короля и Шута»?! Нет, я понимаю, что музыка одна, только выражена она разными средствами. Есть великая, могучая, истинная, не зря именуемая классической. Музыка, не позволяющая вершить зло, музыка добра, любви, мудрости, ума и духа.
 Другая разновидность музыки – рок. Именно она – близкая, доступная своей незамысловатостью, позволила нам впервые познать музыку вообще, как вид искусства. Для нас она была более декоративная, чувственная, эмоциональная. Это блюзы «Би-2», когда на школьной вечерине я танцевал с девушкой под их «Мой рок-н-ролл», и мы оба едва дышали – ведь это был мой первый – и, пожалуй, ее тоже – медленный танец. И это трепетное чувство я буду помнить всю жизнь. Ну, как мне не любить «Би-2»?! Мы танцевали под музыку «Агаты Кристи», веселые и беззаботные. Танцевали и смеялись, шутливо толкая друг друга, не обращая внимания на депрессивный оттенок их песен. Как же мне не любить «Агату Кристи»?!
Скоро надо идти на тренировку, а я все еще сидел у телевизора, слегка убаюканный Римским-Корсаковым, и размышлял. Каждый человек, наверное, находит свою музыку, понимает ее язык, предназначенный именно ему, он слышит знакомую интонацию и радуется, как ребенок, или грустит. Я легко поднялся с дивана, оделся и вышел из дома. Постепенно мои мысли от музыки потекли в несколько ином направлении. Почему один человек делает добро, а другой – зло? Ведь они оба одинаково впитывают в себя добро, грусть, радость, надежду, мучение. Глубина страдания, страха, злости позволяет человеку совершить тот или иной поступок. Кому героический, а кому преступный. Поступок решительный, все объясняющий, все прощающий. Поступок – как первопричину явления. Подсознание, которое калейдоскопом крутит нашу жизнь с ее впечатлениями, реакцией окружающих, опять же поступками. Замкнутый круг. Поглощай зло из других и отдавай излишек им же. Или добро, например. Что легче, что удобней. Что ближе. Я уже подходил к спортзалу и завершил мои мысленные рассуждения приятным выводом: как это я, такой еще молодой, а уже столько всего понимаю и знаю…

 
 Я впервые боксировал на всероссийских юношеских соревнованиях. Выступил успешно. Наверное, не потому, что очень хотел выиграть. Просто то, что я делаю на ринге, мне нравится. Нравится быстро скользить по брезенту ринга на моей любимой длинной дистанции. Уловив момент малейшей несобранности соперника в его стойке, движении, взгляде, пользуясь этим преимуществом, наношу левый прямой. Мгновения хватает определить: стоит ли бить еще или лучше сделать ложное отступление, подождать, пока его правая перчатка, не дойдя сантиметра до моего лица, начнет двигаться назад, причем по удобной для меня траектории – делая его подбородок открытым. Мое время. Глаза соперника сначала становятся удивленными, потом безразличными, затем он падает. Что я чувствую в такой момент? Жестокость победителя? Или может, меня волнует запах крови? Есть ли непреодолимое желание добить «поплывшего» противника? Нет, не думаю. Ни то, ни другое, ни третье. Это радость победителя, будь то боксер, призер парусной регаты, либо чемпион математической олимпиады в провинциальной школе. Все в восторженном порыве вскидывают руки, во рту привкус шоколада, и Фреди Меркьюри поет для тебя: «Ты победитель».

На республиканских сборах перед чемпионатом страны мне пришлось увидеть иных боксеров. В небольшом российском городке собрался боксерский цвет нации. Атмосфера пестрела известными лицами и фамилиями. Я горделиво бегал на разминке в спортивном костюме с надписью «Россия». Работал в спарринге с чемпионом страны. Жил в одном номере с призером чемпионата Европы, почти земляком, адыгейцем Асланом Засеевым. Меня захватил всепоглощающий азарт, инфицировавший всю команду – я должен быть включен в сборную. Ведь попасть в сборную страны считается сложнее, чем стать призером чемпионата Европы, ибо на внутреннем ринге соперники значительно сильнее, чем на европейском. Повезло в жеребьевке на первенстве континента: в первых двух боях – не поляк, не румын, не немец (в остальных странах Старого света боксеры уровня наших второразрядников) – считай, бронзовая медаль в кармане. Или на шее. А звучит-то как, когда судья-информатор объявляет: «В красном углу ринга – призер чемпионата Европы такой-то...». Вот мы и выкладывались в тренировочных боях на сборах «по полной». Эти поединки были довольно-таки странные, особенно для стороннего наблюдателя – без судьи на ринге, без секунданта. Казалось бы, просто разминка. Только один человек следил за ходом боя. Ему, облокотившемуся на тугие канаты, одному решать: сбудется ли твоя спортивная карьера или нет. Сказать, что эти поединки были жесткие, значит не сказать ничего. Они был жестокие. Сейчас и только сейчас решается твоя судьба. Если не в этот момент, то уже, пожалуй, никогда.
В этот день я видел перебитые носы, глубокие нокауты, сломанные пальцы рук. В глазах у боксеров легко читались недалеко запрятанная злоба и, как мне казалось, даже ненависть к сопернику. У кого ее не было, тот свой спарринг проиграл. Просто спортивной злости для достижения победы было недостаточно. Я свой бой проиграл. Аслан, как мог, утешал меня:
– Ты, Василий, не отчаивайся, – он хлопал меня ладонью по плечу. – Бой был абсолютно равный, но надо же было кому-то победу присуждать. Тем более, твой соперник оказался из этого города, – Аслан разводил руками: мол, тут ничего не поделаешь.
– Да нет, Аслан, он просто жестче меня боксировал, – я вздохнул. – Видимо, победа ему оказалась нужнее, чем мне.
– А знаешь, что? – земляк уже не знал, как меня утешить. – Приезжай ко мне в Майкоп. Мы поедем к моему дедушке в горный аул и там будем вместе тренироваться, хорошо?
– Спасибо, Аслан. Я подумаю.

IX

Сегодня после тренировки я решил пройтись пешком и вернулся домой позже, чем обычно. После того, как мать привела в дом сожителя и через некоторое время решительно порекомендовала называть его папой, я старался не спешить домой. Это случилось несколько лет назад. Привычный и удобно устроенный порядок вдруг утратил свои, казалось, незыблемые связи и стал совершенно неузнаваем.
Я вздохнул и закрыл глаза. Внутренний мир квартиры неохотно выстраивался в почти забытую – тогда еще был жив отец – многомерную картину: веселенькие голубые обои на стенах, запах свежеиспеченных пирожков на кухне, радостный и громкий смех мамы. Теперь она редко смеется. Да и атмосфера в доме стала другой, хотя домашнее пространство почти не изменилось – те же книги в тяжелом дубовом шкафу, но пыльные и давно не читанные, те же огромные керамические кашпо с комнатными растениями, но ветвистые их стебли-щупальца слишком разрослись и пожелтели. Казалось, даже старая хрустальная люстра источает неприятный холодноватый свет.
Возвращаясь домой, я тихо открывал дверь и, чтобы избежать житейских премудростей отчима, заключенных в форму нотаций, пытался незамеченным прошмыгнуть в свою комнату. Но неизменно натыкался на его оторванный от газеты взгляд с далеко и умело спрятанным раздражением. Вообще-то, мужик он был неплохой, но с повышенным чувством справедливости. И решать, что справедливо, а что – нет, было позволено лишь ему. Отчим частенько покрикивал на маму, ежели она каким-то образом пыталась влиять на ход тех или иных событий. Однажды, не так давно, он попытался дать мне оплеуху. В тот вечер я с друзьями впервые попробовал сухое вино и от меня пахло спиртным. Но я, перехватив руку «папы», буркнул: «не стоит». После этого случая наши отношения практически прекратились – мы старались не замечать друг друга, отчего мама неимоверно страдала.
Я вспоминал тот день, вернее утро, когда отчим впервые появился в нашем доме.
Солнечный зайчик игривой теплой ладошкой тронул мои глаза и, чуть подрагивая, уперся в стену возле кровати – стало быть, страшноватые одинокие часы с их невнятными ужастиками остались позади. Мама сегодня работала в ночную смену. Не то, чтобы я сильно боялся, но всё же было неприятно. Почему-то именно в те ночи, когда я оставался один, квартира наполнялась шорохами, вздохами и даже, кажется, шагами. Потом всё стихало. Тяжелая тишина выплескивалась из мрака и медленно растекалась по комнате. Тускло поблескивали сиреневые звезды, выхваченные кусками оконных проемов. Длинные лохматые тени без устали сновали по полу, стенам и каким-то образом забирались даже на потолок. Видимо, они таились за книжным шкафом, и когда я на миг закрывал глаза, они стремительно перебирались за шторы, едва заметно шевелясь в темно-зеленом пространстве, а затем выходили на ночную охоту. Темнота – это не только отсутствие света, но и определенные физические ощущения. Я с головой накрывался одеялом, но этот нехитрый маневр едва ли избавлял меня от страха. Более того – кто-то, тихо шаркая по паркету, подходил к кровати и осторожно притрагивался ко мне пальцем. Я вскрикивал и, отбросив одеяло, стремглав мчался к выключателю и зажигал свет. Медленно скользил взглядом по комнате и, убедившись, что в спальне я всё-таки один, шлепал босыми ногами к кровати. Я задумывался – видимо, темнота является благоприятной средой для возникновения невидимых для человеческого зрения существ. Размышляя об этом, я тяжело вздыхал и, повернувшись к голубеньким, в белую крапинку обоям, закрывал глаза.
Утром, – спящего при зажженном электрическом свете, – меня и заставала мама. Я слышал, как она щелкала выключателем, переодевалась и шла на кухню готовить завтрак. Приглушенно гремела посуда, весело посвистывал закипающий чайник. Через приоткрытую дверь доносились приятные гастрономические запахи. Это были лучшие моменты в ускользающей детской жизни. Разноцветные задорные точки мельтешили в моих глазах, и я снова проваливался в мягкую зыбкость утреннего сна.
– Просыпайся, соня, – мама легонько теребила меня за плечо. Голос у нее был необычный, особо торжественный, что ли. – Я сегодня не одна: у нас гость. Вернее, не гость, – она смущенно кашлянула. – В общем, поднимайся, будем знакомиться.
Я нехотя открыл глаза. Рядом с мамой стоял какой-то мужик и довольно строго смотрел на меня. Со скуластым загорелым лицом, почти лысый, рукастый, широкий в кости, но сухощавый. Маленькие, очень подвижные, неопределенно-линялого цвета глаза словно пальцами ощупывали комнату. И меня в ней – как ненужное, но вынужденное недоразумение.
– Не годится парню так долго спать, – сказал он и вдруг сдернул с меня одеяло. Улыбнулся, обнажив в углу рта несколько золотых зубов. – А в пижамах спят только маменькины сыночки и … – гость не договорил до конца фразу, и улыбка сползла с его лица.
– Что ты, Са… Александр Григорьевич, – мама покраснела, виновато взглянула на него и накинула на меня одеяло. – В пижамах спят очень многие люди, в том числе, мужчины.
– Ну, до мужчины ему еще дорасти надо, – примирительно буркнул мужик и окинул взглядом комнату.
– Вася, сынок, – похоже, мама собиралась сообщить нечто важное, так как голос ее дрожал, и она долго подбирала слова.
– Это, – она ладонью притронулась к рукаву гостя, – Александр Григорьевич и … – мама на несколько секунд замолчала. – И он будет жить с нами. Мы решили пожениться.
Над комнатой нависла тяжелая гнетущая тишина.
– Что ты молчишь, сынок? – мама испуганно заглянула мне в глаза. – Мы же советуемся с тобой…
Но я действительно не знал, что ответить. «Решили пожениться… Будет жить у нас … Странно это всё». И вдруг я заметил, что над маминой кроватью исчез портрет отца. Её – мамин – висел, а на месте соседней фотографии выделялся, едва отличный по интенсивности цвета обоев, прямоугольник. Мужик проследил за моим взглядом и, похоже, отметил его.
– Так, понятно, – выдавил он из себя и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

С этого дня в нашем доме началась новая жизнь. Александр Григорьевич оказался на редкость беспокойным человеком – буквально до всего ему было дело. На его взгляд, мама неправильно готовила яичницу, по телевизору мы смотрели не те, что следует, передачи, а главное, она пустила на самотек мое воспитание. Иначе говоря, баловала меня. И даже кот Пеле спал на неподобающем для животных месте – на диване. Отчим соорудил ему подстилку в прихожей, но «глупая скотина», единожды осмотрев новое прибежище, в дальнейшем категорически его игнорировала. Мама уже не могла обустроить нашу квартиру по своему вкусу: Александр Григорьевич выбирал расцветку обоев, форму сервиза, решал, где должен стоять стол, а где кровать, и даже определял, что будет висеть на стене. У меня появились «формирующие личность обязанности»: мытье посуды после ужина, еженедельная, влажная уборка квартиры, вынос мусора, поход в магазин за продуктами. Собственно, эти поручения я беспрекословно выполнял по первой же маминой просьбе, но теперь, например, не вынесенное вовремя мусорное ведро грозило штрафными санкциями: запрет на просмотр телевизора или на посещение тренировки не заставлял себя долго ждать. К тому времени я уже несколько месяцев занимался в секции бокса, и на пропуски занятий реагировал очень болезненно. Отчим (мною воспринималось именно это определение, а не «папа», как просила называть Александра Григорьевича мама) это почувствовал и зачастую манипулировал тренировками в решении тех или иных задач «по воспитанию ребенка».
Я стал замечать, что этого человека в нашем доме становилось очень много. Александр Григорьевич вникал абсолютно во все.
– Ты зубы не забыл почистить? – мог он спросить во время завтрака.
– Причешись, – бросал отчим, когда я собирался выходить из дома. Разумеется, и то, и другое я не забывал делать без его напоминаний, но, чтобы он не повышал на меня голос, неохотно – с равнодушной покорностью – соглашался.
– И чем можно заниматься на улице в такое время? – спрашивал отчим, заметно раздражаясь, когда я возвращался домой затемно. Однако вопрос отнюдь не зависал в воздухе: Александр Григорьевич, распиная меня колючим взглядом, требовал ответа. Несколько раз мама пыталась сгладить ситуацию, но отчим твердо и почти членораздельно произносил:
– Вера, мы же договаривались! – он откладывал «Советскую Россию» в сторону и, вполоборота повернувшись к маме, спрашивал: – Ты знаешь, что такое безотцовщина? – Отчим гневно сверкал глазами и убежденно отвечал: – А я знаю! Это пьянство, наркомания и, как следствие, преступление и тюрьма. – Александр Григорьевич размахивал руками и значительно повышал голос. Газета, шурша, падала на пол. Мама искоса, чуть виновато поглядывала на меня и поднимала «прессу».
Но больше всего меня раздражала их ночная возня в соседней комнате. Я уже кое-что знал об отношениях мужчины и женщины, и скрип кровати, достаточно громкий шепот мамы, приглушенный стон Александра Григорьевича рисовали в моем воображении постыдную и отвратительную картину. Из хаоса бессвязных мыслей неожиданно возникала одна-единственная фраза, казалось бы, к событию неподходящая: «Как я тебя ненавижу»! В таинственных безднах подсознательного блуждали недремлющие, пятикратно усиленные отсутствием родства, тени замысловато-неведомых мне комплексов. Я накрывал голову подушкой и старался думать о чем-то другом. Как правило, «чем-то другим» был отец. Он частенько выслушивал мои жалостливые монологи, но в разговор никогда не вступал. Изредка кивая, отец мрачнел и так же неожиданно исчезал в дрожащей темноте комнаты, как и появлялся. Я выговаривался; мне сразу становилось легче. Вязкая дремота тяжелила веки, и я проваливался в пурпурную благодать сна.
Однажды вечером, когда мама ушла на ночное дежурство (она работала телеграфисткой в аэропорту), отчим, по известной лишь ему причине, решил заняться со мной немецким языком. На верхней полке мебельного гарнитура он отыскал учебник, отряхнул с него густую, пахучую пыль и открыл Deutschе на первой странице. Александр Григорьевич ткнул пальцем в графическое изображение упитанного немецкого мальчика. Будущий бюргер, с ранцем за плечами, куда-то шествовал мимо здания странной архитектуры. Отчим сказал, что это знаменитый Кёльнский собор и, довольный своим интеллектом, громко икнул. Под рисунком было написано имя мальчика. Александр Григорьевич назвал каждую букву отдельно и объяснил их немецкое звучание. Буквы были «к», «а», «r» и «l».
– Ну и как зовут парнишку? – поинтересовался отчим, убежденный, что даже при моей очевидной глупости я быстро справлюсь с заданием, и мы углубимся в дальнейшее познание великого языка Гёте. Но ученик, то бишь я, мучительно отыскивая ответ на цветастой скатерти, постыдно молчал. Александр Григорьевич заметно потемнел лицом, нервно вздернул косматую бровь и, чуть завывая, протяжно повторил буквы. Звуки, им исторгаемые, напоминали треск ломающихся сухих веток при очень сильном ветре. Я, плотно сжав губы, испуганно перевел взгляд на новоявленного педагога. Отчим поднялся со стула и принялся ходить по комнате. Едва ли его пружинистая походка выглядела спокойной. Вдруг резко повернувшись ко мне, он зловещим шепотом еще раз повторил буквы.
– Четыре! Понимаешь, всего четыре звука! – Александр Григорьевич вскинул ладонь с прижатым большим пальцем. – Четыре! Как зовут этого придурка, черт возьми?! – возопил отчим и с силой запустил учебник в дальний угол комнаты. Поняв, что к ним в этом доме никогда больше не прикоснутся, жалобно затрепыхались пожелтевшие от времени страницы.
– Карл, понимаешь, Карл… Именно так зовут этого ублюдка, – Александр Григорьевич устало опустился на стул и с нескрываемым сожалением посмотрел мне в глаза.. – Боже … Какой же ты тупой…
Оправдываться я не стал – возможно, так оно и было, но в моем скудном, в то время, словарном запасе не существовало имени собственного Карл. Я не подозревал, что человека могут так величать. Вася, Петя, Саша, на худой конец – Ибрагим, как звали дворника в нашем дворе, но Карл… Заочное знакомство с венценосными обладателями сего имени, художником Брюлловым, самым великим экономистом современности и прочими карлами в моем относительно раннем возрасте еще не состоялось. Тем не менее, репутацией невероятно тупого юноши я завладел у отчима на достаточно продолжительное время.

X

Но в том, безрадостном для меня мире, что принес в наш дом Александр Григорьевич, изредка появлялись и приятные моменты. Отчим был рыбаком. Очень заядлым рыбаком. Нет, он не привил мне это безобидное, для многих даже приятное увлечение. Я не видел много смысла в многочасовом наблюдении за травмированным, крашенным яркой краской гусиным пером. Как впоследствии оказалось, мои предпочтения носили более динамичный характер. Однако вынужденный родственник открыл мне мир природы. Места для рыбной ловли он выбирал отдаленные нелюдимые. Может быть, Александр Григорьевич и брал меня с собой, так как, наверное, было немножко не по себе ехать в одиночку через черкесский аул. Интернационализм, несомненно, дело хорошее, но иногда случалось, что люди не возвращались с рыбалки. Видимо, из-за велосипеда или мотоцикла. Горцев мало интересовала рыбалка и сами рыбаки. Сдержанность аборигенов можно было понять: в их представлении мы были определенно тронутые умом – ехать в такую даль из-за нескольких небольших рыбешек? Глаза же некоторых из них, при виде двухколесного транспорта, загорались недобрым огнем. Черкесов всегда интересовали кони; пусть, на сей раз, железные…
Мы выезжали из дому затемно, часа в три ночи. Когда добирались к Кубани, я замечал, что небо на востоке едва начинало светлеть. Гасла последняя крупная звезда, и вода в реке становилась темно-желтой, если точнее – охристой. Моста через Кубань в то время ещё не было. Мы вдвоем грузили мотоцикл в огромную лодку (скорее баркас), в который усаживались с добрый десятком таких же непосед и отправлялись на другой, адыгейский берег. Несколько раз чихнув, мотор взрывался отчаянным, продолжительным воплем, и едва не зачерпывая бортами мутную воду, лодка неторопливо и натужено двигалась к цели. За бакенами – чуть дальше середины – река заметно ускорялась стремнинами, пугая путешественников (во всяком случае, меня) мрачными водоворотами. С восторженным страхом я следил за всплесками за бортом и изредка поглядывал на отчима – не боязно ли ему? Нет, лицо Александра Григорьевича оставалось невозмутимым. Противоположный берег, в песок которого минут через пятнадцать утыкался нос баркаса, был заполнен толпой торговцев, желающих попасть на краснодарский базар. Едва рыбаки успевали покинуть лодку, как ее тут же заполняли мрачные энергичные черкесы в черных, надвинутых на глаза мохнатых папахах. Аборигены держали в руках блеющих барашков, строптивых козочек, гогочущих гусей, квохчущих индеек и другую живность. Берег заметно оживлялся движением людей, их непонятной гортанной речью и криками животных.
Женщины-черкешенки напротив вели себя тихо и сдержанно. В длинных темных юбках, в белых, покрывающих голову платках, они неторопливо усаживались на скамейки в баркасе. Плетеные из ивовых прутьев корзинки, наполненные овощами и фруктами, ставились на дно лодки. Снова грохотал мотор, и через несколько секунд баркас исчезал в розовом тумане, клубившемся над рекой. Рыбаки же по гравийной неровной дороге на мотоциклах, мопедах и велосипедах поспешно – закинуть бы удочки к первому, рассветному клеву – устремлялись к своим заветным местам. Вскоре, свернув на грунтовые тропинки, они терялись из виду. Воздух был чист и прохладен, как колодезная вода. Звук мотоцикла тонул в вязкой тишине прибрежного леса. Вдруг первый солнечный луч, скользнув по верхушкам деревьев и окрасив их в позолоту, растекался алым цветом по водной глади реки, лохматым кустарникам дикой акации, сочному, блистающему брильянтами росы, разнотравью луга. В ту же секунду оживал лес: принимались считать года щедрые кукушки, трещали неугомонные сороки, суетились вздорные сойки, захлебывались в переливах ярко-желтые иволги и, – редкая удача, – по тропинке, в нескольких шагах впереди нас, заметно хромая, заковылял хохлатый красавец удод.
– От гнезда уводит, притворяется больным, – чуть повернув голову в мою сторону, сказал отчим. – Умная птица.
Впереди показался небольшой, с певучим названием аул Кошехабль. Несмотря на столь ранний час, крохотный населенный пункт уже был наполнен жизнью и движением. Пастух гнал мычащих коров на водопой. В сторону реки, на лошадях проскакало несколько всадников. С замысловатым кувшином на плече прошла женщина. Даже ранним утром, в местах, где очень жарко, многое связано с водой. Днем, и это обычно для лета, температура здесь достигает сорока, а порой с хвостиком, градусов.
Тропинка круто повернула вправо, и мы подъехали к притоку Кубани – реке Псекупс. Берег, на котором мы рыбачили крутой, глиняный. По выдолбленным лопатой ступенькам мы опускались вниз, стелили на раскисшую глину траву, готовили снасти и, наконец, забрасывали удочки. Последняя операция меня уже не особенно интересовала. Я исследовал близлежащий берег, лес невдалеке, обнаруженную в зарослях заброшенную землянку с остатками незначительного бытового скарба. Сообщил о находке отчиму.
– Видать беглые, временный приют себе делали. Ты не особенно там лазай, – Александр Григорьевич настороженно осмотрелся по сторонам. – Тут невдалеке находится зона, – он ткнул рукою в противоположный берег реки.
– Какая зона? – не понял я.
– Какая, какая, – буркнул отчим. – Зэки … – он сплюнул в воду. – Заключенные, понимаешь?
– Понимаю, только там, по-моему, уже с год никто не живет. Одежда даже истлела, – ответил я с почтительным страхом, не подозревая, что через несколько лет и сам окажусь заключенным.
Вода в реке от нависших над ней деревьев казалась зеленой. Она таинственно отражала утреннее чистое небо. Текла речка едва заметно; это было видно по плывущим по ней сухим листочкам. Иногда всплескивалась крупная рыба. Отчим заметно оживлялся, кидал в то место прикормку и забрасывал снасть. Но большая рыба ловилась весьма редко. Однако надо отметить, что Александр Григорьевич был неплохим рыболовом, и мы редко возвращались домой без улова. Он вытряхивал из садка рыбу – подлещиков, красноперку, карпа, окуней – и устало-радостным взглядом, вопрошая, смотрел на маму.
– Ну как?
– Ой, какие вы молодцы! – искренне радовалась она, осторожно перебирая улов.
Уху отчим всегда варил сам. «Мужское дело», – говорил он в пространство и, насвистывая, шел на кухню чистить рыбу. Но собственноручно приготовленные рыбные блюда Александр Григорьевич никогда не ел. На мамино предложение – «такая вкуснятина, хоть попробуй» – он упрямо крутил головой и отодвигал тарелку с ухой или жареными карасями, оправдывая свою сдержанность рыбацким суеверием.
– Клевать в следующий раз не будет, – судорожно сглатывая слюну, говорил отчим.
Хотя отсутствием аппетита он явно не страдал. Пищу Александр Григорьевич поглощал азартно, с некой даже злобой, словно видел в ней своего заклятого врага. С завидной сосредоточенностью, с громким хрустом вгрызался он в луковицу, яблоко или огурец, не давая им никакого шанса уцелеть, и орошал сотрапезников брызгами уничтожаемого овоща. Вареную курицу отчим разрывал с плохо скрываемой яростью, очевидно предполагая, что убиенная птица может принести ему вред.
Во время еды он громко чавкал, на что мама не раз делала Александру Григорьевичу осторожно-тактичные замечания. Он застывал в секундном замешательстве и клал потребляемый продукт на тарелку.
– Ну, Вера, ей Богу! – интонация его голоса едва ли была спокойной. – Ведь так острее чувствуется вкус и аромат блюда, – Александр Григорьевич снова нанизывал кусок мяса на вилку. – И желудочный сок обильнее выделяется, – охотно пояснял он.
Рот во время еды отчим открывал несколько раньше, чем до него доходила ложка или вилка; это было и смешно, и неприятно одновременно.
Странное дело – в дни рыбалки Александр Григорьевич ко мне не придирался, не делал ненужных замечаний и относился, кажется, даже с симпатией. Но уже на следующее утро всё начиналось по-прежнему.
– Ты постель вначале заправь, а потом уже иди умываться, – он останавливал меня на пути в ванную. Последовательность утренних гигиенических манипуляций казалась ему невероятно важной. Я всё делал, как он велел и, порой, чисто формально позавтракав, старался поскорее уйти на занятия.

ХI

В конце лета, в самый разгар рыбацкого сезона у отчима сломался мотоцикл. Причем, достаточно серьезно. Александр Григорьевич несколько раз пытался его починить, но безрезультатно. Многочисленных автосервисов в то время не было. Тихая страсть оказалась неудовлетворенной. Отчим стал еще более раздражительным и придирчивым. Он достал из кладовки надувную резиновую лодку и собрался идти на близлежащее озеро, которое едва ли годилось для рыбалки. Водоем почти весь зарос камышом и осокой, а на мелководных чистых местах резвилась местная ребятня.
Александр Григорьевич предложил мне составить компанию. Я согласился, но высказал сомнение по поводу выбранного места.
– Ничего страшного, мы выйдем пораньше, когда на водоеме никого еще не будет и, думаю, сможем найти подходящий участок. – Было заметно, что настроение отчима значительно улучшилось.
Ранним утром озеро становилось неузнаваемым. Предрассветный сумрак скрадывал знакомые места и их детали: развесистые ракиты у берега, привязанные к ним лодки, заросли камыша.
Автомобильным насосом Александр Григорьевич накачал резиновую лодку, мы погрузили в нее нехитрый наш рыбацкий скарб, сели сами и, оттолкнувшись от берега, медленно поплыли к середине озера. Лавируя между густыми водорослями, отчим наконец выбрал небольшую прогалину, куда можно было забросить удочки.
Вскоре рассвело. К моему удивлению клев был неплохой. Правда, снасти беспокоили небольшие рыбешки – карасики, плотвички, ершики – которые лишь сбивали наживку, а выловить их было достаточно трудно, ибо крючки Александр Григорьевич заготовил на более крупную добычу.
Внезапно подул ветер, поднимая непригодную для рыбацкой удачи высокую волну. Зато он разогнал ряску и водоросли, за которые беспрерывно, особенно у меня, цеплялась леска. Вокруг лодки образовалось чистое пространство. Александр Григорьевич попеременно забрасывал удочки по разные стороны лодки. Время от времени отчим снимал с крючка очередную незначительную добычу и бросал рыбешку в садок. Лицо его при этом невероятно светлело.
– Осторожно, не свались за борт; мать говорила, что ты не умеешь плавать, – усмехнулся Александр Григорьевич. – Как это, живешь у озера, и до сих пор не научился плавать? – он покачал головой.
Несмотря на непрекращающийся ветер, солнце припекало всё сильнее. Поплавки прыгали в волнах, порой исчезая из виду. Непосвященному – как я – рыбаку было непонятно: клюет ли это или снасть тонет в воде из-за ветра. Я снял с себя рубашку и чалмой повязал ее на голове. Изнывая от жары и безделья, я с нетерпением поглядывал на Александра Григорьевича – скоро ли мы поплывем к берегу? Наконец он, одну за другой, стал сматывать удочки. Отчим тщательно связал их бечевкой, затем достал из воды садок. Десятка три рыбешек отчаянно затрепыхались в проволочной узнице. Две из них были пойманы мною. Александр Григорьевич положил улов на дно лодки и вставил алюминиевые весла в уключины.
– Посмотри, какие они смешные, – отчим указал рукой на проплывающий невдалеке выводок диких уток.
«Эка невидаль…» – подумал я и нехотя повернул голову. В то же время Александр Григорьевич резко толкнул меня ладонью в плечо. Нелепо взмахнув руками, я плюхнулся в воду.
«Утопить хочет, – это была первая мысль, пронзившая мое сознание, – поэтому постоянно и заманивал на рыбалку». Я отчаянно колотил по воде руками и орал.
– Чего ты кричишь? – злорадно улыбаясь, спросил душегуб. – Хватайся за лодку.
Но едва я, каким-то непостижимым образом к ней добирался, он пару раз взмахивал веслами, удаляя от меня спасительную резину на несколько метров.
– Ну, чего же ты?! Плыви, – издевался надо мной отчим. – Совсем немножко осталось, – он притормаживал лодку, и только мои пальцы едва касались скользкой ее поверхности, он тут же снова отплывала от меня. В глазах у меня мельтешили оранжевые шарики, я вдоволь наглотался воды. Силы стремительно покидали тело. Безрезультатно и уже обреченно я барахтался на поверхности, понимая, что до берега довольно далеко, и я к нему не доберусь. Сквозь сноп, переливающихся на солнце брызг, я видел ненавистное лицо, и больше всего мне хотелось уничтожить этого человека, убить его, растоптать останки. Но чтобы это сделать, надо было каким-то образом удержаться на воде и приблизиться к нему. Однако я заметил, что хоть и неуклюже, но я двигаюсь, не иду ко дну.
– Не надо колошматить по воде, – подсказывал Александр Григорьевич, – опусти руки и загребай ими, словно лягушка, – он наглядно показал, как эта тварь передвигается в своей стихии. Я попытался плыть указанным способом, но … тут же пошел ко дну. С утроенной энергией я мои ладони взбивали воду, и я понял, что сейчас действительно утону – силы мои были на исходе. Очевидно, это понял и отчим: он вытащил из уключины и протянул мне весло. В тот день присказка «ухватился, как утопающий за соломинку» была близка мне как никогда в жизни. Кое как мы добрались до берега и, продолжая держаться за весло, я растянулся на траве. Грязные ручьи стекали с моей одежды, я надрывно кашлял, сплевывая зловонную воду. Александр Григорьевич, чиркнув спичкой, прикурил «беломорину». Наконец я отдышался и посмотрел ему в глаза.
– Зачем вы это сделали!? – голос мой дрожал от негодования и неокончательно ушедшего ещё страха. – Я ведь мог утонуть … А маме бы вы сказали, что я случайно выпал из лодки, да? – от такого очевидного предположения я, кажется, заплакал. Мне вдруг стало немыслимо жалко себя, маму, моих друзей – ведь они бы уже никогда не увидели мои глаза и не услышали мой голос. Слезы теплыми полосками текли по щекам, я размазывал их по лицу грязными от глины руками. – Отвечайте же! – вскрикнул я, в бессильной злобе сжимая кулаки.
Александр Григорьевич бросил окурок на землю, растоптал его и, вздохнув, посмотрел на озеро. Он словно не замечал моей истерики.
– Метров пятнадцать, пожалуй, сам проплыл, – сказал отчим.
Я проследил за его взглядом. Отрезок трагического моего пути до сих пор темнел от потревоженных водорослей и поднятого со дна речного ила.
«Да, действительно, не меньше пятнадцати метров будет», – немало удивившись, подумал я.
– Выходит, я научился плавать? – моментально успокоившись, спросил я. Моей радости не было предела.
Перемена настроения пасынка, казалось, не удивила Александра Григорьевича.
– Выходит, – сказал он и полез в карман за очередной папироской. – Вот послушай, что рассказывал мне отец, – отчим присел рядом на траву. – В сорок третьем году, при освобождении Киева их батальону предстояло форсировать Днепр. Накануне наступления комбат построил подразделение и приказал сделать шаг вперед бойцам, не умеющим плавать. Из ста пятидесяти человек почти треть выполнила команду майора. В этих пяти десятках оказался и отец, – Александр Григорьевич тряхнул коробком спичек и бросил его на землю – пустой. – Комбат велел ротным отвести своих, не умеющих плавать подчиненных, на расположившееся неподалеку озеро, – типа этого, – отчим кивнул на водоем, – и соорудить небольшие плоты. На допотопное плавающее средство, кроме неумех, садились командиры взводов … с автоматами в руках. – Стоит продолжать? – спросил Александр Григорьевич, с усмешкой взглянув на меня. Не услышав ответа, продолжил. – На середине озерка сержанты, щелкнув затворами, скомандовали подчиненным прыгать в воду. Это было ни злой шуткой, ни педагогическим суровым уроком; направленные на них дула автоматов заставляли выжить, – отчим не к месту рассмеялся. – Кто знает, отчего на следующий день, при переправе через Днепр погибли люди – от вражеских пуль-снарядов или от неумения плавать, – Александр Григорьевич развел руками. – Но тогда, на озере, все солдаты добрались до берега.
Отчим выкрутил у лодки ниппель и она, радостно зашипев, выпустила из своего резинового чрева застоявшийся воздух.
– Ну, пойдем, что ли? – Александр Григорьевич кивнул на садок с рыбой. – Добычу-то не забудь.
По тропинке, вьющейся среди зарослей крапивы и бузины, мы пошли по направлению к поселку. Отчим остановился.
– А меня плавать тоже подобным образом учили, – он протянул руку и помог мне перепрыгнуть через канаву. – Отец учил …
Впервые за время, что Александр Григорьевич жил у нас, я почувствовал некое уважение к этому человеку. Однако оно оказалось скоротечным, как и мой заплыв на короткую дистанцию.
Сродниться или хотя бы как-то сблизиться с недалеко лежащими житейскими премудростями этого человека и его каратаевской правдой мне так и не удалось, да и не очень хотелось. До конца его жизни мы так и не нашли общего языка. После, впрочем, тоже: я не мог ему простить даже после смерти то, что он занял место папы. Касательно же моей жизни, то не думаю, что присутствие Александра Григорьевича сделало ее во всех смыслах более наполненной. Но иногда мне кажется оправданной мысль: всё должно быть не так, как нам хочется, а так, как должно быть. Как должно быть…

XII

Вчера мы снова подрались на дискотеке. Причем Юрка добивал наших соперников ногами. Раньше, даже за ним – самым злобным из нашей компании – я не замечал такой жестокости. От милиции, как всегда, удалось скрыться, но сколько раз еще будет продолжаться наше везение? И какая заключалась необходимость в этих почти ежедневных драках? Обычно сдержанный и несколько меланхоличный Червонец раздраженно буркнул:
– Юра, ты … это… поосторожней давай, – он шмыгнул носом. – Так человека и убить недолго.
Я вспомнил, что как-то, возвращаясь с озера, мы обнаружили огромную полутораметровую змею, покоившуюся возле замшелого трухлявого пня. Она хотела ускользнуть от непрошенных гостей, но не тут-то было. И Червонец, и Юрка, И Бу-Бу, и даже несуразный толстяк Чомга, схватив твердые, как камень, комки засохшей земли, стали швырять их в несчастную гадюку. Я, оторопев от ужаса, стоял и смотрел. Змея, открыв пасть, шипела и извивалась под градом ударов, но вскоре движения ее замедлились, по телу пробежали конвульсии, и она затихла. Я никогда раньше не видел насильственную смерть, и стоял растерянный, напуганный такой неоправданной жестокостью моих друзей.
Червонец приподнял растерзанную тушку на палке, грязно выругался и бросил мертвую гадюку в заросли чертополоха. Словно маленькая искорка пробежала тогда между мной и моими товарищами. Я почувствовал ее и невольно подался назад. Что-то захлопнулось за мной в тот день, но этого не заметил. Такие вещи замечаешь не сразу, а лишь с возрастом, когда начинаешь осмысливать свои поступки и мысли. Так я впервые познал очевидное зло, и было вдвойне обидно, что исходило оно от моих друзей. Это было чудовищное для меня открытие, что любое живое существо может умереть буквально за несколько секунд.

Возле наших ворот стоял милицейский УАЗИК. Холодный ветерок, подобно тому, что веет зимой из-под входной двери, прикоснулся к моему сердцу – «допрыгались». Не успел я подойти к калитке, как из машины вышел старший лейтенант.
– Василий Викторович Вялый – это вы будете? – подчеркнуто вежливо, приложив к козырьку фуражки ладонь, спросил он. Пожалуй, первый раз меня официально называли по имени отчеству.
– Ну да, я. А что? – не очень уверенно ответил я.
– Вам придется проехать с нами, – милиционер указал рукой на УАЗИК, из которого тут же вышел сержант и открыл заднюю дверь машины.

Я лежал на нарах и вспоминал, за что меня могли арестовать. «А что, собственно, вспоминать? За вчерашнюю драку на дискотеке, конечно». В камере, кроме меня, никого не было. Я встал с лежака, поднял руки на уровень плеч и, сжав ладони в кулаки, стал делать разминку, так называемый бой с тенью. «Ну, что ж теперь поделаешь»? – я непритворно вздохнул. «За драку в общественном месте, если она обошлась без тяжелых последствий, дают не более пятнадцати суток. Вроде бы мы никого не покалечили: после потасовки все участники драки разошлись без посторонней помощи». Немножко размяв мышцы, я сел на пол. Но тут, прервав мои размышления, лязгнул замок, послышался стук отодвигаемого засова, и в открывшуюся дверь втолкнули какого-то парня в спортивном костюме. Дверь в камеру тут же закрылась, раздался топот удаляющихся шагов. Парень зло выматерился и подошел ко мне.
– Ты чё на полу сидишь, бычок?
Я молча наблюдал за новым соседом. Как мне показалось, от его тела исходил мощный поток негативной энергии. К тому же одежда парня неприятно пахла. Не знаю точно, то ли периферийным вокзалом, то ли туалетом, но я отвернулся.
– Рыло поверни, когда с тобой старшие разговаривают! – рявкнул вдруг сокамерник.
Я никак не реагировал на его слова. Парень вздохнул и замолчал. Видимо решил изменить тактику.
– Глухой, что ли? – он достал из носка помятую сигарету и несколько спичек. Чиркнув одной из них по цементу, поднес огонь к сигарете и прикурил. – За чё паришься?
– Подрался, – нехотя буркнул я.
– Баклан, значит, – усмехнулся парень. – Ты ж смотри, меня не побей, – он ткнул меня ногой в плечо.
Я схватил его за ступню и резко повернул ее вправо. От острой боли парень заорал и упал на спину.
– Ну, козел, завалю щас!
Мы вскочили на ноги и стали друг против друга. Мне не хотелось начинать драку первым, и я, улыбаясь, ожидал его нападения.
– Ты чё лыбишься, бычок? – похоже, мое насмешливое спокойствие выводило парня из себя. Наконец, он нанес мне размашистый боковой удар, от которого я без особого труда увернулся. Мой маневр еще больше озадачил агрессивного соседа. Мы маневрировали по тесной камере, тщательно готовясь к решающей схватке. Наконец, парень, изловчившись, еще раз попытался нанести мощный удар в голову. Но в последнее мгновение мне удалось увернуться и провести короткий апперкот в его туловище. Парень, охнув, инстинктивно опустил руки и, вложив всю силу в свой правый кулак, я ударил его в челюсть. Глухо стукнувшись головой о цементный пол, мой противник застыл в неудобной позе. Я подошел к крану, умылся и, завалившись на нары, разминал нывшую от сильного удара правую руку.
Противно заскрежетав, дверь в камеру снова отворилась.
– Давай проходи, щенок! – сержант со связкой ключей вытолкнул на середину помещения худощавого юношу. Его видавшая виды кепка была надвинута на самые глаза. Дверь за конвоиром тут же закрылась; он даже не обратил внимания на лежащего без сознания одного из задержанных. Новенький, засунув руки в карманы, осмотрел убогое пристанище.

«Я не был вором, а ты была блатная,
Ты уркаганом сделала меня,
Ты познакомила с «малиной» и наганом,
Идти на мокрое не дрогнула рука»,

 – безбожно картавя, запел вдруг юноша.
«Еще один блатной, – подумал я, – снова, видимо, драться придется».
Юноша подошел к лежащему парню и, посмотрев на его лицо, присвистнул:
– Это ты его так «расписал», братан? – он пальцем тронул опухшую и посиневшую щеку пострадавшего. – Отвечать, млин, придется.
Новенький с угрожающим видом медленно приблизился ко мне. Я поднялся с нар и, не раздумывая, ударил «блатного» в солнечное сплетение. Согнувшись пополам, юноша опустился на пол.
В этот момент дверь камеры в очередной раз отворилась и вошедший сержант, взглянув на меня, мрачно буркнул:
– Пошли.
Он вытолкнул меня в коридор и, приказав заложить руки за спину, повел к выходу. Мы поднялись по лестнице на второй этаж и вскоре остановились перед одной из многочисленных дверей. Постучав в нее, сержант заглянул в кабинет.
– Разрешите, товарищ подполковник?
Видимо, получив положительный ответ, он слегка подтолкнул меня к двери. Мы зашли в кабинет. За столом сидел мужчина в милицейской форме. Его лицо показалось мне знакомым. «Где я мог видеть этого подполковника»? Взглянув на меня, он улыбнулся.
– Свободен, Андрейченко, – хозяин помещения махнул рукой в сторону сержанта.
Когда за моим провожатым закрылась дверь, милиционер кивнул головой на стул.
– Присаживайся, – он достал из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Сиреневое облачко табачного дыма нехотя поплыло вверх. – Узнаешь? – Увидев мое озадаченное лицо, подполковник ладонью взлохматил свою прическу. – А так?
«Невероятно знакомое лицо, но где…» – в то же мгновение память вернула меня на несколько недель назад, к дому Лены. «Это же тот самый мужик, которого я ударил. Она еще сказала, что он работает в милиции, – мысли путались в моей голове. –«Но как он меня вычислил»?
– Узнал, – хмыкнул подполковник. – Вот и замечательно. Выходит, напоминать тебе ничего не надо, – он, с заметным на лице ожесточением, затушил в пепельнице окурок. – То, что произошло на улице, мы с тобой забудем. Вернее, сделаем вид, что забудем, – милиционер поднялся из-за стола и, подойдя к стоящей в углу видеодвойке, включил аппаратуру. Через несколько секунд на экране телевизора вспыхнуло изображение. – А вот за это отвечать придется, – подполковник ткнул пальцем в монитор. Я взглянул на экран.
Господи, да это же я! Избиваю сначала одного, а затем другого сокамерника. Я отвел глаза от телевизора. Так вот почему сержант демонстративно не замечал лежащих на полу людей! Они были специально подсажены в камеру и, зная, что ведется скрытая видеозапись, провоцировали со мной драку. Я неоднократно видел подобные штучки в кино, но даже не предполагал, что такое может случиться на самом деле. Что же теперь будет? Я непроизвольно поднялся со стула.
– Сидеть! – рявкнул хозяин кабинета. Он выключил телевизор и вынул из видеомагнитофона кассету. Потряхивая ею в воздухе, милиционер сказал: – Этот эпизод тянет на два-три года. – Подполковник открыл ящик стола и достал из него два стандартных листа. – А вот заявления от пострадавших в результате драки на дискотеке. На тебя и на Сергея Червонного. Вы его, кажется, Червонцем зовете. Вас там было больше, но узнали только вас двоих. Разумеется, есть и свидетели происшествия, – он притворно вздохнул. – Еще годика три накинем. Теперь посчитаем, что же у нас получается, – милиционер пощелкал калькулятором и сокрушенно закачал головой. – Не поверишь: аж шесть лет! Для начала пару лет на малолетке побудете, а потом… Да, собственно, зачем загадывать? Ведь дожить еще надо, – подполковник вонзил в меня долгий, колючий взгляд. – Не так ли, Василий Викторович?
Монолог хозяина кабинета ввел меня в ступор. Вот это я влетел. Да еще Серега пострадает. Что же теперь будет? Неужели, тюрьма? Я вздохнул.
Милиционер прервал мои размышления. Он что-то написал на листе бумаги и показал его мне. На нем была начеркана цифра «10 000». Справа красовался долларовый знак.
– Разумеешь? – подполковник смял бумажку и сунул ее в карман. – Это цена твоей свободы и твоего же удара, милиционер тронул себя за подбородок. – Две недели сроку. Принесешь лично мне. – Он наклонился в мою сторону и зачем-то снизил голос до шепота: – Родителям лучше не говорить, – хозяин кабинета неопределенным жестом развел руками. – Сами уже не маленькие. Что-нибудь придумаете.
Подполковник поднялся из-за стола и крикнул:
– Сержант! Проводите молодого человека к выходу.
XIII

– Может, ларек какой-нибудь ночью обчистим? – предложил Бу-Бу.
– Ага, а потом краденные «Сникерсы» по троллейбусам продавать будем, – усмехнулся Червонец.
– Зачем «Сникерсы»? – пробормотал инициатор ограбления. – В ларьках ведь и водка есть, – Бу-Бу оптимистично шмыгнул носом. – А она, собака, дорогая.
Мы с Сергеем переглянулись. Второй час наша неразлучная пятерка обсуждала лишь один вопрос: где взять десять тысяч долларов, чтобы избежать тюрьмы. Мы сидели на берегу озера, но купаться сегодня не хотелось. Солнечные блики, отражаясь от серо-голубых волн, назойливо мельтешили перед глазами. Громко закричала какая-то птица в камышах. Я бросил туда комок глины, и птица, издавая возмущенные звуки, полетела на другой берег.
– А что, если к тетке Люське ночью нагрянуть? – Чомга прикурил сигарету и вопросительно посмотрел на Червонца. – Надеть на голову черные чулки и…
– И за торговлю паленой водкой, экспроприировать незаконно нажитый капитал, – продолжил тот тему Сергей. – Ты знаешь, баран, какой за это срок впаять могут? – он довольно ощутимо постучал согнутым указательным пальцем по голове инициатора идеи. – Это же грабеж!
– Надо идти на железнодорожную станцию и разгружать вагоны с углем и гравием, – наконец подбросил не связанную с криминалом идею Юрка. – Там за день пятьсот рублей «поднять» можно.
– С этими? – Червонец, изобразив на лице пренебрежительную гримасу, кивнул на Чомгу и Бу-Бу. – Они же через полчаса выдохнутся.
– Да и не сможем мы за этот срок заработать даже десятую часть требуемых денег, – совершив нехитрые арифметические подсчеты, сказал я. – Давайте лучше сходим посоветоваться с Виктором Ивановичем. Он мужик опытный… Наверное, приходилось в жизни со всякими ситуациями сталкиваться.
– Пошли, – Червонец кивнул головой. – У нас всё равно другого выхода пока нет.
Мы оделись и скорым шагом направились в бильярдную.

Выслушав наш сбивчивый рассказ о событиях последних дней, маркер некоторое время хранил мрачное, неодобрительное молчание.
– Вот пес… – наконец вымолвил он. – Да за такие вещи…
– Чего это пес? – не дослушав его, обиженно буркнул я. – Ведь милиционер первый хотел меня ударить. Да и не знал я, что он милиционер…
– Да не ты пес, а как раз – он, – Виктор Иванович махнул рукой. – Доходили до меня слухи, что подполковник Иванченко за взятку может практически любое дело закрыть, – маркер вздохнул, – но чтобы от детей деньги требовать…
– Это кто – дети, Виктор Иванович? – пробасил Сергей.
Но маркер не услышал вопроса; взгляд его застыл, упершись в темно-зеленую ширмочку. Размышлял он достаточно долго.
– На некоторое время вам надо уехать из города, – Виктор Иванович поочередно ткнул указательным пальцем в меня и Червонца. – А я постараюсь разрулить ситуацию. – Маркер поднялся со стула и, подойдя к шкафу, достал из него бутылку водки. Неспешно налил полстакана и выпил. Занюхал коркой хлеба. Громко выдохнув воздух и оглядев нас, сказал:
 – Всем на неопределенное время объявляется сухой закон, ибо прицепиться к любому из вас могут каждую минуту. И все драки оставьте до лучшей субботы. – Он водворил бутылку на место. – Понятно, Юра?
– Понятно, – нехотя буркнул Юрка.
– То, что вы понимаете сейчас, не столь важно. Важно, что еще предстоит понять, – сказал Виктор Иванович.
Мы недоуменно переглянулись: порой, не все слова отставного майора были нам понятны.
– Есть куда уехать на две-три недели, Сергей? – кажется, впервые нашего друга маркер назвал по имени. – Только не к родственникам, – уточнил Виктор Иванович.
– Вроде бы некуда, – Червонец неопределенным жестом пожал плечами.
– А у тебя, Василий? – маркер перевел взгляд на меня.
Я перебрал в памяти всех моих друзей. Скорее всего, не к кому. Вдруг неожиданно вспомнил Аслана, с которым познакомился на спортивных сборах. Он же приглашал меня в гости. Вот такая возможность и представилась.
– У меня знакомый в Майкопе есть, – сказал я.
– Кто такой? – поинтересовался Виктор Иванович.
Кандидатура и место возможного временного прибежища маркеру понравилась, и он сказал, чтобы мы с Червонцем завтра же отправлялись в Адыгею.
– Только созвонитесь, прежде чем ехать, – предупредил меня Виктор Иванович. – Телефон Аслана у тебя есть?

Не знаю, чем мотивировал предполагаемое месячное отсутствие своим родителям Сергей, но маме я сказал, что уезжаю в спортивный лагерь.
В тот же день я позвонил Аслану в Майкоп. Его мать ответила, что сына в городе нет – он на лето уехал в аул Панежукай в гости к дедушке. «Тем лучше», – подумал я. – «Значит, сразу попадем на место. Будет Аслану сюрприз». Приветливая женщина пояснила, что дедушку зовут Хазретом, и в ауле его все знают, так что мы легко найдем его дом.
Вечером я пошел попрощаться с Леной. Она вышла из дома и вопросительно заглянула мне в глаза. Надо сказать, что моя подруга общительностью не отличалась. Как, впрочем, и я. Мы могли, не проронив ни слова, часами прогуливаться по улицам или молча сидеть в кинотеатре. Понимаю, что просмотр фильмов не предусматривал бурных зрительских бесед, но мы были уникальны в своей кажущейся немоте: ни усмешки, ни тихой реплики, ни вздоха. Скорее всего, мы с Леной не подходили друг другу, но кто думает об этом в шестнадцать и, тем более, в четырнадцать лет? Иного мнения придерживалась мама Лены, называя нас идеальной парой. Тетя Алла – именно так звали эту женщину – была огромна, как шифоньер, и много смеялась. Что-либо возражать Лениной маме мне даже не приходило в голову. Может, ей было виднее. Меня она величала зятьком, отчего я очень смущался. Я не задумывался, чем же были обозначены наши встречи с Леной. Когда мы находились рядом, мне было приятно, что вместе со мной находится такая красивая девушка. Но не более того. Темы наших разговоров не простирались дальше спорта (девушка занималась гандболом) или незначительных школьно-уличных событий. Иногда присутствие Лены даже тяготило меня. И, тем не менее, она мне нравилась. Необыкновенно даже нравилась. Я постоянно искал встреч с девушкой и находил их … чтобы каждый из нас замкнулся в себе и мы молча бродили по улицам. Но стоило мне прийти домой после свидания и лечь в постель, как мои юношеские фантазии становились невероятно смелыми. Однако воплотить их в жизнь я не спешил. Это противоречие не особо угнетало меня: насколько я знал, ни один из моих друзей еще не приступал к выполнению главного жизненного долга.
– Слушай, я завтра рано утром уезжаю в спортивный лагерь, – я ладонью слегка прикоснулся к плечу Лены.
– Надолго? – в ее вопросе с трудом улавливалась печальная интонация.
– На месяц. В конце августа должен вернуться.
Девушка понимающе кивнула.
Вечернюю тишину нарушил звук приближающейся машины. Черная «двадцатьчетверка», недовольно фыркнув, остановилась недалеко от нас.
– Скорее заходи во двор, – Лена дернула меня за рукав рубашки. – Это мой сосед-милиционер, которого ты ударил.
Я стоял на месте, ибо не видел никакого смысла прятаться от этого человека. Поравнявшись с нами, подполковник улыбнулся.
– Добрый вечер, ребята.
– Здравствуйте, Анатолий Петрович, – после некоторой паузы ответила Лена.
Когда милиционер зашел в свой дом, она вопросительно посмотрела на меня.
– Вот видишь, ничего страшного, – я пожал плечами. – Твой сосед не узнал меня. Видимо, в тот вечер он был сильно пьян.
Мне не хотелась, чтобы Лена знала последствия этого происшествия.

XIV

Рано утром мы с Червонцем отправились в путь. На автовокзале нам невероятно повезло – автобус на Майкоп отправлялся через пятнадцать минут. Через три часа мы уже должны были быть на месте. В столицу Адыгеи автобус прибыл вовремя и без приключений. В Майкопе мы пересели на старенький, советских еще времен «ПАЗик» и еще столько же тряслись по горной грунтовой дороге. В зеленом предгорье, под станицей Новокаменской, в чудной долине Гузерипль располагался крохотный черкесский аул Понежукай. Он словно затерялся среди вековых дубов и стройных ароматных сосен, запутавшись в густых зарослях ежевики. Местные жители, как и их неприхотливое бытие и жизненный уклад, словно застыли в девятнадцатом веке. Гордые горцы в высоких папахах кратко перекликались гортанными голосами, стройные, одетые во все черное черкешенки, с кувшинами на плечах легко и изящно скользили по горным тропинкам. Посеревшие от дождей ракитовые плетни; лошадиные черепа на акациевых кольях; пасущиеся на горных склонах несметные отары овец; голая, почти черная от загара детвора, бегающая по жарким, пыльным улицам – всё это не переставало поражать нас – городских жителей – своей экзотичностью и кавказским колоритом. Cпросив у местных жителей, где находится дом дедушки Хазрета, мы нашли нужный нам адрес. От длительного путешествия невероятно, словно после насыщенной тренировки, гудели ноги. «Наконец-то отдохнем», – подумал я. Червонец тяжело дышал и, скорее всего, одобрил бы мою мысль. Изнуряющая жара, стоявшая все эти дни, тоже не добавляла сил. Но радость наша была преждевременной. Вышедшая из дома старуха сказала, что Аслан с дедушкой сейчас на пасеке. На наш вопрос «а далеко ли она находится», бабка ткнула рукой в сторону близлежащей горы.
– За аулом есть тропинка, – с сильным кавказским акцентом, но довольно понятно сказала она. – По ней обойдете гору слева и попадете к водопаду. Однако еще до него вам на пути встретятся старый эвкалипт и большой камень – не отходите от них далеко в сторону. Возле водопада спуститесь на грунтовую дорогу. По ней надо прошагать километра два, и внизу, в долине, увидите пасеку, – старуха заглянула нам в глаза. – Всё запомнили? – Заметив наше сомнение, она, улыбаясь, добавила: – Ничего, с помощью Аллаха найдете.
Сопровождаемые удивленными взглядами аборигенов, мы быстро миновали аул и направились к горе.
– Василь, это чеченцы? – посматривая на горцев, спросил Червонец.
– Почти, – без тени улыбки ответил я. – Серега, скажи, пожалуйста – какая оценка у тебя в этом году по географии?
Червонец обидчиво засопел, и дальнейший путь мы преодолевали молча. По узкой, местами исчезающей в зарослях бузины тропинке, мы обогнули гору. Порой приходилось продираться сквозь заросли кустарников и высокой травы. Я ориентировался по приметам, которые нам подсказала бабка: огромному замшелому камню, видимо, обрушившемуся с вершины горы еще несколько веков назад, по высоченному эвкалипту, росшему на развилке, по едва различимой тропинке, по шумевшему невдалеке серебристому водопаду, ниспадавшему с отвесной скалы.
Сергей, сбивая палкой заросли крапивы, сделал еще несколько шагов вперед. Перед нами стояла огромная вековая шелковица. В лучах заходящего солнца ее листья мерцали матовой бронзой. Величавая стать тутового дерева притягивала к себе своим совершенством, и мы стояли, как завороженные, не в силах оторвать от него взгляд. Неожиданно небо заволокли темные лохматые тучи. Золотисто-лазурные лучи, – как на старинных полотнах художников, – смело пробивались сквозь их тяжелую завесу. Туман, клубившийся в ущелье, опал, обнажив внизу желтую – от прибрежных глин – реку Белую. Стало темно, как ночью. Сверкнула молния, загрохотал гром, и через несколько секунд разверзнувшиеся небеса обрушили на землю потоки теплого летнего ливня. Лиловые ветки молний испещряли темное небо. Невыносимо громко, порой жутко, грохотал гром. И вдруг всё стихло. Прекратился ливень, и грязные тучи расползлись серыми рыхлыми комками, из-за которых улыбнулось синевой небо. С омытых листьев шелковицы неспешно сбегали брильянтовые капельки воды. Желтогрудые синицы деловито и шустро шныряли с ветки на ветку. Снова, как будто и не было грозы, ослепительно сверкало солнце. Стянув с себя мокрую одежду, мы повесили сушить ее на ветки, а сами, в наряде Адама, принялись собирать спелую, необыкновенно крупную ежевику. Через полчаса наша одежда высохла и, счастливые, с беззаботно-юношеской радостью в сердце, мы направились в сторону грохочущего водопада.
Поравнявшись с ним и немного поплутав по лесу, мы, наконец, выбрались на грунтовую дорогу. Грузные комья коричневой грязи охотно липли к нашим подошвам.
– Мы так далеко не уйдем, – отковыривая с кроссовки глину, сказал Червонец. – Сколько по дороге надо идти? Километра два? – он беззлобно чертыхнулся.
– Ну, и что ты предлагаешь? – поинтересовался я.
Ответить мой друг не успел, так как, на наше счастье, впереди показался приближающийся автомобиль. Однако он мог повернуть на развилке в другую сторону и не заметить нас. Сергей выскочил на середину дороги и энергично замахал руками. Скрипнув тормозами, машина остановилась. Это был автомобиль с фургоном, приспособленный для перевозки хлеба.
– Залазьте в будку, ребята. Подвезу до аула, – предложил помощь вылезший из кабины водитель. Его говор отличался значительным кавказским акцентом.
– Нам не к аулу добираться надо, а на пасеку к дедушке Хазрету, – сказал я.
– Какая разница, куда? В аул или на пасеку… Всё равно садитесь, – ответил он. – А вы кто пасечнику будете?
– Никто, – я пожал плечами. – Мы к его внуку Аслану в гости едем.
Водитель будто не слышал и помог взобраться в будку автомобиля. Тревожно лязгнув железом, за нами захлопнулась дверь. Мы оказались в кромешной темноте. Я ощупал пол будки. В углу лежал ворох соломы.
– Сергей, иди сюда, здесь будет удобнее сидеть, – кликнул я товарища.
– Чего-то мне не нравится этот водила, – буркнул Червонец.
– Мне он тоже не нравится. Но давай не будем спешить с выводами, – через узкую щель в будке я выглянул наружу. Заурчав, машина тронулась с места. Ехали мы не менее полутора часов, хотя, как сказала старуха, до пасеки было всего километра два. Покачавшись на ухабах еще некоторое время, автомобиль, наконец, остановился. Загрохотав задвижкой, дверца открылась.
– Вылазьте, ребята, приехали, – водитель приставил к будке короткую деревянную лестницу.
Уже наступил вечер. Сумрак усиливали ползущие по небу черные тучи. Мы огляделись по сторонам. Стало невероятно тревожно и даже страшно. За всем этим, на первый взгляд, незначительным происшествием угадывался таинственный и грозный мир взрослых, по направлению к которому мы двигались.
– А где это мы находимся? – спросил его Червонец. – На пасеку, вроде, непохоже?
– Мы можем видеть Аслана? – я задал еще один, наверное, бессмысленный вопрос.
Водитель, словно не слышал наших слов. Постучав ногой по шинам, он заговорил:
– Это моя ферма, – кавказец ткнул рукой в темноту, где едва виднелись очертания каких-то построек. – Коров, баранов развожу. А молоко, шерсть, мясо сдаю оптовикам на рынок. – Водитель достал из кармана пачку сигарет. – Ну ладно, что птичку баснями кормить? Пойдемте, покушаете-попьете и уляжетесь спать, а завтра рано утром отвезу вас на пасеку.
С ружьем на плече подошел какой-то хмурый горец. Водитель что-то сказал ему на местном диалекте.
– Охранять скотину надо, – хозяин фермы объяснил нам появление человека с ружьем. – Бывает, что балуют соседские абреки: баранов воруют, – усмехнулся он.
– Пошли, – охранник кивнул в сторону ближайшего барака.
Мы сели за дощатый, грубо сколоченный стол и осмотрелись вокруг. Под потолком тускло мерцала засиженная мухами электрическая лампочка.
– Василь, надо уходить отсюда, – нахмурившись, Червонец взглянул на меня. – И чем скорее, тем лучше. Думаю, для нас с тобой – это пара пустяков.
– Ты можешь немножко подождать, хотя бы до утра? – я наблюдал за охранником. – Уйти, думаю, мы всегда успеем.
Горец достал из огромного, видимо, общепитовского холодильника трехлитровую банку с молоком и поставил его на стол. Порезал ножом булку серого хлеба и положил рядом с банкой большие ломти.
– Посмотри, Серега, сколько хлеба, – я кивнул на стоящий рядом с холодильником старенький шкаф. – На целую ораву хватит. Не думаю, что они хлебом баранов кормят.
– Кушайте, не разговаривайте, – повысил голос их сопровождающий.
– Ну вот, начинается, – вздохнул Червонец, – давай я сейчас его «спать» уложу?
– Не надо, подождем, что будет дальше, – беспокойство и даже определенная доля страха возникали в моем сознании, но любопытство всё же возобладало над ними.
Молоко оказалось прокисшим, а хлеб – черствым и невероятно низкого качества, скорее всего, с добавлением отрубей.
– Покушали? Теперь пошли спать, – охранник ружьем показал на дверь в другом конце барака. Открыв ее, кавказец подтолкнул нас в темное чрево еще одного помещения.
Все предметы вокруг моментально исчезли, и лишь темнота, чуть подрагивая, колыхалась в пространстве неизвестной комнаты.
Вдруг в глубине помещения чиркнула спичка. Мрак барака разбавился тусклым ее свечением.
– Проходите сюда, мужики, – раздался из темноты чей-то хриплый голос, – здесь как раз два места есть.
Через несколько секунд сгоревшая спичка погасла. Мы на ощупь, постоянно натыкаясь на какие-то углы, пробрались к указанному месту и легли на простеленное на нарах тряпье.
– Где мы находимся? – спросил я.
– Да не мужики это вовсе, а пацаны еще, – сказал кто-то.
– Да какая разница? Мы здесь все одинаковы, – из темноты донесся другой голос. – Вы, ребята, да и мы все – находимся в полном отстое, грубо говоря, в рабстве у чеченца Казбека.
– Так мы же, вроде, в Адыгее? – сказал Червонец.
– Ты что, парень, вчера родился? – он тяжело вздохнул. – Этого добра везде хватает. И неважно – чеченец он или русский. Говорят же, что у преступности нет национальности. С таким же успехом тебя мог взять в рабство и узбек.
– И сколько вас ... нас здесь? – я на локте приподнялся на нарах. Я не совсем понимал: как меня – русского, на территории России мог взять в рабство, например, узбек или кто-то еще, но спорить не стал.
– С вами будет пятнадцать человек, – подумав некоторое время, ответил узник.
– А что заставляют делать? – поинтересовался Червонец.
– Чистить фермы, доить коров, строить теплицы да всё, что им вздумается, – из противоположного угла барака ответил уже кто-то другой.
– Бежать не пробовали? – спросил я.
Но на этот вопрос никто не ответил. Через несколько секунд «первый» голос сказал:
– Завтра в углу двора я покажу тебе два неприметных холмика. – Снова чиркнула спичка, на секунду осветив изрядно заросшее лицо говорившего человека. Запахло сигаретным дымком. – Витька с Алешкой попробовали, Царствие им Небесное, – в темноте едва теплилась вишневая точка горящей сигареты, наращивая при затяжках интенсивность свечения.
– А в каком месте мы находимся? – я решил задать еще один вопрос.
– Хутор Верхний Батурин, Кошехабльский район Адыгеи, – ответил узник.
– Так это же совсем недалеко от Краснодара! – я не смог сдержать удивления.
В ответ снова промолчали, лишь кто-то тяжело вздохнул.
Червонец, наклонившись ко мне, зашептал на ухо:
– Василь, бежать надо, я никак не возьму в толк – чего мы ждем? Что, двух охранников не вырубим?
– Понимаешь, надо не только сбежать и помочь уйти этим мужикам, но и наказать преступников, причем, публично – через власть и правоохранительные органы, – я от возбуждения размахивал в темноте рукой.
– Ну, ты, дружище, даешь! Тебя, видимо, в милиции такому пафосу научили… – Сергей подскочил на нарах, но, ударившись головой о верхний ярус, тут же упал на тряпье. – Ты думаешь, эта заморочка происходит без ведома ментов?
В бараке воцарилась тишина, лишь на нарах, расположенных над нами, кто-то похрапывал.
– Правильно говоришь, парень. По субботам, поздно вечером, сюда приезжают люди в серых погонах.
– Какой сегодня день? – спросил я у Червонца.
– Да, вроде, с утра пятница была.
– Придется нам завтра с тобой поработать в Авгиевых конюшнях, – впервые за сегодняшний день пошутил я и похлопал Сергея по плечу. – Справимся?
– А куда мы денемся, – вздохнул он, – справимся, конечно. – Ладно, Василь, давай спать, а то, думаю, завтра нас подымут очень рано.

ХV

Подняли нас, действительно, очень рано. Едва в затянутых колючей проволокой проемах окон посветлело небо и начали петь первые птицы, как заскрежетал отворяемый замок, и в дверь, с ружьями за плечами, вошли три кавказца. Среди них был уже знакомый нам охранник.
– Быстро вставайте, шайтаны, – заорал один из них. – Да пошевеливайтесь, а то жрать ни черта не получите.
– Только не лезь в драку раньше времени и делай всё, что они скажут, – шепнул я Червонцу на ухо. Затем улыбнулся. – Ну, почти всё. Ведь, пристрелят сразу…
Во дворе стояла большая железная бочка, к которой, по несколько человек одновременно, подходили пленники и спешно умывались. По длине бороды и волос можно было судить, сколько времени находится в рабстве каждый из них. После примитивного утреннего туалета нас повели в так называемую столовую – в тот самый барак со столами, холодильником и хлебным шкафом. Мы сели на длинные деревянные скамейки, и каждый взял себе по пластмассовой кружке. Дежурный узник налил нам простоквашу и раздал по куску хлеба. Люди быстро, не поднимая глаз, поглощали немудреную пищу.
– А вы молодцы, что права не качаете, – по голосу я определил, что с нами разговаривает вчерашний сосед по нарам, – себе дороже будет, – он кивнул на охранников. – Абреки так отделают, что больше никогда не захочется задавать вопросов.
Червонец неопределенно пожал плечами и, допив последний глоток неприятно пахнущего молока, отодвинул от себя кружку.
– Хватит жрать! Все быстро встали! Выходи во двор! – снова заорал охранник.
Пленники вышли во двор и стали в неровную шеренгу. Вскоре подошел вчерашний водитель. От его гостеприимства не осталось и следа.
– Казбек, – кивнув на чеченца, шепнул мне сосед по строю. – Злющий, как собака. Никогда не смотри ему в глаза, иначе забьет до смерти.
Казбек подошел к нам и спросил:
– Как устроились, ребята? – неожиданно он захохотал. – Не будете возражать, если ненадолго задержитесь у меня?
– Нет, не будем, – я покачал головой и, как советовал сосед по нарам, отвел глаза, понимая, что преждевременная дерзость может помешать побегу.
– Вот и замечательно. – Казбек перевел взгляд на Червонца. – Ну, а вы, молодой человек? – он ехидно улыбался.
Сергей, не отводя глаз, неопределенно пожал плечами.
– Ну, разве что ненадолго.
Лицо чеченца мгновенно преобразилось: побагровело, приняло свирепый вид, глаза сузились и покраснели.
«Видимо, у него проблемы с гашишем», – подумал я. Подобные психические метаморфозы нам не раз приходилось наблюдать в бильярдной у Виктора Ивановича, где некоторые завсегдатаи иногда баловались «благородной» травкой.
Казбек замахнулся, чтобы ударить Червонца по лицу, но тот, не отводя взгляда, смотрел чеченцу в глаза. Он опустил руку и, что-то пробормотав на своем языке, отошел в сторону. Разговаривая о чем-то со своими помощниками, Казбек еще несколько раз оглянулся в нашу сторону.
– Я же просил тебя, Серега, – зашептал я. – Ты всё дело испортишь… О каком побеге может идти речь, если они сейчас тебе ребра переломают?
Как и большинству пленников, нам с Червонцем досталась чистка коровников. Мы собирали перепревшую солому и навоз в большие полиэтиленовые мешки, которые потом бросали в тракторный прицеп. Когда удалось справиться с этой работой, нам поручили помыть коров. Сначала их надо было почистить специальным скребком, а затем тщательно отмыть влажной губкой. Занятие, надо отметить, приятное, … если корова одна. А когда их две сотни… Спина и потемневшие от грязи руки с непривычки ныли. Хотелось хоть на время распрямиться и расслабиться, но тут же звучал окрик одного из охранников:
– Ты что, собака, палки захотел? – кавказцы щедро разбавляли свою речь изощренной бранью.
– На обед снова будет простокваша с черствым хлебом? – спросил Сергей у бородатого соседа по нарам.
– Обед? А что это такое? На ужин, – ответил тот, закурив, сделанную из найденных окурков самокрутку. – Обеда у нас не бывает.
Червонец присвистнул. Интонацию этого звука вряд ли можно было назвать оптимистичной.
– А в какое время будет ужин? – поинтересовался я у бородача.
– Когда стемнеет, – ответил он лаконично.
– Ты уверен, что сегодня сюда приедет милиция? Бывало ли, что они приезжали в другой день? – спросил Червонец.
– Нет, только по субботам. Всегда только после того, как абреки нас спать уложат, – бородач о прелые доски затушил окурок. – Почти до рассвета блюстители закона пьют, кавказцы курят гашиш и, по-моему, нюхают кокаин. Под утро в хлам пьяных ментов грузит в машину их водитель. Лишь он один остается трезвым. Казбек и его свита к этому времени уже спят, как убитые.
Охранники, сидевшие в углу коровника на пустых ящиках, начали беспрерывно смеяться. По ферме медленно поплыл сладковатый запах конопли.

Стемнело. Усталые узники снимали клеенчатые фартуки и подтягивались к выходу.
– Давай, козлы, скорее стройтесь, а то без жратвы останетесь, – заорал один из кавказцев.
– Бывало такое? – Сергей угрюмо поглядывал на охранников.
– Бывало … – новый знакомый мрачно кивнул, – когда пообкуриваются до одурения, то до нас им и дела нет – закрывают голодных в бараке, а сами идут спать.
– Кстати, насчет спать, – я вмешался в разговор, – ты не мог бы сегодня до приезда милиции пободрствовать, может, твоя помощь понадобится?
– Я сразу заметил, что вы, парни, свалить отсюда хотите, – он покачал головой, – ох, и опасное это дело. Вы – люди новые, а поэтому еще не запуганные, вот и решились… А у нас смелость абреки немножко поотбили. Но я согласен, – бородач злобно выругался и сплюнул на пол, – полтора года уже тут отвисаю. Видишь… – он поднял рубашку. Всё тело узника было в шрамах. – В следующий раз убьют точно, если поймают. Но мне уже терять совершенно нечего – уж лучше смерть, чем такая жизнь.
– Ну, вот и хорошо, дружище, – Червонец легонько хлопнул его по плечу. – Тебя как зовут?
– Эдик. Эдуард Варфоломеев, запомните, если что. У меня брат в Краснодаре живет. Я был директором небольшой, но довольно успешной частной компании. Дела наши процветали, мы с совладельцами собирались расширяться, но в одной из командировок в Адыгею меня прямо на улице затолкали в автомобиль и привезли сюда. Били по несколько раз в день, – бородач тяжело вздохнул, – хотели «сломать». Потом дали телефон: звони родственникам и проси за себя выкуп. Но я не стал, – он притронулся к своему правому боку и закашлялся. В поисках окурка наш новый знакомый стал обшаривать недра карманов. – Думал, убьют. – На первый взгляд Эдику было около тридцати лет, однако его борода и нездоровый цвет лица делали этот предполагаемый возраст весьма условным. – А почему вы решили драпануть, когда здесь будет милиция?
– Запомним, Эдик. Обязательно запомним, но, уверен, что всё будет нормально, – Сергей заглянул бородачу в глаза. – По твоим словам, в это время в нормальном состоянии будет находиться только несколько охранников. Думаю, лучшего момента не подыскать. – Червонец огляделся по сторонам. – Как ты считаешь, остальным стоит говорить, что мы замышляем?
– Я думаю, не надо – мало ли что у человека на уме, а вдруг кто-нибудь сдаст? А когда заварушка начнется, люди сразу сообразят, что к чему. Кто захочет бежать – убежит, – после некоторого раздумья ответил тот.
– Только делать всё надо будет внезапно и одновременно, иначе перестреляют нас, как котят.
– Естественно, – кивнул головой Эдик. – Начинать будем по моему сигналу, – сказал он. – Я резко взмахну правой рукой и … вперед.
– Как скажешь, командир, – улыбнулся Червонец.
Немалая доля твердости Сергея, спокойная интонация его слов и даже какая-то независимая походка вселяли в меня и, пожалуй, в Эдика, незыблемую уверенность, что замысел нашего побега обязательно благополучно осуществится. Так, собираясь по субботам на дискотеку «Поплавок», наш верховод всегда приободрял нас перед очередной дракой:
– Что, Бу-бу, поди, уже в штаны наложил? – Червонец, беззаботно посвистывая, вглядывался в наши лица: никто из его подопечных не дрейфит? Ведь в уличной потасовке такое состояние только навредит. – Чомга, подними выше свой армянский нос! – хохотал Сергей. – После драки тебе мороженое куплю. – Червонец, не спеша, подходил ко мне и хлопал по плечу. – Василь, про Ленку потом думать будешь.

– Выходи во двор, шайтаны! – мои размышления прервал зычный голос одного из охранников. – Давай пошевеливайся! – он ударил прикладом ружья первого попавшегося под руку узника.
XVI

Пленники умылись в железной бочке, воду в которой, судя по всему, никто не менял. Бандиты, наскоро накормили нас традиционным нехитрым блюдом и загнали спать в барак.
– Нам надо хотя бы немного поспать, – шепнул Червонец. – Впереди у нас трудная ночь.
– Поспишь тут, – проворчал я. Вокруг стоял храп дюжины неимоверно уставших за день мужчин.
 Я силился прислушаться к тому, что происходило на улице, но, кроме невнятных голосов охранников, ничего не различил. Через пару минут я тоже провалился в недолгий, беспокойный сон.
Я иду по какому-то кавказскому базару. В глазах рябит от изобилия людей и товаров. Мужчины в высоких черных папахах жизнерадостны и приветливы. Горянки одаривают покупателей кроткими доброжелательными улыбками. Вокруг, прямо на земле, лежат горы полосатых арбузов, оголтело-желтых душистых дынь, огромных серобоких тыкв. С прилавков свешиваются сыплющие божественное благоухание гроздья винограда – белого, темно-лилового, черного, розового цветов. Столы ломятся от ворохов нежных персиков, пурпурных гранатов, золотистисто-солнечных мандаринов, изумрудного фейхуа, фиолетового, источающего медовый запах, инжира. Отовсюду звучит веселая гортанная речь. Продираясь сквозь толпу, я вижу нечто инородное для базара, но невероятно мне знакомое: на невысоком дощатом помосте – боксерский ринг, на котором двое громил под улюлюканье публики добросовестно осыпают друг друга тумаками. Наконец один из них, не выдержав напора соперника, падает на пол. На ринг выскакивает вертлявый азиат и сначала, коверкая слова, по-русски, а затем по-английски вопит:
 – Каждому, кто продержится на ринге в поединке с чемпионом всего Кавказа Махмудом три раунда, по три минуты каждый, – голос его срывается на фальцет, – сто долларов!
Балаганное шоу привлекает сотни зрителей. Под канаты пролезает очередной искатель фортуны и бой начинается. Новый соперник чемпиона отчаянно бросается вперед, но пара точных ударов охлаждает его пыл, после чего Махмуд уже методично избивает охотника за долларами.
Вдруг во мне пробуждается отчаянная идея – выйти на ринг. «А, почему бы и нет!» И я решаюсь…
 В это время противника Махмуда уже уносят с ринга.
 – Перерыв полчаса, – снова кричит азиат.
Подойдя ближе, я говорю ему, что тоже хочу попробовать. Смерив мою фигуру презрительным взглядом, он пытается снисходительно потрепать меня по щеке. Уклонившись, я не сильно, но резко бью его в солнечное сплетение.
 – Боксер? – с английским акцентом спрашивает меня азиат. – Иди, переодевайся.
– Подожди, азиат, – я трогаю устроителя боя за плечо. – А для кого ты здесь говоришь по-английски?
– Я не есть азиат. Я – американец! – в его голосе звучит неподдельная гордость. – На наш язык должен говорить весь мир.
Спустя несколько минут, облаченный лишь в красные шелковые трусы, я подныриваю под канаты. Верзила Махмуд, увидев меня, имитирует страх и попытку удрать с ринга. Толпа хохочет. Однако звук гонга возвещает о начале поединка. Соперник на голову выше меня, заметно крупнее и уж наверняка сильнее физически. Он иронично хлопает меня перчаткой по плечу и тут же наносит неожиданный сильный удар в голову. Я отлетаю в угол ринга. Махмуд подбегает, чтобы добить меня. Но я подныриваю под его удар прямой правой, и он врезается в канаты. Пока чемпион разворачивается, я успеваю нанести серию хлестких джебов. Лицо противника приобретает зверское выражение. Его мощные удары рассекают воздух. Быстро двигаюсь по брезентовому настилу, стараясь не пропустить сильный удар, иначе мне не миновать нокаута. Шаг влево, шаг вправо, нырок под его руку. И удары, удары, удары. Пусть не всегда достигающие цели, но не дающие сопернику сконцентрироваться и подготовиться к атаке. В начале третьего раунда он уже тяжело дышит, с трудом передвигаясь по рингу. Устроитель боя в перерывах поединка, а то и во время него, отчаянно жестикулируя, что-то подсказывает моему противнику. Я же не меняя тактики, следую правилу великого боксера Моххамеда Али «Порхать, как бабочка, жалить, как оса». В какой-то миг я оказываюсь в углу ринга, и вдруг чемпион Кавказа бьет ногой по моей щиколотке. Это грязный прием профессионального бокса, позволяющий лишить соперника главного козыря – подвижности. Махмуд наваливается на меня всем телом.
Сейчас последует страшный удар. Но мне тоже приходилось участвовать в уличных драках. Резко бью противника коленом в пах, и навстречу его инстинктивно опущенной голове, посылаю мощный крюк снизу. Помост содрогается от падения грузного тела.
Это победа!
Азиат-американец мне предлагает хороший контракт – бои с украинцем, грузином и белорусом – чемпионами своих стран. Но я, ничего не слыша, спускаюсь с ринга и минуту спустя уже бреду по базару, сжимая в руке стодолларовую бумажку. Мне почему-то уже не хочется драться.

В действительность меня вернул гул заехавшего во двор автомобиля. Часа полтора, ворочаясь с боку на бок и прислушиваясь ко всем доносящимся с улицы звукам, я думал о странном сне. Он был настолько чётким, ярким и запоминающимся до мелочей, будто всё происходило в реальности. Или я посмотрел фильм с моим участием. Однако сновидение каким-то образом вселило в меня оптимизм. Несмотря на сковывающий волю страх и потеющие от волнения ладони, я почувствовал некую уверенность в удачном завершении нашего невольного и жуткого приключения. Всё-таки во сне я победил и получил приз!
Изредка мычали коровы, блеяли овцы да раздавался храп нескольких пленников. «Пора! Наверняка, за это время бандиты и их покровители успели опьянеть и потерять бдительность».
– Серега, Эдик! Просыпайтесь!
– Да не сплю я, – они ответили почти одновременно.
– Эдик, опиши мне внешность этого милиционера, – сказал Червонец.
– Какого?
– Ну, главного из тех, кто за деньгами приезжает.
– А, майора, – хмыкнул Эдик. – Низенький он, пузатый. Усы крохотные над верхней губой, как у Гитлера …
– У кого? – переспросил Сергей.
– У Гитлера … – усмехнулся Эдик. – Ну, если тебе не нравится – то, как у Чарли Чаплина.
– Что еще можешь сказать о нем, Эдик?
– Лицо у него красное, потное постоянно, видимо, бухает часто. Нос картошкой, – вспоминая подробности, Эдуард задумался. – С виду, вроде, русский. Всё, наверное. А зачем тебе это надо?
– Это не только мне надо, но всем нам, – нахмурился Червонец. – Запомните, на всякий случай, лицо этого майора. Мало ли что может случиться с каждым из нас.
Сергей спрыгнул с нар и, подкравшись к двери, сильно постучал в нее кулаком. Затем зажег какую-то тряпку и бросил ее на пол. Зловонный дым моментально наполнил помещение. Мы с Эдиком тоже подошли к двери и встали по разные ее стороны.
Через минуту раздался голос одного из охранников:
– Какого хрена стучишь, шайтан безмозглый?
– Открывай скорее, – закричал Червонец и поднял руку. – У нас пожар!
Лязгнул отворяемый засов и в приоткрывшуюся дверь сначала просунулся ствол ружья, а затем появился и сам бандит. Сергей правой рукой резко ударил его в голову. Охранник, выронив двустволку, рухнул на землю. Я поднял оружие и проверил наличие в нем патронов. Оба ствола оказались заряженными. Червонец осторожно выглянул в дверь и, улыбнувшись, махнул нам рукой.
– Посмотрите на этого джигита, – он указал рукой на второго охранника. Несмотря на поднятый нами шум, тот сидел на ящике и, прислонившись к стене, сладко спал. Ружье у кавказца лежало на коленях. Он лишь слегка придерживал его руками.
– Обкурился Уса, как собака, – Эдик сплюнул на пол. – У него это часто бывает.
– А почему же его Казбек держит? – спросил Червонец. – Ведь, ненадежный человек…
– Родня они, по-моему, – вздохнул Эдик. – Ненадежный, говоришь … Моли Бога, что не проснулся, а то пристрелил бы нас всех, не раздумывая ни секунды.
Червонец подошел к спящему охраннику и выдернул из его рук двустволку. Бандит вскочил на ноги, но Сергей ткнул ему прикладом в солнечное сплетение. Кавказец от боли наклонил туловище вперед, и Червонец снизу мощно ударил его в подбородок. Словно подкошенный, охранник рухнул на землю.
Сергей размял на руке пальцы и, преломив ружье, также проверил наличие патронов в стволах. Удовлетворенно хмыкнув, сказал:
– Надо людей поднимать.
– Мужики, подъем! – закричал Эдик. – Бунт на корабле!

XVII

Настороженные, полусонные, запуганные побоями и унижениями люди недоверчиво наблюдали за происходящим в бараке. Но, увидев решительно настроенную троицу, многие присоединились к нам. Скрученными в жгуты тряпками мы с Червонцем связали обезоруженных охранников и оттащили их в угол помещения. Подбежав к выходу из барака, узники плечами выбили дверь и направились к строению, где находились Казбек и его подручные. Не дойдя к нему метров пятьдесят, Эдик поднял руку, призывая нас остановиться. Нащупав на земле несколько камешков, он бросил их в сторону этого помещения. Стоявшие у входа двое охранников, повернули на шум головы. Эдик повторил манипуляцию. Бандиты взвели на ружьях курки, и один из них медленно направился в нашу сторону.
– Серега, обойди строение справа и … Ну, и сам понимаешь, что надо сделать, – Эдик указал рукой на стоящего у входа охранника и характерным жестом ударил кулаком по своей ладони. – А этого любопытного, – он кивнул на приближающегося бандита, – мы возьмем на себя. Только давайте обойдемся без ружей и не допустим также выстрелов с их стороны, иначе всё испортим.
Кивнув, Червонец растворился в темноте.
– Василий, дай-ка мне ружье, – шепнул Эдик.
Вжавшись спинами в кирпичную стенку, мы ждали приближающего охранника. Казалось, время остановилось, и звенящая тишина наполнила пространство. Нет ни запаха, ни дуновения ветерка, ни шороха – всё утрировано, зашифровано; и не знаешь, как себя вести. Я – инородное тело в этом приюте пленников, по сути, на чужой земле. Я слышал гулкие удары своего сердца и вдруг ощутил до боли знакомое состояние. С таким же волнением и трепетом ты ожидаешь очередной боксерский поединок. Какой соперник тебе достался? Готов ли ты противостоять ему? Какой финал ждет впереди: ликование победителя или горечь проигравшего? Наконец охранник вышел из-за угла и Эдик прикладом двустволки ударил его по голове. Бандит рухнул на землю. Несколько секунд спустя послышался негромкий свист. В свете фонаря было видно, что Червонец призывно машет нам рукой. На всякий случай, пригнувшись, мы подбежали к нему. В нескольких метрах от входа неподвижно лежал бандит.
– Слушай, Серега, как у тебя лихо получается! – воскликнул Эдик – Ты – боксер?
– Не, – улыбнулся Червонец. – Это Василь боксер. А я просто уличный боец.
Эдик вспрыгнул на ступеньки перед входом и оглядел собравшихся пленников.
– Мужики! Давайте обойдемся без самосуда, хотя, понимаю, что каждый из нас хочет поквитаться со своими обидчиками, – он оглядел собравшихся пленников. – Сами понимаете, если мы убьем кого-либо из милиционеров, то ситуация может обратиться против нас, – Эдик посмотрел на Червонца. – Серега, зайди с торца здания и выбей прикладом окно комнаты, где сидит эта свора. Возьми с собой Василия. – Он взвел курки на ружье. – Когда мы услышим звон стекла, то ворвемся в комнату через дверь. – Было заметно, что Эдик волновался; перекладывая двустволку из руки в руку, он шарил по карманам в поисках окурка. – Мужики, может, среди вас есть юрист?
Вперед вышел худощавый мужчина средних лет.
– Я адвокат, – сказал он, – подойдет?
– Нам бы сейчас больше прокурор пригодился, – усмехнулся Червонец.
– Подойдет, – ответил Эдик и обратился к остальным: – Мы сейчас задержим бандитов, а затем их надо будет отправить в республиканскую прокуратуру.
– Ты сначала задержи, а потом уже отправлять будешь, – выкрикнул кто-то из толпы, – у них ведь тоже оружие имеется!
– А ты бы, братан, в барак возвращался, коли страшно стало, – рявкнул на него Эдик. – Давайте, ребята, с Богом, – он кивнул нам с Червонцем.
Мы с Сергеем обошли здание и приблизились к единственному светящемуся окну.
За столом, заставленным бутылками и всевозможными закусками, сидели шесть человек: Казбек с двумя подручными, описанный Эдиком майор и еще два офицера в милицейской форме. Было видно, что все они пьяны или обкурены. Казбек, лениво помахивая руками, что-то говорил своим сообщникам.
– Ну, всё, абрек, откомандовался, – буркнул Червонец и, размахнувшись, изо всех сил ударил прикладом двустволки в окно. Ночную тишину разорвал грохот падающей рамы и звон бьющихся стекол. В ту же секунду распахнулась дверь и в комнату, с ружьями наперевес, ворвались несколько узников во главе с Эдиком. Мы с Червонцем, через образовавшийся проем в окне, тоже впрыгнули в помещение и направили свои двустволки на бандитов. Они настолько опешили от внезапного нападения, что даже не успели достать пистолеты.
– Подняли все руки! – выкрикнул Эдик.
– Тебя, шакал, это не касается? – один из узников стволом ружья ткнул Казбека в плечо. – Ты знаешь, что мне сейчас больше всего хочется сделать? – он свирепо смотрел на главаря.
– Не надо, дружище, – сказал Эдик и рукой отвел ствол от лица Казбека. – Медленно, по очереди, все достали оружие и – на стол перед собой.
Все шестеро послушно выложили пистолеты на стол, и Эдик собрал их в пакет. Во взглядах бандитов не было ни злости, ни отчаяния, а уж тем более желания изменить ход событий. Они удивленно-апатично взирали на своих восставших узников – видимо, настолько их шокировала наша звуковая атака. Лишь Казбек пытался что-то сказать, но он только беззвучно открывал рот и тупо взирал на события, происходящие в комнате. Алкоголь и наркотики, как всегда, добросовестно выполнили свою миссию – сделали из человека животное. Впрочем, в данном случае это было нам на руку.
Эдик подошел к приоткрытому сейфу и заглянул внутрь. Покосившимися столбиками в нем высились перевязанные бечевкой пачки денег. Он достал оттуда несколько листов чистой бумаги и подошел к майору.
– Пиши.
– Ничего я писать не буду, – буркнул милиционер.
– Ты же знаешь, что сейчас тебе лучше всё рассказать начистоту, – сказал стоявший в стороне адвокат.
– Это тебе рассказать, что ли? – усмехнулся майор.
– Да, ему, – Эдик сунул милиционеру ружье под нос. – Ему и всем нам.
– Что писать-то? – майор, пьяно икнув, достал из кармана авторучку.
– Пиши докладную на имя прокурора республики Адыгея о твоем сотрудничестве с бандой рабовладельцев, – Эдик жестом попросил подойти адвоката, – проследи, пожалуйста, за юридической точностью документа.
Затем он положил несколько листков перед Казбеком.
– А ты, козел, пиши все с самого начала: когда появился первый раб, когда второй и каким образом ты их похищал. Не забывай указывать все подробности, – Эдик повернулся к пленникам. – Мужики, есть среди вас, кроме меня, свидетели убийства пытавшихся сбежать Алешки с Витькой?
– Да почти все это видели, – возмущенно загалдели узники. – Они нас построили и у всех на виду забили несчастных палками, чтобы другим неповадно было.
Казбек крутил головой, переводя взгляд с одного говорившего на другого.
– Я по-русски совсем плохо понимаю, – его лицо исказилось фальшивой мучительной гримасой. – Не веришь, да?
Червонец подошел к главарю и схватил его за волосы.
– Сейчас мы с тобой быстренько пройдем ускоренный курс обучения великого и могучего… – Такие они все, джигиты кавказские, мать их … Когда толпой против одного, они – герои, а когда за свою «храбрость» отвечать приходится, то смотреть противно, – Сергей сплюнул на пол.
– Напишу-напишу, хлебом клянусь, зачем так сердишься, дорогой? – на сей раз, чеченец действительно испугался.
– Серега, прекрати! – прикрикнул на Червонца Эдик. – Ты преувеличиваешь! Не надо причесывать людей одной гребенкой: то же самое можно сказать о любой нации. Гордиться тем, что ты русский, всё равно, что быть гордым за то, что ты родился, предположим, во вторник.
Недовольно буркнув, Сергей опустил ружье и отошел от Казбека.
Эдик отозвал адвоката в сторону.
– Дружище, как тебя зовут?
– Николай Николаевич.
– Николай Николаевич, сейчас необходимо вызвать милицию, но, ты сам понимаешь, – Эдик развел руками, – где гарантия, что эту информацию не попытаются утаить от общественности, и бандиты и их сообщники будут наказаны? Ты работаешь в юстиции, и среди твоих знакомых, уверен, есть люди, на которых можно положиться.
– Конечно, есть, Эдик, могу с ними прямо сейчас связаться. – Адвокат кивнул на майора. – Ты можешь взять у него мобильный телефон, и я позвоню, куда следует прямо сейчас. – Он на несколько секунд задумался. – Более того: необходимо вызвать сюда журналистов – тогда уж точно дело не смогут замять.
– Насчет прессы ты хорошо придумал, Николай Николаевич, – Эдик похлопал адвоката по плечу, – но тебе – когда прибудет милиция – придется отправиться с преступниками в прокуратуру и дать там соответствующие показания. Возьмешь несколько помощников. Справитесь? – Эдик наклонился к его уху, – Эту бандитскую свору мы сейчас выведем из дома, а деньги, – он кивнул на сейф, – надо сейчас разделить между всеми пленниками. Я думаю, это самый справедливый вариант: неизвестно когда будет суд и каково будет его решение.
– Поднимайтесь, шайтаны, – усмехнулся Червонец. – Руки за спину, и выходите во двор.
Эдик забрал у милиционеров и Казбека мобильные телефоны и один из них подал адвокату.
– Звони своим знакомым, Николай Николаевич.
Мы с Червонцем еще раз осмотрели помещение и вывели преступников наружу.


Рецензии
Классическая музыка сподвигает на размышления, при прослушивании попсы и ещё некоторое время спустя мозг отключён полностью...

Анатолий Бешенцев   10.08.2013 23:37     Заявить о нарушении
Это точно...

Василий Вялый   11.08.2013 09:20   Заявить о нарушении
На это произведение написано 25 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.