Хорошо драться по субботам часть 1

Начала, заложенные в детстве человека,
похожи на вырезанные на коре молодого
дерева буквы, растущие вместе с ним,
составляющие неотъемлемую часть его.
В. Гюго

I

Солнце палило нещадно. Над рекой колыхалось марево, словно тонкий бесцветный тюль у открытого окна. Неповторимый запах болотных испарений неотступно висел над нами. Мы – это пятеро друзей, идущих купаться на родниковое холодное озеро. Путь наш пролегал через обмелевшую, заросшую камышом речку. Засохшая грязь взялась коркой и приятно покалывала босые ноги. Шли мы очень осторожно – опасность наступить на одну из многочисленных ос, занятых поиском живительной влаги, чрезвычайно высока. В зарослях камыша резко кричали болотные птицы. Полдень. Но нам не жарко, ибо мы молоды и здоровы, чтобы ощущать такую мелочь. Школьный год позади, впереди три месяца летних каникул, и этот ничем не заполненный период времени делал нас бесконечно свободными и счастливыми. Цвели вересковые поляны, в звонком серо-голубом небе кружили стаи ласточек. Время от времени они опускались и стремительным росчерком проносились над заросшими осокой и кувшинками протоками.
Свобода и молодость. Ценили ли мы их? Да, ценили. Каждой клеточкой своего тела я впитывал радость бытия и чувствовал теплое дыхание жизни. Иногда казалось, будто она подходит ко мне вплотную, вытесняя посторонние ощущения. Интуитивно, не задавая себе вопросов о ее смысле, мы жили, решительно вбирая полной грудью чистый полуденный воздух детства, которое уже кончалось. Детство – время не безоблачное. В нем хватало своих бед и трагедий; прощались мы с ним легко и без сожаления.
 Тело мое было стройным, гибким, мышцы упругими и эластичными. Я не задавал себе сложных вопросов. Не потому, что были не интересны ответы, а потому, что это не приходило мне в голову. У нас свои критерии жизни, свои оценки обстоятельств, и, что самое главное, мы почти всегда единодушны в своем мнении. Ведь нас воспитал один беспристрастный учитель – улица. Все, казалось бы, непререкаемые аргументы наших родителей разбивались о глыбу авторитета какого-нибудь уличного верховода.
Впереди, чуть наклонив голову, щуря от солнца свои косые глаза, шел Сергей Червонный, самый старший из нас и самый сильный. Звали мы его Червонец, и он охотно откликался на это прозвище. Каждый из нашей компании время от времени поглядывал на него с почтительным восторгом. Он уже несколько лет занимался легкой атлетикой, и крепкое тело Червонца, отливающее старой бронзой, являлось предметом искреннего восхищения и не менее искренней зависти. Его совершенно справедливые определения уличного этикета вполне резонно вызывали гнев родителей. Ну, во-первых, нельзя было хорошо учиться. Считалось, если ты опровергал это правило, значит, ты зубрилка и подлиза, что, в общем-то, довольно гнусно. Правда, избежать этого греха можно достаточно легко: не учить уроки и прогуливать занятия – бартижать. Во-вторых, послушание и вежливость к родителям, а уж тем более, к посторонним взрослым, являлись и вовсе едва ли не смертельным грехом.
Эти условия с успехом выполнялись всеми, пожалуй, только за исключением меня. Мне прощались и относительно хорошая учеба, и умеренное послушание, и не хамское обращение ко взрослым, потому что я компенсировал свою слабость в этом отношении другим, не менее важным пунктом нашего кодекса – я умел хорошо драться. Два года занятий боксом не прошли даром. Побывали мы в этой секции все, но по-разному сложились наши спортивные карьеры. Первым туда попал Юрка – худой, жилистый парень, очень рано оставшийся сиротой. Жил он со своей теткой, ворчливой женщиной, которой до него не было никакого дела. Их дом был разделен на две части, и на его половину она никогда не показывалась. Предоставленный самому себе, Юрка с утра попадал в распахнутые объятия улицы и четко усвоил ее основное правило: не хочешь быть битым, будь сильным. Мы могли укрыться за спинами родителей, братьев, у Юрки же такой возможности не было. И инстинкт самосохранения погнал его в секцию бокса. Из него получился хороший боксер. Юрка был обманчиво хрупкого телосложения со страшной напряженностью сжатой пружины. Перед поединком его остроносое лицо подергивалось от какого-то жадного нетерпения, как у маленького шустрого зверька. Настырный, физически сильный, сухощавый, с длинными руками, он словно был создан для единоборств. В общем, бравый юноша: лишь бы кулаками помахать – вот и все видимые его достоинства.
Занимающихся боксом можно условно разделить на несколько категорий. Первая, пожалуй, самая многочисленная, получив изрядную долю оплеух, довольно-таки скоро решает (и, видимо, правильно), что человеческая голова предназначена вовсе не для того, чтобы по ней время от времени настукивали кулаками. Таким был Колька, прозванный нами за некую схожесть с болотной птицей, Чомгой. Он был из неполной армянской семьи. Его отец – жгучий, по словам местных женщин, красавец Вазген три года назад уехал к родственникам в Ереван и до сих пор не вернулся. Ни на письма, ни на телефонные звонки легкомысленный глава семейства не отвечал, но алименты на сына высылал регулярно. Мать Николая – тетя Марина – русская. «Родня заставила Вазгена жениться в Ереване на армянке», – говорили ей вослед местные кумушки. Нытик, хлюпик, вечно жующий толстяк-армянчонок, отовсюду гонимый, в конце концов, прилип к нам и терпел буквально все – беспрекословное исполнение мелких поручений, насмешки, незлобные зуботычины. Говорил Чомга всегда плаксиво-тихим, даже заискивающим голосом. Вздрагивал от резкого окрика или сигнала автомобиля. В общем, являлся для всех чем-то вроде огородного пугала. Зато он был теперь членом нашего клана. Любой обидчик жестоко бы поплатился за малейшую обиду, нанесенную Чомге.
Вторым в этой категории был Бу-Бу, получивший такую кличку, потому что бубнил по любому поводу. Лишь он – надо отдать ему должное – какое-то время колебался – «идти-не идти», но наше маниакальное отношение к уличным потасовкам сделало свое дело: Бу-Бу тоже появился в боксерском зале. Уже на первой тренировке у него засветился под глазом живописный «фонарь». Таким парням, как Чомга и Бу-Бу, довольно быстро надоедает ходить с распухшими носами, с синяками, и они оставляют бокс.
Следующей категории принадлежат те, кто быстро хотел научиться драться, но быстро не получалось и приходилось ходить на тренировки несколько месяцев, а то и больше года. Юрка оказался в их числе. Задирой он был необыкновенным. Юрка просто любил драться, получал от этого удовольствие. Поскольку он «буксовал» в математике, то его не смущал тот факт, что соперников иногда было в несколько раз больше. Юркина дерзость, отчаяние, хорошо поставленный удар в большинстве случаев делали его победителем. Конечно, он мог стать хорошим боксером, но юное спортивное дарование слишком рано стало пробовать спиртные напитки. Тренер, несколько раз почувствовав запах алкоголя, естественно, выгнал его в шею.
Червонец и без занятий боксом был одним из авторитетов нашего района. Никто из нас не мог тягаться с Сергеем в силе и ловкости, а посему роль лидера негласно и беспрекословно была отдана ему – степенному, справедливому, атлетично развитому. Червонец некоторое время приглядывался к нашему увлечению боксом. Иногда, казалось, ни к кому не обращаясь, спрашивал:
– Интересно, кто все-таки сильнее, Чомга или Бу-Бу? – И «плескал керосин», добавляя: – По-моему, сильнее Бу-Бу, но у Чомги удар резче.
Я тут же подхватывал идею, зная, что может получиться интересное развлечение:
– А кто, собственно, остался? Тайсон состарился, Валуева, наверное, скоро посадят. Кличко на Украине живет, а у нас с ними – «не того»…
Червонец, не найдя подходящих слов, разводил руками: – Чомга да Бу-Бу… Больше, действительно, никого не осталось.
Лишь одно сравнение с великими боксерами делало Чомгу с Бу-Бу несколько агрессивными.
– А чё мне его удар, – Бу-Бу сплевывал сквозь зубы и приближался к потенциальному спарринг-партнеру.
– Нет, у Чомги удар все-таки резче, – риторически заключал Червонец.
– А, по-моему, Бу-Бу победит, – включался в разговор Юрка.
– Да врежь ему, Чомга, – притворно-равнодушно позевывая, советовал Сергей. – Ты же, в конце концов, армян! Видишь, он тебя уже боится.
Этот вердикт явился мощной катапультой для начала потасовки. Такого оскорбления не стерпит никто. Даже добродушный Бу-Бу, проявив непривычную для себя агрессивную инициативу, ринулся в бой. Под одобрительный гогот немногочисленных, но азартных зрителей, соперники добросовестно осыпали друг друга тумаками.
У Чомги из глаз текли слезы, но он не уступал. Таков закон улицы. В критический момент боя вмешивался Червонец-рефери и растаскивал участников состязания. Затаенной обиды, несмотря на расквашенные носы и фингалы, после таких поединков не оставалось, ведь причин для драки не было – чего ж дуться друг на друга?
Самым интересным было участие в «большом спорте» Червонца. Присмотревшись к нам и увидев, как буквально на глазах росла наша уверенность, обозначенная проворностью в потасовках, он тоже решил попробовать себя в боксе – ему никогда не нравилось быть вне схватки. Но пребывание Сергея в этом виде спорта не было ни долгим, ни успешным.
Когда Червонец первый раз появился в тренировочном зале, тренер отсутствовал. Каждый занимался, чем хотел: кто-то наколачивал грушу, некоторые отрабатывали удары на мешке. Несколько пар работали в спарринге. Мухач-легковес Эдичка, облокотившись на канаты, с любопытством наблюдал, как здоровенный верзила неумело тыкал кулачищами в непослушную грушу. Поднаторевший в ударах Эдичка решил «набрать очей» перед приятелями.
– Эй, бык, сразимся? – он резко ткнул рукой в бок Сергею и с ухмылкой указал в сторону ринга. Я стоял рядом и видел, какой яростью налились глаза моего друга, и до сих пор не пойму, что остановило его «присветить» Эдичке, не входя в ринг. Но Червонец был отличным вожаком – предусмотрительным и хватким. Он пренебрежительно окинул наглеца с ног до головы и спокойно ответил:
– Сразимся. От чего ж не сразиться …
Секундировать Червонцу взялся я.
– Главное, закрывай голову и постарайся поймать его на контратаке одним ударом, – зная мощь рук Сергея, советовал я. Заранее можно было предугадать победителя этого поединка – разрядник, участник многих соревнований, с одной стороны, и новичок ринга, неповоротливый громила, с другой.
Не успели они выйти на ринг, как кулак-снаряд Червонца просвистел рядом с ухом Эдички. Это была, пожалуй, единственная возможность победить «мухача». Он сразу «взял» дистанцию и короткими, резкими тычками, так называемыми джебами, начал жалить неискушенного соперника. Двигался по рингу Эдичка великолепно. Нырок под удар противника, шаг назад, уклон влево, уклон вправо, снова нырок. И при этом он не забывал наносить хлесткие, резкие удары. Сергей продолжал с яростью рассекать воздух руками-поленьями. Удары легковеса Эдички не могли навредить Червонцу, но король района терпел сокрушительное поражение, не столько физическое, сколько моральное, да еще на наших глазах. Это зрелище длилось два раунда. После второго, в минутном перерыве, Сергей, чуть отдышавшись, сказал:
– Василь, развяжи левую перчатку.
– Хочешь прекратить бой? – почуяв неладное, я вопросительно заглянул ему в глаза.
– Заправь шнурки в рукавицу, – прорычал Червонец.
Я машинально заправил шнурки в перчатку и, легонько толкнув его к середине ринга, с опасением смотрел на происходящее. Очередная комбинация удалась Эдичке не до конца. Чудовищно изогнувшись, Сергей резко сбросил перчатку с левой руки. Схватив соперника за майку, поднял его, и сильнейшим ударом правой отправил … за пределы ринга. В этом мгновенном, полном драматизма эпизоде, было все: торжествующий крик победителя, отчаянно болтающиеся руки-ноги побежденного, удивленные возгласы зрителей необычного состязания и, как венец всему происходящему – оплеуха «лапой» (специальная плоская перчатка) по голове Сергею вернувшегося в зал тренера. Так окончилась карьера ни разу не проигравшего боксера. Но для нас авторитет Червонца, несомненно, стал еще выше.
И, наконец, последняя, третья категория – это те, которые хотят чего-то добиться в спорте.
Из всей нашей компании в детстве я был самый слабый, болезненный. Меня сильно не обижали, наверное, не хотели связываться. Скорее всего, боялись летальных последствий. Когда все пошли в секцию бокса, то пошел и я. Ходил, несмотря на синяки, на разбитые нос и губы, с нездоровым даже упрямством продолжая тренировки, когда друзья уже оставили бокс. Через год уже никто не рисковал затрагивать меня, ибо задира получал достойный отпор.
Бокс – это не просто вид спорта. Это концентрация силы воли, смелости, упорства, хитрости, быстроты мышления, реакции. Красивый вид спорта – в ювелирности дистанции, в изяществе движений, в точности ударов, что бы ни говорили скептики. Я часто слышу разговоры о боксе, что это, мол, банальный мордобой. На ринг выходят боксеры, жесткий, сумбурный обмен ударами: один из соперников повержен. Красиво? Вряд ли... Такой бокс можно наблюдать в любом пивном баре.
Когда же соперники пытаются обыграть друг друга тактически и, маневрируя на ринге, наносят удары с различных дистанций, не ввязываясь постоянно в ближний бой – это настоящее зрелище. Думаю, не только для поклонников бокса.
 
Сегодня соревнования – первенство города среди юношей. Ты достиг уже многого и теперь хочешь достичь совершенства. Рано утром съедаешь лишь маленькую шоколадку и через весь город едешь на взвешивание. Встаешь на весы, и оказывается, что у тебя лишних двести граммов веса. Снимаешь с себя майку, трусы, носки – сто граммов долой. За этим судьи следили строго. Отправляешься в близлежащий парк сгонять оставшиеся буквально несколько граммов. Пробежав четыре круга, наконец, достигаешь нужного веса. И вот вечером ты идешь на ватных от волнения ногах к ярко освещенному рингу, ничего не соображая, подныриваешь под тугие канаты. Жмешь облаченные в перчатки руки соперника. Звучит гонг. С первыми ударами обретаешь уверенность, движения становятся осмысленными, и твоя левая работает, как шпага. «Ведешь» противника в угол ринга, на его удар прямой левой делаешь нырок влево и при выходе из него сильно бьешь боковой правой. Попал.
– Молодец, Васек! – орут в зале. (Кажется, я узнаю голоса своих друзей). Что ж, бывает и так. А бывает так, что к концу третьего раунда нет сил не только атаковать и двигаться, но и стоять на ногах ты способен, лишь опершись спиной о канаты.
– Вася, работай сам, первым номером, – как сквозь сон слышу с трибун. Чей-то знакомый голос вторит:
– Осталось десять секунд, концовку давай.
«Ага, фиг вам, а не концовку», – вяло думаю я и от усталости опускаю руки; порой идеальная защита – ее отсутствие.
В этот момент взрыв, молния, яркий свет. Покачнулся пол под ногами. Рефери резко машет рукой перед лицом.
– ... шесть, семь...
По ком звонит колокол? Это не колокол, это звук гонга. Начинаю соображать, что он спас меня от нокаута.
«Все, больше ни шагу в зал. Хватит», – в раздевалке я сдергиваю с себя влажные от пота, неприятно пахнущие перчатки и швыряю их в угол.
– Нормально, Василь, – утешает меня Чомга и идет подбирать перчатки. – Если б ты в конце третьего раунда не пропустил сильный удар… – он тяжело вздыхает.
– В следующий раз ты его порвешь, как грелку, – добавляет Червонец.
В этот момент я готов утешителей убить.
А послезавтра снова входишь в пропахший здоровым потом зал. Все повторяется. Разминка, бой с тенью, отработка ударов на мешке, спарринг, работа с отягощениями. Заданный ритм. Иногда приходится делать над собой усилие, чтобы снова и снова приходить на тренировки.
 
II

Вода в озере темная, холодная. Берег глиняный, скользкий от капель, стекающей с наших тел. Мы прыгали с тарзанки, плескались на мелководье, догоняли друг друга. В этом скрытом от посторонних глаз и заросшем чертополохом и бузиной пространстве существовала особая свобода, которую мы чувствовали и душой, и телом.
Юрка топил Чомгу, время от времени давая ему возможность глотнуть воздуха, до тех пор, пока тот с выпученными глазами не начинал орать диким голосом и просить пощады.
– Отпусти его, – лениво повелевал Червонец. Мучитель нехотя отпускал всхлипывающего толстяка.

Особым шиком считалось пройти по железной трубе, которая соединяла два берега заброшенного оросительного канала. Под трубой, в воде, якобы зубьями вверх лежала старая борона. Такое рискованное испытание выдерживали далеко не все. У заурядного, казалось, поступка была отчаянная элегантность и своя ритуальная красота. Раскаленная на солнце труба нещадно жгла ноги, холодная тяжесть страха ныла под ложечкой, крупные капли пота заливали глаза. Внизу, на воде, устрашающе колыхалось фиолетовое пятно тени. Есть такая точка на трубе, – она чуть дальше середины, – когда уже точно знаешь, что дойдешь, что не рухнешь с высоты пяти-шести метров вниз. Среди нас ходила легенда (а может, это была и правда), что на этом месте уже разбилось несколько человек. Поэтому искушение испытать себя в очередной раз в смелости невероятно велико. Положение осложнялось еще тем, что плавать я не умел и обычно робел при виде любых водных просторов глубиною более полутора метров. Возможно, именно это обстоятельство по-своему и способствовало тому, что я в данный момент чувствовал.
Верхушки деревьев дробило заходящее солнце, и сотни мерцающих жаром угольев тлели на стремительно сереющем небе. Длинные тени камыша настигли нас, сидящих на берегу озера. День клонился к закату, неохотно отпуская тепло. Пора возвращаться домой. Путь назад мы выбирали более длинный, но заманчивый – через колхозную бахчу. Заряд соли в ягодицы – плата существенная, но ряд отвлекающих маневров сводили усилия сторожа к нулю. Пока Червонец солидно интересовался заработками в колхозе да видами на урожай, мы по-пластунски преодолевали расстояние между полем и тропинкой. Путь наш подслащен. Расколотые о коленку арбузы теплые, сочные. Сладкий сок стекал по щекам на подбородок. Аромат рубиновой мякоти привлекал десятки пчел. Лениво отмахиваясь, я замечал, что никогда еще не ел такого вкусного арбуза. Ощущение необъятной радости наполняло меня. Было так естественно и легко, как бывает только в первой половине жизни. Юрка бросил арбузную корку и попал Чомге по голове. Тот по-армянски беззлобно выругался. Солнце уже скрылось за крышами домов.
 
Вечера, которые мы проводили вместе, не отличались друг от друга особым разнообразием. Собирались на лавочке возле Юркиного дома и решали, чем заняться дальше. Фантазии нам хватало лишь на то, чтобы с кем-нибудь подраться. Обычно поиски противника завершались успешно. В парке культуры и отдыха нас не интересовали ни веселые аттракционы, ни катание на лодке, ни многочисленные открытые летние кафе. На дискотеке «Поплавок» почему-то только по субботам проходили танцы. Но в данный момент яркие платьица девушек не останавливали наших взглядов, мы не заслушивались модными музыкальными шлягерами рока и рэпа. Мы искали себе подобных, не успевших разобраться в этой жизни и считавших, что утвердить себя можно только с помощью кулаков. В замкнутых рамках убогого бытия нам казалось, что мы не вольны распоряжаться своей судьбой и удел личности предопределен. Злость наша, рука об руку с бессмысленностью существования, вырывалась на «Поплавок». Червонец решал, кто именно нам «не нравится», а Чомга, преисполненный воображаемой отвагой, шел задираться. Ему, конечно, больше всех доставалось, но он был горд значимостью своей миссии. Армянский юноша с удовольствием демонстрировал свою готовность быть дерзким и смелым. Через минуту Чомга отлетал от кучки парней, как пробка из бутылки. Не торопясь, мы шли разбираться. Двоих-троих «отключали» сразу. Лишь Бу-Бу возился со своим соперником, схватив его за рубашку и пытался освободить переплетенные с ним руки. Подскочивший Юрка разрешал это замешательство в пользу нашего друга. Также быстро мы разбегались в разные стороны, подальше от спешащей к месту драки милиции. Вокруг шум, крики. Как ни в чем не бывало, шли к выходу. Редко случалось, что противная сторона собирала силы и бросала нам вызов – в таких случаях предстояла серьезная разборка, и в конфликт вмешивались парни постарше. Нас же – мальцов – отгоняли подальше, но в самый разгар потасовки «мелюзга» приходили на помощь «своим».
Возле трамвайной остановки собралась толпа. Мы шли, готовые ко всему. На миг меня ослепила проезжающая мимо машина, и тут же кто-то упал на мое плечо. Это Юрка. Его ударили, и он потерял равновесие. Всё-таки они решили нам отомстить. Парень, ударивший Юрку, повернулся ко мне. Лицо его искажено злобой. Мгновения хватило, чтобы понять – сейчас будет атака. Привычный шаг назад, корпус вправо и удар навстречу. Я отскочил в сторону и осмотрелся. Червонца прижали к стене трое и, мешая друг другу, осыпали его тумаками. Я и Бу-Бу одновременно оказались рядом. Боковой удар в ухо получился отменный. У Бу-Бу тоже все в порядке. Оставшийся единственный соперник Сергея в замешательстве. Это качество – не союзник в драке. Вой сирен милицейских машин поставил точку в ночной истории. С милицией мы не дрались – за это могли и срок дать. А за драку друг с другом, если не случается серьезных последствий, ведь, не сажают. После разборки мы встречались в условном месте и отмечали потери со своей стороны: разбитая губа у Чомги, синяк у Юрки, да порванная рубашка у Бу-Бу. С восторгом, перебивая друг друга, мы смаковали подробности очередной победы. Наш расчет на безнаказанность был зыбок и ничем не оправдан. Но поймем мы это немного позже. А сейчас мы любим субботние драки, только они дают необходимое для наших юных тел количество адреналина.
– Может, вина возьмем, да отметим победу? – подбросил идею Юрка. Он уже, в отличие от нас, несколько раз напивался в хлам и, похоже, ему это нравилось.
– Ладно, давайте «воздух», – для пущей солидности немного подумав, разрешил Червонец.
Трехлитровая банка домашнего виноградного вина стоила сто пятьдесят рублей. Мы торопливо шарили по карманам, извлекая наружу мятые десятки. Чомга быстро, как мог, мчался на «точку» к старухе, торгующей горячительным.
– Не зарастет народная тропа … – павлиньим голосом гнусавил возвращающийся гонец.
– Давай сюда, армянский поэт, – Червонец осторожно брал открытый баллон и, не спеша, делал первый глоток. По очереди мы пригубляли ароматное зелье. Кажется, в тот вечер я впервые попробовал алкоголь. Терпкая прохладная влага с тихим певучим журчанием текла по горлу и приятно щекотала желудок. С непривычки у меня кружилась голова и не слушались ноги. Опьянение ритмично и дерзко сновало по моему телу, тяжело дышало и вызывающе замедляло движения. Я облокотился о забор. Сливовая ветка слегка прикасалась к моему плечу. На кобальте неба мерцали веселые желтые звезды. Сумрак неохотно обволакивал землю. Тихо. Лишь сверчки вдохновенно озвучивали партитуру летней ночи, изредка замолкая, чтобы послушать нас. Ничего путного, однако, не услышав, они снова заводили свою монотонную песню.

III

Юрка жил возле речки. Кусты сирени и жасмина окружали его ветхий и запущенный домик. Деревянная бочка, стоявшая под водосточной трубой, служила на все случаи жизни: в ней Юрка умывался, купался, стирал, брал воду, чтобы сварить картошку или магазинные пельмени. Из мебели в его комнате были: старенький потрепанный диванчик, небольшой квадратный стол, застеленный грязной, порезанной кухонным ножом клеенкой. Около стола стояло несколько колченогих стульев, изготовленных, видимо, еще в советское время. На гвозди, вбитые в глиняную стенку, он вешал свою одежду – зеленую фетровую шляпу, служившую ему верой и правдой круглый год, да засаленную лётную куртку. Над столом висело несколько постеров модных западных и российских рок-групп. Всё в неказистом Юркином домишке дышало классическим убожеством, если не сказать, нищетой. Так он и жил: немного у него было и всё на виду; прятал Юрка от посторонних глаз лишь футбольные программки да пожелтевшую от времени фотографию родителей – молодых и красивых. Хозяин был неказист, как и его житейские обстоятельства. Худое, в конопушках, лицо, как правило, не выражало к происходящему вокруг ни малейшего интереса. Рыжие непричесанные вихры торчали из-под неизменного головного убора. Подозрительно-недоверчивый прищур почти всегда скрывал карий цвет глубоко посаженных глаз. Юрка не читал книг, по старенькому, кем-то подаренному телевизору смотрел лишь боевики да спортивные программы; в его присутствии вежливость, образованность выглядели инородными категориями. Лишь разговоры о драках и спорте оживляли парня. Летом он днями гонял футбольный мяч, зимой на замерзшей речке сражался в хоккей. Позже увлекся боксом. У него трудно было выиграть – борьбе он отдавался весь, до конца с какой-то неистовой, порой, не совсем спортивной злостью. Из Юрки мог бы выйти хороший спортсмен, но…
Густые заросли сирени и жасмина надежно прятали его жилище от посторонних глаз. Укрывшись от жены или матери, местные мужики-алкаши, совмещавшие улично-демократические убеждения с антисанитарным образом жизни, могли здесь опрокинуть стаканчик-другой и поговорить «за жизнь». Их вовсе не смущало, что Юрке еще нет и шестнадцати – они регулярно предлагали мальцу с ними выпить. Хозяин-недоросль, которому опостылело одиночество, с радушием отворял свою ветхую дощатую дверь любому, кто в нее стучал. Вернее, никогда ее не закрывал. Постоянными гостями здесь бывали верные поклонники Бахуса: служивший некогда в авиации, а сейчас вечно пьяный уличный философ с грязными ногтями Паша; повоевавший в Афгане, отставной майор, а ныне маркёр бильярдной Виктор Иванович; бывший вратарь ташкентского «Пахтакора» дядя Саша, каким-то образом оказавшийся в наших краях. По рассказу голкипера, в одной игре он получил травму, несовместимую с дальнейшим пребыванием в спорте. Выход обуревавшим его по этому поводу горьким чувствам был найден чисто русский – он начал пить. Сперва крепко, затем беспробудно. И многие другие, которых объединяла одна общая страсть. Людей всегда что-то связывает между собой: любовь к музыке, спорту, коллекционированию. Общими оказываются идеи, беды, очереди. Юркиных же знакомых объединяла бутылка. И настолько крепки были ее узы, что, порой ненавидя друг друга, выпивохи все равно собирались вместе. У этих людей лишь два состояния: либо они преисполнены вдохновения и радости жизни или же полностью опустошены и ничтожны. А какое настроение в данный момент вмещалось в их сознание, зависело от того – есть выпить или стакан пуст.

Серая нудная пелена дождя висела над землей. Подняв воротник плаща и сунув руки в карманы, я спешил домой. Скоро на тренировку. На углу стоял печально трезвеющий патриарх местных пьяниц – дядя Саша. Капли дождя стекали по его темному лицу, изначально синего цвета куртка насквозь промокла. Вид бывшего голкипера ничего не выражал – полное безразличие ко всему происходящему. Да, собственно, никто из прохожих не обращал на дядю Сашу внимания. Он выбрал себе роль по душе – быть человеком простым и бесполезным, выражая рюмкой протест неустройству мира. Его жена, тетя Люба, давно махнула на никчемного супруга рукой: пусть живет, как хочет. Лишь изредка, – правда, безуспешно, – пыталась держать его «в узде».
Дядя Саша, совершенно не озабоченный, как к нему отнесутся окружающие, с пьяной жалостью к самому себе, уныло высился среди луж; зяблый, синий, какой-то отсыревший, словно стоял здесь очень давно. Таким его часто видели соседи, и спрос с него был минимален – пьяница. Им дядя Саша казался алкашом и бесполезным человеком, но для себя он был вполне разумен и рассудителен. «Не на что выпить? Но можно кому-нибудь попилить дрова или, в конце концов, сдать бутылки» – думал он. Что ж, наверное, это правильно, ибо всякая вещь и всякий человек, даже очевидно ничтожные, при внимательном рассмотрении приобретают черты неповторимые и уникальные.
Едва заметно кивнув на приветствие, он посмотрел сквозь меня бесцветными равнодушными глазами. Дядя Саша с тяжелого похмелья. Он вышел на улицу, по всей видимости, в надежде встретить кого-нибудь из собутыльников, но дождь нарушил его планы. Сгорбленная фигура этого человека, прислонившегося к забору, вызывала противоречивые чувства, но всё же мне было искренне его жаль. Стремительная походка спортсмена, безукоризненная вратарская выправка канули в Лету. Годы и водка брали свое: замедлился шаг, сгорбились плечи, поникли глаза. И мысли.
Через час я зашел за Юркой – пора на тренировку. Еще с улицы услышал громкий голос дяди Саши:
– Хидиаттулин (некогда защитник московского «Спартака») с левого края простреливает, я иду на перехват мяча, но сталкиваюсь с защитником, – я сотни раз слышал эту легенду, в которую искренне поверил уже и сам рассказчик, раз за разом добавляющий все новые и новые нюансы в перипетии «исторического матча», которые иногда меняли счет футбольного поединка. – Гаврилов (нападающий той же команды) на грудь принимает мяч и, не дав ему опуститься на землю, сильно с разворота бьет, – мутно сияя пьяными глазами, кричит дядя Саша. – Не знаю, как я угадал направление полета, ведь его ноги не было видно в момент удара. Сильно отталкиваюсь и в броске намертво забираю мяч. Под оглушительный рев трибун я встаю...
– … и кланяюсь, – иронизирует бывший летчик Паша, уволенный из авиации то ли по состоянию здоровья, то ли за пьянство. Он был добрым и сердечным человеком, но как это часто бывает, одновременно еще порядочным выпивохой и, как следствие, растяпой. Невзрачный внешний вид и неопределенно-невнятный возраст позволяли даже таким мальцам, как мы, называть его на «ты». Это был «вечный» Паша. Он им останется и в сорок лет, и в пятьдесят, и, думаю, даже в шестьдесят. Однако Паша не злился на это и не обижался, а лишь грустно улыбался на наше дерзкое панибратство. В душе он был такой же мальчишка, как и мы, лишь «для виду» прикрывающийся линяло-пегой гривой волос и морщинистой темной кожей.
– Ты мне, Паша, сейчас поклонишься, – угрожающе пообещал Юрка и сунул шутнику под нос костистый кулак.
 Он – самый благодарный слушатель дяди Саши. На столе стояли початые бутылки вина. Глаза дяди Саши сияли. Не обращая внимания на Пашкин сарказм, он продолжил рассказ о матче более чем десятилетней давности. Бывший футболист отчаянно жестикулировал, стучал кулаком по липкому столу, вскакивал со стула, приседал, словно готовясь к очередному прыжку. Затем неожиданно умолк – видимо, вспомнил что-то важное. Взгляд дяди Саши устремился куда-то вдаль и остановился на ядовито-зеленых, крашеные водоэмульсионной краской, стенах.
– Ну и чё было дальше, дядь Саш? – Юрка потрепал бывшего голкипера за рукав. Он несколько успокоился, хотя интонация угрозы осталась. Но дядя Саша, погрузившись в скорбные воспоминания, не услышал вопроса.
«Кто же потерял больше – футбол или искусство?». Лишь шестьдесят минут разделяли в одном лице несчастного, мокнущего под забором человека и жизнерадостного красноречивого рассказчика.
Юрка на тренировку идти не может – и это не в первый раз. Степень его опьянения была уже внушительной, но, видимо, не окончательной. Иногда задаю себе вопрос: почему он начал пить? Вероятно, от безысходности одиночества, когда рад любому человеку, посетившему тебя. А этот любой зачастую оказывался с бутылкой. Уходил один, приходило еще двое – простая неизбежность порядка вещей. Жизнь Юрки складывалась так, что вряд ли он уже сможет ее изменить.
Маркер бильярдной Виктор Иванович – сам не дурак, кстати, выпить – как-то прочитал нам прямо-таки лекцию об алкоголе и его последствиях. О том, как гармонично вписывается бутылка доброго красного вина в беседу единомышленников, порой в экстазе спора забывающих о наполненных стаканах. Едва ли можно представить любовное свидание без бокала шампанского, когда шансы стать самым красноречивым, самым сильным, самым красивым увеличиваются в десятки раз. Напиток солнца, пропущенный через фильтр человеческих рук и вдохновенья, способный совершить, казалось бы, невозможное – глупцу стать мудрее, трусу чуть храбрее, а скупому – щедрее. В самую гадкую погоду после бокала вина вдруг яркий свет озаряет свинцовое небо, и колдовское тепло вместе с кровью разливается по благодарному телу. Плевать на лужи, на мелкие холодные капли дождя, стекающие по лицу. Нет, в вине есть что-то таинственное, сверхъестественное, заманчивое. Если знать, как им пользоваться. Ты пьянеешь, поднимаешься до определенной точки, затем некоторое время паришь в благодатной неге, а когда чувствуешь, что блаженство стремительно улетучивается, и ты начинаешь раздражаться и злиться по любому поводу, то необходимо добавить глоток-другой. Если этого не сделать, будет худо. С выпивкой надо рассчитывать всё чрезвычайно точно. Если переберешь, то очень скоро отключишься или дело окончится рвотой. И в том, и в другом случае отрезвление, когда оно наступит, будет сопровождаться крайне неприятным ощущением. В отрочестве взрослые нам говорят:
– Не пей. – Или: – Не пей много.
Как-то банально говорят, неубедительно. Ведь сами-то пьют. Ты первый раз пробуешь, и состояние эйфории сменяется отравлением. С лицом цвета плесени валяешься на кровати и не можешь без содрогания даже представить себе эту жидкость. Но закон улицы неумолим: чтобы казаться взрослым и независимым, придется, превозмогая себя, прикладываться к ненавистному «стволу». Не пить… Рецепт простой, но ты им не воспользуешься. У тебя снова появится зуд выглядеть «настоящим» мужчиной. Кого-то остановили мудрые родители, кому-то встала на пути в винную лавку жена, применив свои женские хитрости и приемы. Однако далеко не всем дано однажды сказать в преисподней:
– Да, я смотрел на жизнь трезвыми глазами.
Говорят, что обычно порок вознаграждается. Получающий награду за это пристрастие довольно-таки скоро начинает отличаться от окружающих. Одежда его, судя по всему, не один день пролежала на лавочке невдалеке от грунтовой дороги. И кто ее будет стирать или гладить, когда, проснувшись, он с трудом начинает соображать, и первая же мысль становится монументальной, ничем и никем непоколебимая – сейчас же найти выпить. Пусть нет никаких шансов, ибо карманы давно пусты, никто уже не дает взаймы, да и продать нечего. Чувство самоуничтожения валит личность на обе лопатки. О работе не может быть и речи; любой встречный, особенно знакомый, воспринимается как крупная неудача. Чего не увидит сейчас этот встречный, то это взгляда алкаша – он не будет смотреть никому в лицо, пока не опохмелится. В каждом городе, в каждом районе есть место, где собираются эти несчастные. Сюда, и только сюда, идут они по утрам. Пьяницы неуютны для окружающих и совершенно непригодны для классической «приличной» жизни. Какая-то сила и солидарность объединяют этих людей – здесь они делятся последним глотком вина. Только что затравленные, избегающие любого общения, пробирающиеся сюда задворками, они, глотнув живительного зелья, мгновенно преображаются. Алкоголик живет ради этого мгновенья, когда все мысли становятся ясными и осознанными, все вокруг – лучшие друзья, которые всегда тебя поймут и поддержат. Сознание твое оттаивает, как замерзшая грязь под лучами мартовского солнца. Такая грязь страшнее всего – она затягивает, как трясина. Не дай Бог угодить в эту грязь, ибо даже выбравшись из нее, ты запачкаешь не только одежду и тело, но замараешь и душу.

IV

Что может быть лучше июньского утра? Очень немногое. Капли росы сверкали на листьях, в изумрудной траве деловито хлопотали бойкие воробьи, бодро звенели трамваи, смеялись и галдели дети, вот девушка улыбнулась (кажется мне). Хорошо! Меня завораживал ритм жизни, и я с восторгом шагал с ним в ногу. Вдруг я заметил Юрку. Со свертком в руках он спешил в парк, в бильярдную. Это место считалось самым неблагополучным в нашем районе. Собиралась здесь хулиганская элита. В бильярдной и служил маркёром наш знакомый Виктор Иванович. Интервал более чем в двадцать лет не помешал нам сблизиться. Казалось, в таком возрасте новыми знакомствами уже не обзаводятся. Тем более, столь юными.
По общему мнению – человек он хороший, хоть и бывший военный. Завсегдатаи заведения его уважали. Даже взрослые говорили о нем с оттенком почтения в голосе. За открытость и прямоту, за компетентность в политике и экономике, а главное – за умение пить и не пьянеть. Знал Виктор Иванович, гвардии отставной майор, что надо пропускать тосты, а паузы между ними делать значительными. И навеселе всегда, но никогда не пьян. Армейская выучка. Когда маркёр пребывал под хмельком, то любил рассказывать об афганской войне, на исход которой, по его мнению, он существенно повлиял. Голос у него мягкий и приятный слуху – как у священника. Трудные годы изрядно потрепали бывшего майора. Со скуластым, загорелым лицом, рукастый, тощий, он всегда был чрезвычайно подвижен. Необыкновенная худоба и невзрачность шли ему; Виктор Иванович носил их легко и с радостным достоинством, как кий у бильярдного стола. Медленно и не менее достойно пьянея, он становился словоохотлив и красноречив, в памяти своей легко отыскивая новые подробности уже не раз слышанных нами историй.
Вход в бильярдную был разрешен не всем. Личное знакомство с Виктором Ивановичем давало нам пропуск в «элитарное» заведение. Да и наши боевые успехи на субботних дискотеках не остались незамеченными. Нас здесь узнавали, и, пожалуй, уже признали. Червонец, Юрка и я иногда катали шарики, хотя понимали, что не любовь к «пирамидке» и «карамболю» собирала здешнюю публику. С утра до вечера в бильярдной тусовалась местная «блатота». Вечные пьянки с драками, разборками, а иногда и запах cannabis sativa делали это место самой заметной точкой на карте нашего участкового. Ее бы давно закрыли, но, говорят, что Виктор Иванович «заряжал» старлея.
Я зашел вслед за Юркой в подвальное помещение. Несмотря на ранний час, в нос ударил резкий запах спиртного вперемешку с табачным дымом. У входа две колоритные личности выясняли отношения. Пока лишь междометиями и языком жестов, но чувствовалось, что эта грань скоро будет преступлена. Но только на улице. Маркер не только наблюдал за внутренней жизнью вверенного ему заведения, но зачастую и вмешивался в нее, иногда меняя ход тех или иных событий.
– Вы что, хотите, чтобы нас закрыли!? – командирский зычный голос Виктора Ивановича сотрясал бильярдную. – А ну-ка, немедленно марш за двери!
Только на одном из четырех столов шла скучная, вялая игра. Небыстрыми, осоловелыми глазами соперники наблюдали за катящимися по изумрудному полю желтыми шарами. В углу на стульях кто-то спал, заглушая храпом работающий музыкальный центр. За занавеской Виктор Иванович с неизменным афоризмом открывал бутылку водки:
– Возле вина, ребята, трудно остаться без вины. – Желтый от табака, кривой указательный палец назидательно полз вверх, на некоторое время застывал, затем, одновременно соединяясь с кончиками других пальцев, спешил вниз. Превратившись в щепотку, они брали соль, посыпая ее на заранее разрезанный дольками помидор. Как всякий незаурядный выпивоха, обладал он особым южным, полным самоиронии и комических жестов юмором; и всегда это было смешно.
 Юрка и еще какой-то тип с восхищенными рожами слушали краснобая-собутыльника. Они радостно и тупо внимали его словам. Открытым мужицким взглядом он, казалось, проникал в недалеко запрятанные наши почти детские мысли. Вообще-то Виктор Иванович исключение. Для пьяницы – он слишком добрый. Ведь, чем больше выпито, тем больше злобы. Он всегда давал взаймы денег и не требовал вовремя их своевременной отдачи, делился со страждущим последним стаканом вина. Когда Пашу-летчика выставила жена, его приютил Виктор Иванович, и Паша жил у него довольно долго. Маркер любил повторять, как бы оправдывая частые возлияния:
– Пьянство – классическая беда моего ремесла.
Завсегдатаи бильярдной любили с ним выпить. Виктор Иванович был великолепным рассказчиком, балагуром. Он всегда мог объяснить явление, поступок, правительственный указ или постановление. Замедленным говором Виктор Иванович подчеркивал категоричность и неотвратимость того, что должно произойти. Маркер умел говорить о сложных вещах просто и понятно. А как он вещал о женщинах! Когда кто-либо заводил разговор на эту тему, то она, как правило, не обходилась без сальности. Виктор Иванович грустно вздыхал, словно жалея автора плоской шутки, и продолжал эту же пошлость, но ненавязчиво ее поэтизировал, возвышая женщину; в конце рассказа ее образ уже был самим совершенством. Я понимал, почему мы выбрали в попутчики Виктора Ивановича, а вот почему он выбрал нас? Может быть, у него не было другого пути?
Заметив мою агрессивность в отношении Юрки, маркер опередил меня афоризмом (сколько он их помнил на все случаи жизни?):
– Каждый изнемогает на своем собственном пути.
– Да... – не очень вежливо согласился я, – но каждый сам выбирает свой путь. Думаю, что при выборе существует лишь один вариант.
– Во-первых, с чего это ты вдруг взял, что выбранное будет единственно верным решением? – Виктор Иванович прищурился от едкого дыма «Беломора», взял свободной рукой изумрудно-зловещую бутылку и, мгновение подумав, поставил ее обратно. – Во-вторых, – он покосился на Юрку, – обычно принято говорить о социально-общественной среде, и я уверен – это первооснова. Скажу проще: будь у мужика квартира, машина, любимая работа да добрая баба, он никогда бухать не будет. Человек бывает плохим или хорошим не по своей воле, а по стечению определенных обстоятельств, – как правило, после третьей рюмки Виктор Иванович погружался в философские размышления.
Юрка молчал и зло, нехорошо так, смотрел на стол. Это значит, что сегодня кому-то не поздоровится. Юркина злость будет искать выхода на темных улицах.
– Везде грязь, неустроенность, хамство, – Виктор Иванович взял бутылку, снова выдержал паузу, но на сей раз плеснул водку на дно стакана. Пил он очень давно и был отлично осведомлен в своей алкогольной мере: когда водка уже не улучшает состояние, а стремительно его разрушает. – И ничего нам уже не переделать, потому что мы сами не знаем, чего хотим.
– Квартиру, машину, бабу. Добрую... – ехидно подсказал я.
– Не юродствуй. И не придирайся к словам. Все намного сложнее.
– Конечно, сложнее, Виктор Иванович, – я начал злиться, не понимая как выразить словами, почему кругом так много пьяниц. Пил бессребренник-бомж, которого окоченевшего нашли рано утром под забором поликлиники, и пьет миллиардер арабский шейх, пьет Паша-летчик, у которого едва ли дружат два десятка слов, и пил поэт-гений Владимир Высоцкий. Что их объединяет? Да они просто люди со своими печалями и радостями, но почему они пытались и пытаются найти утешение или ликование на дне стакана? Этого я никак понять не мог. – Но какая-то же истина есть? Или система …– похоже, я совсем запутался. Я был молод и глуп, чтобы понимать происходящее, но ощутил состояние вечного карнавала, который не прекращался в нашей суетливой жизни ни на один день.
– Истина, система, – Виктор Иванович передразнил мою интонацию. И уже более дружелюбно сказал: – Когда хоть немножко познаешь самого себя – подрастешь то есть, тогда можно будет поговорить и об истине, – улыбнулся отставной офицер. – Знаешь, почему люди с ума сходят? – не дождавшись ответа, Виктор Иванович опрокинул содержимое стакана в рот, сморщился, понюхал хлеб, и вновь его указательный палец решительно устремился вверх.
Юрка, забыв недавнюю обиду, подпёр ладонью подбородок, его подобревшее веснушчатое лицо сосредоточилось в предвкушении интересного «расклада».
– Бог нам дал доступные, важные и понятные всем позиции. Пашня, хлеб, семья, война, смерть, – вдумчивым замедленным движением Виктор Иванович поставил пустой стакан рядом с невостребованной закуской. – Живи, радуйся, наслаждайся работой, люби женщину и детей, побеждай врагов своих и чинно иди к Всевышнему на доклад. А мы пытаемся вторгнуться в недоступное нам, напрягаем свой слабый, не рассчитанный на такие нагрузки мозг. Истина, система, – маркер снова добродушно улыбнулся, давая понять, что говорит он это беззлобно, – бесконечность, четвертое измерение и прочее, прочее... Не надо это нам. Будь проще, естественней. Жизнь гораздо примитивнее, чем принято думать.
– И правда, когда я представляю бесконечность, то у меня голова начинает болеть, – сказал Юрка. Даже его заинтересовала эта тема.
– А ты не думай об этом. Думай о вине, – Виктор Иванович рассмеялся и лукаво посмотрел на меня. Он по-детски блеснул глазами, и лишь в паутинках морщин возле них чувствовалась тяжесть прожитых лет. – Важнейшим из искусств, Юра, является похмелье и способы выхода из него. Запомни это на всю жизнь.
Но Юрка не запомнил.
 
V

Невдалеке от скверика, на значительном удалении от остального жилого массива, стоял одноэтажный жилой дом, скорее даже барак. Проживало в нем несколько семей, в основном работников небольшой фабрики «Пух-перо», основной продукцией которой являлись подушки и перины. Куриные перья, перед тем как попасть в альковные принадлежности, варились в огромных алюминиевых чанах, а затем сушились в автоклавах. Фабрика, мягко говоря, воздух не ионизировала, и запах вокруг нее витал отвратительный. Когда ветер дул со стороны предприятия «Пух-перо», прогуливающиеся в скверике горожане зажимали пальцами носы и спешили ретироваться с места досуга и отдыха. Жалоб на вопиющее безобразие в администрацию города поступало не меряно. Аппаратчики всё же смогли отыскать резервы из бюджета, и вскоре технология на фабрике была улучшена – неприятный запах исчез, вернее, почти исчез. Вместе с ним улетучилась определенная атмосфера района, к которой за несколько десятилетий большинство жителей уже привыкло. Местные алкаши, выпив очередной стакан бормотухи, сетовали: «Эх, теперь курочкой не пахнет» и шумно втягивали рдеющими носами нейтральный воздух. Однако фабричная труба продолжала дымить, тем самым, сообщая горожанам, что аксессуарами Морфея они обделены не будут.
Одной из квартиросъемщиц в служебном доме была блаженная Ира. Ее душевное заболевание не являлось значительным и заметным: ну, разговаривала сама с собой, смеялась невпопад, да глаза бесновато-загадочно постоянно мерцали. Разве ж это причина человека в желтый дом упекать? С такими симптомами половина горожан может там оказаться. Ире была чуть за пятьдесят, она никогда не была замужем, но вы****ка в молодости нагуляла. Сейчас же, полная, коротконогая, с лицом рыхлым и болезненным, она мужских взглядов, – даже пьяных, – на себе не задерживала.
Ее тридцатилетний отпрыск Боря унаследовал от матушки юродивость в более значительной степени – его психическое заболевание было очевидным и сложным; более того, с каждым годом оно заметно прогрессировало. Жизнь они вели не шумную, даже неприметную, отодвинутую в угол, своей неизлечимой душевной хворью. Рыжие, давно немытые волосы, побитое оспой и шрамами, заросшее оранжевой щетиной лицо, оттопыренные крупные губы, очки с толстыми стеклами в пластмассовой оправе – всё это само по себе плохо, но ведь кроме того, Боря еще был и дурачок. Ира, а особенно ее юродивый сын являлись достопримечательностью района – их знали и стар, и млад. Блаженное семейство не забирали в психушку по причине отсутствия агрессивности и, можно сказать, даже абсолютной безобидности. Хотя женщины избегали встреч с Борей, и обходили его, на всякий случай стороной. Он отвечал им взаимностью – никогда с ними не заговаривал и даже старался не приближаться. Однако о некой заинтересованности лучшей половиной человечества сообщал мужчинам. Боря подходил к какой-нибудь парочке и, перетаптываясь с ноги на ногу, сообщал мужику:
– Я у тебя жинку отобью, – глаза его маленькие, бегающие и чуть плутоватые смотрели настороженно и внимательно – скорее всего, подсознательно юродивый догадывался, что за подобные откровения и морду могут набить. Не утруждая себя вежливой интонацией, он делал шаг назад, кивал на испуганную женщину, добавляя: – Это твоя жинка или просто так?
Но кровопролития никогда не случалось: юродивого люди в районе знали и к его заявлению относились с юмором.
– Боря, да я тебе только спасибо скажу, – отвечали мужики похохатывая. и дружелюбно похлопывали его по плечу. Блаженный на несколько секунд задумывался. Как же так – он сообщает человеку пренеприятнейшее известие, а тот лишь смеется. Набычившись, он повторял угрозу.
– Ладно, Боря, иди гуляй, – мужик слегка отталкивал его, давая понять, что разговор исчерпан, брал под руку слегка озадаченную подругу и они уходили восвояси.
Обидевшись, что его никто не воспринимает как соперника, юродивый отходил в сторону и садился на скамейку.
Возле автоматов с газированной водой собралась стайка старшеклассников.
– Боря, иди сюда, – зная, что может получиться забавное представление, они призывно махали ему руками.
Он нехотя поднялся и подходил к школьникам.
– На, выпей водички, – один из недорослей протягивал ему стакан газировки без сиропа.
Боря осторожно брал граняш и, сжимая его короткими толстыми пальцами с черноземом под ногтями, подносил ко рту. Пил медленно, не отрываясь, вливая в себя воду, как в сосуд.
– Еще будешь? – улыбаясь, спрашивал один из школьников.
Боря сводил лохматые рыжие брови к переносице. Задумывался. Если бесплатно предлагают продукт, за который надо отдавать деньги – значит, не надо отказываться. И он пил. Второй стакан, третий, пятый, восьмой … Из его глаз капали слезы, он постоянно икал от пучивших его желудок газов, вода стекала по подбородку на грудь, и всё это было очень неприятно. Боря с мольбой смотрел на подростков, качал головой, давая понять, что больше пить он не хочет. «Какие добрые ребята, им не жалко для него газировки, но как им сказать, что он уже утолил жажду»?
Но его добродетели лишь смеялись и совали юродивому очередной стакан газировки. Его организм уже отказывался принимать воду. Боря садился на асфальт, и его тошнило. От стыда и бессилья он закрывал лицо руками и плакал. Наконец, кто-нибудь из взрослых отгонял школьников, брал Борю за руку и усаживал на скамейку. Подошедшая пожилая женщина успокаивала его, поглаживая по голове. Жалела.
– Бедный Боречка … Издеваются над тобой придурки, – она потрясала кулачишком вслед удаляющимся недорослям.
Боря замирал, и скудный разум его пытался понять создавшуюся ситуацию: ведь его никто не обижал – наоборот, школьники угощали газировкой. Но у этой женщины такой приятный голос и жалобные глаза! Он ничего не понимал и начинал злиться. Раскачиваясь из стороны в сторону, блаженный плотно сжимал губы, надувал, словно хомяк, щеки и издавал пронзительный визг. Лицо его при этом становилось невероятно красным, изо рта шла пена.
Жалевшая его женщина в испуге отскакивала от юродивого и спешно крестилась. Добро тоже таит в себе опасность. Порой оно может принести больше разрушений, чем простенькое зло. Жалость сейчас была неуместна, ибо она предполагает надежду, которой не суждено осуществиться.
У Бори начинался острый невротический приступ. Он валился на асфальт, достаточно сильно бил себя ладонями по лицу, отчаянно дрыгал ногами, продолжая истошно вопить. Вокруг несчастного собиралась толпа зевак. Многие с испугом, некоторые с сожалением, а кто и с отвращением наблюдали за его муками. Кто-то мчался за Ирой. Вскоре прибегала Борина мать и, наклонившись над сыном, громко выкрикивала:
– А ну-ка хватит орать, идиот, а то в больницу сейчас отвезу.
Она всегда считала его дураком и заявляла об этом открыто и прямо. Услышав слово «больница», Боря тут же чудесным образом исцелялся. Он помнил предыдущие визиты в клинику. Это хмурые, неразговорчивые врачи, бьющие молотком по коленям и даже норовящие стукнуть им по лбу, горькие, неприятные таблетки, воздействия которых Боря боялся, а главное, болючие и частые уколы, которые приводили его в неописуемый ужас. Нет, в больницу он не хочет!
Ира брала сына за руку и помогала ему подняться.
– Ну, чего уставились? – она колючим взглядом обводила зевак. – Цирк вам здесь, что ли? Странные люди, ей Богу, – продолжала ворчать Ира и делала сакраментальный вывод о собравшихся: – Больные, наверное, вы, а не он, – она тыкала пальцем в сына. В ее голосе возникала интонация упрямого, торжествующего и, пожалуй, справедливого превосходства над угрюмо молчащей толпой.
Боря отряхивал брюки от пыли и, словно чувствуя за собой какую-то вину, опускал голову и ковылял вслед за матерью.
В непосредственной близости я увидел юродивого в бильярдной. Ради любопытства он заглянул в злачное заведение и, увидев мечущиеся по зеленому сукну шары, застыл в изумлении. Надо полагать, что эту игру он видел впервые.
– Заходи, Боря, гостем будешь, – Виктор Иванович жестом пригласил его зайти в помещение.
Потоптавшись у дверей в нерешительности, Боря всё же переступил порог бильярдной, не отрывая восхищенного взгляда от игровых столов.
– Садись, Боря на стул, в ногах правды нет, – маркер отнесся к блаженному, как к равному и совершенно здоровому человеку. И странно – тот вполне внятно и адекватно ситуации ответил Виктору Ивановичу:
– Спасибо, я постою. Так лучше за шариками наблюдать, – лицо его по-прежнему оставалось невзрачным, но что-то отталкивающее исчезло – в его словах и тем более во взгляде ощущался здравый смысл.. В этот момент Боря был невероятно спокоен и даже преисполнен некого достоинства. И вдруг я замер от внезапного открытия, которое раньше никогда не приходило мне на ум: юродивость не только душевное заболевание, а еще и искусство высшего притворства. Кроме меня и Виктора Ивановича на Борю никто внимания не обращал – посетители бильярдной были всецело увлечены игрой в «американку». Искоса наблюдая за блаженным, я испытывал приступ легкого недоумения: в данную минуту он едва ли отличался своим психическим состоянием от любого из нас. Скрестив руки на груди, живыми быстрыми глазами Боря наблюдал за желтыми шарами, с треском снующих по изумруду сукна.
Вскоре Виктор Иванович куда-то отлучился, а на одном из столов завершилась партия.
– О, Боря! – неожиданного посетителя бильярдной заметил один из завсегдатаев заведения, местный хулиган и забияка Бычок. Он поставил кий в специальную стойку и, обещая хохму, подмигнул своим приятелям. Бычок подошел к юродивому, взял его за локоть и едва ли не силой усадил на стул. Сел рядом и сам. Некоторые люди рождаются в дурном расположении духа и пребывают в нем всю жизнь. Бычок был из их числа.
– Боря, хочешь, рубль дам? – для пущей убедительности Бычок достал из кармана упомянутую замусоленную бумажку и повертел ею перед носом у блаженного.
«Рубль», – Боря задумался. «На эти деньги можно купить шоколадку «Аленка» и еще на мороженое останется. Нет, лучше шесть сдобных булочек с изюмом, мороженое и бутылку лимонада». Однако при упоминании о газировке Боря громко икнул. «Ситро не буду покупать», – он принял окончательное решение.
– Ну, так что, уважаемый, нужен тебе целковый, али нет? – Бычок прервал размышления юродивого.
– Нужен, – ответил Боря и протянул руку к заветной бумажке.
– Э, нет, – благодетель сунул рубль назад, в свой карман. – Денежку ведь заработать еще надо. – Увидев, как изменилось Борино лицо, Бычок расхохотался. – Хочешь заработать?
Не оставив намерения о булочках и мороженом, блаженный поспешно кивнул.
– Вот и молодец! – усмехнувшись, Бычок поднялся со стула и направился в туалетную комнату. Вскоре вышел оттуда, подкидывая на ладони почти целый кусок хозяйственного мыла.
– Держи, Боря, – он протянул юродивому мыло и добавил: – Ешь… Вот как срубаешь этот кусок, сразу получишь свою денежку, – Бычок снова достал из кармана рубль.
Боря взял мыло и, повертев его в руках, поднес ко рту. Нехотя откусил краешек. Сморщился. Хотел было выплюнуть, но Бычок предупреждающе поднял руку.
– Не, не, Боря, надо схавать весь кусок. Мы же договаривались …
Посетители бильярдной рассмеялись. Но некоторые, правда, их было немного, возразили против такого развлечения.
– Бычок, завязывай, – сказал кто-то из игроков. – Не хер над больным человеком издеваться.
– Да ладно, – огрызнулся «шутник». – Вам-то что? Ну сожрет он мыло, зато рубль заработает, – он сплюнул на пол и повернулся к блаженному. – Ешь, Боря, чё рот открыл, тебя этот базар не касается.
Обострять отношения с Бычком никто не стал – уж больно скандальная за ним водилась слава.
Поглядывая на окружающих тоскливо-вопросительным взглядом: может, хватит есть мыло, Боря продолжал мусолить злосчастный кусок.
Порывшись в карманах, я достал металлический рубль. Зажав его в ладони, я подошел к юродивому, взял у него из рук мыло и опустил в его карман монету.
– Иди, Боря, купи себе мороженое, – я приподнял его за локоть и слегка подтолкнул к выходу. Обрадовавшись, что его мучения закончились, блаженный шустренько заковылял к двери.
Я направился к туалету, чтобы отнести туда мыло, но меня схватил за ворот рубашки Бычок.
– Ты чё, козел, понтуешься? – его глаза сузились до щелочек, но даже так была видна выплескивающаяся из них злоба. – В табло хочешь, да?
Я дернул плечом, пытаясь высвободиться от его захвата. Бычок тут же ударил меня в голову. Попал. Я отлетел к стене, но удержался на ногах, и тут же встал в боксерскую стойку. Бычок нанес еще несколько ударов, но они все попали в мои поднятые для защиты руки. Я, как обычно, сделал шаг назад, чтобы затем неожиданно начать ответную атаку, но тут раздался громкий голос Виктора Ивановича:
– Вы что тут затеяли, разбойники! А ну-ка прекратите сейчас же, – подошедший маркер растащил нас в разные стороны. – Бычок, ты снова драку затеял? Хочешь, чтобы я заказал тебе дорогу в бильярдную? – Виктор Иванович повернулся ко мне. – А от тебя, Василий, не ожидал. Что вы не поделили?
– Мыло, – сказал кто-то из игроков. Все рассмеялись.
– Пошли, боксер, на улицу, – буркнул Бычок. – Там и поделим мыло.
– Балбесы, – Виктор Иванович прокомментировал событие и, махнув рукой, пошел к себе за ширмочку.
Мы вышли из бильярдной. Вслед за нами, понаблюдать за дракой, потянулись почти все посетители заведения.
– Василь, будь осторожен – Бычок бьет без предисловий, внезапно. Отстань от него на несколько шагов, – шепнул мне Червонец.
– И не спеши наносить удары, – добавил Юрка. – Подожди, пока он раскроется.
Чтобы не порвать и не испачкать в потасовке рубашку, я снял ее с себя и отдал Чомге. Объясняй потом родителям, откуда пятна крови. Стянул с себя футболку и Бычок.
Действительно, не успели мы завернуть за угол бильярдной, как Бычок, резко развернувшись, бросился на меня. Но нас разделяло несколько метров и, для меня его маневр не стал неожиданностью. Мой противник вхолостую рассекал кулаками воздух, а я или уклонялся от ударов или подставлял под них руки.
– Бычок, сожри мыло, а я тебе пятнадцать копеек за это дам, – усмехнувшись, сказал я. – Пачку «Примки» себе купишь.
– Ах ты, сука! – прохрипел Бычок и с удвоенной энергией стал наносить удары. Однако слишком размашистые и легко читаемые, они не представляли для меня опасности. Видя, что он не может в меня попасть, Бычок решил продемонстрировать свой коронный прием – ударить с прыжка, то есть, стремительно скакнув на противника, вложить всю силу в кулак правой руки. Но этот удар в сегодняшней драке оказался для него последним: я сделал шаг влево и ответил встречным апперкотом. Словно подрубленное деревце, Бычок рухнул на землю.
– Классно! – кто-то из зрителей прокомментировал глубокий нокаут моего соперника. – Довыпендривался Бычок.

Мы возвращались домой по одной из аллей сквера. На своей любимой лавочке сидел Боря и вдохновенно поедал очередное мороженое. Возле его ног лежали несколько пустых бумажных стаканчиков.
– Вкусное мороженое, Боря? – спросил Червонец, когда мы поравнялись с юродивым.
Он поднял чуть мутный от удовольствия взгляд, посмотрел равнодушно и даже презрительно, проявляя открытую незаинтересованность в нашем присутствии. Так глядят на новый, но бесполезный предмет. Не удостоив вопрошавшего ответом, Боря самозабвенно продолжал лакомиться мороженным.
Мы прошли несколько шагов и дружно расхохотались.

Через несколько лет я увижу Борю в странной ипостаси. Я стоял на трамвайной остановке, дожидаясь свою девушку. Передо мной прошествовала загнанная старая кляча, запряженная в повозку, которая была загружена мешками с тряпками и кипами старых газет. Упряжь ее состояла из хаотического и, естественно, неправильного сплетения ремешков, связанных бечевкой. Казалось, что неопрятный, заросший седой щетиной мужичок, сидящий на облучке является частицей этого хлама. Это был Боря. Какое-то время он ездил по улицам на уставшей от жизни лошаденке, вопя во всё горло: «Старье собираем»! Старухи выносили ветхие свои платья, в которых более полувека назад соблазняли своих умерших уже мужей. Мальчишки тащили связки пожелтевшей «Правды», да опостылые, потрепанные учебники прошлых лет. За всю эту рвань юродивый выдавал пакетики синьки, цветные воздушные шарики, коробки карандашей фабрики «Сакко и Ванцетти» и прочую дребедень.
Так Боря стал символом уходящего времени – всё уходит из нашей жизни и ничто не вечно под солнцем.

А ближе к осени – в последних числах августа – блаженного Борю убили какие-то подонки-наркоманы. Ни за что – просто ради развлечения.
Его мать, к несчастью, дожила до глубокой старости. Она щедро пудрила лицо, клала румяна на дряблые щеки, красила губы яркой помадой и надевала на голову каштановый парик. Брала в руки старинный ридикюль и неспешно прогуливалась по микрорайону. Время от времени спрашивала, идущих ей навстречу прохожих.
– Извините, вы не видели моего сына Борю?
Получив отрицательный ответ, растерянно разводила руками и вздыхала. – Обедать скоро, а он, проказник, где-то шляется.
Ира старчески шаркала по асфальту потертыми туфлями и, сгорбившись, направлялась к лавочке в сквере, где так любил сидеть ее сын.

VI

Мяч после Юркиного удара со свистом пролетел выше импровизированных футбольных ворот, стойками которых служили стволы сливовых деревьев и, сбив с веток несколько лилово-синих плодов, плюхнулся в чужой огород на грядки с рассадой. Незамедлительно, словно свисток арбитра, прозвучал пронзительный фальцет хозяйки двора:
  – Когда это кончится, ироды окаянные?! Все всходы поломали своим футболом, – она осторожно, словно бомбу, взяла мяч, который стал ее очередным трофеем.
– Я вот все родителям расскажу. – Угроза не совсем убедительна, ибо кто боится родителей в шестнадцать лет? Но, все же, понурив головы, мы нехотя побрели прочь.
– Уже за девками пора бегать, а они все мячики гоняют, – донеслось вслед.
Соседка словно прочитала наши мысли.
 Что-то непонятное творилось с нами в последнее время. После игры в футбол или купания в озере мы, причесав непослушные вихры и надев чистые рубахи, шли в парк. Шли не затем, чтобы, как раньше, кататься на аттракционах или искать с кем бы подраться, а затем, чтобы встать на главной аллее парка в круг и, передавая друг другу – для пущей солидности – единственную сигарету, созерцать проходящих мимо девушек.
Кто-либо из нас одаривал очередную жертву сальным комплиментом, и все дружно ржали. Я тогда не понимал, что происходит: мы смотрели на молодых, красивых девушек и от этого невинного наблюдения получали удовольствие, которое пытались скрыть за пошловатой юношеской бравадой.
 У соседа – шофера-дальнобойщика Кости я приобрел несколько порнографических журналов, и, время от времени, тайком рассматривал их. Я чувствовал, как горячий мед неведомого ранее желания растекался внутри моего живота. Заблудившаяся сексуальная энергия искала выхода.

Банальная фраза, банальное событие: я увидел ее. Вернее, раньше мы встречались десятки раз, но кто станет говорить о хлебе, когда он сыт? Это была Лена Котельникова, жившая по соседству со мной. Ходила она порхающей походкой, опустив голову, отчего ее светлые волосы закрывали снежно-перламутровое лицо, но когда девушка поднимала взор, то ненадолго показывала из-под длинных ресниц пронзительно-холодные голубые глаза. Свои пухлые губки она почти всегда сжимала, а когда улыбалась, то на щеках возникали очаровательные ямочки. Лена уверенно набирала утверждающуюся в ней красоту. Такой, наверное, была Ева до совершения греха. За ее подростковой угловатостью скрывалось отшлифованное предками и Природой очарование неприступной русской красавицы. Возрастной комплекс делал Лену замкнутой, стеснительной, скованной, не подозревающей, что через несколько лет мужчины, плененные ее совершенством, будут падать ниц, касаясь платья, лишь бы любым способом заполучить благосклонность этой женщины. А сейчас...
 А сейчас самое значительное лето пришло на нашу тенистую улицу, лето соблазняющее, гонящее мысли прочь и рождающее относительно скромные юношеские фантазии и желания.
 Итак, надев чистую и наглаженную рубашку, я отправился к своим друзьям, чтобы в очередной раз "приятно" провести вечер. Приятели мои уже отправились в парк, и я, насвистывая незатейливый мотив, прохаживался по остановке в ожидании трамвая. Лена неспешно шла, наклонив голову; ветер белокурыми протуберанцами вздымал ее волосы. Я полагал, что каким-то образом должен показать ей – она меня заинтересовала. Мой опыт флирта был ничтожно мал, посему я не придумал ничего лучшего, как преградить ей дорогу. Она попыталась обойти меня. Шаг вправо, шаг влево. Я синхронно повторил ее движения. И тут она посмотрела на меня. Взгляд, который разбудил мое первое чувство к лучшей половине человечества, казалось, проник в самую глубину сердца. Откуда в глазах этой четырнадцатилетней девочки столько кокетства, обещания, значительности? А может быть, я только хотел все это видеть...
 – Ты куда? – я был искренне убежден, что мой вопрос звучит вежливо.
 – Домой, – она, наконец, опустила глаза.
Запас светских вопросов был исчерпан, и я тупо уставился на матовые от пыли носки своих кросачей.
 – Ну, я пошла, – девушка ладонью прикоснулась к моему плечу.
 – Угу, – я великодушно уступил ей дорогу.
 После этого романтического знакомства видеться мы стали довольно часто. Желание "случайно" встретить друг друга, очевидно, было взаимным, так как мы регулярно сталкивались нос к носу, то в магазине, то в библиотеке, то на спортплощадке. При этом она и ее подружка Даша прыскали в ладошки и, резко развернувшись, убегали. Вскоре мы с Леночкой стали передавать друг другу письма, – на бумаге наши мысли излагались несколько яснее, – в которых в полутонах и полунамеках выражали свои едва проснувшиеся чувства. Хрустящий, пахнущий ландышами голубой конверт, с красивой картинкой в левом углу, я вскрывал дома перед сном с ощущением тихого счастья и долго еще ворочался в кровати. По вечерам, держась за руки, мы гуляли по благоухавшим от цветочного запаха улицам. Несмотря на приближавшиеся соревнования, тренироваться я стал хуже – биологический позыв оказался намного сильнее тяги к успеху. Уже тогда можно было сделать вывод, что женщина является препятствием в любом деле. Мои приятели, несколько раз увидев меня, прогуливающегося с Леной, стали посмеиваться надо мной, но я заметил, что смех этот был далеко не искренним. Возможно, они даже завидовали мне: никто из них еще с девушкой не встречался.
Вечером я заходил за своей юной пассией, и мы шли гулять по вечерним улицам или на дискотеку. Возвращались поздно – около полуночи. Мы молча стояли около ее калитки, и я не решался обнять или поцеловать Лену. Ее белеющее в темноте лицо, пахнущее цветами, было совсем рядом, но приблизиться к нему у меня не хватало смелости. Я ни разу к Лене не прикоснулся, но ночью, когда я ложился в кровать, мы с ней снова и снова убегали из скучного мира реальности в грезы и фантазии.
Однажды недалеко от дома, где жила Лена, в переулке к нам привязался пьяный мужик. Он долго, щедро наполняя свою тираду нецензурной бранью, пытался донести до нас невнятные нравоучения. Но, увидев, что слушатели с недостаточным благоговением внемлют его речи и, тем более, не боятся, а лишь улыбаются, замахнулся на меня кулаком. А вот это мужик сделал напрасно, ибо через пару секунд, после моего короткого хука, он уже неподвижно лежал на земле.
– Этот мужик работает в милиции, – сказала Лена, когда мы на несколько шагов отошли от незначительного, на мой непросвещенный взгляд, места происшествия.
– Ну и что? – спросил я. – Ведь он первый начал.
– Да нет, ничего, – пожала плечами Лена. – Я просто так сказала.
Однако всё оказалось не «просто так», а намного сложнее.

VII

  У наших соседей появилась квартирантка, и вскоре мы с ней случайно встретились на улице. Ненавязчивая бижутерия, минимум косметики делали ее заурядное лицо миловидным и даже привлекательным. У нее была короткая стрижка, лишь длинная челка почти закрывала глаза цвета финика. Нос с горбинкой и темные волосы придавали ее внешности особый шарм. Она была невысокого роста, но обладала чрезвычайно рельефной фигурой. Несколько полноватые, но не толстые ноги, как правило, украшали туфли на шпильках.
Увидев квартирантку в первый раз, дядя Саша изрек:
 – Дивчина что надо! Спереди посмотришь – обнять хочется, сзади посмотреть – хочется, чтобы обняла она. – Сегодня он лишь слегка пьян и поэтому у него хорошее настроение. – Не то, что твоя Ленка – из-за удочки не видно, – он захохотал.
Я никак не мог понять разницу, но дядя Саша докурил "Беломорину" и, смачно сплюнув на бычок, доходчиво объяснил:
 – Балда! Одно дело, когда дивчина нравится тебе, но совсем другое, – он многозначительно зацокал языком, – когда ты ей нравишься.
 – А если оба нравятся друг другу? – задал я, на первый взгляд, дилетантский вопрос.
 – Ну это... – мой более искушенный в альковных делах собеседник лишь развел руками, не находя других слов. Да и, думаю, не нужны они в данном случае.
Звали квартирантку Евгенией.
Вскоре я знал о ней очень многое. Ее жилищная хозяйка тетя Люба как-то зашла к нам на чашку чая и поделилась с мамой впечатлениями по поводу квартирантки - из их разговора я услышал, что Жене двадцать три года (на целых семь лет старше меня!), она заканчивала филологический факультет университета и жила в одном из городов края.
 – Очень вежливая, аккуратная, но странная какая-то, – соседка понизила голос до шепота, покосившись в сторону моей комнаты, – каждое утро, на рассвете, берёт ведро холодной воды, идет в сад, раздевается донага и льет эту воду на себя.
 – А, это "детка", по Иванову, – сказала мама. – Видишь, как хорошо выглядит.
 – Какая детка? Ей замуж уже давно пора, за Иванова или еще за кого, я не знаю, но пора, – соседка возмущенно бряцнула чашкой о блюдце. – Ладно, пойду, а то мой Сашка снова к своим алкашам сбежит.
Этого я пропустить не мог.
Через день, заявив маме, что мы с Червонцем идем на рыбалку, я завел будильник на четыре часа утра.
 Воздух был наполнен сладким ароматом лета. Птицы, соревнуясь, друг с другом в изысканности, пели брачные рулады. Влажный серый рассвет скрывал истинные цвета предметов и растений. Неразбавленные ночные запахи и предвкушение некой греховности наполняли мое сознание особым таинством.
Поеживаясь от утренней прохлады, я затаился в малиннике. Тихо ступая босыми ногами по тропинке, Женя подошла почти вплотную ко мне и, поставив ведро с водой на землю, сбросила с себя ситцевый халатик. Я вжался в пахнущую прошлогодними прелыми листьями траву. Шум выливаемой воды успокоил – я остался незамеченным. Первые лучи восходящего солнца, скользнув по верхушкам деревьев, осветили сад. Девушка, закрыв глаза, стояла словно Аврора; капли воды, стекая с ее тела, переливались всеми цветами радуги. Я судорожно сглотнул; сердце мое готово было выскочить из грудной клетки. Обнаженное женское тело я видел впервые. Улыбнувшись, Женя небрежно перекинула халатик через плечо и, взяв ведро, направилась к дому. Она шла не спеша, демонстрируя свои совершенные формы. Прав дядя Саша – глядя на девушку сзади, я понял разницу: действительно, захотелось, чтобы обняла она.
 Ночью я долго не мог уснуть, ворочаясь в постели – образ ее обнаженного тела не давал покоя моему возбужденному сознанию. К Лене таких бурных эмоций я не испытывал.
Подглядывать за Женей я больше не решался, боясь быть замеченным, тем более при встречах со мной она странно улыбалась.
 Как-то вечером меня окликнула соседка, сказав, что квартирантке привезли стиральную машину и надо помочь внести ее в дом. Мы с Женей занесли агрегат в ее крохотное жилище. Оно отличалось скромностью, чистотой и каким-то необыкновенным уютом. На столе, покрытом чистой белой скатертью, аккуратными стопками лежали книги и тетради. Небольшой букет чайных роз в простенькой вазочке дополнял ученическую идиллию. Кровать, застеленная розовым покрывалом, платяной шкаф, да магнитофон на тумбочке – вот и все предметы, которые составляли незамысловатый интерьер.
Женя устало выдохнула и села на стул в углу комнаты.
 – Чаю?
 – Можно и чаю, – ответил я неуверенно, перелистывая книгу, взятую со стола.
Когда после нехитрых приготовлений мы принялись за чайную церемонию, она спросила:
 – Ты слышал библейскую легенду о Сусанне и старцах? – улыбнувшись, спросила Женя.
 – Нет, не слышал, – я искренне помотал головой.
 – Неоправданно жестокая и несправедливая история о том, как двух стариков наказали за то, что они, спрятавшись в зарослях, – квартирантка на секунду задумалась, – кажется, малины, наблюдали за купающейся красавицей Сусанной, – она звонко расхохоталась. Лицо мое пылало, лоб покрылся испариной. Опустив глаза, я снова принялся перелистывать книгу и, уронив ее на пол, вовсе стушевался.
 – Да не переживай ты, я не в обиде. Более того, благодаря тебе я испытала чувство, знаешь, когда ... – она махнула рукой и взяла чашку, - нет, я, пожалуй, не смогу объяснить. Во всяком случае, сейчас.
Я взглянул на нее. В ее глазах полыхали золотые огоньки. Неловкость моя и страх куда-то исчезли.
 – А каким образом наказали этих несчастных старцев?
 – Вот таким ты мне больше нравишься, – улыбнулась Женя, – девушки одинаковы в своих пристрастиях – они обожают находчивых и смелых парней. Я подумаю, как тебя наказать, а сейчас иди, мне надо заниматься.
И когда я был уже в дверях, добавила:
 – Заходи в гости, старец.
– А сегодня вечером можно?

Мне не спалось. На свидание с Леной я сегодня не пошел и поэтому лег рано. В открытое окно бесцеремонно заглядывали сиреневые звезды. Темноту ночи наполняло стрекотание цикад. В комнате витал запах цветущих во дворе левкоев и лилий, и, казалось, аромат простеньких духов квартирантки невидимым облаком навис над моею кроватью. Сбросив простыню, я подошел к окну и спрыгнул в цветочную клумбу. Сорвал несколько георгинов и, оглядываясь по сторонам, подошел к забору. В Жениной комнате было темно. Из открытого окна призывно белели шторы. «Сначала брошу в комнату цветы, а потом залезу туда сам», – подумал я. «А может, лучше положить георгины на ее постель»? – мысли путались в моей голове. Зажав букет подмышкой, я взгромоздился на забор. В этот момент соседский пес Мальчик подпрыгнул и, злобно урча, вцепился в мои трусы.
– Не узнал, что ли, Мальчик? – цветами я пытался отбиться от собаки, однако, потеряв равновесие, рухнул обратно в клумбу. В комнате у соседки вспыхнул свет. Пригнувшись, я пробежал к своему окну и рыбкой нырнул в комнату.

– А к нам сегодня ночью воры лазили, – дядя Саша постучал папироской о коробку спичек и, глядя мне в глаза, лукаво улыбнулся.
Больше на подобные свидания я не решался. Тем более, что Женя вскоре съехала на другую квартиру.


Рецензии
Про неспособных к наукам и творчеству обычно говорят, что "сила есть - ума не надо", но встречаются и исключения из общего правила: знаменитый боксёр Попенченко был докой и в науке...

Анатолий Бешенцев   10.08.2013 01:11     Заявить о нарушении
Исключение лишь подтверждает само правило.

Василий Вялый   10.08.2013 09:08   Заявить о нарушении
На это произведение написано 38 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.