Сеня - рррядом!

                Грехи других судить Вы так усердно рвётесь,
                начните со своих и до чужих не доберётесь.
                Уильям Шекспир



       В своё время ещё древние греки сказывали, что благовидная жена каждому мужу от Господа-Бога дана!
       Правда то, или нет, так ли, иначе ли было то дело – нужно признать, что теперь про то никому доподлинно неизвестно. Но нам во всём этом занимательно вот что: по какому принципу она-то даётся - ибо всякий знает, что те даденные жёны бывают как хорошие, так и похуже. А случаются и такие скверные нравом, что не приведи Господь никому. Действительно, если девушки все у нас - Ангелы Божьи, откуда же злые жёны берутся?..
       Господа и дамы, - это я говорю ни в коем случае не в упрёк кому либо. И не к тому веду, чтоб кого осудить. Здесь ничего личного. Я исключительно с добрыми помыслами, чтоб разобраться в конце-то концов!
       Да и зачем осуждать? Ведь любой, живущий среди людей, и без того себя сам осуждает как он это умеет.
       А чтобы быть понятым правильно, вот вам в пример господа показательная история, которую я ненароком подглядел в одном вполне приличном месте.            
      
       Как-то однажды мне выпал благоприятный случай побывать в санатории на южном берегу. Лето на ту пору уже поворотило в осень и отдыхающих осталось мало, а потому и хороводится там особо-то не с кем было. Вот и приходилось по большей части на медицинских процедурах пропадать. Оно-то и понятно. Но а когда добросовестно занимаешься своим молодецким здоровьем, то день проходит на удивление быстро. Он кажется долгим только вначале, ранним утром, при восходе солнца, когда просыпаться лень. Однако потом время течёт так стремительно, как водичка колючая в циркулярном душе.
       Судите сами. Вот мы нехотя встаём с постели. Зевая и потягиваясь, в пять минут умываемся, одеваемся, и завтракать идём. Затем, сломя голову бегаем по различным процедурным кабинетам: принимаем ванны хвойные, делаем гимнастику лечебную, ингаляцию травяную, возбуждая аппетит и самочувствие хорошее, употребляем коктейль кислородный... 
       Едва справились, а там глядишь - и солнце повернуло на обед.
       И так, забывая о часах, оглянувшись, примечаешь, когда уже день почти на исходе, и незаметно вечер подоспел.

       И вот, в один из таких курортных вечеров, после обычного санаторного ужина, сделав типичные дела, компания сотоварищей в привычном составе отправилась на повседневную прогулку по набережной вдоль моря, чтобы на сон грядущий вольным воздухом подышать, вокруг поглядеть, да себя показать.

       Шествие, как всегда, возглавляла Октябрина Комунаровна. Это была высокая, розовощёкая, с красными губами, полная телом женщина в возрасте, - на вид около семидесяти лет. Она одета была в обтягивающее фигуру дорогое платье цвета тёмно-вишнёвого вина, туфли на высокой подошве и тщательно причёсана. Её глаза, всё предвидящие всегда, были расписаны по последней парижской моде. А вокруг статной шеи возлежал ожерельем прозрачный кружевной платок.
       Судя по её уверенно-руководящей походке и безусловному выражению на лице полного собственного превосходства без особого труда можно было догадаться, что самой важной персоной на планете Земля она почитала... известное дело, - только себя.
       И, конечно же, она знала цену своей красоте. Иной раз ей даже казалось, будто она похожа была на знаменитую «Мадонну» Боттичелли. Вот только в последние годы её мадонна, нечего греха таить, приметно раздобрела.
       К слову сказать, по санаторию ходили, и вполне правдоподобные слухи, что Октябрина Комунаровна обожала с любопытством будущего наслаждения налаживать среди людей различные конфликты, без зазрения совести жаловалась всякому встречному на своих родных и знакомых, и весьма охотно раздавала безжалостные замечания всем, попадающимся под её начальствующую руку: людям, деревьям, машинам...

       В полушаге от Октябрины Комунаровны, по левую руку, с покорностью, наклонив унылую голову, тихим шагом семенил худенький, бледненький, на голову ниже росточком, мужичок - Семён Карлович. Это был не кто иной как её, так сказать, достопочтенный супруг.
       Его пожилое сморщенное личико, - не столько от количества годов, сколько от супружеских обязанностей, - выражало глубокую отрешённость. На его отощавшем теле мешковато висел выдавший виды со времён покорения буржуазии костюм тёмно-зелёного цвета с малиновым галстуком. А голову, со слежавшимися редкими волосами, покрывала светлая соломенная шляпа. Она, по всей вероятности, была размером больше требуемого, потому как держалась на оттопыренных ушах, отчего они свернулись в трубочки. А когда лёгкий встречный ветерок, настоянный на запахах солёной влаги и морских водорослей, дул чуть сильнее, то шляпа тут же сдвигалась на затылок. И тогда Семён Карлович торопливо поправлял её своими сухощавыми пальцами, на одном из которых свободно скользил большой, изрядно потёртый простецкий перстень. 

       Справа от Октябрины Комунаровны шла соседка по столу, - высокая, плоских форм женщина. Она была средних лет, одета по принципу: чем старше, тем ярче. Редкие кружева на вырезе её платья прикрывали собой то, что не могло уже соблазнять. Лишь большие глаза светились лукавством, и звали эту дамочку с тощим задом - Антонина Ромадановна.

       И чуть поодаль, в нескольких шагах, следовали ещё три человека, тоже отдыхающие из того же санатория.

       Компания наша прогуливалась в тот торжественный час, когда утомлённое солнце пламенеющим шаром скатывалось к низу, зажигая особым светом небо и всё на земле, что было обращено к нему. А прекраснее того зрелища - надо заметить - нет ничего в мире! Небо было сплошь золотое. А как изумительны маленькие предвечерние облака! Озарённые закатом, плыли они, утешая взор, медленно и величаво в высоком южном небе как живые существа в блаженную даль, где жизнь воздушна и светла, легка и радостна.
       А как таинственно в лучах заходящего солнца вдали на горизонте, там, где голубой атлас моря окаймлялся тёмно-синей бархатной лентой, мерцали чудесными видениями рыбачьи судёнышки! Зрелище незабываемое! Да разве выразишь чернилами на бумаге всё то, чем полно сердце от такой красоты! Трудно описать восторг от увиденного, да и средств изящной словесности ещё у нас нет таковых...

       Тем временем компания благополучно шествовала известным маршрутом, и меж собой вела ни к чему не обязывающий разговор о разных разностях в природе. И лучи заходящего солнца струились к ним благодатным солнцепадом любви, разрумянивая их щёки.
       Постепенно беседа перетекла на тему о мужьях. И вот тогда Антонина Ромадановна, видимо запамятовавшая закон счастливой семейной жизни, гласящий: ни у кого ни о чём не спрашивай, - она, сначала в качестве вступления, завела речь о солёных огурчиках, которые она приготовляет для своего мужа особым образом. А затем, сморщив своё вежливо-загадочное лицо и пряча в прищуренных на солнце глазах потайные огоньки нескромного дамского любопытства, заискивающе улыбаясь, обратилась к Октябрине Комунаровне очень тихо, чтоб не спугнуть вопросом ответ:
       - Вы простите меня, милейшая Октябринушка, а то знаете я иногда бываю так бестактна, но можно ли вас спросить о чём-то личном: - а вы всегда отдыхаете вместе со своим мужем?
       - Ой, Антонинушка, я Вас умоляю! А отчего же нельзя об этом спросить? - волнуясь всем пышным телом и улыбаясь ямочками на румяном лице, с достоинством ответила Октябрина Комунаровна.  - Да, да-а-а, представляете, он всегда рядом со мною, - в последующий момент протяжно и несколько нараспев торжественным голосом произнесла она, при этом кладя руку на своё горячее женское сердце. И после, весьма довольная собой, добавила с тем значительным видом, который показывал, что она конечно же знает, что говорит:
       - Я люблю, когда мой многоценный супруг везде рядом со мною, потому как при такой жизни и муж иной раз может пригодиться в хозяйстве! И продолжала:
       - Да вот хоть бы и то сказать, что живучи вдвоём, друг на дружку взглянёшь и улыбнёшься, а живучи в одиночестве, на себя глядя, только наплачешься. - Хоть и худ мой муженёк и без денежных богатств, да всё ж за мужниной спиной не будешь сиротой. Ведь не в деньгах счастье людское, а в близком, родном человеке.
       - Вы святая женщина! – сказала Антонина Ромадановна.
      Октябрина Комунаровна сделала паузу. И после самодовольно обернулась через левое плечо посмотреть на одобрительную реакцию своего благоверного, как на дань, непременно ей причитающуюся.
      Но тут как на грех обнаружилось, что его на обычном месте не оказалось. К превеликой её досаде он немного отстал. Засмотрелся на то, как, лениво шаля, колыхалось вечернее море, как величаво покачивались у мола стройные, слегка золочёные солнышком, парусные яхты, как непринуждённо кувыркались в фосфористой воде дельфины, демонстрируя свои изогнутые спины. Заслушался, как издали раздавалась весёлая музыка из какого-то ресторана, и всё было светло и восхитительно в тот вечер вокруг!..
       И вот в этот миг, когда Семён Карлович с наслаждением любовался праздником жизни, вдыхал влажно-йодистый морской воздух, рассматривал красу побережья,  улыбался в сторону неба, и даже закрывал на какое-то мгновение глаза, в это самое время в красоте великолепного летнего вечера отрывисто и резко грянула властная команда:
       - Сеня, – рррядом!

       Семён Карлович встрепенулся всем телом и замер на месте. Даже уши его, большие оттопыренные, шевельнулись в испуге, и ещё плотнее свернулись в трубочки. Его стариковское сердце неистово заколотилось и потом сразу упало, а маленькие глазки, окружённые сеткой морщин, виновато начали смаргивать, как у провинившегося ребёнка, и, вскорости, слеза омочила щеку.
       А немного опамятовавшись, он, составив ноги носками внутрь, стоял и переминался от неловкости перед компанией за такое обращение с ним, силясь возникшую ситуацию скрасить неумелой улыбкой сквозь ещё не просохшие слёзы.
       И тут в мгновение ока лицо Октябрины Комунаровны из бледно-розового превратилось в огненное, а глаза невероятно широко раскрылись, выпучились, как будто хотели выстрелить. Гнев и бешенство, сплетаясь в один клубок, не замедлили обрушиться всеми своими силами на благоверного супруга её. Она остановилась, и, вне себя от ярости, коротким движением резко протянутой руки указала место, где полагалось находиться мужу. И одновременно, нервно сверкнув глазами-молниями, грудным голосом, не допускающим возражений, громыхнула на всю округу негодующий возглас, да так, что небу стало жарко:
       - Молчать! Я сссказала – рррядом!...

       Стыдливо перешепнулась с прибрежной галькою волна морская, и скисла солоноватой пеной, обессилев. И стайка чаек в испуге присмирела у одинокого причала. Свернулась роза одинокая в бутон. И солнце с ужасом глядело, не понимая, как может столько зла вместить в себя душа людская...

       Не скрою: где-то внутри я был снедаем жутким любопытством относительно того, как поступит бедняга Семён Карлович. И даже в какое-то мгновение мне показалось, что в следующую секунду он, как настоящий мужчина, охваченный порывом негодования, всячески бурно запротестует такому обращению с собой, - как это сделали бы на его месте многие.
       Да не тут-то было... В то самое время, когда я пытался предугадать реакцию Семёна Карловича, он с феноменальной прытью, - откуда только она у старика взялась, - в мгновенье ока настиг свою подругу жизни и, приняв покорно-униженный вид раскаявшегося преступника, занял указанное ему место. Его чело  покрылось испариной, голова от страха дрожмя дрожала, как мышь перед кошкой, а душа, наверное, норовила, словно поневоленая птица, вылететь из тела вон.
       Мне сделалось обидно и как-то стыдно, подумалось на этот счёт: «поел бы котик наш рыбёшки, да опасается водицы». Вполне очевидно, что не Семён Карлович в доме держит власть, а Октябрина Комунаровна над мужем верховодит как ей хочется. Во всём он из рук её глядит, не смеет выступить из её воли, всегда имеет голову с поклоном. А это уж последнее-то дело: тужить да плакать весь век ему придётся.
       Эх, беда, беда... Уж лучше в дырявой лодке по морю плавать, чем жить со властною женой...
       Так-то вот!.. 
      
       Наступила пауза... И тогда среди образовавшейся тишины Антонина Ромадановна в тоскующем настроении сначала с силой стыда и грусти громко вздохнула. И затем, немного подумав, какую бы ей наиболее благополучную линию принять в отношении Октябрины Комунаровны, вскоре сообразив, повела такую речь:
       - Нынче ведь каждый последний и тот вместо благодарности втайне потешается над тем, что мы, женщины - слабые существа, - всецело отдавая себя, из последних сил печёмся о счастье своих мужей.
       На что Октябрина Комунаровна с благодарностью к ней несколько успокоилась. Затем, охорашиваясь, пухлыми пальчиками с ямочками на изгибах, извлекла из махонькой сумочки, висевшей на серебряной цепочке через немалое плечико, клетчатый малюсенький платочек и принялась основательно в него сморкаться. Потом чуть кашлянула, чтоб голос не хрипел, и сказала с тем выражением, с которым говорят женщины, полагающие, что всегда и во всём виновны их мужья:
       - Ваша правда, милая моя лапушка! Это становится невыносимым, - с такими мужьями какие угодно нервы испортишь!
       И, обиженно посмотрев на Семёна Карловича, она досадливо повела плечом и стала колоть его своим языком:
        - Какой же ты всё-таки Сенечка стервец! - Нет бы сказал или сделал своему любимому цветику что-нибудь для радости, потешил бы свою ласточку - а ты? - Ишь, как расстроил свою девочку! - заключила она, дотрагиваясь рукой до высоко поднявшейся груди и взглядывая на небо.

       А в это время солнце лучезарное, стыдясь пред синим небосводом, решило на запад поспешно убежать. И лента золотистая далёкого заката побледнела и, багровея, стала быстро угасать. И облака вечерние, как горы, встававшие из-за моря, в быстро меркнущем свете покрывались как бы пеплом. И сразу же за днём без промежутка следовала ночь, как это всегда на юге происходит. И в потемневшем небе проявлялись звёзды первые. И полумесяц из-за деревьев выплывал. А на причале загорались огоньки, скользя по водной глади. И воздух чист был и прозрачен. И море отправлялось подремать.

       Компания наша переменила курс и возвращалась обратно в санаторий, - вечерний пить кефир. А Семён Карлович, унося на спине неоднозначные улыбки и снисходительные взгляды нечаянных свидетелей той злополучной сцены, изобразил на лице умильную любезность и молчаливо плёлся покорно-мелкими шажками рядом с нежнейшею супругою своей, едва доставая головою вместе со шляпой до её, дышащей пышностью, груди.

       Помню как сейчас - они звали и меня с собой. Но. Несмотря на удивительно прекрасную южную девицу-ночь, располагающую к душевному общению, я не пошёл. Откланялся вежливо, и не пошёл. А зачем?
       Да и кефир, говорят, в тот раз был горчинкой у них.

       А может, мне следовало им что-нибудь сказать, и попытаться что-то объяснить... И первым делом растолковать Семёну Карловичу  то, что это ведь - не жизнь!..   
       Вероятно, я так бы и поступил, если бы заметил, пусть в самой глубине его потухших глаз, хотя бы слабенький сигнал, который подавал надежду.
       Но... И я смолчал. Меня постигло горькое разочарование. Мной овладела грусть, досада... В тот вечер мне не хотелось с ними говорить, и слышать их, и видеть не хотелось.
       В тот раз я понял вполне естественную вещь: ведь для Семёна Карловича его рабская жизнь есть такова лишь потому, что именно такой вот жизни он, - вольно ли, невольно, - но фатально сам для себя же и желает. И переубеждать его в обратном, увы - всё бесполезно для него.
       Ну, скажите мне, в чём я не прав.


Рецензии
Когда-то давным давно эта вещь мне не пондррравилась.
А теперь... - теперь улыбаюсь. Почему, напишу позже. Что-то много гостей.)

Любушка 2   23.11.2018 18:51     Заявить о нарушении
Большое Вам спасибо!

Пётр Полынин   04.01.2019 14:59   Заявить о нарушении
Пётр, вот так всегда неожиданно Вы напоминаете о себе и... о моём обещании не забыть написать))
Спасибо за то, что Вы всегда рядом!

С Новым годом!!)

Любушка 2   04.01.2019 16:37   Заявить о нарушении
На это произведение написана 151 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.