Йети их мать!

Это отрывок из большого сказа.


За деревней Пахома болото тоже мхом поросло, будто ковром зелёным накрылось. Сосны редкие, вспоровши его, вылезли чахлые, чёрные. Под кустами багульника глухарка там устроилась. На островах болотных волки выводок стерегут, кормят сохатиной добытой. Медведи по клюкву туда приходят да рыбу ловить в озере, к коему и подойти-то страх – берега топкие. Неясыть сторожихой впереди ночи там пролетает, примечает всё, даже цапель, что, корягами прикинувшись, стоят в воде: «Уху-уху, - кричит, – расходитесь, темень идёт непроглядная!»

А кулик болото хвалит, только на нём и живёт, потому как других мест, небось, не знает.

Раз Пахом за клюквой повёл лекаря, коей уродилось в тот год видимо-невидимо. Наклюкались рябчики с тетеревами в тот год клюквы, наели жирные бока для боярских столов. Лежала она бусами рассыпанными – бери хоть сразу горстями, да ссыпай в котомку, не ленись. Красная, блестящая… так и хотелось набрать, да, севши на кочку, в рот насыпать, ан нет – кислая, губы скривит, щёки скосит на бок, лучше уж до дома донести, на холоде рассыпать в погребке. Зимой же, при лихорадке, сок из неё самое то, ежели употребить, скоро жар снимет. Мало кто знает, что клюквой и вшей хорошо травить: раздавить надо ягоды и, голову помазавши, оставить на час-другой. В бане гниды после клюквы сами отваливаются – вычёсывать не надо.


Одну кочку обобрали Пахом с лекарем, к другой поспешили, наполовину котомки наполнив.

- Хороша нынче ягодка! – завёл Пахом. – Крупная - одна к одной.
- Тихо! – дёрнулся лекарь ужом в сторону да и цыкнул на Пахома, к земле того прижав собою.
- Ты чего, ополоумел? – зашептал Пахом, а у самого душа в пятки ушла от страха, так крепко его лекарь схватил. – Аль медведя углядел?
- Ети ж вон, - показал на кусты.

Про етих давно знал Пахом, только сам не видел, потому глядел во все глаза, куда лекарь показывал пальцем дрожащим.

Зашуршало где-то, ветка треснула, всё ближе и ближе кто-то подходить стал. И вот уже мохнатая голова из-за ёлки показалась образиной страшной, ручищи длинные, нога широченная вылезла из грязи, другая нога за ней: чвак, чвак. Стало ясно, что ети пришли.

- Рррыыы! – прорычал, с опаской озираясь, мужик етих шерстью густой обросший. – Уарф, етидохыв. Огешав ажум ен ондив. Еттиб!
- Ру! – бабий голос раздался в ответ. – Как но енм леодан! Етизеву янем в урднут!..
- Ети! – снова лекарь молвил и заулыбался дурачком, засветился счастьем.
- Ети, ети, - закивал Пахом. – А ты не видел этих? Есть ещё те, другие… ростом пониже, с бородами и кирками. Мне батюшка про них рассказывал, что под землёй они живут, самоцветные камни стерегут… злые.
- Тихо ты со своим народным фольклором! Испугаешь!
- И что с того? Небось, грешить собираются - тьфу!
Подобрал тут Пахом шишку и в мужика лесного кинул, а после как закричит, заулюкает, руку ко рту прикладывая:
- А ну пошли отсюда, сволочи! Улю-лю! Сейчас догоню, накостыляю!
Увидавши его, поспешили лесные люди восвояси. Неповоротливые, грузные шмякнулись они раза три, пока бежали без оглядки до острова.
- За что ты их так? – полюбопытствовал лекарь, загрустивши.
- Заразу всякую они разносят – вот за что!
- Ну давай, рассказывай свои легенды, невежественный человек, - попросил Пахома.

Со времён незапамятных жили на болотах твари лесные. Как их звать-величать не знали, а коль и знали, боялись называть, чтоб не накликать беду.

Давно с ними воевала деревня. И с рогатинами на них ходили, и ямы мужики копали, чтобы изничтожить всех, только всё напрасно. Не попадались они на глаза, когда мужики входили в лес – давно напуганы ими были. Некогда ведь ети близко от деревни жили со зверями, паслись себе на лугах, никого не трогали. К людям захаживали: то улей у бортника своруют, то ночью, пришедши на огород, напакостничают, потопчут ножищами всё, что выросло… да и сбегут нехристи окаянные.

И ловили их, и били, и собаками травили – толку-то! Через год снова объявлялись по осени. Деваться им некуда было, к человеку тянулись перед зимней спячкой.

Зная повадки их, решили деревенские дозор установить, ночами ходить, бить в колотушки громко. Сберегли они урожай, а вот етих меньше стало, особливо баб. Мужики етих крепкие - выжили, а бабы померли, не наевшись перед зимой досыта, потому как на сносях все спать ложились.

Пришла весна-духовита. Вылезли ети мужики, не нарадуются теплу. Муравы пожевали, размяли косточки, подравшись меж собою, да захотели род продолжить, а не с кем – пусто в лесу, только девки деревенские бродят в веночках на головах, тонюсенькие, бледные, ровно поганки, не то, что их бабы ломовые.

Девки деревенские в лес часто ходили. Положат на пенёк хлеба горбушку для Лешего, да идут дальше, не боясь заплутать, знают, что за подношение никто их не обидит. Так-то оно так, только ежели ети не встретятся.

Взор особый у етих мужиков: раз зирнёт на девку, а та сама не своя за ним след в след потопает - куда? - сама догадку не имеет. Ни писка, ни визга - зачарованная. Удавы так на кроликов умеют глядеть.

Вертались такие девки к вечеру, ничего вспомнить не могли. Жили себе… а через некоторое время детей чёрных в их капусте находили: лохматые, ногами сучат, в ладоши хлопают.

- Ой, подкинули ребятёночка! – запричитала раз матушка девки той, что по лесу ходила одна. – Куда ж нам такого? Что люди творят? Куда, куда несут?
- Куда-куда – раскудахталась! Ети надо отдать, нам такое чудо ни к чему, у нас своих хватает! - батюшка девкин встрял в плач да вой бабский. - Небось, ети и подкинули, ети ж их мать.
А ребятёнок зубастый к девке руки протянул «Мам, мам!», да хвать её за титьку, а у той молоко сразу брызнуло – ясно стало деревенским, кто его грешная мамка.
- Ну, мой он! А вам-то что?- раскраснелась девка, завелась пружиной, того гляди накинется, глаза выцарапает за чадо своё.
- Так ты незамужняя, - напомнивши, проплевала старуха щёрбатая.
- И что с того? Ещё успею замуж выйти. Я ж ещё не целованная даже, - гордо вскинула девка косу да нос задрала.
- Дура ты, разве не знаешь, что без мужика нельзя дитё родить? Говори, с кем шашни по весне водила, признавайся, а то по миру пойдёшь, отлучу от себя! – покрутивши у виска, молвил батюшка девкин.
- Ни с кем! Само оно вышло так.

Оно и правда. Была эта девка кроткая, лицом рябая, кудлатая. Никто б из деревенских мужиков на такую кралю не позарился, потому как наследства за ней не намечалось.

Так и не созналась девка, от кого ребятёнка нагуляла.

Изловили по осени ети мужика, в клетку посалили. Сидел он да на своём тарабарском: «Я имачон охолп юлпс, умотоп отч я юлбюл… Акйаз яом!» - кричал во всю глотку да паскудно так, что даже у инока поднялась бы рука, заткнуть ему пасть кукурузиной. К ночи только утихомиривался он, поев морковки, давал храпака, будто пшеницу продавши.

Вышла девка поглядеть на него, хворостинкой легонько ткнула в плечо:
- Поверни морду-то ко мне, хочу сличить её с моим ребятёнком. Неужто, от тебя чадо нажила?
Ети молчал, молчал, а после как развернётся, обрадуется: «Акйаз яом!» - давай бить себя в грудь кулачищами, реветь медведём.

Увидавши его морду, вспомнила девка, как заманена она была взором в кусты, как насильничал он её да брык! навзничь легла. Как опомнилась, напоили её пивом холодным. Развезло девку, рассказала она про всё батюшке с матушкой по великому секрету.

- Надо твоего ребятёнка ему сплавить, пущай растит в наказанье.
Спорить девка не стала – икалось ей всё время, сама она рада была отцовской воле. Ребятёнок-то у неё не от мира сего получился: то соседского кота с колокольни скинет, крылья к тому привязав гусиные, то чурку измеряет, взвесит на безмене, да в корыто с водой опустит, а после считает на пальцах что-то, аль в небо штуковину какую запустит с хвостом из мочала. А на днях побили его шибко за хотение сигануть с дуба с холстиной в руках. Рос он не по дням, а по часам - только успевай штаны с рубахами перешивать, да миски с тюрей подавать.

Нашли ребятёнка – с огнём баловался за огородом, за ухо подвели его к родителю. Етих мужик как вскочит в клетке: шерсть дыбом, губы трубой, когти растопырены. Слезу пустил ети, к решётке прильнув мордой от старости сморщенной.

Девка ребятёнка подтолкнула – иди, мол, к родителю.

Как выпустили ети из клетки, ребятёнок к нему на спину прыг! – и поехал верхом на болото, чтоб за баловство не били. За околицей остановившись, показал он кулак сродникам и поминай как звали, сгинул, небось, на болоте с диким родителем.

А девке что? Нашла себе супружника, только не долго пожили они в счастье. Случилось ему захворать: рот молочница обложила, лишай всего опоясал, потеть стал по ночам от лихорадки, высох мужик, каждый час по большой нужде бегал… помер. Девка за другого замуж пошла, так и тот захворал и помер, третьего мужа молодого выбрала – тоже на тот свет отправился, ровно как и первые два.

Прокляли эту девку и всех девок, родивших от ети (ещё трое таких, как она нашли мальцов чёрных в капусте), ворота им стали дёгтем мазать, стороной обходить… хоть и завидными невестами те стали, с большим хозяйством.

- Что ты там перечислил? Молочница, лишай, лихорадка, снижение веса, диарея, да? – спросил лекарь.
- Ага, - кивнул Пахом. – Хвори разные к ним приставали, хоть рядом не кашляй не чихай.
- Это, уважаемый, по симптомам смахивает сильно на ВИЧ. Странно, очень странно… хорошо б анализ назначить, - задумавшись, стал лекарь ягоду дурницу есть, что росла перед ним. – Но утверждать на сто процентов, что это ВИЧ, я не могу.
- Не ешь! – сказал Пахом, шлёпнув лекаря по руке. Ягоды вверх подпрыгнувши, покатились по моху, – Дурница это, худо будет. Я раз в детстве наелся, так чуть оклемался, добравшись до деревни ползком. Лежал в конопляных зарослях, гадил. Ягоду эту на болоте есть нельзя, хоть и сладкая. Потерпи до деревни-то.
- Ах, да! – очнулся лекарь. – Знаю я про голубику, читал. Споры ядовитой багульниковой ржавчины попадают на неё, и это приводит к «пьяному» состоянию человека съевшего ягоду, к головной боли. В народе её по-разному называют: болиголов, болотная ягода, болотная черника, водопьянка, голубика, голубец, гоноболь, гонобой, гонобобель, голубель, гонобольник, голубица, дурника, дураха, дурница, пьяника, пьяница, пьяничник, пьяная ягода, синий виноград.
- И откуда ты всё знаешь?! – подивился Пахом.
- Память хорошая.
- Памятливый, значит, - сказал Пахом, хитро сощурившись, - брешешь ты всё.


Рецензии
Ольга, мне понравились ваши сказы, есть свой шарм в ваших произведениях. Легко и весело. Удачи Вам и вдохновения!

Алла Балабина   21.09.2016 16:32     Заявить о нарушении
На это произведение написано 46 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.