Детская обида

   1
   Отложив в сторону самый-самый последний документ на сегодня, Людмила Сергеевна вздохнула. Лето. Пятница. Конец рабочего дня... Где-то там, за окном, медленно пустеет, покидаемая дачными энтузиастами, Москва. А у неё на сегодня назначено ещё одно совещание – с акционерами довольно большой, но теряющей свои позиции на рынке, компании. Потребовались её экспертиза и предложения по мерам спасения.
Ближе к полуночи её ждала встреча с любимым у него дома. Этот вечер больше пугал, чем радовал её. Несколько дней назад она твёрдо решила, что спросит, наконец, сама, о том, будет ли у них совместное будущее - так как давно потеряла надежду на то, что он сам заведёт об этом разговор. Каким окажется бокал вина этим вечером: сладковато-терпким, или кисловато-горьким?
    Она кинула взгляд на бумаги, отложенные на понедельник, задержав на секунду взгляд на лежащем сверху документе. Что-то её насторожило, но она отмахнулась от начавших завязываться ассоциативных цепочек - не сейчас... Взглянула на часы.
Судя по времени, секретарша Таечка уже собирается домой. Людмила прикрыла глаза и попыталась расслабиться, используя специальную технику, которая позволяла буквально за пару минут избавиться от усталости - та хоть и не убиралась прочь, но после этих упражнений пряталась куда-то глубоко и не вылезала до позднего вечера.
Её погружение в мир тишины и покоя нарушил всё усиливающийся, непривычно сердитый голос секретарши, доносившийся из приёмной. Слов она не слышала, но чувствовалось, что та возмущённо ведёт перепалку с обладателем, вернее, обладательницей резкого и высокого голоса, напору которого уступала даже обитая кожей дверь в кабинет Людмилы.
Расслабление, которому отказали в привычной трёхминутной тишине, обиженно исчезло, мышцы снова напряглись, и Людмила вышла из-за стола и направилась к двери. Распахнув её, она увидела, что Таечка стоит почти на пороге, а на неё напирает сильно накрашенная особа неопределённого возраста. Юбка её была по меньшей мере на десять сантиметров короче, чем Таечкина мини, а может, такое впечатление создавалось, потому что дамочка была намного выше, и ноги её были невероятной длины . В глаза сразу бросалась какая-то нелепая смесь стилей, элегантно- делового и "девушки по вызову": слишком откровенный вырез блестящего люрексом топа и строгий темно-коричневый пиджак, непомерно высокие каблуки на туфлях со стразами на пряжках, и в левой руке -солидный портфель из светлой кожи, похожий на Людмилин. В правой руке у неё была тоненькая прозрачная папочка с бумагами, которой она размахивала перед носом рассерженной секретарши.
 
    - В чем дело? Что здесь происходит? - спросила Людмила, переведя взгляд с незнакомки на Таю.
- Да вот, рвётся к вам с боем на личный приём… Я не понимаю, как эта женщина просочилась сюда через охрану, и объясняю ей, что её присутствия в любом случае здесь не требуется, даже если вы и решите посмотреть её заявление, а она ничего не слушает и рвётся прямо к вам…
Посетительница, набрав воздуха, затараторила:
- Мне обязательно надо с вами лично поговорить. От этого зависит вся моя жизнь. Мне сказали, что вы - единственный здравомыслящий человек в этой конторе…
- Чушь это всё, ничего подобного, - запальчиво перебила дылду Таечка, и, поняв двусмысленность сказанного, смутилась, - в смысле, всё равно вам нечего здесь делать. И я сказала вам, что в любом случае Людмила Сергеевна уходит через пятнадцать минут на совещание.
Людмиле показалось, что во внешности посетительницы промелькнуло что-то знакомое, и прежде, чем сознание закончило быстрый перебор в ячейках памяти, с губ её сорвалось: "Вера Митина?"
- Митина-Знаменская, - в растерянности отозвалась посетительница. Уставилась на Людмилу сильно подведёнными глазами, в которых недоумение сменилось радостью узнавания, и выдохнула, почти всхлипнула: "Люська Сорокина… Ой, простите, Людмила… - посмотрела для верности на блестящую табличку на двери кабинета…- Сергеевна".
    Всё сразу окаменело в Людмиле: Вера Митина. Это Вера Митина пришла к ней с просьбой, о которой она уже знала - прочитала, вернее, только что, пару минут назад, пробежала глазами, запнувшись на имени и отбросив пытавшуюся установиться в голове связь, профессионально и моментально ухватив суть, текст того самого заявления, лежавшего сверху на её столе. То самое, которое сразу решила отправить обратно, не желая вмешиваться в дела, находящиеся в ведении кредитного отдела. Утратив от неожиданного волнения слова, она рукой указала посетительнице на дверь в свой кабинет и, проглотив маленький, неизвестно откуда взявшийся комочек горечи в горле, сказала Таечке чужим голосом: "Через пятнадцать минут я освобожусь. И принесите нам, пожалуйста, минеральной воды. Кстати, вам пора домой, Тая". Тая сердито посмотрела на нахальную посетительницу и отрицательно покачала головой, как бы не веря в то, что от той удастся так легко избавиться: «Я подожду пятнадцать минут, Людмила Сергеевна».
    Вернувшись в кабинет, она села в своё кресло, указав Вере место напротив. Это было не в её правилах: Людмила обычно беседовала со всеми за столом для переговоров, стоявшим у окна в её небольшом, но удобном кабинете. Это избавляло её от чувства неловкости. Ей всегда казалось, что общение через рабочий, начальнического вида, стол, из высокого, шефисто-удобного кожаного кресла, с сидящим на стуле или в скромном низком креслице с узкими подлокотниками, создаёт у посетителя чувство просителя. Но сейчас ей эта дистанция была просто необходима. К тому же Вера, совершенно очевидно, никакого неудобства не испытывала. Она была просто счастлива, что могущественной Сорокиной Людмилой Сергеевной оказалась знакомая детства Люська Сорокина. Вот уж повезло! И Вера своим высоким, от радости даже как-то смягчившимся, голосом, быстро-пребыстро, стараясь уложиться в отведённые ей на всё про всё пятнадцать минут, не обращая внимания на вошедшую с минералкой секретаршу, выложила Людмиле свою печальную историю, суть которой была в том, что, не получи она кредит, её, Веркина, жизнь, и жизнь её двоих детей, будет полностью поломана - она потеряет машину, квартиру, свою фирму, а с ней - и возможность заработать и вернуть кредиты: её негодяй муж проиграл чужие деньги и скрылся с остатками в неизвестном направлении, оставив ей, управляющей их совместной фирмой, долги и кредиторов на шее.
- Бизнес-то идёт хорошо, - повторяла Верка с той же убедительностью, которую хорошо помнила Людмила, - Но ведь бандиты просто не дадут мне работать, если я не верну долг этого подонка, моего бывшего мужа. Заберут всё – это ладно, но отнимут фирму, то есть возможность зарабатывать, и я никогда не встану на ноги: без квартиры, с двумя детьми…
Верка уже в третий раз, как заклинание, повторяла, что у неё замечательный бизнес, и без своего игрока-мужа она отобьёт кредит за короткое время. А если не получит, то без штанов останется, да ещё и с репутацией воровки: кто ж поверит, что она не в сговоре со своим супружником...черт бы его побрал...

    "Не помнит, ничего не помнит" – в памяти Людмилы отчетливо всплыли события почти двадцатилетней давности. "Этого не может быть. Она не помнит, что она со мной сделала".
Пятнадцать минут истекли. Людмила протянула руку за тоненькой папочкой, которую Верка держала в своей крупной руке с тёмно-фиолетовыми полосками ногтей, устрашающих своей бесконечностью, и встала, давая понять, что время истекло: "Мне пора. Я посмотрю материал и в понедельник напишу своё мнение, а решение принимать будут те, кто отвечает за кредиты". Обе знали, что мнение Людмилы будет решающим, и, счастливая, Верка Митина выбежала из кабинета, не забыв одарить секретаршу полным превосходства взглядом. А Людмила, внешне собранная, как всегда, уже доставала папку с докладом, который ей предстояло делать на собрании акционеров. Перед выходом из кабинета кинула короткий взгляд в сторону зеркала: она легко краснела, и щёки, создавая контраст с внешностью уверенного в себе аналитика, предательски пылали. Всё тот же вопрос не оставлял её: "Неужели не помнит?"


   2
   Накануне лета 1985 года в дружной семье Сорокиных что-то произошло. Люсю пугали поздние появления отца домой и молчаливость мамы, которую она никогда до этого не видела с заплаканными глазами, настораживала подчёркнутая ласковость бабушки по отношению к невестке. Люсе впервые в жизни стало страшно, что что-то может случиться с их семьёй. Она, книжная девочка и фантазёрка, рисовала себе мрачные картины будущего распада, писала грустные стихи и мрачные рассказы. Для неё не было неожиданностью, когда в один из майских вечеров, мама сказала Люсе, что им надо серьёзно поговорить. У той остановилось на миг и впервые в жизни жалобно заныло сердечко: "Папа всё-таки от нас уходит", - подумала она, и где-то внутри стало холодно и пусто. Сейчас мама скажет это, её страшные предчувствия превратятся в слова, а сказанные слова - это уже реальность. И не будет больше ничего хорошего.
Но неожиданно для неё страшные слова не были сказаны. Оказалось, что дело всего лишь в том, что ей, Люсеньке, придётся провести лето в пионерском лагере от папиного предприятия. Ни на дачу, ни на юг, ни в Прибалтику они этим летом поехать не смогут. Люся, конечно, уже вышла за рамки пионерского возраста, но для папы в институте, разумеется, сделают исключение, и её возьмут. К тому же формально ей всё ещё четырнадцать, правда? День рождения-то осенью.
Люся ни разу в жизни в лагере не была. Лето проводила обычно на даче с бабушкой, куда почти ежедневно приезжали после работы родители. Трудно было представить себе лето лучше: замечательно длинные летние дни, с хлопочущей по хозяйству бабулечкой, продолжительными обедами всей семьёй, семейными концертами с мамиными песнями под гитару, Люсиными стихами и смешными папиными историями из институтской и преподавательской жизни. Была в их посёлке и дружная, постоянно-переменная дачная компания, объединяющая совсем малышню, подростков, и даже студентов, неразлучная летом, и как будто испаряющаяся с началом осени, несмотря на дружные обещания созвониться и уж в этом-то году ни в коем случае не пропадать. Но - пропадали, чтобы с новой радостью, как ни в чём не бывало встретиться на следующее лето и оставаться неразлучными до наступления следующей осени. Даже радость от поездок в Крым и в Прибалтику с родителями немного омрачалась необходимостью расстаться с дачной компашкой почти на целый месяц раньше. "Пионерско-лагерную" жизнь Люся знала только по рассказам школьных подружек.
Рассказы страхов не внушали, но Людмила сильно сомневалась, что жизнь постоянно в коллективе будет ей по нраву.
- На всё лето? - переспросила она у мамы.
- Да, на обе смены, - как-то виновато подтвердила мама.
Люся вздохнула с облегчением: по крайней мере, развал семьи окладывается до осени. Ей и в голову не приходило, что что-то может решиться, когда её не будет дома.
- А бабушка?
- Бабушка поедет на пару недель на дачу, а потом вернётся в город и будет здесь со мной.
- И с папой?
- Ну разумеется, и с папой, - улыбнулась мама.
И Люся как-то сразу успокоилась.

   В лагере Люсе не понравилось. Она, попав сразу же в старший отряд, не смогла оценить по достоинству преимущества "взрослой" лагерной жизни. Больше всего ей не понравилось то, что все девочки отряда спали в одной огромной комнате, в которой стояло восемнадцать спартанских кроватей, с малюсенькими тумбочками, в которые ничего и положить было нельзя. Люся взяла с собой тетрадки, чтобы делать заметки о впечатлениях, но поняла сразу, что для этого у неё не будет ни времени, ни необходимой для этого возможности побыть наедине и сосредоточиться. И - засунула тетрадки обратно в чемодан, оставив в тумбочке только небольшой блокнот. Вся жизнь была расписана. Уборки, линейки, обязательный "тихий час", когда подросткам полагалось притворяться, что они спят, а попытка почитать книгу вызывала возмущение вожатой, приходившей проверить, соблюдают ли наглые переростки положенные правила. Слово "мероприятия" всегда вызывало у Люси неприятное чувство. В лагере их было много, и Люся поняла, что с чтением ей тоже придётся на лето попрощаться. Ко всему прочему её раздражали бойкие пионерские и прочие патриотические песни, обязательно крутившиеся в первую половину дня по лагерному громкому вещанию.
"Спой песню, как бывало, отрядный запевала,…"- разносилось по всей территории по нескольку раз на день. Люся, с её отменной памятью, не знала, как бы исхитриться, чтобы залезающие нахально в уши слова пламенных призывов не запоминались без её желания, оставаясь в памяти навсегда.
А не слышать было просто невозможно.
После полдника крутили попсу.

Летний лагерь предприятия по привычке называли пионерским. Там оказалось много переростков - те, кому некуда было пристроить подростков на лето, просили школьных врачей уменьшить подросткам годки в документах. А то и сами, с разной степенью аккуратности, делали необходимые поправки в школьных медицинских картах. Дети ездили в лагерь из года в год, и их возраст был хорошо известен и начальнику лагеря, и вожатым, и медсестре, тоже из года в год проводившим лето за городом: у многих были свои дети, которых тоже некуда было девать. Вот и не замечали грубых подчисток. Подростки радостно приветствовали друг друга на медосмотрах: "Ты, Димон! И тебе опять четырнадцать стукнуло?" – "А куда нам спешить? Успеем ещё состариться-то", - сам не веря в такую возможность отвечал Димон почти установившимся баритоном. "Пионер Романенко, почему небритый на линейке?"- вопрошал начальник лагеря почти всерьёз, без насмешки, под глуховатое похихикиванье остальных "пионеров".
Еда показалась Люсе невкусной, но это её не огорчало: похудеть она давно мечтала, но дома, с бабулиными пирогами и причитаниями о том, что "дитя" совсем ничего не ест, это было довольно сложно. А тут такая возможность представилась сама собой: она развозила по тарелке невкусные утренние каши, игнорировала толсто нарезанные куски сыра, колбасы, и кубики немажущегося масла, ковыряла без усердия пережаренные котлеты, отставляла в сторону подгоревшее кипячёное молоко. Люся улыбалась про себя: вот уж где можно было иначе повернуть известное выражение: ешь - не хочу. Никто и слова не скажет...

Перед вечерними танцами сочнополовозрелые девицы старательно замазывали тональными кремами взбрыки распоясавшихся гормонов. Одевались к танцам девочки старшего отряда весьма тщательно, в ход шла вся привезённая с собой полузапретная косметика, которой друг перед другом хвалились, менялись, занимали одна у другой. Менялись и одеждой, что казалось Люсе и вовсе ненормальным. Оставаться по вечерам в палате и читать не получилось. Свет там, хотя и был слабоватым, привлекал к ночи полчища жаждущих крови комаров. Так что Люся скучала - особенно сильно по вечерам, сидя на танцплощадке на задней скамеечке. Иногда разговаривала с кем-либо из нетанцующих: её никогда и никто танцевать не приглашал.

Занятия по душе всё же нашлись.
Удивив всех, а больше всех - себя саму, она, в общем-то не очень спортивная, слегка полноватая и обычно далеко не первая в спортивных состязаниях, оказалась неожиданно в числе лучших и легко вышла на второе место в общелагерном турнире по настольному теннису. Пригодились дачные навыки. Так что свободное время она проводила с ракеткой и шариком. А когда подошёл срок для мероприятия под названием "КВН", она, наконец-то почувствовав себя в своей тарелке, извлекла тетрадки из чемодана и окончательно примирилась с лагерем, увлекшись подготовкой к событию.

Соседкой её по палате была бойкая, очень высокая девчонка, для которой этот лагерь был родным летним домом. Они подружились.
Трудно было себе представить более непохожих девочек-подростков. Людмила Сорокина была внешности самой заурядной: невысокая, светловолосая, с простой стрижкой и высоким выпуклым лбом, прикрытым быстро выгорающей летом, слегка вьющейся чёлкой, с внимательными серыми глазами, скрытыми под довольно толстыми стёклами очков. У неё был небольшой нос и крупный, улыбчивый рот, едва заметные ямочки на щеках – ничего примечательного, девочка, каких много. А вот умом и уникальной памятью природа наградила её щедро. В школе она была лучшей ученицей, и за что бы она ни бралась, всё получалось у неё замечательно легко.
Вера Митина, тоненькая и длинноногая, была очаровательным подростком и обещала стать красавицей. Длинные и густые тёмно-каштановые волосы, огромные зёлёные глаза под длиннющими ресницами, идеальных пропорций носик, нежный овал лица, пухлые вишни губ. Вера тоже была отличницей в школе, хотя была скорее бойка, чем сообразительна, хитра, чем умна, нахватана, чем начитана.
Моментально распознав в Люсе зелёного новичка и домашнюю «бабушкину внучку», Вера Митина взяла её под своё покровительство, наставляла и объясняла ей неписаные правила лагерной жизни. Она, в свою очередь, с неподдельным интересом слушала Люсины смешные истории об институте, в котором работали их родители – из тех, что замечательно рассказывал Сорокин-папа своим приятелям, приходившим в гости , о школьном театре, в котором Люсе досталась роль режиссёра и сценариста, о прочитанных книгах. Веру восхищало и то, что Люся сама пишет стихи и рассказы и даже начала недавно писать роман.

По вечерам, после отбоя, вожатая гасила в палате свет, будто веря, что по команде все немедленно заснут. Как только её шаги удалялись, затевались рассказы "страшилок". Девочки по очереди рассказывали какие-то, на Люсин взгляд, идиотские истории: про поедающих собственных детей монстров, мертвяков, притворяющихся школьными учителями, про пятна на стене, оказывающиеся кровавыми потёками, разрастающимися день ото дня в соответствии с количеством убитых соседкой-медсестрой младенцев, про расхаживающие по городу руки, душащие встретившихся на их пути припозднившихся школьников и школьниц. Когда подошла Люсина очередь рассказывать ночную историю, она решилась на краткий пересказ коллинзовской "Женщины в белом". Она так заворожила девчонок своим красочным и увлекательным пересказом, что следующим вечером её попросили рассказать что-нибудь ещё. Потом – ещё. На пятую ночь Людмила почувствовала себя Шехерезадой, но возражать и не собиралась: придумывать то, как сокращать сложные романы, и рассказывать их в полной тишине и темноте, нарушаемой только слабым светом луны, просачивающимся через застиранные шторы на окнах, было значительно интересней, чем стараться уснуть, чтобы не слушать глупые страшилки.
Наконец, долгая первая смена закончилась, и Люся приехала на три дня домой. С Верой они обменялись телефонами: на тот случай, если Митина-старшая не добьётся для дочери путёвки на вторую смену.
Встретили её папа и мама вместе, и это обрадовало Люсю больше всего. Мама, правда, выглядела неважно: круги под глазами, и на лицо похудела, а сама сильно поправилась. Люся подумала, что надо будет как-то подобрать слова и объяснить маме, что она должна быть привлекательной и сексапильной, иначе папа перестанет её любить. Папа-то вон какой красивый! Хотя ничего плохого она в отношениях родителей не заметила: папа, правда, был почти неестественно к маме внимателен, и с лица его не сходило какое-то новое, озабоченное, выражение. Дома бабушка ждала с пирогами. Всплеснув руками: "Господи, поглядите только на эту худобу", - бабушка принялась закармливать любимую внучку разными вкусностями. А Люся нисколечко, даже для порядка, не сопротивлялась - вкусно-то как!

   3
   Повздыхав, Люся отправилась на вторую смену. Верка Митина, чья ухватистая мамаша всё-таки добыла с боем путёвку, стала снова, естественно, её соседкой.
Во вторую, почти не отличавшуюся от первой смены, всё было почти так же: всё те же зарядка-линейка-уборка, всё те же задорные пионерские песни до обеда и смесь попсы с официальной эстрадой после полдника. Однако в жизни палаты девочек старшего отряда появилось нечто новое. Воровство. Стали ежедневно пропадать сладости из тумбочек, косметика из той что подороже, даже кое-какие вещи. То и дело по вечерам, перед нанесением боевой раскраски, сопровождающей сборы на танцы, раздавался то тут, то там возмущённый крик: "Ой, девочки, а где мой блеск для губ? Кто-нибудь брал?" – "А кто увёл мой топ с жуком из бисера? " – И, с тенью надежды: "Отдайте!". Но почти ничего не находилось, вещи исчезали бесследно. Происходящее обсуждалось маленькими группками, члены которых подозрительно озирались, нашёптывая что-то друг другу, и замолкали, когда подходил кто-то из «чужих». Ушлая Вера обсуждала проблему с Люсей. Ту новые события неожиданно увлекли.
- Надо составить список пропавших вещей, - говорила Верке Люся. - Точно вспомнить, когда и что пропало. Потом мы сопоставим времена пропаж и информацию о том, кто на тот момент мог оказаться в палате один, - и так вычислим вора.
- Ну да, вспомнишь тут - каждый день что-то исчезает. Нет, надо посмотреть, у кого пока ещё ничего не пропало, и кому эти вещи нужны, - рассуждала Вера. - Я вот на Евсееву думаю. Они бедные, наверняка она таким образом себе к школе косметику и вещички собирает.
- Как ты можешь это говорить? - ужаснулась Люся. - Человек не виноват, пока его вина не доказана. А бедность вовсе не обязательный фактор. Тот, у кого всё есть, вполне может быть вором. А ещё есть даже такая болезнь - клептомания.
- Как-как? - заинтересовалась Вера.
Люся объяснила.
- Ну, нет, - раздумчиво протянула Верка, - не верю я в такую болезнь. Но задумалась крепко и, казалось, даже не слышала Люсины слова о том, что она может припомнить все вещи, что пропали, и даже те дни, когда это произошло: у неё была редкая, почти уникальная память.

   Проблема Люсю интересовала всё больше, и она, перестав скучать и ходить на танцы, проводила теперь время по вечерам одна, с блокнотиком и карандашом в руках. Густо намазавшись кремом от комаров, она сидела на открытой веранде, освещённой светильником, в котором из трёх ламп осталась одна - завхоза было не допроситься, и восстанавливала по памяти пропажи и списки тех, кто имел возможность совершить кражу. Строила в блокнотике таблички и схемки для нахождения вора, дополняя их самыми свежими фактами, которые не заставили себя ждать. Она увлеклась, и стала воображать себя героиней детективного романа, ведущей следствие.
   То, что у неё вырисовалось, удивило и напугало её. Неужели такое возможно? Но решение было, и только одно. Она стала думать, что при первой же краже она сможет подтвердить свои догадки, или же все её построения - просто чепуха. Она почти не замечала, что происходит вокруг, погруженная в свои мысли.
Однажды вечером очередная жертва закричала: "Мамочки мои! Пропали мои итальянские тени". Палата замерла. Итальянские тени Насти Егоровой, привезённые ей двоюродной сестрой из-за границы, были во времена тотального и всеобщего дефицита предметом зависти. Добрая Настя, общительная и совершенно не жадная, давала многим ими попользоваться, и от этого кража казалась ещё отвратительней.
Верка предложила хлюпающей носом Насте свои перламутровые, и девочки направились на танцы. Люся осталась одна, и проверив свои таблички, от радости едва не задохнулось: всё сходилось. Оставалась ещё одна сложная задача, решить которую ей было, казалось не под силу: как и кому об этом рассказать. Она вернулась к началу своих записей и озаглавила их, подчеркнув двумя чертами: "Преступление Второй смены 1985 года. Летний лагерь "Вымпел".

   Перед сном, придя из умывалки, Люся обнаружила, что блокнотик со всеми её записями куда-то с тумбочки исчез. Она огорчённо махнула рукой - ну что за рассеянность такая, до отбоя уже не успеет поискать. И продолжала оставаться в задумчивости, размышляя над тем, как бы поделикатнее обнародовать завтра своё открытие. Погасили свет, и она собиралась, как обычно в последнее время, подложить под спину подушку и полулежа продолжить рассказ начатой вчера истории. Неожиданно она увидела перед спинкой кровати фигурку. Глаза Люси уже привыкли к темноте, и она различила Настю Егорову.
- Немедленно отдавай мои тени, - обратилась к ней Настя.
- Что? - изумилась Люся.
- Не строй из себя невинность, гадина, - грубо сказала Настя. - Воруешь хорошо, а притворяться не умеешь.
В её голосе не было и следа обычной доброжелательности.
- Настя, ты что! Как ты могла такое сказать?
Люся увидела, что её кровать окружили несколько девочек, у каждой из них было что-то украдено за последние две недели. Их глаза горели недобрым огнём, светясь, как у волчат, в темноте.
- Да что вы, девочки… Как я… Зачем мне?.. Я не крашусь даже.
- Клептомания, - раздался с соседней кровати спокойный голос Верки, - это болезнь такая. И вовсе не обязательно, чтобы человек нуждался. Просто ворует, потому что натура такая.
- Ага, а в блокнотике твоём всё точно стоит: что, у кого и когда ты украла, - голос Насти Егоровой звучал по-прокурорски.
- Да я аналитические таблички строила…
- Ага, значит ты - аналитическая воровка.
- Воровка, воровка, - эхом отозвалось их разных концов. Уже и менее смелые решили присоединиться к тем, что побойчее.
- Куда ты всё прячешь, тварь, признавайся? - надвинулась на Люсю Егорова.
- Признавайся, Люська, а то ведь тебя так отделают, что родители не узнают, посоветовал кто-то, чьего голоса она не узнала.
- Не в чем мне признаваться… Как вы могли подумать?.. Я тут построила схемы и доказательства…
- Доказательства ей нужны, - к кровати подскочила тихая Евсеева, которую три дня назад Верка подозревала в воровстве. - Да она ни в жисть не признается, выпендрюга чёртова. Строит всё что-то из себя, сказочки тут нам рассказывает... Тёмную ей надо!
- Тёмную, даёшь тёмную!…
Ещё несколько человек соскочили с кроватей и громко зашлёпали босыми ногами по дощатому полу . Кто-то, щипая и царапаясь, грубо тянул одеяло Люсе на голову. Ей стало трудно дышать, посыпались неожиданно сильные удары. Она попыталась кричать, но, приглушённый одеялом, крик её вряд ли был слышан за пределами палаты, и только ещё больше раззадорил разъярённых девчонок.
- Воровка, воровка…. Сорока-воровка.
   Удары становились сильнее. Люсе хотелось свернуться в клубочек, но за ноги держали больно и цепко. Наконец ей удалось хотя бы прикрыть руками лицо. Вскоре она стала задыхаться. Было не просто больно. От злобных и оскорбительных выкриков готово было остановиться сердце. Девчонки вошли в раж, и именно их крики, а не Люсины глухие всхлипывания, привлекли внимание проходящей под окнами здания старшего отряда вожатой. Вбежав в палату, и увидев в тусклом, пробивающемся через старенькие занавески свете фонаря пустые кровати и кучу-малу в углу, она зажгла свет:

   - Что здесь происходит?
Девчонки бросились врассыпную.
Вожатая подошла к Люсиной кровати, нагнулась и приподняла одеяло. Увидев закрывающую руками лицо Люсю, она распрямилась, обвела глазами всю палату и повторила:
- Что здесь происходит?
- Тёмную воровке устроили, - с вызовом сказала из противоположного угла Настя Егорова. - И мало ещё получила! Пусть отдаёт всё, что украла. Интересно, где это она всё прячет. Надо к ней в чемодан заглянуть! Пусть всем всё вернёт.
- Вы с ума сошли, шалавы, - ужаснулась вожатая, - Сорокина - дочь замдиректора института по науке. На черта ей ваше барахло? Да и не красится она!
- Клептомания, - снова отозвалась с соседней кровати Верка. Она не принимала участия в побоях, но смотрела на вожатую с вызовом.. Увидев в глазах той недоумение, она разомкнула пухлые губы-вишенки, и снисходительно пояснила: -Это болезнь такая.

    Люся тихо плакала, не открывая глаза. Она перестала задыхаться, но её верхняя губа медленно распухала, а на нежной коже начали проступать синяки. Боли она почти не чувствовала, просто была в шоке: её до этого ни разу в жизни никто не тронул пальцем, её никто никогда так не оскорблял, она никогда не думала, что её, Люсю Сорокину, могут назвать воровкой. Почему… Как они могли…
Повернувшись снова к Люсе, и рассмотрев царапины, кровь из носа и синяки на лице и руках, вожатая накинула ей одеяло на плечи, и сказала: "Пойдем в медпункт". Люся глазами полными ужаса посмотрела на неё, потом отвернулась и выбежала из палаты. Погасив свет и прикрывая за собой дверь, вожатая на секундочку заглянула назад и пригрозила:
- Будете отвечать за побоище, шалавы!


    4
    Люся прожила в изоляторе медпункта оставшиеся до конца смены дни, отказавшись выходить даже в столовую. Набрала в библиотеке книг, и целыми днями либо читала, либо исписывала страницу за страницей блокнота, время от временя ожесточённо зачёркивая написанное. Потом выдёргивала исписанные листы и рвала их на мелкие кусочки. Бралась, было, за книгу - и вдруг снова принималась писать. Она почти не притрагивалась к еде, которую приносили в медпункт уже остывшей, в металлических судках, накрытых вафельными полотенцами. Люся была единственной, кроме врачихи и медсестры, обитательницей лагерного изолятора.

    Никто не собирался разбираться в том, что произошло. Сначала ей хотелось попросить, чтобы сообщили родителям просьбу - приехать и забрать её из лагеря, но потом, вспомнив о том, что тем сейчас не до неё, стиснула зубы и решила об этом не заговаривать. Это вполне устраивало и начальника лагеря с врачом: сообщать заместителю директора института, что его дочь у них в лагере неизвестно за что назвали воровкой и жестоко, до крови и синяков, избили, они побоялись. Единственно, что было сделано - утром следующего после «тёмной» дня начальник лагеря сам пришёл в палату старшего отряда и, вынув из Люсиной тумбочки ключ, на глазах у девочек открыл Люсин чемодан. Никаких чужих вещей там, естественно, не оказалось. Девочки в недоумении пошептались между собой, но пойти в медпункт и попросить прощения у Люси никто из них и не подумал.
Чемодан, вместе с лежавшими в тумбочке вещами и вновь откуда-то появившимся блокнотом, в котором аккуратным почерком отличницы были разрисованы схемы с раскрытым преступлением второй смены 1985 года, начальник лагеря сам принёс Люсе в медпункт. Через неделю следов от побоев ни на лице, ни на теле Люси почти не осталось, и вернувшись домой, она никому ничего рассказывать не стала. Ни родителям, ни бабушке, ни подругам.

    Долго ещё после этого она плохо засыпала: едва опустив голову на подушку, она вдруг вскакивала от страха, разбуженная, ещё не успев уснуть, приглушёнными девичьими голосами, напевающими в ускоряющемся темпе, всё громче и озлоблённее: "Воровка… воровка… Сорока-воровка…"


    5
    Люсины страхи, что их семья разрушается, оказались совершенно беспочвенными. Причина таинственных волнений взрослых стала понятной и очевидной – мама была уже глубоко беременной.
    Когда неожиданная новость обрушилась весной на уже немолодых Сорокиных, сорокатрёхлетняя Серафима Витальевна решилась рожать. Врачи не рекомендовали -здоровье её было не блестящим. Беспокоясь за жену, врачей поддерживал отец, Сергей Сергеевич. Бабушка, вставшая на сторону снохи, считала, что делать аборт грешно, и что надо положиться на волю Бога, пославшего им ребёночка. И молиться. Раздражённый Сорокин негодовал: как можно быть такими тёмными и рисковать жизнью ради не родившегося ещё ребёнка? Серафима настояла на своём. На дачу решили летом не ездить, в отпуск - тоже: раз уж решение было принято, надо было оставаться под наблюдением врачей. Люсю, посовещавшись, решили отправить в летний лагерь - свежий воздух, да и жизнь неплохо бы ей узнать поближе, не всё же в тепличных условиях жить. Поздней сенью Серафима родила без осложнений, так что у Людмилы неожиданно для неё появился младший брат.


    6
    Доклад Людмилы Сергеевны Сорокиной на собрании акционеров произвёл, как всегда, хорошее впечатление. Её аналитические презентации и умение доступно излагать методы решения сложных вопросов всегда нравились слушателям. Несмотря на такие существенные недостатки Людмилы, как несолидный возраст и принадлежность к слабому полу, её единодушно считали толковой - за то, что понимали почти всё, о чём она говорила. Но вот вечер, которому предполагалось стать решающим в её жизни, таковым не стал, а разговор о будущем был отложен до лучших времён. Традиционным и пятнично-романтическим он тоже не получился.
- Ау-у, где ты? - спрашивал любимый мужчина, видя, что Людмила мыслями совсем не с ним.
Музыка звучала, не находя у неё отклика, как будто предназначенная для кого-то другого. Вино в бокале на тонюсенькой ножке показалось ей безвкусным, таким же и долгожданный вечер.
- Люсь, ты за что-то на меня сердишься? - с тревогой спросил он, когда молчание затянулось.
- Нет, что ты, всё в порядке, - ответ прозвучал неубедительно.
    Сославшись на головную боль, Людмила вызвала такси и уехала к себе. Всю дорогу домой у неё раскалывалась голова: не от боли, от наплывших воспоминаний, казалось бы глубоко захороненных в недрах памяти. Ей надо было принять решение, а обрывки мыслей и старых стихов не складывались ни во что целое.
....спит, забывшись, детская обида, всё пройдёт с годами, всё пройдёт...горька обида, месть сладка, твоя протянута рука ко мне - для ласки, для удара? того не знаю я пока, и не узнаю....простить обиду? проглотить? иль зуб за зуб, за око – око? ну кто же может научить, как подставлять другую щёку...
    - Надо отправить в отдел, - думала Людмила, - и написать, что вопрос не мой.... но тут же, злясь на себя за слабость, такое решение отвергала: я же ей обещала написать своё мнение. Что ж, написать, что выдавать кредит не рекомендуется – тоже мнение …и Верка с детьми никогда не оправится… Написать, что кредит вполне целесообразен?... и Верка останется безнаказанной… Если правда, что всем воздаётся по заслугам, и Бог – судья, почему именно я должна принимать это решение, брать за себя ответственность за судьбу этой... предательницы и её детей?.. Почему именно мне решать судьбу человека, к которому у меня просто не может быть никакой симпатии? Потому, что у неё дети? Я тоже была тогда подростком, ребёнком, глупой, наивной девчонкой, верившей в разум и справедливость...
    Стихи про справедливость, месть и возмездие, написанные в изоляторе лагеря, были её последними в жизни стихами. Она вообще перестала сочинять. В мире цифр и расчётов, логики и аналитических построений ей стало намного уютнее, там она чувствовала себя более защищённой...
   
    Аналитический ум Людмилы Сорокиной работал, заставляя правое полушарие, не нуждающееся в компьютере или калькуляторе, производить вычисления, основанные на данных заявления Веры Владимировны Митиной-Знаменской о кредите для её предприятия. В левом полушарии, в это время сменяли друг друга картинки прошлого, в котором девочка-подросток Люся Сорокина обнимала под душным одеялом голову, защищаясь от неумелых, но сильных ударов, наносимых безжалостными глупыми подростками, и чувствовала, что её дыхание вот-вот остановится - то ли от нехватки воздуха, то ли от ранящих больнее, чем удары, слов: "Воровка, воровка". И спокойный голос в темноте: "Клептомания. Это болезнь такая ".

    7
    Секретарь соединила её с позвонившей в понедельник утром Митиной-Знаменской. Вера подчёркнуто вежливо поздоровалась. Её резковатый голос звучал так громко, что Людмила отодвинула подальше трубку:
- Госпожа Сорокина. Я хотела у вас спросить, приняли ли вы решение по моему делу?
Вера была на удивление корректно-официальна, и Людмила даже одобрительно кивнула головой, хотя никто не мог её видеть.
- Я вообще-то говоря, подобными делами не занимаюсь, уважаемая Вера… Владимировна, - так же сдержанно ответила она. - Но в порядке исключения я ваше дело посмотрела и мнение своё написала. Думаю, что его примут во внимание в отделе кредитования средних предприятий.
- Даже не сомневаюсь, что примут, - подобострастно подхватила Вера.
Люся отметила про себя, что та даже не спросила, каким было её мнение, и снова подумала: да она и впрямь ничего не помнит. И ничего не понимает. Самоуверенная идиотка. Она же не слышала ничего о том, какая - положительная или отрицательная - резолюция главного аналитика Сорокиной ушла сегодня в кредитный отдел. Верка всё так же примитивно, как раньше, воспринимает услышанное, пропуская его через свою хитрую, но тупую, голову: ровно так, как ей удобно и понятно в данный момент.
Замешкавшись на секунду и уже собираясь попрощаться, Людмила, неожиданно для себя, вдруг спросила.
- Вера, а ты помнишь, в пионерском лагере, когда мы были вместе… Там пропадали вещи у девчонок. Вора удалось найти?
- Конечно, - не задумываясь, ответила Верка, как будто ничуть не удивившись вопросу. - Это была вожатая. Её поймали за руку на следующий год. Она воровала у девчонок лучшую косметику и кое-какие вещички. А сладости - так, чтобы дети на своих подумали.
- До свидания, Вера, - сказала Людмила, и положила трубку, не дожидаясь ответа.
Щёки опять горели. Теперь ей снова надо было найти мир с собой. Жизнь рассудила. Девочка Люся была права. А кто рассудит, правильное ли решение приняла Людмила Сергеевна Сорокина?


Рецензии
Анна! - простите меня с... или... в...

Мне - очень понравился Ваш рассказ, но в категорически в себя - не понравился.

Если это ЛИЧНЫЙ дневник... - я даже не вякну ни звуком, а буду думать... - об очередном Человеке, победившем самого себя в свою же нереальность...

Пишите! У Вас получается... - на "драку" мыслей!

В Новом Вам - только личной Любви!
Остальное - неважно.

Улыбающийся Пересмешник   27.12.2015 03:01     Заявить о нарушении
Спасибо за прочтение, Пересмешник.
Нет, это не личный дневник, скорее раздумья на тему о прощении.
Я категорически не умею писать историй из жизни, особенно из собственной.

Особое спасибо за пожелание Любви: это, действительно главное в жизни.
С наступающим Новым Годом!

Анна Андерсен   30.12.2015 14:14   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 23 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.