Вчера мы проговорили два часа на семейном совете. Алексей был настойчив, спокоен и удивительно убедителен: он без тени фальши дал понять моим родителям, насколько серьёзны его намерения и как искренне его желание стать для меня надёжной жизненной опорой и крепким плечом.
Он был младше моих родителей на шесть лет. Не прозвучало дежурных расспросов от мамы о роде его занятий — она и без того прекрасно знала, кто сидит перед ней за кухонным столом. Единственное, что её по-настоящему волновало, это статус: мама напрямик спросила, планирует ли он со временем официально закрепить отношения, потому что пресловутый гражданский брак в её понимании — это в корне неправильно.
Я тут же вспыхнула до корней волос и выпалила, что если уж поднимать эту тему, то по всем негласным канонам паре нужен минимум год совместной жизни и проверки чувств, прежде чем связывать себя брачными узами.
Отец понимающе хмыкнул и с мягким укором посмотрел на маму.
— Я вот за тобой три года неотступно ухаживал, пороги обивал, прежде чем ты наконец согласилась сказать мне «да».
— Наш случай сюда совершенно не годится, Володя, — парировала мама, хотя в уголках её губ мелькнула тёплая улыбка. — Мы со школьной скамьи друг друга любили, и «да» я тебе ответила ровно в день своего восемнадцатилетия.
— И вы вместе уже… — Алексей с глубоким уважением посмотрел на мою маму.— Тридцать пять лет со дня свадьбы, — улыбнулась она в ответ.— А если считать со школьной скамьи, то все тридцать восемь, — с нескрываемой гордостью уточнил папа.
Повисла короткая, уютная пауза, нарушаемая лишь тихим шумом закипающего чайника.
— Вы уж меня простите, но я был тайным гостем в эти выходные в вашей квартире, — негромко произнёс Алексей, глядя папе прямо в глаза. — И я просто отдохнул душой среди ваших полок с книгами и раритетного винила. Наше поколение действительно читало запоем. Но больше всего меня поразило то, как ваша дочь глубоко чувствует и искренне любит классические советские картины, сколько серьёзной литературы держит в голове, как рисует, поёт, играет на фортепиано, пишет сценарии. Она у вас невероятно талантливый человек.
— Мы никогда не связывали ей руки, не запрещали познавать искусство, — мягко ответила мама. — Куда тянуло её сердце, тем она и занималась. Но семь лет классической музыкальной школы были обязательным условием. В своё время её старшая сестра, Лия, тоже окончила семилетку по классу фортепиано.— Мы твёрдо убеждены, что фундаментальное музыкальное образование формирует внутренний стержень и духовно развивает ребёнка, — веско подхватил папа.
— Абсолютно согласен с вами, — с искренней солидарностью кивнул Алексей.
В итоге родители сошлись на главном: они безоговорочно принимают его в наш семейный круг. Под конец беседы у меня и вовсе возникло поразительное чувство, будто за столом после долгой разлуки собрались старые добрые друзья. Больше всего я подсознательно боялась глухого мужского протеста со стороны папы. Но он парадоксальным образом оказался самым рассудительным и лояльным участником совета.
Маму, безусловно, поначалу царапала приличная разница в возрасте, однако колоссальный человеческий вес Алексея, его такт и неподдельная серьёзность поступков заставили её полностью сложить оружие. К тому же мама прекрасно помнила, как ещё несколько лет назад я без умолку щебетала о Мельникове, а стены моей комнаты были плотно увешаны плакатами с его киногероями. Это уже потом, затеяв масштабный ремонт со сменой планировки и покупкой новой мебели, я сняла постеры и украсила стены собственными графическими работами и картинами в багетах.
Повисла недолгая, мягкая тишина, в которой слышалось только тихое гудение холодильника и мерный перестук ложечки о край кружки. Напряжение, висевшее в воздухе в первые минуты визита, окончательно растаяло без следа.
Алексей осторожно накрыл мою ладонь под столом, едва заметно сжал её, ободряя, и снова обратился к родителям:
— Спасибо вам. За тепло, за понимание и главное — за такую дочь. Мне пора, завтра ранний вылет в Питер на вечерний спектакль, а Юле нужно выспаться перед новой сменой.
Папа поднялся первым и крепко, по-мужски пожал Алексею руку, задержав её в своей:
— Доброй дороги, Алексей. Береги её. И… заходи запросто. Пластинки ещё не все переслушали.
— Обязательно, Владимир, — открыто улыбнулся Алексей.
Мама проводила нас до двери, всё ещё чуть растерянно, но уже совершенно мирно улыбаясь. Когда за Алексеем мягко щёлкнул замок, мама повернулась ко мне, покачала головой и тихо, с глубоким вздохом произнесла:
— Ну и дела, ласточка… Кино в жизни покруче, чем на твоей съёмочной площадке.
Мы с ней обнялись, и я ушла к себе, чувствуя, как с плеч свалилась неподъёмная каменная глыба.
В пять пятнадцать следующего утра, когда я уже стояла в прихожей, готовая выскочить за порог, телефон в кармане задорно завибрировал входящим вызовом.
— Юлькер, привет! Я тут подкатил к шлагбауму у твоей арки, — раздался в трубке бодрый, насмешливый голос Чернова.
— У моей арки? — не поняла я со сна, прижимая трубку к уху плечом и торопливо затягивая шнурок на кроссовке.
— Ну да. Тут чужих не пускают, въезд закрыт. Стою аккурат возле твоего дома.
— А-а… Зачем? — опешила я от неожиданности.
— Подкину тебя до студии с комфортом и с ветерком. Давай выходи, вопросы с пристрастием потом задашь!
— Иду.
Я уже достала ключи из кармана, чтобы запереть за собой квартиру, но из комнаты навстречу вышел папа в накинутом халате.
— Я сам закрою, котёнок, беги, — тепло улыбнулся он.
— Пока, пап! — махнула я ему рукой и пулей метнулась вниз по лестнице старой пятиэтажки.
Выбежала со двора к каменной арке. У опущенной стрелы шлагбаума и впрямь урчала хищная, приземистая спортивная машина. Я поравнялась с ней, Паша перегнулся через салон и толкнул переднюю пассажирскую дверь, распахивая её передо мной. Я юркнула на сиденье и аккуратно захлопнула дверцу.
— Привет, — смущённо улыбнулась я, всё ещё удивлённая его внезапным визитом.
— Лёха вчера звякнул, попросил забрать тебя по пути. Я всё равно через Тверскую обычно летаю, — улыбнулся он, весело блеснув глазами.
— Спасибо, очень приятно.
Я перекинула через плечо ремень безопасности, защёлкнула замок и принялась с детским любопытством водить глазами по футуристичной навигационной панели. Всё внутри дышало чистокровным спорткаром — низкий кокпит, плотные кожаные ковши с боковой поддержкой, выверенная эргономика. В салоне приятно и свежо пахло чем-то терпким, цитрусовым.
Паша мягко снялся с места и шустро покатил по утренним, пустым и умытым ночной прохладой московским улицам.
— Вот он, главный плюс нашей ненормальной профессии: на смену катишь абсолютно без утренних пробок, — заметил он, плавно притормаживая у светофора на пустом перекрёстке.
— А ты вообще давно машину водишь? — поинтересовалась я, глядя, как уверенно лежат его руки на руле с анатомическими хватами.
— Ну… лет с восемнадцати, как только права в ГАИ выдали, — он бросил на меня быстрый взгляд. — А сама-то не пробовала рулить?
— Только в чистом поле, — рассмеялась я.
— Тоже неплохо для старта! Автомат?
— Механику, — гордо посмотрела я на него.
Паша глянул на меня мельком и расплылся в широкой, уважительной улыбке:
— Девочка на механике? Моё искреннее почтение!
— Ну, я только на первой скорости ползала, — честно призналась я. — У меня же прав пока нет.
— Однако прекрасно знаешь, где эта первая скорость находится и как правильно выжимать педаль сцепления, — тут же парировал он. — А девчонки сейчас вокруг какие пошли? Сядут на стерильный автомат и умудряются в двух педалях запутаться!
Я звонко рассмеялась:
— Ну, со мной этот фокус бы точно не прошёл.
— А чего права до сих пор не получишь? Дело-то нужное.
— Мне было жутко некогда всё это время, — развела я руками. — Учёба во ВГИКе с утра до ночи, съёмки курсовых, раскадровки, монтажки… Жизнь мимо пролетала.
— Понимаю, сам такой же псих, — хмыкнул он.
Он вёл машину без хамства и грубых нарушений, но ощутимо быстрее и агрессивнее, чем Алексей на своём тяжёлом внедорожнике. Спорткар будто намертво вгрызался широкими низкопрофильными колёсами в сырой асфальт и с филигранной, хирургической чёткостью закладывал крутые виражи на перекрёстках. Меня даже приятно вжимало в кресло.
— А какую тачку вообще хотела бы водить? — снова спросил Паша, когда мы уже свернули в промзону и впереди замаячил знакомый въезд к павильонам «Амедиа».
— Я бы хотела… мотоцикл водить, — мечтательно протянула я. — Вжик — и в потоке, и парковаться везде легко.
— Не-не-не! — Паша протестующе закрутил головой. — Это тебе только со стороны кажется, что всё так просто и романтично. Мотоцикл — дико опасная и безжалостная штука, особенно для девчонок. Хватит с тебя и каскадёрских тросов на хромакее! А тебе с твоим будущим звёздным статусом нужно водить как минимум «Порше».
— Ого! Я даже не думала в эту сторону.
— А ты на досуге подумай. Время есть, статус обязывает, — подмигнул он.
Мы плавно вкатились на служебную парковку через поднявшийся шлагбаум охраны и ювелирно припарковались ровно между двух жёлтых полос разметки.
Я аккуратно выбралась наружу, стараясь не грохнуть тяжёлой безрамочной дверью.
— Ух, низкая у неё посадка, конечно, — выдохнула я, поправляя рюкзак за плечами.
— Зато заметила, как она на скорости словно прилипает к полотну и как чётко облизывает любые развороты и дуги? — Паша бросил на меня взгляд с лукавой хитрецой.
— Ага, впечатляет. Динамика сумасшедшая.
— Вот за этот характер я её и люблю.
Паша поставил машину на сигнализацию, коротко пискнув брелоком.
Мы вместе прошли через стеклянную вертушку на центральной проходной, поздоровались с дежурными охранниками и бодрым шагом направились по широким, залитым ярким светом студийным коридорам прямиком к нашему съёмочному павильону. Рабочая смена начиналась на позитиве.
«Мотор» в этот понедельник был назначен на семь утра.
А мы с Павлом без двадцати шесть уже входим в кинопавильон. Нам положено быть на площадке на час раньше всей смены: грим, подгонка костюмов, разводка мизансцены и прогон диалогов. Паша галантно придерживает массивную звукоизоляционную дверь, пропуская меня вперёд. Огромный плюс сегодняшнего дня — никуда не нужно тащиться на натуру по утренним пробкам: три сцены мы весь день снимаем прямо здесь, на гигантском циклораме хромакея.
— Чисто поле, васильки… — Павел присвистывает и с профессиональным прищуром окидывает взглядом площадку, где нам предстоит разыграть драматический эпизод у просёлочной дороги.
За выходные цех художников и декораторов поработал на славу: всё лихо перекроили. Прямо посреди зелёного полотна вкатили серый от дорожной пыли внедорожник. Вокруг него редко «рассадили» пучки сухих полевых трав — причём эти пучки на деревянных подставках вполне мобильны, их можно двигать по площадке под любой ракурс оператора. Чуть в стороне замерли три добротных муляжа ёлок с мягкой, совсем не колючей искусственной хвоей. Их основание тоже на скрытых роликах — перекатывай, куда душа режиссёра пожелает.
— Наша сцена с побегом и обезвреживанием своих же на задании, — подмечаю я, прикидывая в голове траекторию движения камеры.
— Значит, будут эпизодники? — уточняет Паша. — В количестве двух штук?
Я молча киваю.
— Ну ладно, пошли в костюмерку, боец. Ещё слова повторить надо и всё поле шагами отмерить, — он по-свойски сгребает меня рукой за плечо и вместе со мной буквально влетает в тепло костюмерного цеха.
— Привет, девчонки! — громко здоровается Павел прямо с порога.
Он с ходу расстёгивает свою куртку и бросает её на кожаный диван.
— Всем доброе утро, — улыбаюсь я нашим бессменным феям гардероба.
— Добре, добре, ребятки. Ваши оперативки уже ждут вас. Юльчик, вот твоя броня, — Мария снимает плечики и аккуратно расчехляет плотный чёрный чехол с моей формой оперативника. — Разберёшься сама с застёжками?
— Угу-м, — я перекладываю форменную одежду на диван, присаживаюсь рядом и начинаю переодеваться.
Павлу тут же выдают его комплект. Он без лишних церемоний моментально разоблачается до боксеров и чёткими, доведёнными до автоматизма движениями натягивает плотные тактические штаны карго и чёрную футболку. Ловко заправляет её за пояс, следом одевает тактическую чёрную куртку и садится обуваться.
Я копошусь чуть медленнее. Натягиваю форму, заправляю край футболки за ремень, но в следующую секунду хлопаю себя по лбу: сейчас же звуковики придут вешать скрытые петлички прямо на тело!
— Ты чего зависла, Юлькер? Не проснулась ещё? — бросает на меня быстрый взгляд Павел, замечая, как я торопливо выдёргиваю футболку обратно из-под штанов и со вздохом плюхаюсь на диван, чтобы зашнуровать тяжёлые берцы.
— Петлички же ставить будут, — напоминаю я.
— А, точняк! — Паша машинально суёт концы шнурков внутрь берцев и расстёгивает куртку.
Он бросает на меня придирчивый взгляд, пока я вяло вожусь со своими ботинками.
— Боец, ну кто ж так оставляет болтаться шнурки? — он решительно опускается на одно колено прямо передо мной, отстраняет мои руки и перехватывает инициативу, резко и мощно утягивая тугую кордуровую шнуровку на моих тактических берцах.
— Эй, ты куда так зверски стягиваешь?! — я в шутку пытаюсь отобрать у него концы шнурка. — Я же кросс в них бегать не собираюсь! Ноги онемеют.
— Такой уставной порядок, боец, — снисходительно хмыкает он. — Сначала туго затянула, потом фиксируешь глухим двойным узлом, и вот сюда, за голенище, аккуратно заталкиваешь.
Он ловким движением прячет торчащие петли внутрь берца и смотрит на меня снизу вверх с лукавой усмешкой.
— Ты же сама в книге помнишь, что написала?
— Что именно? — хмурюсь я.
— Что Максу на том злополучном острове некогда было возиться с узлами, и он шнуровку прямо ножом срезал, когда наёмники открыли по нему прицельный огонь. Помнишь?
— Помню, конечно.
— Ну так вот это ровно про это самое! В настоящем спецназе развязавшийся на бегу шнурок — это автоматический провал операции и пуля в лоб.
Паша переключается на мой второй ботинок, за считанные секунды намертво вяжет второй тугой узел и так же ювелирно убирает концы внутрь за кожаный язычок:
— Готово. Вставай, проверяй.
— Ладно-ладно, убедил, товарищ инструктор, — сдаюсь я со смехом.
Я поднимаюсь на ноги и пару раз притоптываю массивными подошвами по линолеуму, оценивая фиксацию голеностопа: сидит действительно намертво, ногу держит как влитой.
Павел тоже встаёт во весь рост, расправляет широкий тактический ремень на бёдрах и выуживает из кармана куртки телефон, бросая взгляд на экран.
— Надевай куртку и дуй на грим, Юлькер. Нам с тобой ещё по этому «полю» с текстом в зубах пробежаться надо, тайминг горит, — командует он тоном заправского второго режиссёра и первым широким шагом выходит из костюмерной.
Я хихикаю, качаю головой от его неиссякаемого напора и так же достаю свой смартфон из кармана куртки, проверяя рабочие чаты. Тяжёлый бронежилет благоразумно оставляю висеть на плечиках — всё равно звуковики будут цеплять базы микрофонов.
— Деловой какой, поглядите на него, — Мария с тёплой улыбкой смотрит вслед исчезнувшему в коридоре Паше.
— Не то слово, истинный командир роты, — улыбаюсь я костюмерам, направляясь к выходу. — Я разгрузку пока у вас оставлю, Маш. С грима вернёмся и сразу наденем начисто.
— Да-да, беги, Юлечка, гримёры уже кисти приготовили!
Паше сегодня на гриме дел на пару минут: всего лишь слегка убрать жирный блеск со лба и припудрить Т-зону. А со мной возни куда больше: снова натягивают каштановый парик, подкрашивают тёмным карандашом мои натуральные светлые брови, наносят лёгкий корректирующий тон и увлажняют губы нейтральной гигиенической помадой, чтобы в кадре они не казались обветренными и сухими.
Оля, мой верный ассистент по актёрам, впархивает в гримёрку и протягивает нам с Пашей свежераспечатанные выборки на сегодняшнюю смену.
Я бегло пробегаюсь глазами по строчкам и едва сдерживаю вздох. Ничего себе сценарная комната словесной руды накидала! В моей изначальной книге диалог был куда лаконичнее и суше. Сижу, лихорадочно заучиваю реплики, пока Роза колдует расчёской над моим париком.
— Слушай, а мне как снайперу группы распущенные пряди мешать не будут? — критически разглядываю я своё отражение в зеркале. — Оптика, прицельная планка, ветер… Я бы убрала волосы в строгий хвост.
— Абсолютно резонно, — согласно кивает Роза. — Я Белле перед сменой ровно то же самое говорила.
— А эти уберутся? — с сомнением смотрю я на гримёра сквозь зеркальное полотно.
— Давай попробуем прихватить.
Она ловко присобирает прядки на затылке, но каркас начинает предательски топорщиться, обнажая краевую линию сетки у висков.
— М-да… Давай хотя бы верхнюю часть подколем, — предлагаю я, видя, что классический хвост здесь не держится.
Роза пробует перехватить верхние пряди тонкой резинкой, оценивает результат и качает головой:
— Подожди, Юль. Был у меня в запасниках ещё один парик — тоже тёмный, но изначально с собранными в тугой хвост волосами. Сейчас быстро подберу, — говорит она и выскальзывает из гримёрки.
Я машинально заправляю пряди парика за уши и снова утыкаюсь носом в листы выборки, шевеля губами.
— Вучко, выучила? — Паша поворачивает своё гримёрное кресло ко мне. Мы сидим за соседними столиками в одну линию.
— Ну, так…, — отзываюсь я.
— Давай прямо сейчас своими словами прогоним сцену побега, — предлагает он, прищуриваясь. — Чтобы на площадке язык не спотыкался.
Я откладываю текст, собираюсь с мыслями, поднимаю на него взгляд и мгновенно включаюсь в образ:
— Не поздно ещё вернуться…
Паша тут же кладёт свои листы на столик, выпрямляет спину, и выражение его лица кардинально меняется — перед ним больше не Юля, а Лера, боевой товарищ. Девчонки-гримёры из новеньких у соседних зеркал синхронно замирают и удивлённо оборачиваются на нас.
— Ты готова пожертвовать этими людьми? Детьми? — его тяжёлый, упрекающий взгляд буквально пригвождает меня к креслу.
— Нет, конечно, нет! — резко мотаю я головой.
— А скольких невинных мы могли убить под маской террориста? Ты об этом не подумала? — голос Паши становится глухим, взгляд опасно темнеет.
— Ты упрекаешь меня в этом?! — вспыхиваю я и с глухим, звонким стуком опускаю ладонь прямо на столешницу. — Это наша работа, Макс! Мы не задавали лишних вопросов. Он наш прямой командир!
— Мы не задавали вопросов… — горьким эхом отзывается он, опуская подбородок.
— И насколько нас теперь хватит, Макс? На год? На полгода? Он всё равно достанет нас из-под земли. Ты же прекрасно знаешь его хватку — он никогда не остановится. Он будет рыть носом, пока не найдёт!
— Успокойся. Мы найдём выход.
— Выход, Макс?! — я горько усмехаюсь, качая головой. — Итог для дезертиров всегда один: пуля в затылок и безымянная яма в лесу.
— Но за эти полгода или за этот год, Лера, мы постараемся освободить как можно больше тех, кого он прямо сейчас держит на мушке, — чеканит он с яростной, фанатичной верой в глазах. — Мы просто обязаны это сделать. Если не мы — то кто тогда?!
Я замираю, смотрю на него секунду… и морок мгновенно рассеивается.
— Твою дивизию… Как же, чёрт возьми, много они нагородили пустого пафосного текста в этой несчастной сцене! — в сердцах вырывается у меня волна тихой режиссёрской ярости.
Павел не выдерживает серьёзной мины и громко прыскает со смеху на всю гримёрку:
— Юлька, блин!.. Расколола на кульминации!
В этот момент дверь распахивается, и в комнату возвращается запыхавшаяся Роза с пластиковой подставкой в руках:
— Нашла! Прекрасный вариант для тебя, дорогая. Давай скорее примерим.
Она аккуратно стягивает с меня короткое каре и натягивает новый парик — того же холодного каштанового оттенка, той же длины, с чёлкой, но с забранными волосами в плотный низкий короткий хвостик.
Я критически оглядываю себя в отражении и с облегчением киваю:
— Ну вот, совсем другое же дело! И оптике волосы не помешают, и при резких движениях пряди на лицо не липнут. Настоящий боевой снайпер.
— Согласна, образ стал куда собраннее и жёстче, — подтверждает Роза, закрепляя невидимки.
— Надо будет Жене на площадку маякнуть о смене имиджа, чтобы без киноляпов по сценам было, — замечаю я через зеркальное полотно, глядя на гримёра.
Роза понимающе кивает.
К нам в гримёрку заглядывают звуковики. Ловко, не теряя ни секунды, заводят тонкие кабели и лепят капсюли петличек прямо к телу под низ футболок. Я аккуратно заправляю низ футболки за пояс штанов и затягиваю тактический пояс, чтобы ничего не натягивалось. Застёгиваю на кнопки куртку, и мы с Пашей снова шагаем в костюмерный цех.
Там начинается финальная фаза экипировки: нам навешивают остальное снаряжение. Правое бедро плотно обхватывает тактическая кобура с пистолетом, фиксируясь тугими ремнями вокруг ноги. На шею ложится обруч ларингофона. Тонкий провод наушника я пока в ухо не вставляю, оставляя свободно свисать до ключицы.
Костюмеры затягивают на мне тяжёлый разгрузочный бронежилет, регулируя боковые липучки, надевают на руки беспалые тактические перчатки с кевларовыми накладками на костяшках.
Уже отдельный человек, отвечающий за оружие на съёмочной площадке, по имени Данил, вручает мне длинную винтовку с массивным оптическим прицелом. Её ремень вешает мне на плечо. Нижний край дульного среза достаёт мне до самой щиколотки.
— Ещё бы знать, как этой артиллерией профессионально пользоваться… — скептически бросаю я, критически оглядывая своё отражение в ростовом зеркале.
— Чуть позже я покажу вам механику винтовки, — отвечает мне Данил. Я киваю.
Паша тем временем в одно отточенное, красивое движение сбрасывает магазин своего пистолета, ловит его ладонью и с глухим металлическим щелчком загоняет обойму обратно в рукоять. Настоящий профи. Я свой пистолет из набедренной кобуры даже вынимать не пытаюсь, чтобы случайно не выронить.
Запихиваю смартфон в боковой карман форменных штанов карго, туда же плотной трубочкой скручиваю распечатку со своими словами, и мы вместе с Пашей направляемся в съёмочный павильон.
Возле края декорации уже переминаются два эпизодника. Взрослые, рослые, фактурные мужики — чистый киноспецназ. Кто бы сомневался! В группу силовой ликвидации Марка хиляков не берут по определению. Завидев Павла в полной боевой выкладке, они тут же расплываются в улыбках и наперебой просят автограф звезды.
Паша коротко хмыкает в кулак:
— Давайте, пацаны, сначала честно отыграем смену, а потом хоть чаи гонять будем, — и галантно придерживает мне проход между осветительными стойками. Парни с пониманием и неподдельным уважением кивают, отступая на шаг.
Мы выходим из прохода и сразу идём к столу режиссёрской группы возле плейбека. Я вытаскиваю телефон из кармана, кладу его на край столешницы, перевожу в беззвучный режим и показываюсь нашему скрипту.
— Привет, — киваю я Жене. — Зафиксируй у себя, что в этих сценах я строго с хвостиком.— Решила сменить имидж бойца? — с улыбкой оценивает он мой новый вид.
— Логично же, что длинные пряди снайперу только мешать будут. Ветер, оптика…
Женя согласно кивает и делает пометку в сценах режиссёрского сценария.
В этот момент навстречу спешит Белла — наша добрая душа и второй режиссёр — и тепло, крепко обнимает сначала меня, а следом Пашу:
— Мои хорошие! Выглядите просто монументально. Настоящая группа захвата!
— Белл, ты вообще видела, что сценаристы понаписали для этой сцены? — тут же взрываюсь я, не в силах держать накипевшее внутри. — Зачем было валить столько пустопорожнего текста в такой крошечный эмоциональный эпизод?! И с какого перепугу они вдруг начали ядовито попрекать друг друга? У Макса и Леры совершенно иная органика, у них глубочайшие доверительные отношения!
— Видела, дорогая, всё видела, — примирительно кивает Белла, гладя меня по бронежилету. — Сценарная комната пытается искусственно растянуть и компенсировать те сцены, которых не будет на экране, чтобы зритель хоть как-то въехал в предысторию деятельности их отряда.
Паша стоит в полушаге от меня, скрестив руки на груди, и молча слушает.
Неподалёку замерли двое рослых эпизодников в разгрузках. Краем глаза я замечаю, что вся остальная техническая команда у камер тоже притихла и внимательно ловит каждое моё слово. Это придаёт сил, и я продолжаю настойчиво гнуть свою режиссёрскую линию:
— Да они же в бегах! Какое к чёрту выяснение отношений на полстраницы текста?! — горячусь я, активно жестикулируя. — У Леры внутри паника. Она впервые в жизни пошла против системы и ослушалась прямого приказа. У Макса в душе не меньше хаоса и смятения, он ведь годами был идеальной машиной и слепо выполнял всё, что велели сверху. Но зачем проговаривать это вслух, как на партсобрании?! Они в доме уже всё доказали действием: он не нажал на спуск, она опустила ствол. Система дала фатальный сбой внутри них самих!
Я перевожу дух, глядя прямо в глаза Белле:
— Сейчас, когда они вырвались в это проклятое поле, им нужны только короткие, сдавленные, затаённые фразы. На придыхании. Плечом к плечу. Одно-два скупых, ободряющих слова — и всё! Они не орут посреди открытой местности, не выкатывают друг другу претензий. Они, наоборот, сжаты как стальные пружины, затаились, вслушиваются в каждую травинку и каждый шорох за спиной. Они в животном ужасе от того, что натворили. А по тексту из выборки создаётся идиотское ощущение, будто они вышли на променад по парку и решили от скуки поскандалить на всю округу. Ну нет же, так нельзя!
Белла мягко улыбается, делает шаг вперёд и уверенно кладёт свои ладони мне на плечи:
— Юль. Ты у нас главный режиссёр на этой площадке. Ты написала эту книгу, ты создала этих персонажей. Сыграй именно так, как подсказывает твоё сердце. Мы за тобой.
— Я целиком и полностью согласен с нашим режиссёром, — веско рубит воздух Паша, поджимая губы. — В книге эта сцена дышала правдой: лаконично, скупо, на острие чувств. Сейчас в кадре всё должно держаться на внутреннем нерве, на взглядах и тактильности, а не на пустых простынях диалогов. Мы это вытащим.
— Да, — твердо выдыхаю я.
— Давайте тогда быстро прогоним по мизансцене эпизод в поле, — подключается к разговору Женя, подходя ближе. — Там у вас важное физическое действие с извлечением контрольных маячков. Смотрите: сверхкрупные кадры, где скальпель вытягивает чип из плоти, мы снимем отдельно. Разумеется, не на вас живьём, упаси боже, а со спецэффектной бутафорией ближе к концу смены. А когда вы будете друг другу якобы надрезать кожу, возьмём ракурс строго со спины: движение лезвия, выступающая капля крови — тот самый рисунок-росчерк, помнишь, Юль, как Алексей в прошлый раз у тебя на ладони нарисовал? Тот же самый изобразительный приём.
— Договорились, — решительно поправляю я ремень тяжёлой винтовки на плече. — Давайте на исходные, пойдём по шагам и на месте всё выверим.
Все кивают и тянутся за мной к машине.
— Вы двое пока ждёте в стороне, — кидаю я короткий командный взгляд на эпизодников.
Сзади тут же доносится их глухое, сдавленное возмущение:
— Ишь, командует тут нами… типа режиссёр.
Мимо проходит Женя и с невозмутимой иронией осаживает парней на полуслове:
— Парни, она и есть главный режиссёр этого проекта.
Слышу, как за спиной повисает неловкая тишина, и хмыкаю себе под нос. Опять мой юный вид и одежда сбивают новичков с толку. Вторые за две последние смены так лопухнулись. Ничего, привыкнут, что режиссёр не только за плейбеком сидит, а ещё на стропах под потолком висит в хвосте русалки и в тактической одежде спецназовца бегает по съёмочной площадке.
Мы с Пашей подходим к запылённому внедорожнику. Всё действие этой сцены разворачивается глухой ночью, прямо перед самым рассветом, в ранних сизых сумерках. Лето, душное тепло. Я стягиваю с плеча тяжёлый ремень винтовки и аккуратно укладываю её на заднее сиденье джипа. Предупредительно и дотошно заглядываю внутрь салона — проверяю, чтобы никакая левая бутафория, пустые пластиковые стаканчики или забытые скотчи осветителей случайно не влезли в кадр. Захлопываю заднюю дверь внедорожника и дёргаю ручку передней. Сажусь в пассажирское кресло, оцениваю интерьер. Щёлкаю замком бардачка: внутри лежит сложенная карта местности и тяжёлая рация — разумеется, бутафорская. Ещё раз сканирую салон взглядом и выбираюсь наружу. Вся группа терпеливо ждёт моих указаний.
— Чистое поле, темнота, но на дальнем горизонте уже начинает едва заметно сереть, — сверяется с планшетом скрипт-супервайзер.
— Так, а где камень? Булыжник где, я не вижу? — кидаю я цепкий взгляд на Женю.
— Точно! — он звонко хлопает себя ладонью по лбу и тут же зажимает тангенту рации, вызывая цех бутафории: — Лёш, срочно тащите на хромакей тот фактурный булыжник!
— Стоп. А с какого перепугу посреди ровного луга вообще лежит одинокий булыжник? — прищуриваюсь я, глядя на пустой помост. — Валите тогда и остальные курганом!
Женя непонимающе зависает:
— В смысле?
— В прямом. В первоначальной сцене я чёрным по белому писала про старый заброшенный сарай у дороги! У стенки были свалены природные камни, какими обычно укрепляют насыпи или заводи. А в этом пустом зелёном поле посреди травы один-единственный булыжник будет смотреться как забытый реквизит из другой сказки. Ну включите логику! — хмурю я брови.
— Сценарная комната решила упростить локацию и переписать её в чистое поле, чтобы с сараем не возиться, — сокрушённо качает он головой.
— Ну прекрасно, просто блеск! — с сарказмом выдыхаю я. — Раз переписали, тогда тащите больше камней. Сложите из них подобие старой межевой насыпи или разрушенного кургана. Но натыкаться посреди средней полосы в траве на один сиротливый гранитный валун — дикая фальшь в кадре, правда же? — перевожу я требовательный взгляд на Алекса.
Алекс согласно и виновато кивает, уже набирая кого-то по рации.
— Ладно. Пока достраиваете и досыпаете фактуру, давай прогоним по шагам, — поворачиваюсь я к Паше.
Понедельник, конечно, день тяжёлый для всех, но пропускать такой очевидный художественный ляп на площадке я не собираюсь. Будем доводить до ума прямо на ходу.
Мы прогоняем сцену с Пашей. Я смотрю на него, на себя… Что здесь откровенно лишнее, что мешает воздуху? Правильно, тяжеленные разгрузочные бронежилеты.
— Снимай и в багажник, — командую я, расстёгивая боковые липучки.
— Уверена? — переспрашивает он, глядя с сомнением. — А если прилетит в спину?
— Не прилетит. Они только что убрали группу ликвидаторов, другой команды поблизости в этом квадрате нет. И потом, в одной куртке ты будешь двигаться гораздо мобильнее, острее, фактурнее. И главное — как ты вообще собрался утешать меня и обнимать через этот дубовый кевларовый пак?
Паша прикидывает в голове картинку и усмехается:
— Да… Тут ты права. Давай.
— Женя, фиксируй изменения по костюмам, — бросаю я скрипту. Я решаю окончательно взять инициативу в свои руки и нормально развести мизансцену, вопреки тому деревянному раскладу, что нагородили сценаристы. — Паш, садись за руль, сейчас выстрою всё по-человечески.
Мы с ним садимся на передние сиденья запылённого внедорожника. Я киваю ему, мы синхронно толкаем двери и выходим в «ночь».
— Смотрите логику кадра, — громко объясняю я всей группе. — Мы доехали до стихийной каменной гряды, перегородившей грунтовку. Мотор не глушим, фары бьют в темноту. Выходим, настороженно осматриваем местность, упираемся взглядом в камни. Макс первым делом соображает, что их пасут по сотовым: выдёргивает из своего телефона сим-карту, швыряет её на валун и вторым камнем в пыль расколачивает чип. Следом добивает корпус трубки. Лера застывает напротив, прямо в слепящем конусе света между фарами. И Макс понимает следующий, самый важный шаг: нужно немедленно вынуть маячки.
Я делаю паузу, чтобы все прочувствовали тайминг:
— Мы знаем, что ликвидаторы временно недееспособны, а вторая группа спохватится на базе только через сорок минут — у нас есть крошечный зазор времени. Макс велит мне сбросить разгрузку, срывает свою. Мы подходим к багажнику, сбрасываем тяжёлую броню внутрь, он достаёт армейскую аптечку. Захлопывает створку, и мы выходим к яркому фонарю фар. Сначала он велит мне приспустить штаны и хладнокровно надрезает кожу, выковыривая маячок. Затем я дрожащими руками проделываю то же самое с ним. Потом Макс сгребает оба окровавленных чипа, кладёт на гранит и со всей дури бьёт по ним камнем!
Я повышаю голос, обращаясь к каждому цеху:
— И вот в ту секунду, когда камень дробит пластик — включается обратный отсчёт! Сигналы мгновенно гаснут на командном посту. А это по уставу означает лишь одно: бойцы уничтожены. Понимаете драму? Марк в штабе не сразу решит, что Лера и Макс переметнулись и стали предателями. Сначала он решит, что они погибли в перестрелке, а уже потом — что маячки сдохли. Этот чип ведь не просто GPS-трекер, он фиксирует пульс, телеметрию, статус «жив-мёртв»! И именно под этим слепящим светом фар, когда чипы разбиты, Лера с ужасом осознаёт: мосты сожжены, назад дороги нет вообще. И только тогда они с Максом на сухом полушёпоте, задыхаясь от адреналина, пытаются вернуть себе хоть каплю самообладания. Это начало конца. Никаких длинных монологов, никаких взаимных соплей и глупых упрёков! Они перешагнули черту сознательно и вместе. И оставаться здесь больше нельзя ни секунды. Только короткие слова поддержки, скупые объятия — и они решают уходить в глухой лес, пешком, прихватив с собой всё полезное из машины. В тачке трекер. Возиться с ним долго. Проще машину бросить.
Я перевожу дыхание и обвожу взглядом притихшую площадку: операторов, звуковиков, скрипт-супервайзеров, осветителей у приборов, Беллу, Тамару, Алекса, Радека — всех, кто ловит каждую интонацию.
— Это ключевая сцена, точка невозврата. Она хоронит их службу оперативников, закрывает одну главу и запускает совершенно новую историю. Кто не согласен — поднимайте руку и аргументируйте.
В павильоне виснет короткая пауза.
— Не, Юльчик, теперь всё предельно точно и гармонично, — с тёплым восхищением кивает Белла.
— Давайте снимем именно так, — сухо и безапелляционно отрезает Тамара, делая пометку в производственном плане.
— Паш, давай начисто пробежимся по действиям, — поворачиваюсь я к Чернову.
Он молча кивает и машет рукой съёмочной группе:
— Ребят, дайте нам двадцать минут тишины, освободите поле.
Техники тактично отходят к операторской группе. Мы с Павлом без спешки, медленно, выверяя каждый шаг, взгляд и поворот корпуса, проходим эпизод заново. И когда дело доходит до финала, где мы виртуально извлекли чипы, Паша притягивает меня к себе и крепко прижимает к груди. Бережно, отчаянно. В точности как тогда на кухне. Только сейчас я не тону в вязкой патоке предчувствий по преследующему нас Марку — меня колотит чистый, звенящий мандраж от масштаба катастрофы, которую только что совершили наши герои.
— Мы готовы! — Паша вскидывает руку, подавая знак группе.
К нам направляется Алекс, второй оператор Павел и остальные ребята из спецэффектов:
— Ну чё, красиво придумала. Снимем частями, крупности отработаем, а кульминацию потянем единым длинным кадром. Будем по нашей доброй привычке творить прямо на лету, — широко улыбается Алекс.
— Извини за переделки на ходу, — виновато улыбаюсь я в ответ.
— Да брось ты, Юль! Мне так даже в кайф — сплошной драйв и живое творчество. Сейчас ребят по фокусу сориентирую, свет чуть довернём, и погнали. Времени только капельку больше уйдёт, но результат того стоит.
Паша подходит ближе, ловит мой взгляд и озорно подмигивает:
— Слова-то не вылетели, боец?
— Всё на месте, — с вызовом улыбаюсь я.
Он делает шаг, по-родственному сгребает меня в охапку и тихо, в самую макушку выдыхает:
— Сестрёнка…
Отпускает, тепло улыбнувшись.
— Пойду хлебну воды и выборку с текстом на режиссёрском столе оставлю, — я хлопаю себя по бедру, где из бокового кармана тактических штанов предательски торчит свернутый в трубочку белый лист. — А то снимем великую драму с бумажкой в кадре, вот смеху-то будет на монтаже.
Я звонко смеюсь, сбрасывая остатки скованности, и легко шагаю к плейбеку — впереди сложная, но по-настоящему красивая сцена.
Наконец реквизиторы набросали фактурно камней вперемешку с пучками травы прямо перед бампером машины, создав вполне убедительную насыпь. Пока площадку окончательно доводили до ума, я от нечего делать сидела на подножке джипа и монотонно поигрывала липучками бронежилета, слушая их сухой треск.
В итоге заветная команда «Мотор!» прозвучала только в восемь утра. Но в павильоне на хромакее нам естественный световой день ловить не требовалось: приборы выставлены, картинка зафиксирована, так что вся группа терпеливо и спокойно дождалась команды к началу.
Начали бодро, решив идти прямо насквозь по всей сцене без мелкой покадровой нарезки, на одном дыхании. Всё шло как по маслу ровно до того момента, пока не дошла очередь торопливо сбрасывать бронежилеты у открытого багажника. И тут меня накрыло. Я словила пять дублей подряд, из которых три просто покатывалась со смеху! Тяжёлая тактическая броня намертво застревала на плечах, узкая горловина никак не желала слезать через голову, в процессе стягивания я набок сбила накладной парик, превратившись в форменное пугало, и от хохота буквально сползла на пол. Пашка гремел рядом, не в силах сдержаться. Народ за плейбеком дружно укатился под столы. От трагического надрыва и смертоносной серьёзности бойцов не осталось и следа, хотя сцена вообще-то писалась как чистая драма.
Второй комический приступ настиг нас в самом финале эпизода. Павел проникновенно произносил свои скупые слова утешения, по замыслу отшагивал в сторону водительской дверцы и со всего маху запнулся за край злополучного пучка травы на колёсиках. Платформа предательски покатилась под его берцем, и Паша с дикими глазами полетел назад спиной. Я инстинктивно выбросила руку вперёд, успела вцепиться в его запястье, но центр тяжести подвёл — и мы вдвоём с грохотом рухнули прямо на зелёный настил.
Драматический финал захлебнулся окончательно. Я лежала на Пашке пластом и натурально задыхалась от смеха, уткнувшись носом в его плечо, пока он сотрясался подо мной в гомерическом хохоте. Ни капли серьёзности! Я кое-как отжалась на руках, села рядом, глядя на его раскрасневшееся лицо, и нас накрыло второй волной.
Ещё три дубля подряд мы бессовестно кололись: стоило только встретиться взглядами, как губы сами собой расползались до ушей, а в глазах снова плясали черти. Вся съёмочная группа на плейбеке уже стонала от смеха.
— Так, стоп, собрались! — Паша прямо на месте тряхнул головой, пару раз несильно похлопал себя ладонями по щекам, сгоняя дурашливость.
Я зажмурилась, сделала три медленных глубоких вдоха, выравнивая дыхание, и мысленно дала себе хорошего режиссёрского пинка. Смех ушёл, уступая место холодной рабочей концентрации. Мы переглянулись уже совершенно другими, тяжёлыми и затравленными взглядами беглецов, кивнули Алексу на камере — и следующий дубль выдали на одном дыхании, выжав ту самую звенящую тишину и нерв до победного крика: «Стоп, снято!».
На площадке объявили законный перерыв на обед.
Мы с Пашей уютно устроились на мягком терракотовом диване, который Белла заботливо приволокла ещё в пятницу, и с аппетитом уничтожали горячее мясное жаркое из индивидуальных ланч-боксов. Параллельно мы перебрасывались сочными воспоминаниями только что отснятой сцены и снова тихо покатывались со смеху над нашими же эпичными ляпами — застрявшим париком и Пашкиным тараном перекатного куста травы.
Рядом на своём именном складном стуле второго режиссёра сидела Белла. Быстро перекусывая салатом, она попутно сверяла тайминг и проговаривала с нами завтрашний съёмочный день. Во вторник мы всем кинокараваном выдвигаемся в Подмосковье. На натурной локации предстоит отработать два серьёзных блока: у дома, где Лера с Максом и помощником Гордеева спешно грузят семью беглецов в фургон, укрывая от карателей Марка, и второй блок — уже внутри дома. Там Макс внезапно натыкается на гражданского айтишника, срочно снимает Леру с точки снайперского обзора, и они вдвоём идут наперекор приказу, срывая всю операцию ликвидации. Декораторы и художники-постановщики готовили подмосковный дом с раннего утра, пообещав к вечеру сбросить утверждённые фото интерьеров в общий рабочий чат.
Реквизиторы тем временем принесли наше боевое снаряжение из внедорожника для следующей сцены: тяжёлые разгрузочные бронежилеты уложили на подушки дивана прямо возле меня, а мою длинную снайперскую винтовку бережно прислонили к спинке.
Я вытерла пальцы салфеткой и заглянула в личный чат с Алексеем. Там уже висела пара забавных картинок и свежее голосовое сообщение. Отойдя чуть в сторону от студийного гула, я прижала динамик к уху, слушая его бархатный, спокойный голос. Затем включила фронтальную камеру и записала короткий видеокружок: пошептала, как сильно скучаю, показала павильон, рассказала, что первый сложный блок мы уже победили, вдоволь посмеявшись над косяками, и сейчас обедаем. Напоследок послала воздушный поцелуй, пожелала аншлага на вечернем спектакле в Питере и бурных аплодисментов. Ответная вспышка экрана не заставила себя ждать — Алексей прислал сердечки, написал, что считает часы до дневного «Сапсана» и безумно ждёт нашей встречи. На душе сразу стало светло и спокойно.
Я с мягкой улыбкой вернулась на диван.
Двое рослых эпизодников сидели неподалёку на простых пластиковых стульях. После того как они вживую увидели нашу с Пашей работу на съёмочной площадке и то, как я жёстко и грамотно развожу мизансцену, спеси у парней заметно поубавилось. Они вели себя предельно тихо, без лишних реплик, и сосредоточенно жевали кейтеринговые сэндвичи. Рацион у них был куда скромнее нашего: Чернов по статусу приглашённой звезды имел безоговорочный приоритет в райдере, а я получала расширенное ресторанное меню на правах автора и режиссёра-постановщика.
Пока мы допивали чай, площадка жила своей слаженной муравьиной жизнью: осветители переставляли приборы под сумеречный контровой свет, рабочие с тихим гулом отгоняли джип в дальний угол павильона, маскируя его за зелёной тканью, декораторы откатывали бутафорские ёлки и перемещали пучки трав, расчищая поляну, убирали камни.
Мы с Пашей ещё раз заглянули в выборку. Текста здесь был абсолютный минимум — сухой армейский каркас. Короткая реплика Макса: «Я возьму на себя обоих, ты глуши их связь» — и мой мгновенный ответ: «Принято». Субординация читалась без лишних слов: он старше, опытнее и превосходит в огневой мощи.
Под чутким присмотром Паши я потренировалась управляться с тяжёлой армейской рацией, запоминая, какую именно клавишу нужно резко отщёлкнуть пальцем, чтобы сбить частоту. Затем подошёл Радек и подробно показал, как вязать контрольный узел на толстой синтетической верёвке — не весь моток, а именно финальную петлю, чтобы в кадре стягивание запястий выглядело профессионально и лаконично.
По сценарию Лера намертво привязывала оглушённых бойцов к стволу дерева и перед уходом бросала им в лицо холодное: «Ничего личного, парни». Разумеется, оба штурмовика к этому моменту уже находились в глубокой отключке: Макс с Лерой не стали убивать бывших сослуживцев, а просто ювелирно вывели из строя ударами прикладов. Спецназовцы даже не успели разглядеть, кто именно их раскатал в щепки.
Белла бросила выразительный взгляд на гримёров, призывая быстро проверить наши лица, и мягко тронула меня за локоть.
— Юль, предыдущий блок вышел просто на загляденье. Картинка звенит. Сейчас быстро забираем сцену захвата с эпизодниками, а сразу после — твоё снайперское соло с винтовкой.— Хорошо, я готова, — собранно кивнула я.
— Разводим мизансцену! — скомандовала Белла, решительно вставая и убирая стул. Затем привычно поднесла к губам рацию: — Всем цехам на площадке, доложить о готовности!
— Ну чё, разомнёмся, сестрёнка? — озорно сверкнул глазами Павел, поднимаясь во весь свой богатырский рост.
— Пошли, разомнёмся, — отозвалась я, пока Роза быстрыми взмахами кисточки подправляла мне линию тёмных бровей.
Здесь раскадровки оставались прежними, но планов с нашим прямым участием было предостаточно: скрытный подход с тыла, уставные армейские сигналы пальцами, молниеносная короткая схватка с окопавшимися в густой траве ликвидаторами, мой рывок к брошенным рациям с глушением частот. Следом — крупный план, где я дотягиваю глухой узел на связанных запястьях оглушённых спецназовцев и бросаю им в спину сухое: «Ничего личного, парни». И в финале — наш синхронный отход: мы с Пашей быстрой тактической перебежкой уходим в «глубокий непроходимый лес», который на деле представлял собой ровно три бутафорские сосны на зелёном фоне.
Мы с Алексом и Радеком принимаемся дотошно разводить мизансцену. Паша внимательно слушает и на лету запоминает сетку движений. Следом он, Радек и оба каскадёра-эпизодника начинают разбирать рукопашный контакт. По легенде на дворе глухая ночь. Ликвидаторы залегли в засаде и только что отчитались в командный центр, что цель на прицеле и всё идёт штатно.
Я включаю командный голос и комментирую каждый шаг:
— Эпизодники лежат в траве, — проговариваю я.
Парни удивлённо хлопают глазами, глядя на меня сверху вниз, но продолжают столбами стоять посреди декорации.
— Парни, упали на брюхо, чё замерли?! — по-медвежьи рычит на них Радек, и этот окрик действует мгновенно.
Актёры тут же резво плюхаются на маты и вытягиваются во весь рост среди пучков бутафорской зелени. Я опускаюсь на одно колено возле головы того, у кого в руках гарнитура.— Смотри. Ты вполголоса передаёшь в эфир, что всё идёт по плану, контрольный интервал связи — сорок минут. Закончил доклад, кладёшь рацию на траву вот сюда, прямо под правую руку. Маркер скотчем на полу клеить или сам точку запомнишь?
— Запомню, командир, — с уважением кивает крепкий парень.
Я поднимаюсь на ноги и бесшумно отступаю к искусственным деревьям, показывая траекторию:
— Мы с Максом на сухом полушёпоте обмениваемся репликами, неслышно подкрадываемся к этим стволам. — Я на мягких полусогнутых скольжу вперёд, демонстрируя пластику снайпера. — Макс отсекает меня жестом кулака, приказывая ждать. Я замираю за сосной. Он делает резкий выпад, перекатом залетает в слепую зону и на противоходе поочерёдно вырубает сначала одного, следом второго.
Павел тут же пластично имитирует серию слитных бросков: захват шеи, глухой удар предплечьем, перевод в партер — и оба громилы послушно падают лицом в пол, правдоподобно замирая в позах поверженных.
— Мой выход! — я делаю стремительный рывок от дерева к брошенной рации. — Подлетаю, выбиваю тумблер и намертво глушу частоту. А следующим кадром парни уже аккуратно связаны, я затягиваю контрольную петлю на верёвке, чеканю им финальную реплику, и мы с Пашей срываемся через пролесок к оставленному на точке джипу.
Белла довольно улыбается одобрительно кивает. Я всегда предпочитала разводить сложные эпизоды наглядно, своим телом и ногами, а не сыпать абстрактными режиссёрскими терминами через губу. Вся группа уже давно привыкла к такому живому, включённому методу работы.
— Сцена у нас сквозная идёт? — я подхожу к Алексу и заглядываю в раскадровку на его планшете.
— Практически, — отзывается оператор, увеличивая миниатюры.
— Ну и отлично, — я поворачиваюсь к Паше, резюмируя задачу. — Идём последовательными кадрами один за другим, без прыжков, не разрывая канву повествования.— Так, задачу принял. Мне нужно минут двадцать-тридцать плотно отрепетировать с ребятами траектории бросков вполсилы, — деловито кивает Чернов.
— Добро, — соглашается Белла и командует в эфир: — Цехам готовность, тридцать минут на боевой прогон трюка!
Я с чистой совестью отхожу к нашему терракотовому дивану и с наслаждением опускаюсь на подушки. Девочки-гримёры тут же порхают вокруг: пуховкой убирают проступивший блеск, поправляют краешек парика.
Сижу абсолютно расслабленная, вытянув ноги в тяжёлых берцах, листаю ленту в телефоне и с тихой профессиональной гордостью наблюдаю, как посреди павильона Паша под строгим надзором Радека методично и красиво раскатывает по матам двух рослых актёров.
Захожу в свой канал и снимаю с собой кружок, показывая, что сегодня я киноспецназ.
— Привет мои дорогие! Веду трансляцию с нашей съёмочной площадки. Сегодня я спецназовец в полной броне. До одури жарко во всём, если честно. Сейчас будем обезвреживать противника, — улыбаюсь. — Всем хорошего дня…
— Готовность десять минут! — объявляет Белла, въезжая с репликой в мою речь.
— Люблю вас! — добавляю я в обращение и показываю рукой сердечко, отсылая кружочек в чат.
Осветители споро выставляют приборы по заданным точкам, отсекая лишние тени. Костюмеры помогают мне заново натянуть тяжёлый бронежилет, с сухим треском стягивая боковые липучки на рёбрах. Натягиваю тактические перчатки с кевларовыми костяшками, перебрасываю длинный ремень винтовки наискосок через плечо — так центр тяжести распределяется ровнее и двигаться в динамике куда удобнее. Пробую сделать несколько пружинистых шагов, приседаю на одно колено: оружие сидит плотно, не бьёт по бёдрам и не мешает резким выпадам. Вдеваю в ухо тонкий наушник ларингофона.
Скрипт Женя внимательно осматривает меня со всех сторон, сверяясь с фотобазой: завтрашняя подмосковная смена должна идеально биться по континьюити с павильоном. Фиксирует в журнале, что винтовка за спиной через плечо, а тёмные волосы забраны в строгий низкий хвост.
Паша уже на исходной. Мы ждём команду, Алекс за камерой собран и ждёт начала «мотора».
К нам привычным мелким бегом подлетает Лена с короткой стрижкой и хлопушкой в руках. Я намеренно оставила в проекте только её одну, а вторую Лену без лишних сантиментов уволила ещё на прошлой неделе — после того как та нагло проспала утреннюю смену в пятницу. Зато оставшаяся короткостриженая Лена оказалась абсолютным золотом: предельно обязательная, собранная, всегда в полушаге от оператора. Благодаря ей за монтажные листы, нумерацию дублей и сквозную хронологию я теперь совершенно была спокойна. За такое рвение мы с Тамарой даже выписали ей хорошую премию — я своих людей за честный труд никогда не обижала.
Хлопушка с резким щелчком смыкает плашки, останавливая бегущий таймкод на электронном дисплее. Лена молниеносно уходит из кадра, перебегая к плейбеку. Вторая операторская группа страхует нас сбоку.
— Начали! — гулко разносится усиленная команда от плейбека через рацию на поясе оператора.
Кадр открывается на монолитную зелёную стену циклорамы: перед ней на матах распластались штурмовики в засаде, их силуэты частично перекрывают бутафорские ёлки. А мы с Павлом стоим к хромакею спиной — фоновый густой сосновый массив за нами позже полностью достроит отдел компьютерной графики.
Мы с ним низкой перебежкой рвёмся до белых маркеров на полу и замираем в тени. Паша выбрасывает ладонь, подавая уставной знак «замри». Я бесшумно придерживаю рукой ствол снайперки, следя, чтобы железо ни за что не зацепилось, и бросаю контрольный взгляд за правое плечо: там для меня «стоит» высокое вековое дерево, а в реальности наклеена полоса малярного скотча, за которую категорически нельзя заступать.
Из травы звучит глухой голос наёмника, докладывающего в рацию контрольное «квадрат чист». Пауза. Тишина.
В следующую секунду Паша срывается в яростный бросок! Вслед за ним с камерой наперевес срывается Алекс, ведя его мощный проход единым слитным планом. Чернов налетает на лежащих спецназовцев, как свинцовая волна, и тремя молниеносными рубящими ударами отправляет обоих в глубокий нокаут.
— Стоп, снято! — объявляет Алекс, выпрямляясь. — Смена точки! Берём сцену с верхней стрелы и сбоку!
Павел тяжело дышит, но сразу возвращается на исходную — точно в ту позицию, где перед атакой замерла я. Над нашими головами плавно зависает выносная стрела крана.
— Начали! — летит новая команда.
Я снова замираю у «дерева», пальцы в тактической перчатке контролируют ствол винтовки, плавно уводя её за спину при полуобороте. Паша срывается вперёд, впечатывая наёмников в пол. Я хищной тенью вылетаю следом. Падаю коленями на мат рядом с их тактическими рюкзаками, где брошена оптика и второй прибор ночного видения. Короткими, выверенными движениями пальцев нащупываю тумблеры и с глухим щелчком вырубаю радиостанции обоих ликвидаторов.
— Стоп, снято! — доносится сигнал. — Пишем средние планы! Юля, работаем с твоего разгона! Парни, на исходную!
Я послушно отступаю в слепую зону за виртуальное дерево, не переступая разметку на полу.
— Приготовились! Тишина на площадке!
Теперь моя траектория лежит прямо в лоб объективу Алекса, а яростная потасовка Паши с парнями останется эффектным размытым фоном не в фокусе.
— Начали!
Я вылетаю из-за укрытия на бешеной скорости, стелюсь над полом и с размаху падаю коленями прямо на край мата. Рывок к первой рации — глушу тумблер частоты, моментальный выпад ко второму бойцу — сбиваю сигнал и у него.
— Снято! Отлично! — выдыхает Алекс. — Готовим перебивку.
Вроде бы совершила всего пару динамичных бросков, а со лба уже градом катит пот — дыхание сбилось так, словно отпахала километр кросса с полной выкладкой. В этой глухой броне спецназовца бегать непросто.
Пока реквизиторы с супервайзерами укладывают эпизодников под бутафорские ёлки и намертво стягивают их запястья за стволами, ко мне подбегает Роза. Заботливо промокает блестящие капли пота спонжем, матирует лицо пудрой. Я жадно делаю пару глотков прохладной воды из бутылки, которую протягивает мне ассистент. Мы с Пашей подходим к мониторам плейбека, чтобы отсмотреть дубли.
Из-за спин выглядывает Радек, потирая подбородок:
— Слушайте, а неплохо бы в этот момент разрядить их снайперскую винтовку. В кадре покажем профессионализм группы.
— Отличная мысль, — моментально загораюсь я. — Тем более нам чужие патроны очень даже пригодятся, — добавляю я с усмешкой, поглаживая дуло своей винтовки за плечом.
— Факт, забираем в сцену, — поддерживает Паша.
Женя быстро вносит правку в сценарий. Алекс согласует крупности: пока Лера на среднем плане вяжет наёмникам руки контрольным узлом и бросает им ледяное «Ничего личного, парни», Макс на переднем плане за секунды вскрывает затвор чужого оружия, выщелкивает обойму и сгребает боеприпасы. Финальный кадр — и мы синхронно растворяемся в густом лесу.
Сказано — сделано. Доснимаем блок быстро, чередуя крупные детали рук и общие планы побега.
— Стоп, снято! — победно гремит Белла в рацию.
Мы с Пашей возвращаемся к режиссёрскому пульту. На превью монитора черновая компьютерная графика уже накинула поверх зелени массив сосен — пока немного топорный, угловатый, но картинка уже читается объёмно и кинематографично.
— Юльчик, выдохни на пятнадцать минут, пока переставляют свет, — с доброй улыбкой говорит Белла, поглядывая на хронометр. — Дальше твой сольный номер со снайперкой. На часах ровно шесть, в тайминг укладываемся идеально.
Я оборачиваюсь к Чернову.
— Паш, давай домой. Твоя смена на сегодня закончилась.
— Ага, разбежался! И огрести потом от Лёхи по первое число? — фыркает он в ответ.
Я удивлённо вскидываю бровь:
— В смысле?
— В прямом. Я тебя, принцесса, утром забрал — я тебя вечером до порога в целости и сохранности и доставлю.
— Да брось ты, я сама на такси спокойно доеду, не сиди тут из-за меня, — мотаю я головой.
— Не перечь старшим по званию, сестрёнка, — Паша широко улыбается, по-хозяйски загребает меня за плечо и прижимает к себе. — Что батя решил, то по уставу закон. Так что отработаю шофёром до конца.
— Ладно. Поскучай тогда на диване, — сдаюсь я со смехом.
В этот момент к нам робко подходят двое помятых эпизодников, которых реквизиторы только что освободили от верёвок:
— Нам это… а можно ваши автографы на память?
— Юля, иди сюда! Потренируемся перед мотором! — перебивает их зычный бас Радека из глубины павильона.
— Чуть позже, парни! — на ходу бросаю я каскадёрам и торопливо бегу к постановщику трюков отрабатывать работу с винтовкой.
Я с Радеком прохожу экспресс-курс боевой науки, чтобы на экране выглядеть убедительно и точно понимать, как профессионал ладит с оружием. Он в этом непререкаемый специалист. Именно за такую дотошность Тамара его так высоко ценит, и именно поэтому ценник на его работу настолько солидный. Но вместе с ним сегодня на съёмочной площадке работает штатный координатор по оружию — арморер, который в связке с цехом реквизита головой отвечает за технику безопасности и корректное обращение актёров со стволами. Данил в нашем проекте объявился только сегодня. Тамару обязали из-за винтовок. До этого Радек и Глеб справлялись с задачей. Но бюджет фильму добавили, сцен тоже и, соответственно, людей.
Так как в огневой подготовке я пока откровенный профан, перед мотором мне буквально на пальцах раскладывают каждую мелочь: как правильно смотреть в оптику, как плавно наводить резкость маховиком, где обязан лежать указательный палец вдоль спусковой скобы вне выстрела, как распределять вес винтовки и насколько плотно затыльник приклада должен упираться в плечевую выемку. По задумке прицел винтовки Леры фиксирует тепловые сигнатуры объектов — графики потом достроят видоискатель тепловизора на постпродакшене.
В этой сцене у меня две ключевые реплики, которые я передаю в ларингофон, прижимая пальцы в тактической перчатке к горлу: «Периметр чист. Тепловизор даёт три отметки на втором этаже и одну на первом, сектор справа» — это для момента, когда Макс только проникает в дом. А когда между ними вспыхивает короткий спор, и он требует бросить наблюдение, Лера упрямо чеканит: «Моя позиция — прикрытие».
Было решено отснять эти реплики прямо здесь, пока Лера лежит на возвышении, контролируя подходы к зданию. Жёсткий приказ Макса: «Бросай позицию. Быстро. Сюда!» прилетит ей уже в наушник на озвучке. По драматургии она лишь на секунду оторвёт взгляд от оптики, принимая решение, и следующим кадром станет её появление внутри дома — это мы снимем уже завтра на выезде.
Я вытягиваюсь на спортивном мате в бронежилете и сразу чувствую, насколько это неудобно для непривычного тела: кевларовая плита упирается в рёбра, воротник давит на шею, но кино есть кино. Снайперская винтовка установлена на складные сошки, а не на рюкзак — у группы Макса и Леры всё выверено до миллиметра, никакого лишнего скарба. Пучки сухой травы частично маскируют ствол и моё плечо, но сектор обзора должен оставаться чистым, поэтому по ходу сцены я скупым, осторожным движением приминаю стебли свободной рукой и отвожу их вбок.
Алекс объявляет боевую готовность, видя, что я полностью вошла в образ. Я замираю на мате, концентрируясь. Текст сидит в голове намертво — я писала эти строки сама, выстрадав каждое слово.
— Приготовиться! — летит команда от плейбека через рацию на ремне у Алекса.
Хлопушка Лены резко щёлкает перед самым моим носом. Краем глаза я успеваю заметить ботинки звуковиков, ювелирно удерживающих длинные «удочки» над моей головой. Принимаю выверенное положение: один глаз плотно прижат к резиновому наглазнику прицела, второй чуть прищурен, пальцы левой руки контролируют сошки.
Камера забирает меня фронтально, затем уходит на фланги, выхватывая фактурные средние и предельно напряжённые крупные планы. Я повторяю обе реплики по нескольку раз с разной степенью сухости и тревоги, безупречно удерживая психофизику хладнокровного стрелка в засаде: короткие поверхностные вдохи, ледяной фокус, ни одного лишнего моргания. Лишь в финале, когда в эфире звучит приказ отходить, я резко отрываюсь от окуляра, хищно сканирую сектор поверх оптики и делаю слитный толчок корпусом, готовясь сорваться с места.
— Стоп, снято! Смена окончена! — победно гремит голос Беллы из рации по поясе Алекса.
Я с облегчением перекатываюсь со скованного живота на спину и сладко потягиваюсь во всю длину мата. Поясница успела основательно занеметь от непривычного статичного прогиба. Радек сверху вниз смотрит на меня с тёплой улыбкой, протягивает крепкую руку и легко помогает подняться на ноги. Винтовку я оставляю лежать на сошках.
— Всем огромное спасибо за работу! — звонко кричу я на весь павильон.
— Общая фотка смены, не разбегаться! — тут же командно подхватывает Белла.
Радек ловко подхватывает винтовку с пола, с тихим щелчком складывает сошки и протягивает оружие мне:
— Держи строго стволом вниз. Пошли в кадр, снайпер, — он по-отечески приобнимает меня за бронежилет и ведёт к терракотовому дивану.
Садиться на диван никто не стал. Мы встали плотной сплочённой шеренгой: мы с Павлом в центре, плечом к плечу в бронежилетах, рядом рослые каскадёры-спецназовцы, сияющая Белла, невозмутимый Радек и остальные ребята из технической группы. Вспышки камер делают несколько сочных кадров на память, после чего все с чистой совестью и чувством выполненного долга расходятся по цехам.
В костюмерной я первым делом по описи сдаю координатору разряженное оружие и ларингофон, затем с облегчением расстёгиваю липучки бронежилета, снимаю его, уже не застревая в горловине. Звуковики аккуратно отклеивают от тела микрофонную петличку. Дальше я снимаю тактическую куртку, расшнуровываю тяжёлые берцы и стягиваю тактические штаны, перепрыгивая в джинсы. Снимаю футболку и заныриваю в свою толстовку с капюшоном. Мария ловко запаковывает весь мой боевой комплект в подписанный чехол. Я с удовольствием влезаю в свои кроссовки, сдёргиваю с вешалки тёплую куртку и перехожу в гримёрку, где Роза осторожно снимает с меня парик.
— Шикарный парик, сел идеально. Завтра его же в сцену берём, — напоминаю я, глядя в зеркало на свои растрёпанные светлые волосы. Гримёр понимающе кивает.
Я возвращаюсь в зону плейбека, чтобы сверить планы на завтра, и забираю со стола свой телефон и оставляю лежать листы выборки.
— Завтра в пять тридцать утра выдвигаемся кинокараваном от «Амедиа» в Подмосковье, — объявляет Белла собравшимся цехам. — Если кто-то едет на личном транспорте, забивайте себе координаты точки. Мотор назначен на девять. Пока доберёмся колонной, пока разгрузим караван и выставимся… К естественному свету не привязаны: по сюжету у нас глубокая ночь, так что заливать площадку будем, как обычно, мощными приборами.
Народ вокруг понимающе прыскает со смеху: старая добрая аксиома кинопроизводства — чем глубже киношная ночь в кадре, тем ярче и мощнее горят осветительные вышки на площадке.
— Мы с Юлькой на моей спортивной рванём, — спокойно подаёт голос Павел, подходя ближе. — Нам на точке к семи быть?
— Да, вам на грим, костюм и развод сцены, — кивает Белла. — Завтра у нас будет поболее людей, новые эпизодники, массовка.
— Принято. Скинь координаты.
Белла пересылает ему геометку локации. Паша вбивает точку в навигатор на смартфоне и бегло изучает выстроенный маршрут:
— Район Истры. Дорогу знаю.
— Отлично. Ну что, всем спасибо за ударную смену и до завтра! — машет рукой Белла.
Я тепло обнимаю её, затем Тамару, жму руки Алексу, Радеку и Жене, благодарю за слаженность.
Попрощавшись со съёмочной группой, мы с Павлом выходим из павильона, попадая в серый коридор, уводящий нас к выходу из здания.
Мы выходим на улицу, и я сразу чувствую, как за день резко похолодало — температура явно упала где-то под ноль. На выдохе изо рта вырывается густое сизое облачко пара. Я зябко передергиваю плечами и торопливо набрасываю на голову плотный капюшон толстовки, прячась от ледяного осеннего сквозняка.
Мы идём по к машине Паши. Она уже предусмотрительно заведена с автозапуска и вовсю набирает тепло. Я дёргаю ручку, открываю низкую дверцу и с наслаждением опускаюсь на уже приятно прогретое кожаное сиденье с анатомическим ковшом. Перекидываю через себя ремень безопасности и щёлкаю замком.
Павел плавно сдаёт назад, ювелирно выкатываясь с тесной парковки, где его спорткар был зажат двумя громоздкими фургонами осветителей. Ловким щелчком переключает селектор коробки передач, топит педаль и с мягким урчанием мотора срывается к выездному шлагбауму. Охрана на посту приветливо вскидывает руку, стрела ползёт вверх, открывая путь, и Паша мощной дугой вылетает на пустую вечернюю дорогу, стремительно набирая скорость.
— Ну что, понравилось тебе сегодня играться со снайперкой? — спрашивает он, хитро скосив на меня глаза.
— Угу, — с детским восторгом киваю я, пряча улыбку в воротник.
— Это по лицу было видно за версту, — усмехается он, возвращая взгляд на дорогу.
— А как ты вообще это мог видеть, если тебя на площадке не было? — искренне удивляюсь я.
— Дурашка, я же в зоне плейбека торчал и всё твоё соло от и до на контрольном мониторе смотрел, — бросает он на меня мимолётный насмешливый взгляд.
— А-а… — протягиваю я с понимающим смешком.
— Завтра ещё наиграешься в свой спецназ по самую макушку, — он снова кидает на меня выразительный, многозначительный взгляд.
— Ага.
Павел тянет правую руку к сенсорному экрану медиасистемы и быстро листает загруженный плейлист.
— А ты к The Prodigy как относишься? — неожиданно интересуется он, бросив на меня быстрый взгляд.
— Spitfire нежно люблю, Breathe обожаю, Smack My Bitch Up… ну и далее по списку, — без запинки перечисляю я.
— Да ладно?! — ошарашенно выдыхает Паша, задерживая на мне удивлённый взгляд. — Реально их слушаешь?
— Вполне реально. Экшен-сцены чертить под них — самое то.
— Офигеть… Я нашёл родную душу!
Он с победным оскалом врубает культовую «Breathe» и прибавляет газу. Упругий, агрессивный электронный бит мгновенно заполняет салон, вибрируя в спинке сиденья. Да, такую музыку нужно слушать исключительно на колёсах, а для хищной спортивной машины с её резкими ускорениями она подходит просто идеально.
Так мало того, на первых же куплетах я без малейшего стеснения начинаю в такт качать головой и прямо в голос подпевать Киту Флинту: «Breathe with me!..». Павел на секунду просто выпадает в осадок, бросает на меня абсолютно ошеломлённый взгляд, а затем заливается искренним, диким хохотом и поддаёт ещё немного басов.
Под гремящий рейв мы с ветерком прорезаем вечерний город и в короткий отрезок времени долетаем до моего двора.
Паша мягко притормаживает у знакомого шлагбаума. Выключает трек, разворачивается ко мне всем корпусом и крепко, по-мужски жмёт мою ладонь:
— Буду ждать тебя завтра ровно здесь, в половине седьмого утра. Не проспи.
— Не просплю. Спасибо огромное, Паш! До завтра, — тепло улыбаюсь я ему в ответ.
Открываю тяжёлую дверцу, выбираюсь на зябкий тротуар и плотно прихлопываю её обратно. Павел салютует мне рукой через тонированное стекло, выжимает газ и с коротким, сочным визгом низкопрофильной резины по асфальту эффектно срывается в темноту проспекта.
Я прячу озябшие ладони в карманы толстовки, прохожу под каменной аркой и не быстрым шагом иду домой — навстречу горячему душу, родительскому теплу и новостям от Алексея.