— Я люблю кино, я люблю кино, я люблю кино, — шепчу в пустоту тёмной комнаты, едва продирая глаза.
Будильник арфой тихо и переливчато разливается у подушки.
Мир иллюзий и красоты, мир ковровых красных дорожек и всеобщего признания — кино, которое заставляет миллионы сердец замирать перед большим экраном и безоглядно влюбляться, на самом деле совершенно иное. Закулисная магия — это бесконечные смены и безжалостно ранние пробуждения. Это когда зверски хочется спать, но надо кровь из носу вставать к пяти на сложный пластический грим. А значит, четыре утра — то самое проклятое время, когда нужно усилием воли разлеплять веки, вылезать из тёплой уютной постели и ползти в душ.
А потом два часа я буду сидеть на костюме и в гримёрке. И после, начисто лишённая человеческого комфорта, закованная в тугой подвесной пояс и тяжёлый силиконовый хвост, без возможности распрямить ноги и без малейшего шанса сбегать в туалет, я буду часами висеть под высоким куполом кинопавильона. Буду срываться со строп, летя спиной на страховочные маты и выдерживая перегрузки, играть мифическое существо, контролировать каждую мимическую мышцу на лице, цепко следить за процессом с первых рядов и при этом не забывать заглядывать в плейбек, чтобы понимать, куда движется кадр.
— Я люблю кино, я люблю кино, я люблю кино, — монотонно бубню я себе под нос, пока на кухне закипает чайник.
Рука сама собой тянется к ящику со сладостями, где прячется шоколадка.
«И помни, Вучко: никаких пирожных утром. Только чистый белок!» — тут же всплывает в памяти суровый голос Радека.
От одной мысли о еде тошнит. Вталкивать в себя даже простое варёное яйцо, которое и белок, и желток одновременно, в такую рань организм наотрез отказывается.
Я выпиваю кружку пустого горячего чая. Быстро умываюсь холодной водой. Не делаю никакой укладки, не крашусь и в зеркале прихожей выгляжу точь-в-точь как бледная зимняя моль, только что вылезшая из старого платяного шкафа.
Натягиваю объёмную красную толстовку с белым чёсаным меховым сердечком на груди — очередная любимая вещь из того самого корейского магазинчика. Внутри толстовки пушистый белый подшёрсток, из-за чего я кажусь себе забавным эльфом Санта-Клауса. Сверху накидываю лёгкую белую дутую безрукавку, потому что кофта и так греет как печка. На термометре за окном плюс десять градусов — сыро, но всё же заметно теплее, чем вчера.
Сонная, без рюкзака, сунув только мобильник и ключи в глубокие карманы безрукавки, я в половине пятого утра выползаю из подъезда в промозглую осеннюю темноту. На мокром чёрном асфальте блестят лужи.
Большой чёрный джип Алексея плавно вкатывается во двор, скользит вдоль сонных припаркованных легковушек и выхватывает светом фар мою одинокую фигуру у края тротуара. Машина мягко тормозит. Алексей глушит мотор, выходит наружу, крепко прижимает меня к себе, целует куда-то в макушку и галантно распахивает тяжёлую пассажирскую дверь.
Я забираюсь внутрь. Он захлопывает за мной створку, обходит капот и легко запрыгивает на водительское кресло. Я нашариваю и тяну на себя ремень безопасности.
— А кто это у нас тут такой сонный? — улыбается он, плавно трогаясь с места, и сразу накрывает своей большой тёплой ладонью мою озябшую руку.
— Прости, что тебе приходится из-за меня подрываться в такую дикую рань, — тяну я глухим спросонья голосом, сладко зевая и кулаком протирая глаза.
— Да ты что, малыш, брось. Мы же едем снимать большое настоящее кино.
— Я люблю кино… — покорно бормочу я, повторяя эту мантру уже, наверное, в сотый раз за утро.
Алексей негромко, бархатно смеётся и чуть сжимает мои холодные пальцы:
— Ничего-ничего, на гриме мигом проснёшься.
— Алексей, а как они вообще соединят хромакей и воду? — задумчиво спрашиваю я, глядя в лобовое стекло на бегущую дорожную разметку и, в сущности, даже не требуя от него ответа.
Он выдерживает короткую многозначительную паузу:
— Всего знать в нашей профессии вовсе не обязательно. Меньше знаешь — крепче спишь.
Внедорожник ровно летит по широкой пустой трассе. Светать начнёт не раньше половины седьмого, а на электронных часах приборной панели сияют сиротливые цифры 4:33. Стойкое ощущение, что на дворе всё ещё тянется бесконечный вчерашний день, а не наступил новый.
— Я ведь совсем не позавтракала, — тихо признаюсь я, сползая по сиденью. — Белок в горло не полез, а сладкое Радек строжайше запретил.
Алексей снова тихо усмехается, не отрывая взгляда от дороги:
— Можно было хотя бы тарелку хлопьев с молоком замахнуть или мюсли с йогуртом.
— Не, я такое редко ем, — кривлюсь я. — Я обычно творожки «Даниссимо» по утрам съедала, с хрустящими шоколадными шариками. Но вчера не успели закупиться в магазине, холодильник пустой.
— «Даниссимо» с шариками в четыре утра — это, конечно, мощнейшая заявка на победу, — Алексей притормаживает на пустом перекрёстке перед мигающим жёлтым глазом светофора и с насмешливой теплотой косится на меня. — Настоящий рацион сурового режиссёра авторского кино.
— Нормальный рацион, между прочим! — бурчу я, глубже вжимая подбородок в мягкий пушистый ворот толстовки. — Быстро, калорийно и жевать почти не надо. Фольгу сорвал, три ложки проглотил — и ты уже дееспособный человек, способный отличить фокус от диафрагмы. А ты сам-то чем с утра заправляешься? Небось пустой овсянкой на воде без соли и тремя варёными белками, как наш Радек завещал?
— Упаси бог, — фыркает он, плавно прибавляя газ на развязке, перестраиваясь вправо. — Я в такую нечеловеческую рань к сковородке даже под дулом пистолета не подойду. Крепкий двойной эспрессо без сахара, тост с сыром, если повезёт — яичница на скорую руку. Но чаще всего просто глоток кофе и бутерброд прямо в зубах, пока ключи в карман куртки запихиваю.
— Вот видишь! Никакой армейской дисциплины, — вяло улыбаюсь я, чувствуя, как от мягкого жара автомобильной печки и его спокойного присутствия меня убаюкивает ещё сильнее. — А от меня Радек требует олимпийских стандартов. Заявил вчера, что если я съем сдобную булку или пирожное, меня на подвесных стропах перевесит центром тяжести носом вниз.
— Да врёт он всё, пугает девчонку для острастки, — Алексей мягко щурится, и в уголках его глаз залегают добрые лучики. — Хотя, справедливости ради, крутить кульбиты в воздухе с набитым животом — удовольствие ниже среднего, тут наш чех прав. Но морить тебя голодом перед сменой я точно не позволю. Приедем на студию к павильонам, первым делом заглянем к кейтерингу. Выпьем нормального горячего чая с лимоном, стрясём с тёти Вали порцию каши с ягодами или тост с арахисовой пастой. Тебе сегодня силы ой как пригодятся.
— Если я после этой каши влезу в латексный хвост, — скептически вздыхаю я, прикрывая отяжелевшие веки.
— Влезешь, куда ты денешься, — тихо смеётся Алексей и ещё раз ободряюще сжимает мою ладонь. — Хвост силиконовый, он отлично тянется. А ты у нас и так лёгкая, как воробышек.
Я тихонько фыркаю, устраиваюсь щекой на удобном кожаном подголовнике и сквозь дрёму наблюдаю, как редкие золотые огни уличных фонарей плавно и беззвучно скользят по мокрому тёмному стеклу.
Мы подъезжаем к студии «Амедиа». Редкие машины уже сиротливо припаркованы на асфальте служебной стоянки под тусклыми фонарями. В дальнем углу даже поблёскивает хищным крылом спортивный кар Паши.
— А он чего в такую рань подорвался? — бормочу я, щурясь сквозь сонную муть в глазах на мокрое лобовое стекло.
Алексей мягко поворачивает ключ и глушит мотор. Приборная панель гаснет, подсветка навигации мгновенно тухнет, и салон внедорожника погружается в глубокую, плотную полутьму.
— Иди сюда, воробушек... — хрипло, совсем другим, незнакомым и низким голосом роняет Алексей.
Пальцы его не терпят промедления: он вслепую нащупывает замок моего ремня безопасности, с резким щелчком отстреливает стопор и быстрым жестом смахивает плотную ленту с моего плеча. Не давая мне опомниться, он властно подхватывает меня под мышки, с лёгкостью отрывая от сиденья, и рывком притягивает к себе через консоль.
Его губы настигают мои в темноте — жадно, властно, сокрушительно. Это не мягкий поцелуй и не дружеская нежность: в Алексее словно срывает невидимый предохранитель, копившийся все эти дни съёмок. Я едва успеваю выставить одну руку в упор между передними креслами, ладонью с силой вдавливаясь в кожаный подлокотник, а пальцы второй руки судорожно вцепляются в плотную ткань его куртки на плече.
Сонливость вышибает в ту же секунду, будто в лицо плеснули ледяной водой. Я мгновенно просыпаюсь — и тут же захлёбываюсь, тону в обжигающих, диких ощущениях, которые тяжёлой горячей волной разливаются внизу живота и парализуют волю. Алексей целует почти неистово, сминая, терзая мои губы с голодной, неуправляемой страстью взрослого, сильного мужчины, дорвавшегося до запретного. Его ладонь сгребает мои распущенные светлые волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову, а губы срываются ниже — на челюсть, к пульсирующей жилке под ухом, к обнажившейся тонкой шее.
У меня вырывается глухой, беспомощный стон, и тело предательски, само собой подаётся ему навстречу. Его горячее, прерывистое дыхание буквально прожигает кожу. Моя онемевшая рука соскальзывает с подлокотника и судорожно впивается прямо в его напряжённое бедро.
— Алексей... — из последних сил, почти теряя рассудок от этой бешеной кинетической тяги, пытаюсь позвать я. Голос звучит надтреснуто и слабо. — Алексей!..
Он не слышит, лишь крепче сжимает меня, притягивая вплотную к своей широкой груди, словно собираясь растворить в себе прямо здесь, на стоянке киностудии.
Тогда я упираюсь обеими ладонями ему в ключицы и с нажимом отталкиваюсь, разрывая контакт.
— Алексей...
Он замирает, тяжело и шумно дыша мне в ключицу, словно после многокилометрового спринта. В салоне душно, воздух звенит от электричества. Моё сердце колотится где-то в горле. Я с трудом перевожу дыхание, поднимаю взгляд и на миг ласково, успокаивающе касаюсь своей пылающей щекой его щеки, чувствуя колючую утреннюю щетину:
— Соберись, командир, — тихо, но твёрдо прошу я. — Нас ждут.
Отталкиваюсь от его плеч, плавно выпрямляясь и возвращаясь на своё пассажирское кресло.
— Юлька... — Алексей судорожно, ломано выдыхает, откидываясь на спинку водительского сиденья и с силой проводя ладонями по лицу, пытаясь загнать разбушевавшегося зверя обратно в клетку.
Я смотрю на него затуманенным взглядом, судорожно сглатываю и торопливо цепляюсь дрожащими пальцами за хромированную ручку двери. Толкаю её плечом и первой выскакиваю наружу. Захлопываю дверцу и прямо у машины начинаю мелко подпрыгивать на носках, трясти кистями рук, отчаянно стряхивая с себя липкое состояние сладкой, тягучей неги, которая накрыла меня с головой от его неконтролируемого порыва.
Холодное, промозглое утро бьёт по горящим щекам как пощёчина — и это чертовски отрезвляет.
С водительской стороны глухо хлопает дверь — выходит Алексей. Он уже внешне спокоен, но в темноте его глаза горят непривычным, глубоким огнём. Он вскидывает брелок, направляет на внедорожник — машина послушно пикает, подмигивая габаритами.
Алексей делает шаг ко мне и молча протягивает широкую ладонь. Я секунду медлю, а затем послушно вкладываю свои озябшие пальцы в его горячую, сильную руку. Он крепко переплетает наши пальцы.
Бок о бок мы шагаем к центральному входу, привычно минуем гулкую металлическую вертушку сонной охраны и по бесконечным коридорам направляемся прямиком к нашему съёмочному павильону.
И вот так, крепко держась за руки, мы перешагиваем порог огромного съёмочного павильона.
Пространство поражает циклопическим масштабом: колоссальный ангар почти целиком затянут ядовито-зелёным сукном хромакея — от пола до головокружительной высоты балок. Там уже копошатся люди. То ли ранние пташки монтажно-осветительного цеха, то ли те безумцы, кто вообще не ложился спать с ночи. Я задираю голову: под высоченным куполом перекрещиваются стальные тросы, лебёдки, массивные подвесные каскадёрские системы с блоками. Внизу, в пустом изумрудном море павильона, одинокими островами высятся собранные фактурные декорации: дикий обломок вулканической скалы со следами высохшей соли, бетонный кусок причала и фрагмент фальшборта корабля.
— Выкладывайся на двести процентов, командир, — я чуть тяну его за руку, стараясь вернуть рабочую дистанцию. — Ныряй в образ Марка.
— Это какой-то морок… — хрипло выдыхает он, не разжимая пальцев. — Бессонные смены, твой запах, голос…
— Нет… я ведь раньше тебя полюбила… — слова срываются с языка сами собой, прежде чем сонная голова успевает включить фильтры. — Тебя… я…
Я осекаюсь. Боже мой, что я несу?! Запоздало прикусываю губу до боли, но слово не воробей. Алексей резко тормозит посреди павильона. Рывком разворачивает меня к себе и впивается взглядом прямо в глаза — в самую душу.
— Повтори, — требует он низким, густым голосом.
— Давай пойдём… нас люди ждут, — умоляюще шепчу я, пытаясь высвободить пальцы.
— Нет, стой. Ты только что сказала…
— Да чего ты от меня хочешь, Алексей?! — у меня срывает плотину, щёки заливает пунцовой краской, голос предательски дрожит. — Да, я полюбила тебя значительно раньше… Задолго до того, как ты вообще узнал о моём существовании! Я пересмотрела с тобой абсолютно все фильмы, знала каждую реплику наизусть. Я твой фанат… обычная сопливая фанатка, понятно тебе?..
Я безнадёжно опускаю глаза в пол, готовая сгореть со стыда. Господи, как же это инфантильно, глупо и по-детски звучит посреди серьёзного взрослого кинопроизводства.
Тёплая, загрубевшая мужская ладонь бережно касается моего подбородка. Алексей мягко, но настойчиво приподнимает моё лицо. В его взгляде нет ни грамма актёрской рисовки, ни капли высокомерия кинозвезды или привычной экранной бравады. Только щемящая, обезоруживающая, пронзительная нежность взрослого мужчины, который видит перед собой не просто девочку-режиссёра, а самое дорогое, настоящее чудо. От этой чистой, обнажённой искренности у меня внутри всё летит в бездонную пропасть.
— Ты любишь меня, Юль? — тихо, без тени усмешки спрашивает он.
— Раньше любила как фанат… — с трудом выдавливаю я, сглатывая ком в горле. — А теперь… теперь совсем другой, странной… сумасшедшей эмоцией, да…
Нас то и дело обтекают рабочие со стремянками, мимо волокут бухты силовых кабелей осветители.
— Неподходящее место для чувств, Алексей… — я беспомощно дёргаюсь, пытаясь сойти с открытого пятачка.
— Самое подходящее, — отрезает он, и в его глазах вспыхивает такое тепло, что перехватывает дух.
— Да, Мельников. Я люблю тебя… — выдыхаю сквозь слёзы и бессильно утыкаюсь лбом в его твёрдую грудь со сдавленным стоном: — Ну пожалуйста, не надо здесь…
— Юлька… — Алексей бережно смыкает руки на моих плечах, прижимает к себе так крепко и надёжно, словно защищая от всего мира, и долго целует в макушку.
— Алексей, ну пожалуйста… — глухо молю я в ткань его куртки.
— Мой храбрый оленёнок… — шепчет он мне прямо в волосы. В его голосе звенит неподдельная, живая дрожь. — Это самое чистое, самое искреннее признание, которое мне вообще когда-либо говорили в жизни. До мурашек. Но почему ты всё это время так упорно сторонилась меня? Бегала, прятала глаза?
— Да потому что я твой режиссёр! — отзываюсь я громче, чем следовало, вскидывая на него мокрые глаза. — Ты — большая звезда, народный артист, а я — студентка, режиссёр этого фильма! Ты таких девчонок вокруг себя сотни видел, они гроздьями вешаются… Это выглядит как пошлый служебный роман. Нельзя так, понимаешь? Профессиональная этика!
— Да кто тебе эту чушь сказал? Глупышка… Господи, какая же ты у меня ещё глупышка, — он мягко, светло улыбается, и морщинки у его глаз лучатся неподдельным счастьем.
— Алексей, ну ради бога, только не здесь, — я в панике кошусь по сторонам: мимо как раз неторопливо шагают ассистенты по реквизиту, на галерее замерли монтёры.
— А мне плевать, — спокойно и веско произносит он, глядя на меня с такой неприкрытой, взрослой гордостью, от которой подкашиваются колени. — Пусть все видят. Пусть знают, что ты — моя девочка. Мой режиссёр. Моё сердечко.
Он наклоняется, не оставляя мне ни единого пути к отступлению. И прямо здесь, посреди бескрайнего изумрудного хромакея, под холодными софитами и ошарашенными взглядами проходящей мимо бригады осветителей и рабочих, Алексей целует меня.
Это не слепой приступ страсти, как в машине. Этот поцелуй глубокий, тягучий, самозабвенный и бесконечно нежный, без единого намёка на игру или работу на публику. Он целует меня так, словно во всём павильоне, во всей киностудии «Амедиа» и во всей вселенной остались только мы двое.
Земля окончательно уходит из-под ног. Я зажмуриваюсь, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя, как горит лицо, и отчаянно мечтая провалиться сквозь бетонный пол и все нижние этажи этого здания прямо в центр Земли.
Я чувствую, как моя привычная, выверенная броня строгого режиссёра вдребезги разбивается о сокрушительный напор Алексея. Я становлюсь абсолютно неприкрытой, с оголённой душой, выставленной на всеобщее обозрение перед всей съёмочной группой.
Зачем было афишировать наши отношения вот так — при всех и прямо сейчас?! Внутри всё сжимается от острой паники: мне отчаянно хочется сбежать, забиться в самый тёмный угол студии и скрыться от любых глаз. Жжёт щемящее чувство стыда.
Судорожно скашиваю взгляд в сторону — и холодею. В нескольких метрах от нас, сложив руки на груди, стоит Тамара.
— Алёша? — в её голосе нет ни капли возмущения, только спокойная женская проницательность: она явно давно обо всём догадывалась, а теперь её подозрения получили стопроцентное подтверждение.
— Том, — Алексей оборачивается к ней, ни на секунду не отпуская моей руки, и обезоруживающе, открыто улыбается: — Любовь…
Ни тени оправдания, ни грамма неловкости или попытки смазать момент. Взрослый, уверенный в себе мужчина, который не собирается прятать свои чувства.
— Одобряю, — мягко усмехается Тамара, и в её глазах мелькает тепло. — Алёш, продюсеры утвердили расширение производства, тебе официально продлили смены. Ты сможешь вытянуть такой плотный график? Хотела с тобой оперативно обговорить пару моментов по датам.
— Давайте глянем график, без проблем.
— Тогда пока Юленьку отправляем на костюм и грим, а мы с тобой решим этот вопрос, — Тамара ловит мой растерянный взгляд. Я тут же стыдливо отвожу глаза в бетонный пол.
Мне безумно, невыносимо неловко. Неловко перед продюсером, перед операторами, перед осветителями, которые наверняка уже перешёптываются за нашими спинами. Господи, как же я теперь буду командовать ими? Как смотреть людям в глаза?!
— Я сейчас вернусь, — Алексей коротко кивает Тамаре и мягко, но властно ведёт меня через коридор в сторону гримёрного блока.
Прямо у двери костюмерного цеха он мягко прижимает меня к переборке, перехватывает ладонями мои предплечья и заглядывает прямо в глаза, не давая отвернуться.
— Сбрось эту дурацкую эмоцию неловкости, малыш, — негромко, настойчиво и с бесконечной нежностью произносит он. — Слышишь меня? Я твой мужчина. Все на площадке и без того всё прекрасно видели и чувствовали с первого дня на барже. Теперь просто знают наверняка. Ты — режиссёр и главный мозг этого проекта, никто не посмеет усомниться в твоём авторитете. А сегодня в павильоне ты — звезда. Ты со мной, и я никому не дам тебя в обиду.
— Алексей… — беспомощно выдыхаю я, чувствуя, как дрожат губы.
— Ты не сопливая фанатка, слышишь? Ты — моя девочка. Моё сердечко, — он наклоняется ниже, бережно ловит мои губы и дарит ещё один короткий, пьянящий поцелуй. — Я тоже люблю тебя, малыш. Очень люблю.
Он ласково разворачивает меня к двери костюмерной, нажимает ручку и подталкивает внутрь. Слава богу, девочки-костюмеры были заняты своими вешалками и отпаривателями в глубине комнаты — они не застали нашей сцены в павильоне и не видели поцелуев у порога.
— Девочки, красавицы! — с широкой, обезоруживающей улыбкой приветствует их Алексей, заглядывая в проём. — Оставляю вам в надёжные руки мою главную русалочку. Колдуйте, создавайте шедевр! Я скоро к вам присоединюсь.
Он подмигивает мне и плавно прикрывает за собой дверь, оставляя меня на попечение двух опытных женщин в окружении десятков вешалок, рулонов спандекса и чехлов.
— Доброе утро, — выдавливаю я робкую улыбку, стараясь выровнять дыхание и спрятать горящие щеки.
— Доброе, Юльчик! — весело откликается Маша, главный художник по костюмам, смахивая пар от утюга. — Ну-с, давай не терять драгоценные минуты, красавица, приступим к перевоплощению!
Маша вызывает каскадёров, которые тут же прибегают со всем обмундированием и крепежом. А под строгим контролем Глеба Петровича, супервайзера по спецэффектам, на меня начинают надевать верхнюю часть наряда с датчиками захвата движения.
Мир вокруг закручивается в стремительном, слаженном танце. Я мгновенно забываю про недавнюю неловкость, потому что вокруг меня вырастает целый штат профессиональных «нянек», облачающих меня в высокотехнологичные доспехи.
Сначала на меня натягивают компрессионный рашгард: плотные серые леггинсы и серую футболку с длинными рукавами, которая облегает тело буквально как вторая кожа. Поверх неё каскадёры затягивают мощный трюковой пояс со сложной системой ремней, строп и стяжек. На него сверху надевается ещё один серый плотный комбинезон с контрастной геометрической разметкой и глухим воротом под самый подбородок. В специальные укреплённые прорези на ткани выводят металлические скобы и страховочные кольца — по бокам и сзади.
Я упакована в плотный специальный разметочный комбез по самые запястья. На кисти рук надевают перчатки с той же сеткой трекеров, но кончики пальцев оставляют свободными, чтобы сохранить мелкую моторику.
Я ловлю своё отражение в зеркале во весь рост и прыскаю со смеху. Образ пока бесконечно далёк от грациозной морской девы — скорее уж гуманоид из секретной лаборатории.
Радек лично прощупывает каждый карабин, проверяя, как сквозь серый разметочный комбез выведены силовые кольца, дёргает за стропы, оценивая натяжение. Потом удовлетворённо хмыкает и даёт отмашку ребятам.
Каскадёры распаковывают массивный чехол и начинают надевать на меня тяжёлый шестикилограммовый силиконовый русалочий хвост. Конструкция монументальная, плотная и почти негнущаяся в районе коленей. В какой-то момент Радек легко подхватывает меня под мышки и держит на весу, пока двое парней снизу натягивают на мои ноги эту чешуйчатую махину, выводят сквозь скрытые клапаны стальные кольца и намертво затягивают внутренний корсет. Они фиксируют пояс и регулируют его строго по моей фигуре.
Радек бережно опускает меня на устойчивый стул и смотрит с хитрющим, победным прищуром:
— Ну всё, Вучко… теперь так до самого конца смены.
— А если прижмёт в туалет? — осторожно кошусь я на него, осознавая всю глубину своего заточения.
— Дуй в русалочий хвост, — с непробиваемым лицом давит он ухмылку.
— Ни-и-и… — наигранно тяну я, закатывая глаза.
В дверном проёме гримёрки тут же раздаётся дружный, раскатистый гогот. Я поворачиваю голову. На пороге стоят Павел Чернов и Алексей, а за их плечами толпятся все, кому не лень было заглянуть, лишь бы собственными глазами увидеть историческое облачение русалки. Точнее, половины русалки: нижняя часть уже шестикилограммовая и переливается силиконовой чешуёй, а верхняя — серая, матовая, усыпанная белыми крестами трекинга. Остальное доделает компьютерная графика.
— Алексей, они сказали дуть прямо в хвост! — жалобно мяучу я, с мольбой глядя на Мельникова.
— Жизненно, чо, — во весь рот лыбится Павел, оглядывая мой футуристический наряд.
— Ну, придётся, деваться некуда, — сдавленно выдыхает Алексей, не выдерживая, и народ в коридоре буквально сгибается пополам, надрывая животы от смеха.
— Я, между прочим, главная русалка! — я воинственно упираю руки в боки и громко, с наигранной свирепостью вещаю на всё костюмерное крыло: — Ща как заколдую тут вас всех к чертям собачьим! Будете знать, как над Эйрой издеваться! А ну марш переодеваться, бездельники! Гогочут они тут, понимаешь…
— Есть! — чуть ли не стройным солдатским хором откликается толпа за дверью.
— Всё, харе ржать, режиссёр приказал одеваться! — командует Павел, хлопая в ладоши. — Попрошу дам очистить бункер! Ща мужики переодеваться будут в военное!
— И главную даму извольте на грим на руках нести! — я с царственной осанкой и высоко закинутым подбородком смачно шлёпаю тяжёлым силиконовым плавником по линолеуму, выбивая глухой резиновый звук. — И трубку связи мне лично в руки!
Указываю на диван, где остался лежать мой телефон с попсокетом стразового сердечка.
— Слушаюсь и повинуюсь, — Алексей подхватывает мой телефон с дивана, сует его к себе в карман и вплотную подступает ко мне. Он аккуратно заводит одну сильную руку мне под лопатки, вторую — под массивный хвост и с лёгкостью отрывает меня вместе со всей шестикилограммовой чешуёй от стула.
— Дорогу Владычице морской! — зычно командует Павел, с размаху распахивая перед нами двустворчатую дверь коридора. — Не наступите на хвост, батенька, а то без премии останетесь!
— И что-нибудь поесть организуйте! Царица морская зверски голодна! — вещаю я с высоты плеча Алексея, пока он уверенно несёт меня по студийному коридору.
Я перевожу дыхание и кошусь на его точёный профиль:
— Ты там, между прочим, что-то красивое про горячую кашу с ягодами заливал, пока мы ехали. Я бы сейчас даже съела…
— Позняк метаться, радость моя, — тихо, вполголоса отвечает он, занося меня в гримёрный цех. — Радек тебе уже лично заботливо взболтал мощную протеиновую смесь. Всё по спортивной науке.
— С которой я через пятнадцать минут захочу в туалет!
— Дуй в хвост, говорю же, — он чуть не запинается за край моего неповоротливого плавника, аккуратно сажает меня в высокое вращающееся кресло перед зеркалами, упирается ладонями в кожаные подлокотники по обе стороны от меня, сгибается пополам и глухо, заразительно смеётся прямо мне в лицо.
— Алексей, прекрати! — я шутливо толкаю его кулачком в твёрдую грудь. — Это жестокое обращение с актёрами и режиссёрами одновременно. Я от этой бурды спортивной только икать буду. Принеси мне нормальной человеческой еды. Ну пожалуйста!
— Какой ещё еды, горе моё чешуйчатое? Тебе же на стропах висеть вниз головой.
— Простой! Маленький, малюсенький бутерброд. Тост с сыром. Самый обычный, хрустящий. Ты же сам сказал, что у них на кейтеринге сыр есть. Сыр — это белок! Радек даже не придерётся. Ну Лёш… — я состряпала самые жалобные глаза в мире.
Алексей качает головой, не в силах сдержать мягкую, тёплую улыбку:
— Невыносимая женщина. Ладно, сиди смирно и не шевели плавниками. Будет тебе сыр. Под мою личную ответственность перед чешской инквизицией.
— Спасибо, командир! Ты лучший! — победно сияю я.
Он легко щёлкает меня по носу, отдаёт мне мой телефон и пружинистым шагом выходит за дверь, бросив гримёрам:
— Девочки, берегите русалку, я на минуту за провизией.
Не успевает дверь за ним захлопнуться, как в гримёрку тяжёлой поступью входит Радек. В его огромной ручище угрожающе покачивается большой пластиковый шейкер с мутной розоватой жижей.
— Так, Вучко, — строго басит он, подходя к креслу и свинчивая клапан на крышке. — До грима выпиваешь до дна. Здесь чистый изолят и аминокислоты. Никаких углеводов, чтоб живот не раздуло в корсете. Пей.
Я с тоской смотрю на хмурый шейкер, потом перевожу взгляд на дверь, за которой скрылся Алексей со спасительным бутербродом, и судорожно вжимаю голову в плечи.
Радек вручает мне шейкер прямо в руки говорит, что скоро вернётся проверить, как я его выпила. Выходит из гримёрки. Я кошусь на ёмкость и даже не притрагиваюсь к нему. Во второй руке неудобно зажат телефон. Откладываю его под себя, чтобы не потерять и удерживаю шейкер двумя руками. Перчатки скользят по гладкому пластику стакана.
Мне наносят лёгкий макияж на лицо, тени в уголки глаз, золотым напылением на щёки, лёгкий блеск на губы, без жуткого глянца. Я вижу себя в гримёрное зеркало напротив. Из-за моего длинного объёмного хвоста меня не придвинуть к гримёрному столику и потому я сижу посредине комнаты, а Роза с Олей аккуратно переступают через мой хвост, наводя на мне красоту.
После лёгкого макияжа гримёры колдуют над моими волосами: снова прячут мои родные пряди под тонкую сетку, а сверху надевают парик — длинный, с роскошными светло-пшеничными локонами. Натуральный блонд точь-в-точь как мой собственный оттенок, но с деликатным напылением мелких золотых блёсток, которые в софитах будут мерцать сквозь цифровую воду.
С боку от меня к гримёрному столику присаживается Паша в армейских ботинках, тактических чёрных штанах и в футболке серого цвета.
Его тело покрывают ссадинами от свежей драки, но аккуратно, не разбивая в кровавое месиво. Логика простая: по ходу покадровой съёмки сцены стычки ему будут постепенно добавлять синяков, рассечений и грязи на лицо и руки. Серая футболка на нём уже художественно надорвана у ворота и залита бурой густой искусственной кровью на правом боку. По сюжету Макс на пирсе окажется уже зверски избитым, в потёках бутафорской запекшейся крови и намертво прикованным цепями к бетонному волнорезу.
Паша вовсю сыплет шутками, развлекая девушек-гримёров — сегодня их в смене четверо. Олю и Розу я знаю давно, а ещё двух новеньких девчонок вижу впервые. Вот они-то и колдуют над звездой, краснея и хихикая от каждой его реплики.
Дверь приоткрывается, и в гримёрку бесшумно входит Алексей — уже в полном боевом облачении Марка, с кобурой, собранный и подтянутый. Ловким движением фокусника он достаёт из кармана салфетку и незаметно подносит мне аккуратный ломтик твёрдого сыра. Я мгновенно отправляю его в рот и буквально млею, когда сливочный вкус тает на языке.
— Пасибоньки… — блаженно шепчу я, жмурясь от удовольствия.
Алексей наклоняется, мимолётно и тепло мажет губами по моим губам, а затем опускает взгляд на нетронутый шейкер с протеиновой бурдой, который я вынужденно грею в руках.
— Не идёт? — сочувственно спрашивает он, берёт стакан, встряхивает и делает солидный глоток.
— Спаси… — умоляюще киваю я на мерзкую розовую жижу. — Я прекрасно себя чувствую и гарантирую: до полудня ни есть, ни пить больше вообще не захочу. Ну, кроме сыра, конечно…
— Лиса, — хмыкает он с доброй насмешкой и делает ещё один большой глоток.
— Чё вы там втихаря глушите? — с соседнего кресла бросает на нас хитрый, любопытный взгляд Павел, пока новенькая гримёрша вырисовывает ему рассечённую бровь.
— Протеиновый. Будешь? — Алексей протягивает ему коктейль.
— И внаглую нарушить генеральный приказ Радека? — фыркает Паша.
— Спасаем нашу русалочку, — Алексей заговорщически подмигивает ему, протягивая шейкер через проход.
— За русалочку завсегда готов пострадать! — Паша перехватывает ёмкость, энергично взбалтывает и залпом высаживает добрую половину порции. Облизывается: — А чё, кстати, вещь. Жить можно.
— Полундра! — Алексей боковым зрением замечает движение в коридоре, молниеносно выдёргивает у него шейкер и суёт обратно мне в руки.
Створка распахивается, и в гримёрку чеканным шагом входит Радек.
— Ну чё, бойцы, готовы сегодня до блеска отполировать площадку? — зычно басит он, оглядывая актёров.
— Ага, — бодро рапортует Паша, не моргнув глазом под слоем силиконовых ссадин. — Ща девчонки мне ещё парочку смачных синяков под ребра нарисуют — и хоть сию секунду в пекло.
Радек тормозит прямо возле моего кресла. Цепким взглядом палит шейкер в моих пальцах, забирает его, разочарованно взбалтывает оставшуюся одну треть объёма и возвращает мне.
— Ты чего его в руке греешь, Вучко? Давай пей, время идёт.
— Да пью я, пью, — строю я самые преданные и невинные глаза в мире.
— Прямо при мне пей до дна, а то знаю я ваши фокусы, — он упрямо складывает руки на широкой груди.
— Прямо залпом? — осторожно уточняю я.
— Залпом.
— Я залпом не умею, Радек… Я же подавлюся! — я мгновенно перехожу на капризный тон пятилетнего ребёнка.
— Ничего, я никуда не тороплюсь, подожду, — стоит на своём чех.
В этот спасительный момент в рации на его широком плече с шипением раздаётся вызов:
— Радек, срочно подойди к центральной ферме, лебёдка заедает!
— Чёрт… Ладно, вернусь через две минуты — чтоб выпила всё до капли! — строго грозит он мне пальцем и широким шагом скрывается за дверью.
Стоит створке захлопнуться, Алексей одним молниеносным движением выхватывает у меня злосчастную банку и в три жадных глотка приканчивает остатки густой смеси. Суёт пустой стаканчик мне обратно, и я успеваю лишь запрокинуть голову, прижимая пластик к губам. Все четыре девочки-гримёрши синхронно прыскают в кулаки.
— Девчонки, молю, не выдавайте нас инквизиции! — театрально складывает руки лодочкой Паша.
— Ладно уж, прикроем, — давясь от смеха, тянут они хором.
Дверь снова распахивается — Радек возвращается так же стремительно. Замирает на пороге, видит меня с запрокинутым шейкером, довольно щурится:
— Ну вот, молодец. И каким оно хоть было на вкус?
— Э-э-э… — я зависаю, панически бросая взгляд на Павла.
Тот за спиной у чеха одними губами, отчаянно выпучив глаза, беззвучно артикулирует: «Ва-ниль-но-е!».
Я с трудом сглатываю каплю, докатывая её себе на язык, и морщу нос:
— Невкусное… — и со страдальческим видом протягиваю Радеку абсолютно пустую тару.
— Зато для мышц полезное, — удовлетворённо бурчит он, забирает пустой шейкер и с чувством выполненного долга покидает гримёрку.
Как только за ним закрывается дверь, Пашка просто стекает со своего кресла на пол, корчась в беззвучной истерике, а мы с Алексеем едва сдерживаемся, чтобы не заржать на весь павильон.
Текста у парней сегодня немного: Паше и Алексею ассистенты уже раздали свежие выборки диалогов. Моя задача на сегодня — изображать русалку: кульбит на гребне штормовой волны, срыв с неё в бездну чёрных вод и финальные конвульсии перед мучительным перевоплощением в излом Вселенной.
Всё остальное время смены я буду либо терпеливо ждать своей очереди у подвесов, либо прохлаждаться в кресле за плейбеком, не вмешиваясь в работу Беллы и Алекса. Так что сегодня я побуду в шкуре тех самых актёров массовых сцен, которые часами томятся в накопителе ради десяти минут чистого экранного времени. Хотя, конечно, моё ожидание куда экзотичнее: я закована в корсет, подвесы и шестикилограммовый хвост с самого утра. Тайминг сложных каскадёрских смен на одного человека не рассчитаешь — тут либо всё идёт как по маслу, либо настройка строп съедает часы. Так что буду ждать, наблюдать за чистой актёрской игрой Паши и Алексея, залипать в ленту телефона и, может, наконец сниму свои первые закулисные рилсы — а то я вечно вне соцсетей, с головой закопана в съёмки.
Алексею на бровь сажают лишь одну точную, косую ссадину — след от яростного удара Макса в стычке в коридоре бункера. Сценаристы бережно перенесли этот эпизод прямиком из моей книги, и от этой мысли внутри разливается приятное тепло.
Прошу девочек-гримёров сделать погромче маленькую колонку на подоконнике. Из динамика звучит мощная, пробирающая до костей версия «Teardrop» от Like A Storm.
Знакомые аккорды мягко вибрируют в воздухе. Я ловлю этот ритм и начинаю подпевать вокалисту — чисто, легко, своим сопрано. Смотрю в зеркальную гладь перед собой, где рядом с моим отражением отчётливо видно замершее лицо Алексея:
Love, love is a verb
Love is a doing word
Fearless on my breath
Gentle impulsion
Shakes me, makes me lighter
Fearless on my breath
Teardrop on the fire
Fearless on my breath…
Боковым зрением замечаю, что мы здесь давно не одни. В углу замер Эдик — его маленькая камера бесшумно ловит этот живой закадровый момент на объектив. Но я не сбиваюсь и не прячу голос: я пою, потому что умею, потому что до безумия люблю эту музыку и потому что прямо сейчас, после признания Алексея, у меня внутри всё звенит и поёт. В дверях застыли Белла и Тамара — они пришли с кипой производственных папок, но так и замерли на пороге, боясь шелохнуться.
Роза замирает с расчёской в руке, забыв про золотистые пряди парика. Мой живой голос постепенно накрывает гримёрку, вытесняя студийный трек. Я пела эту вещь в вокальной студии: помню наизусть каждый вдох, каждую модуляцию, эти волнующие, тягучие переходы и природное вибрато на концах музыкальных фраз.
Песня плавно затихает. Последняя нота тает под высоким потолком, оставляя за собой звенящую тишину.
— Наша русалочка ещё и поёт… — раздаётся тихий, ошарашенный мужской выдох со стороны Павла. Без тени привычного сарказма — чистое, искреннее оцепенение.
Но я не смотрю на Пашу. Я смотрю в зеркало — прямо в тёмные, горящие глаза Алексея. Его взгляд прожигает насквозь. Я смущённо улыбаюсь, чувствую, как щёки предательски заливает пунцовая краска, и торопливо опускаю ресницы.
— Это было… невероятно красиво, — заворожённо шепчет одна из новеньких девочек-ассистенток.
— И так пронзительно нежно, до мурашек, — подхватывает вторая, прижимая ладони к груди.
— А вы профессиональная певица? — с искренним любопытством спрашивает первая.
— Она наш режиссёр-постановщик, — раздаётся глубокий, веский голос Тамары.
Продюсер неторопливо проходит вглубь комнаты, с мягкой уважительной улыбкой оглядывает меня и опускает на стол перед Алексеем подписанные акты:
— Алёш, держи дополнения к договору.
Он молча кивает, всё ещё не сводя с меня глаз.
— Режиссёр?! — бедная новенькая гримёрша вспыхивает от корней волос, округляя глаза от шока. Она-то верно думала, что в кресле сидит юная нанятая каскадёрша-русалка, а строгая дама с рацией Белла и есть главный постановщик. Да, первое впечатление, порой, обманчиво.
— Так, народ, у меня срочное встречное предложение: надо всем кастом обязательно смотаться в караоке-бар! — громко нарушает паузу Павел со своего кресла.
Я перевожу на него взгляд, вздёргивая бровь.
— Не-не, не сию секунду, конечно! — тут же поднимает он раскрытые ладони в шутливом испуге.
— Вот как полностью отснимем этот безумный метр — так сразу все вместе и поедем, — с улыбкой обещаю я.
— Ловлю на слове, шеф! — весело подмигивает Чернов.
Я киваю ему в ответ. Павел салютует двумя пальцами от виска, а я перевожу взгляд на порог, где Белла уже выразительно постукивает ноготком по циферблату наручных часов.
— Так, артисты, готовность ровно десять минут — и все пулей на зелёнку, — деловито командует второй режиссёр, возвращая павильон в рабочее русло. — И доставьте нашего режиссёра в целости и сохранности прямо к плейбеку.
— Принято к исполнению! Лично доставлю Владычицу морскую, — с готовностью рапортует Павел, поднимаясь со стула.
Алексей поднимается со стула раньше и властно перехватывает инициативу.
— Отставить, сын. Это прерогатива бати — детей на руках носить, — он с усмешкой опускает тяжёлую ладонь на плечо Павла. — А тебе прямая дорога в наручники и в лёжку на холодный причал.
— Как скажешь, командир, — Павел широко лыбится и озорно подмигивает молоденьким гримёршам: — Ну чё, девчонки, я погнал на площадку полировать доски. Ещё встретимся!
— Я сейчас только залакирую этот непослушный локон, и всё, можно её нести, — торопливо предупреждает Роза, делая финальный пшик фиксатором над золотистой прядью парика.
Буквально через минуту Алексей аккуратно подхватывает меня под спину и под массивный хвост и легко выносит из гримёрки прямо в гул огромного павильона.
Здесь уже вовсю кипит жизнь. Прямо напротив декораций смонтировали циклопический промышленный ветродуй — именно им на меня будут гнать штормовой ветер, пока я буду беспомощно зависать на стропах под самым куполом. По периметру зелёного пространства выстроились тяжелые операторские краны с телескопическими стрелами — те самые камеры с датчиками захвата движения и сложной оптикой, которыми операторы управляют дистанционно с пультов. Под потолком натянуты тросы для скоростных подвесных камер-пауков. Народу тьма: вокруг скалы и причала суетится целый рой каскадёров Радека, а за столами плейбека сосредоточенно колдует инженерная команда супервайзеров спецэффектов.
Алексей бережно опускает меня в высокое режиссёрское кресло рядом с центральным монитором плейбека. Из-за плотного корсета и монолитного чешуйчатого хвоста я могу лишь слегка подогнуть ноги в коленях. Он наклоняется, мимолётно и тепло целует меня в губы прямо на глазах у операторов и с мягким прищуром отходит к исходной позиции у декорации пирса.
Я упираюсь руками в перчатках в подлокотники и поудобнее устраиваю своё занемевшее тело.
— Юльчик, воды будешь? — Белла участливо протягивает мне открытую бутылку.
— Спасибо, Белл, — благодарно улыбаюсь я, делая пару маленьких глотков, чтобы не перегружать организм.
— Красиво пела в гримёрке, до мурашек, — она тепло улыбается и на секунду накрывает своей ладонью мою руку в разметочной перчатке, ободряюще сжимая пальцы.
Я перевожу взгляд на большой калиброванный монитор плейбека. И тут же замираю: система композитинга в реальном времени подтягивает виртуальные ассеты! На экране за спинами актёров вместо ядовито-зелёного сукна уже бушует суровое штормовое море, бьются о виртуальные рифы пенистые волны и высятся мрачные скалы нашего острова. Настоящая ожившая сказка прямо во время съёмки.
— С богом, — тихо шепчу я, глядя на парней из VFX-отдела, сидящих ровным рядком за мониторами.
— Всем подразделениям сообщить о готовности! — Белла перехватывает рацию, её голос мгновенно становится металлическим и собранным: — Камеры на исходных? Картинка идёт чисто.
Пока у них идёт финальная проверка сигналов, я включаю фронталку своего телефона, чтобы записать быстрый кружочек для своего телеграм-канала. В объективе я выгляжу как очаровательная русалка-инопланетянка: светящийся золотом пшеничный парик, серый футуристический комбез под горло, усыпанный белыми крестиками трекеров, и кончик тяжёлого хвоста внизу.
Я на секунду плавно увожу объектив в сторону, цепляя Беллу, увлечённо отдающую команды в рацию у мониторов, и снова возвращаю фокус на себя:
— Привет, ребятки, — говорю я приглушённым, заговорщическим полушёпотом. — Сегодня у нас за главным пультом рулит Белла, а я смиренно жду своего выхода. Снимаем кульминационную финалку. Первая часть — сложнейший хромакей. Поэтому я сегодня выгляжу как заправский пришелец из будущего. — Я приподнимаю руку, демонстрируя в кадре пальцы в разметочной перчатке. — Все ваши комментарии обязательно прочитаю чуть позже, как только освобожусь. Всегда на связи. Крепко целую!
Отпускаю кружок, и видео тут же улетает в ленту. Экран моргает, обновляя статистику, и у меня перехватывает дыхание: под вчерашним интригующим рилсом «Угадай актёра» уже насыпало больше двадцати пяти тысяч комментариев! А счётчик подписчиков на канале уверенно пробил отметку в пятьдесят семь тысяч — видимо, центральные каналы и паблики окончательно раструбили новость о съёмках нашего мистического блокбастера со звёздным кастом.
Удовлетворённо выдохнув, я блокирую смартфон и решительно переворачиваю его тёмным экраном вниз на столик плейбека, чтобы ни одна цифра больше не отвлекала меня от магии площадки.
Сегодня сцены снимают строго последовательно. Редко когда такое случается на масштабных киносъёмках, где графики обычно рвут под занятость локаций и актёров, но здесь иначе просто не выстроить сложнейший монтажный ритм.
Сначала я наблюдаю, как по сценарию наёмники волокут по каменистому откосу избитого, полуживого Пашу. Двое головорезов затаскивают Макса на дощатый настил пирса. В короткой яростной потасовке один из охранников кубарем летит с помоста вниз, а второй, заламывая герою плечо, глухо матерится и с лязгом приковывает его запястье воронёной сталью наручников к массивному швартовочному кольцу. Все ювелирные сверхкрупные планы мы снимем позже в специализированном водном павильоне — и надрывный взгляд Макса, и Беркута, тайком скидывающего ему спасительный ключ, и саму русалку, бьющуюся в тисках ловушки, и ледяного Марка, забирающего пробирку с кровью. Сейчас же выстраиваются средние и общие планы, на динамике которых держится весь визуальный каркас финала.
Макс намертво прикован. Наёмник спешно отступает по доскам. В кадр пружинистым хищным шагом взлетает Алексей: он взбегает на ярко-зелёный трёхметровый куб и властно устремляет бинокль в пустую даль павильона. На мониторе плейбека этот невзрачный фанерный куб система уже на лету заменяет на массивную железобетонную вышку смотровой площадки военной базы.
— Стоп, снято! — зычно командует в микрофон Белла. Перед ней развёрнут пухлый режиссёрский сценарий с поминутным хронометражем и детальной раскадровкой. — Готовим русалку!
Белла оборачивается ко мне и тепло улыбается:
— Твой выход, Юльчик. Гребень волны и затяжной полёт вниз. Ни пуха тебе.
Она ободряюще приобнимает меня за плечи.
Я делаю крошечный глоток воды, смачивая пересохшие губы, и вижу, как со стороны декораций ко мне широким шагом направляется Алексей.
Он бесшумно вырастает рядом и бережно, не задевая карабины, подхватывает меня на руки вместе со всем шестикилограммовым весом силиконового хвоста.
— Как самочувствие, русалочка? — тихо, с затаённой нежностью спрашивает он, заглядывая мне под золотистую чёлку парика.
— К полёту в стратосферу готова, — бодро рапортую я, пряча внутренний мандраж за улыбкой.
— Главное — предельная собранность. Трюк высотный и опасный, — мягко, но веско наставляет он.
— Знаю, командир. Не подведу.
Алексей доносит меня прямо до границы каскадёрской зоны и аккуратно передаёт на руки ребятам у огромного синего надувного мата. Парни из трюковой группы и сам Радек лично перепроверяют каждый миллиметр зоны приземления.
— Так, Вучко, слушай сюда, — строго чеканит Радек, нависая надо мной. — Сначала будет пауза на гребне волны. Ветродуй выдаст мощную направленную струю прямо в корпус. Раскинешь руки в стороны, поймаешь баланс. Мы зафиксируем тебя в воздухе вертикальной свечой. Сброс пойдёт не сразу, выдержим драматическую паузу. Все команды я буду дублировать голосом. Знаки отмены помнишь? Если сдавит ребра, поплывёт зрение или закружится голова — мгновенно кулак к груди.
— Всё помню, — послушно киваю я. Все условные сигналы мы с ним вдолбили на тренировках намертво.
— Соберись. Внизу мы тебя поймаем и подстрахуем в четыре руки, но там, наверху, ты останешься один на один с тросами. Ни на секунду не расслабляй мышцы кора: хвост тяжёлый, даст сильную инерционную оттяжку назад.
— Поняла, держу пресс.
Пока он даёт последние вводные, двое каскадёров споро защёлкивают стальные карабины на боковых кольцах моего корсета. Меня приподнимают над матом, тросы натягиваются струнами, мягко вытягивая тело вертикально. Ребята плавно корректируют угол подвеса, задавая тридцатиградусный наклон вперёд, навстречу воображаемой волне. Я уже парю над полом, но меня всё ещё бережно придерживают снизу несколько пар сильных рук.
— Пойдёт подъём под углом в тридцать градусов, — напоминает чех. — Чтобы напор воздуха из ветродуя не перебил дыхалку, дыши короткими микровдохами через рот. Начинай так дышать ровно в тот момент, как оторвёшься от рук, чтобы диафрагму не свело судорогой от неожиданности.
— Поняла.
— Поднимать лебёдкой будем плавно, с нарастанием скорости, — продолжает Радек. — Имитируем мощный накат волны, выталкивающий тебя из бездны. Группировку перед ударом помнишь?
— Подбородок к ключицам, локти к рёбрам, колени не сгибать из-за ласты.
— Умница. С богом.
Вокруг нарастает рабочий гул, по цепочке летят технические доклады операторов. Но я усилием воли отсекаю весь лишний шум, наглухо замыкаясь в собственном теле. В голове поминутно тикают внутренние часы: я наизусть знаю всю драматургию момента. Старт лебёдки, взлёт, штормовой удар ветра в лицо, замирание на пике. Где-то внизу у пирса будет надрывать связки Макс: «Эйра, уходи! Это ловушка!». Дальше последует резкий хлопок пиропатрона — имитация разрыва звуковых мин-ловушек Марка и глухой срыв в бездну. А в это самое мгновение четыре высокоскоростные камеры с разных точек будут параллельно вгрызаться в сцену, синхронно фиксируя агонию Паши, моё падение, холодный оскал Алексея и суету наёмников. Каждую секунду этой раскадровки мы с операторами вычерчивали на бумаге неделями.
— Внимание, очистить площадку! Работает трюковая группа! — раздаётся из рации на поясе ближайшего каскадёра звонкий, хлесткий голос Беллы.
— Взгляд внутрь себя, держи спину и слушай только мои команды, — Радек с силой сжимает мою ладонь в разметочной перчатке и делает шаг назад.
Сегодня мы пишем только чистое движение, звуковики отдыхают.
Лебёдка мягко взвизгивает, и начинается плавный, мощный подъём. Мой взгляд прикован к невидимой линии океанского горизонта под потолком ангара. Я точно знаю свою ось. Краем глаза ловлю два хищных объектива роботизированных кранов, бесшумно взмывающих следом за мной. Пол павильона стремительно отдаляется, фигурки людей внизу уменьшаются.
Я зависаю на максимальной верхней точке. Сразу перевожу дыхание на частые, размеренные микровдохи через приоткрытые губы. В ту же секунду с оглушительным рёвом врубается гигантский промышленный ветродуй: плотная, упругая стена воздуха бьёт в грудь. Я широко раскидываю руки в стороны, прогибаясь в пояснице. Длинные пшеничные пряди парика с золотыми искрами дико пляшут вокруг лица. Время вокруг густеет, растягиваясь в бесконечную вязкую вечность.
Хлопок!
Сухой резкий выстрел пиротехнического имитатора разрывает воздух под ногами — гидроудар подводных ловушек!
Я мгновенно свожу руки перед собой.
— Сброс! — долетает снизу хриплая команда Радека.
Тросы провисают, и моё тело камнем ухает с пятиметровой высоты в пустоту. Тяжёлый силиконовый хвост резко утягивает ноги вверх, меня плавно закручивает в воздухе в идеальное горизонтальное сальто. В последнюю долю секунды я намертво впечатываю подбородок в яремную впадину, прижимаю локти к рёбрам крест-накрест и изо всех сил каменею прессом.
Глухой, мощный хлопок!
Я на полной скорости врезаюсь в упругие недра гигантской надувной подушки. Мягкая ткань с шипением стравливаемого воздуха податливо проминается, гася чудовищную кинетическую энергию падения. Хвост падает следом, и широкий веер тяжелой моноласты с глухим шлепком перехлёстывает через край амортизатора.
Пуф-ф-ф…
— Снято! — раздаётся команда.
Сквозь складки мата ко мне мгновенно пробивается чья-то сильная рука.
— Жива! — выдыхаю я в потолок, не чувствуя боли, а лишь дикий адреналиновый восторг.
Тяну навстречу ладонь, и мои пальцы тут же намертво сжимают в надёжный замок. Остаточное натяжение страховочных строп плавно сбрасывается, и я окончательно и сладко вминаюсь в надувное полотно, чувствуя, как мелко дрожат натруженные мышцы.
Несколько каскадёров налегают на борт подушки, придавливая его к полу, и бережно вытягивают меня наружу. Под сводами огромного павильона вспыхивают громкие, раскатистые аплодисменты всей группы.
— Ты сделала это, малыш… Сделала! — прямо надо мной возникает лицо Алексея.
Его глаза горят неподдельным восхищением. Он решительно отстраняет ребят, подхватывает меня на руки прямо с подушки, пока парни споро отщёлкивают карабины подвесной системы.
— Голова не кружится? Шея в порядке? — Радек деловито охлопывает мои плечи и поясницу, проверяя суставы.
— Всё идеально! — сияю я во весь рот, болтая неповоротливым плавником в воздухе.
— С одного дубля закрыли, чертовка. Ай да молодец, ай да девка! — довольно басит суровый чех, хлопая меня по плечу.
Алексей широкими шагами несёт меня через весь павильон обратно к режиссёрскому пульту и бережно опускает в мягкое кресло.
— В туалет не прижало от перегрузки? — склоняется он к самому моему уху с лукавой усмешкой.
— Нет, — фыркаю я.
— Голова точно ясная? Не тошнит? — уже серьёзно, с искренней мужской тревогой переспрашивает он, аккуратно убирая золотистую прядь с моего лица, уводя её за плечо.
— Всё хорошо, командир, правда. Чистый адреналин, — я благодарно накрываю его пальцы своими.
Белла тут же протягивает мне открытую бутылочку негазированной воды. Я делаю пару спасительных глотков, смывая привкус пыли.
— Юлька, это было просто невероятно красиво, — восхищённо выдыхает Белла, сияя глазами. — Материал сказочный. Глянешь черновой плейбек со склейкой?
— Конечно! Давай скорее, — нетерпеливо ёрзаю я в кресле.
Белла разворачивает ко мне большой калиброванный монитор и запускает синхронный плейбек со всех четырёх камер.
На главном экране разворачивается оживший мистический эпос. Из кипящего пенистого гребня компьютерного девятого вала плавно взмывает тонкая фигура Эйры. Верх комбинезона на лету перекрыт цифровой мерцающей кожей, поверх которой безупречно лёг рельеф моего тела, а вокруг бушует яростный, свинцовый океан. Вот русалка замирает на гребне волны, победно раскинув руки, яростный штормовой ветер рвёт её светлые золотые волосы… И вдруг из темных глубин снизу поднимается ослепительный, чудовищный подводный взрыв! Вода вскипает белой пеной, волна под ногами оседает, и моя героиня камнем рушится в бездну, взбивая вокруг себя фонтаны брызг. А следом из свинцового неба на неё хищным куполом обрушивается тяжёлая титановая сеть.
И это был обзор лишь с одной фронтальной точки!
Белла выводит на экран полиэкран с остальных ракурсов.
Вторая камера крупно вела Макса. Избитый, перепачканный бутафорской грязью и кровью Паша отыграл этот кусок на разрыв аорты: его герой отчаянно рвал наручники, умудрялся вывернуть сустав, освобождая окровавленную кисть из стального кольца, и, срывая связки, истошно орал в штормовую пустоту: «Эйра, уходи! Это ловушка! Эйра-а-а!..».
Третья камера вела общую батальную панораму пирса, где в динамике разворачивалась охота.
А вот четвёртый монитор показал крупный план Алексея на смотровой площадке. У меня по спине невольно пробежали ледяные мурашки: в кадре не было и следа того заботливого мужчины, который только что бережно нес меня на руках. На экране стоял беспощадный, леденящий душу хищник. Марк с хищным прищуром смотрел на гибнущую в сетях русалку и с абсолютным, ледяным триумфом в глазах отдавал короткий жест рукой на детонацию ультразвуковых излучателей.
Меня аж передёрнуло в кресле от этой мощи. Настоящий, породистый, пугающий антагонист. Это будет абсолютный шедевр.
Съёмки продолжаются полным ходом. Мы плавно переваливаем к кульминационному моменту, когда Макс высвобождает кисти из кандалов и отчаянно пытается спасти русалку из титановой сети.
Первую часть их яростной рукопашной схватки решают писать сразу целиком. Но предварительно к скрытым под плотной разгрузкой каскадёрским жилетам парней техники прищёлкивают страховочные тросы системы противовесов — благодаря им Алексей и Паша теперь могут совершать эффектные, затяжные кинематографичные прыжки и кульбиты над досками причала.
Я внимательно наблюдаю за парнями прямо с мониторов плейбека, параллельно отслеживая чередование планов по рабочему режиссёрскому сценарию Беллы. В сам процесс я принципиально не вмешиваюсь: здесь безраздельно правит бал слаженная команда матёрых профи. Причём рулит не только Белла с рацией наперевес — колоссальную двойную нагрузку сейчас молча тащат на себе ребята из департамента визуальных эффектов. На них сегодня завязано абсолютно всё производство кадра.
Я сижу буквально через три стула от их серверной стойки и отчётливо слышу все сухие, быстрые переговоры в гарнитурах. Полное ощущение, будто я случайно угодила в межзвёздный шаттл с инопланетянами: добрую половину мудрёных терминов — все эти «бейкинг трекинга», «инверсная кинематика рига», «глубина Z-буфера» и «шум на альфа-канале», которыми они сыплют как из пулемёта, я знаю лишь понаслышке.
В короткой технической паузе между дублями я украдкой заглядываю в мобильник и ныряю в нашу с Алексеем личную переписку.
Оказывается, он ещё с раннего утра успел накидать мне целую россыпь уморительных стикеров с пожеланиями доброго утра: там были и Йода, и штурмовики из «Звёздных войн», и пафосный Гэндальф из «Властелина колец», а венцом шло крошечное видео с неуклюжими щенками корги. Я не выдерживаю и громко, звонко прыскаю со смеху на весь тихий угол. И тут же ловлю на себе недоумённые, синхронные взгляды абсолютно всех операторов и супервайзеров за столом.
— Ой… сорян, мальчики, — виновато улыбаюсь я, понимая, что внаглую нарушила их святую рабочую концентрацию.
Тут же торопливо откладываю смартфон экраном вниз на край столешницы плейбека.
Тем временем на площадке парни на одном дыхании прогоняют три мощнейших дубля драки на настиле пирса — вплоть до момента, где Марк, методично отбиваясь от Макса, хладнокровно отстреливает бегущих на выручку наёмников прямо на береговой линии. Ровно до точки будущей взрывной волны, которая по сюжету сметёт половину базы после первой детонации гидроловушек.
— Стоп, снято! — объявляет в микрофон Белла, облегчённо выдыхая. — Технический перерыв на обед! Ровно один час!
Она откладывает рацию, встаёт из-за пульта и участливо оборачивается ко мне:
— Юльчик, кушать будешь? Что там наш суровый Радек тебе официально разрешил?
— Маленький кусочек твёрдого сыра, — кротко вздыхаю я.
— И всё?! — Белла изумлённо округляет подведённые глаза. — Ты с ума сошла?
— Угу, режим.
— А в туалет за всё это время не приспичило? — понизив голос, с неподдельной женской тревогой интересуется она.
— Не-а.
— Может, хочешь хотя бы лечь, ноги вытянуть поудобнее? Давай мы тебе ещё пару стульев подставим или мат подтянем?
— Лучше сразу мягкий диван, — мечтательно улыбаюсь я, шлёпнув хвостом по полу.
— Сейчас всё организуем!
— Белла, стой, я же просто пошутила! — торопливо машу я руками в перчатках.
— А я на полном серьёзе, между прочим! Постановщик должен отдыхать по-человечески!
Она решительно подрывается со своего места, бежит к администраторам павильона, эмоционально жестикулирует, показывая в мою сторону, всплёскивает руками и стремительным шагом скрывается за высокими зелёными кубами хромакея.
— Ну как ты там держишься, мой храбрый боец? — над моим креслом материализуется Алексей.
Он весь взмыленный после затяжных прыжков на тросах, капли пота блестят на висках, но взгляд сияет азартом.
— Нормально, командир, — ласково улыбаюсь ему снизу вверх.
— Устала неподвижно в одной позе сидеть? Спина не отваливается?
— Да всё отлично, честно. Привыкаю к чешуе.
— Как поживает наша прекрасная инопланетяночка? — за спиной Мельникова вырастает живописный Павел.
Я перевожу взгляд на его лицо и невольно округляю глаза: свежие порции бутафорской запекшейся крови, глубокие лиловые гематомы на скулах и ссадины на лбу превратили его в идеального героя бескомпромиссного боевика.
— Ого… вот это тебя отделали, Паш, — качаю я головой. — Живого места нет.
— Ну так батя у нас — чистый зверь, пощады не знает, — скалится Чернов, кивая на Алексея. — Ладно, пойду приземлюсь куда-нибудь, а то дыхалку отбил на кульбитах малёхо.
Алексей негромко хмыкает, оборачивается и по-отцовски крепко хлопает Павла по мокрому плечу:
— Отдыхай, сын, заслужил.
Позади плейбека как раз выставлены раскладные кресла с фамилиями ведущих актёров. Я выжидающе смотрю на Алексея, строя глазки:
— Лёш… принесёшь мне сыра? Ну пожалуйста… Мур-р-р.
— Принесу, куда я денусь от этой кошачьей мордочки, — тепло улыбается он и мягким пружинистым шагом направляется к столам кейтеринга.
В этот момент запыхавшийся Коля-раннер вносит в павильон стопку дымящихся ланч-боксов и растерянно вертит головой по сторонам, выискивая народного артиста:
— Куда ставить?..
— Поставь пока вон туда на край стола, Коль, Алексей сейчас вернётся, — подсказываю я, убирая телефон подальше.
И тут же, словно кара небесная, прямо передо мной на столешницу с глухим стуком опускается знакомый пластиковый шейкер с мутной розоватой субстанцией.
— Пей, — Радек без церемоний плюхается на свободный стул рядом со мной, складывая руки-базуки на груди.
На горизонте между декорациями как раз показывается силуэт Алексея. Моё лицо мгновенно скисает. Я поворачиваю голову к соседнему креслу, где вытянулся Павел, и одними губами в панике шепчу: «Спаси-и-и…».
— Пей, Вучко, не заставляй меня нервничать, — Радек берёт ёмкость со стола и настойчиво вкладывает её мне в ладонь.
— Радек, ну я не хочу, честное слово! — начинаю я открыто вредничать, отводя руку.
— А я не отстану, пока не увижу пустое дно.
— Я правда вообще не хочу есть! Меня тошнит от этого запаха клубники с мелом!
— А я правда ни на шаг от тебя не отойду. Пей, говорю, связки сушит.
Алексей бесшумно вырастает за спиной чеха. В его крепко сжатом кулаке надёжно спрятан желанный аккуратный брусочек сыра. Оценив масштаб надвигающейся катастрофы, Алексей берет удар на себя:
— Всё в порядке, Радек, отбой тревоги. Я лично прослежу, чтобы наша русалочка выпила коктейль до последней капли. Иди перекуси спокойно.
Радек поднимает на него оценивающий, а затем благодарный взгляд:
— Под твою железную ответственность, Алексей. Если не выпьет — ты за неё на стропы полезешь.
— Не вопрос, замётано, — спокойно кивает Мельников.
Радек тяжело поднимается с кресла и уходит в сторону буфета.
— Так, давай сюда эту амброзию! — Паша мгновенно подрывается со своего места, пригибаясь и ныряя в пространство между мониторами.
Алексей филигранно перекрывает его широкой спиной от прохода, и Чернов прямо из моих рук в три жадных богатырских глотка высаживает ровно половину банки.
— Осторожно, идёт кто-то по коридору! — тихо предупреждаю я.
Алексей плавно сдвигается чуть влево, давая Павлу возможность по-пластунски перетечь обратно в своё глубокое кресло.
— Ложная тревога, костюмеры прошли, на нас не смотрят, — докладываю я обстановку.
Алексей молниеносно допивает ещё пару солидных глотков, оставляя на донышке шейкера буквально на один фаланг пальца густой жижи. Затем виртуозным фокусом перекладывает мне в ладонь сливочный кусочек сыра, который я со скоростью звука отправляю в рот. Следом он возвращает мне полупустой шейкер, спокойно отступает на шаг и опускается в кресло напротив, прямо рядом с Пашей. Ставит себе на колени теплый пластиковый бокс с обедом и неторопливо сдёргивает прозрачную крышку.
— Ну что, всё выпила? — как черт из табакерки, Радек неожиданно вырастает прямо перед монитором плейбека, вытирая руки бумажным полотенцем.
Я от неожиданности чуть не давлюсь спрятанным за щекой сыром. Захожусь глухим кашлем, хлопаю глазами и виновато смотрю на тренера снизу вверх. Радек берет шейкер с подлокотника, удовлетворённо взбалтывает сиротливые остатки и строго протягивает мне:
— Давай, Вучко, добивай последний глоток.
Я снова страдальчески скисаю, языком ловко загоняю твердый ломтик сыра глубоко под корень языка и послушно делаю финальный глоток порошковой жижи, отдающей химической ванилью и мелом.
— Вот умница! Видишь, как всё просто? Прыжок в подушку был образцово-показательным, чистая ласточка. И всё благодаря моему правильному питанию и сбалансированным аминокислотам, — гордо изрекает чех, забирая пустой пластик.
— Гум-с… — невнятно мычу я с заблокированным ртом, отчаянно хороня спасительный сыр под языком и замерев в ожидании, пока он наконец скроется с горизонта.
Павел, наблюдая за этой партизанской пантомимой, снова складывается пополам от беззвучного смеха и начинает надсадно закашливаться. Алексей с невозмутимым видом смачно припечатывает его ладонью между лопаток, выбивая пыль из футболки.
— Ну вот же лиса хитрющая, а? — Павел с добрым укором указывает в мою сторону пластиковой вилкой. — На ходу подмётки рвёт.
— Я просто косплеер с многолетним суровым стажем, — наконец с наслаждением освобождаю я рот, неторопливо смакуя сыр. — Я на фестивалях натренировалась ювелирно распределять ресурсы организма на весь световой день. Когда ты в сложном каркасном костюме посреди душного «Комик-Кона», мне стабильно хватает ровно десяти мелких глотков воды и двух микроскопических кусочков сыра, чтобы восемь часов не чувствовать ни голода, ни жажды, ни, упаси бог, позывов по нужде.
— Стоп, ты реально косплеер? — искренне изумляется Паша, перестав жевать курицу.
— Ну, сейчас уже времени нет, завязала. Но раньше плотно шила: делала эльфов по профессору Толкину и однажды даже тви’лечку из «Звёздных войн» собрала с нуля.
— Твилечку? Это такие инопланетянки с длинными отростками-хвостами на голове? — с неподдельным азартом втягивается в разговор Павел.
— Ты смотрел «Звёздные войны»?! — теперь наступает моя очередь ронять челюсть на комбинезон.
— В смысле «смотрел»? Конечно, смотрел! А кто из нормальных пацанов их вообще не смотрел? — фыркает Паша и шутливо толкает локтем Мельникова: — Ты ведь тоже сто пудов в теме, командир?
— Всю классическую трилогию наизусть знаю, — спокойно подтверждает Алексей, отправляя в рот кусочек мяса.
— Подожди, но там же сейчас создана целая огромная вселенная, далеко за пределами первой трилогии Лукаса, — недоверчиво качаю я головой.
— Шесть канонических эпизодов, два сезона «Мандалорца», сольник «Асоки», ситхов «Аколит», «Книга Бобы Фетта», два сезона «Андор» и полнометражный «Изгой-один», — не моргнув глазом, с идеальной точностью чеканит Алексей.
Я окончательно выпадаю в глубокий культурный осадок, хлопая ресницами:
— Ничего себе у нас Марк подкованный…
— А в «Battlefront» второй по сети рубился? — с горящими глазами подаётся вперёд Паша, забыв про еду.
Алексей отрицательно качает головой:
— До шутеров руки не доходили.
— А ты, Юлька? — косится Чернов на меня.
— У меня дома даже игровой консоли нет, только ПК для монтажа и сценариев и макбук вот недавно купила себе, но игр там нет.
— Вы чё, народ, совсем с дуба рухнули?! Это же золотая классика сетевых баталий! Ну блин… Всё, решено: как только объявим крайнюю смену, я лично приглашаю вас обоих к себе домой на грандиозный консольный баттл! У меня огромная плазма и две плойки!
— Как только полностью закроем чистовой монтаж проекта — с удовольствием приедем, — с улыбкой соглашаюсь я.
— Ну вы даёте, конечно… Смотреть сагу, шить сложнейший косплей и ни разу не штурмовать базу на Хоте в «Баттлфронте»! — Паша качает головой, расплываясь в широкой мальчишеской улыбке. — Ладно, признавайтесь: вы за великую Галактическую Империю или за этих сопливых повстанцев играли бы?
— А сам-то ты за кого? — прищуриваюсь я.
— Конечно, за Империю! — гордо выпячивает перепачканную кровью грудь Чернов. — Чёткий армейский порядок, мощный флот, броня, дисциплина, Звезда Смерти!
— А ты, командир? — я перевожу лукавый взгляд на Алексея.
Алексей неторопливо промокает губы салфеткой, смотрит на меня с бархатным, глубоким прищуром и спокойно роняет:
— Тоже за Империю. Чистый прагматизм Марка.
Мужчины синхронно поворачивают головы ко мне, ожидая вердикта:
— А режиссёр на чьей стороне баррикад?
Я царственно расправляю плечи в серых датчиках трекинга и победно вздёргиваю подбородок:
— А я исключительно за мандалорцев. Таков путь.
— Я же с первой минуты говорил: хитрая, продуманная лиса! — оглушительно хохочет Павел, хлопая себя по коленям. — Ни вашим, ни нашим! Третья нейтральная сила с бластерами наперевес!
Под сводами затянутого в зеленый бархат павильона раздаётся наш дружный, искренний смех — смывая накопившуюся за день усталость, стирая границы между звёздами экрана и вчерашней студенткой и намертво спаивая нас в настоящую, несокрушимую команду.
Белла буквально врывается в павильон во главе целой процессии из четверых рабочих сцены, которые слаженно пыхтят, таща прямо к столам плейбека роскошный, пухлый кожаный диван терракотового цвета.
Павел к этому моменту уже успел образцово зачистить свой ланч-бокс, а Алексей неторопливо потягивал прохладный компот из пластикового стаканчика, когда Белла командным голосом триумфатора возвестила, куда именно разгружать добычу. Диван аккуратно развернули высокой мягкой спинкой по диагонали к рабочей зоне павильона и со стуком водрузили на пол прямо позади кресел операторов.
— Юльчик! Ложись, родной ты мой человечек! — зычно и безапелляционно заявляет Белла, упирая руки в боки. — До твоей следующей сцены ещё минимум три часа чистой живой игры парней! Нечего спину ломать!
Алексей тут же отставляет стаканчик, наклоняется, привычно и бережно подхватывает меня на руки вместе со всей шестикилограммовой силиконовой амуницией и перекладывает на широкое сиденье. Кто-то из девочек-костюмеров молниеносно подсовывает мне под голову мягкую декоративную подушку, приподнимая плечи, чтобы парик не сбился о край. Мой хвост расправляют во всю внушительную длину, но он всё равно оказывается настолько монументальным, что тяжелый ребристый веер моноласты вальяжно свешивается с противоположного подлокотника.
— Мр-р-р… — я с наслаждением зажмуриваюсь, раскидываю руки в стороны и всем телом сладко вытягиваюсь, чувствуя, как с глухим блаженным щелчком расправляется уставший позвоночник. — Я официально самая счастливая на свете русалка!
Мой ликующий вопль раскатывается эхом под высокими сводами ангара.
Вся съёмочная группа вокруг плейбека взрывается искренним, тёплым хохотом.
— Вот же лиса, а? Заграбастала в одно лицо целый царский диван! — по-доброму посмеивается Павел, подходя ближе и опираясь локтями о высокую спинку над моей головой.
— Дя-а, я именно такая! — довольно щурюсь я, поглаживая руками прохладную чешую на бедрах.
— Ну всё, слава богу, наконец-то у нашего режиссёра на этом безумном проекте появилось персональное спальное ложе, — с материнской улыбкой качает головой Тамара, подходя с кружкой кофе.
— Белл, ты где вообще такую роскошь отхватила средь бела дня? — рядом материализуется Алекс, разглядывая пухлую кожаную обивку.
— У администрации в центральном фойе свистнули, пока охрана чай пила! — победно сияет Белла, ни капли не смущаясь своего дерзкого налёта. — Чего ему там без дела стоять пылиться, для красоты? А у нас тут государственное дело — кинопроизводство и здоровье постановщика!
— Во даёт девка! — Алекс восхищённо похлопывает второго режиссёра по плечу, качая головой. — Находчиво, черт возьми. Уважаю.
— Слушай, Беллочка, а у них там в фойе второго такого случайно не завалялось? — Павел с надеждой вскидывает на неё выразительные глаза, всем своим избитым видом изображая крайнюю степень истощения.
— Если по этажам хорошо порыскать с ребятами — обязательно найдём, — со смехом обещает она.
Народ вокруг меня оживлённо галдит, травит байки и расслабленно шутит, смакуя драгоценные минуты обеденного перерыва. Алексей стоит вплотную к дивану. Он мягко наваливается локтями на кожаную спинку рядом с Пашей, чуть склоняется ко мне и молча, с бесконечной бережностью и тёплым спокойным прищуром неторопливо перебирает пальцами мои золотистые, усыпанные искрами длинные пряди парика, аккуратно расправляя их по плечам.
Вторая часть съёмочного дня разверзается с пущей яростью.
Каскадёры разыгрывают ожесточённые баталии — масштабные сцены драки на каменистом берегу. Наёмники устраивают яростную свалку на трапе, кровавое месиво у самой кромки воды. Сухие хлопки холостых выстрелов эхом рикошетят от высоких сводов павильона, бойцы картинно падают на маты, подкошенные очередями. Всё в точности так, как я когда-то выписывала бессонными ночами в своей книге. Но постановщики трюков мастерски докрутили драматургию, навесив на драку сочные тактические фишки.
И надо всем этим хаосом возвышается Марк: он продолжает с ледяным спокойствием методично отстреливать тех, кто пытается достать его прицельным огнём. А посреди этого ада отчаянно бьётся Макс, из последних жил пытаясь переломить ход бойни в сторону добра. Но парень снова терпит сокрушительное поражение: он уже тяжело ранен, избит в кровь, а Марк под сывороткой из русалочьей крови обладает чудовищной, сверхчеловеческой силой и практически неуязвим.
Я лениво наблюдаю за этим побоищем вполглаза из глубины своего спасительного дивана. Из-за широких спин операторов мне виден лишь краешек центрального плейбека, поэтому я больше просто отдыхаю — прикрываю отяжелевшие веки или неторопливо залипаю в ленту телефона.
Из рабочего чата группы вытягиваю исходник видеофайла — ту самую запись моего утреннего вокализа в гримёрке, которую тайком поймал на камеру Эдик. Я твёрдо намерена выложить его на свой канал, но сначала решаю подвести итоги вчерашней викторины для подписчиков: угадал ли хоть кто-то, какая звезда ворвалась на роль Макса?
Неторопливо листаю бесконечные ветки комментариев под вчерашним рилсом и наконец натыкаюсь на заветный правильный ответ — двадцатый по счёту в общем потоке догадок. Делаю чёткий скриншот комментария, перехожу в профиль счастливчика. Им оказывается парень по имени Гоша Авдеев — он первым среди этой двадцатки безапелляционно написал: «В кадре сто процентов Павел Чернов!».
Выкладываю скриншот на канал, аккуратно обвожу зелёным маркером ник победителя и бодро строчу под постом:
«100% верное попадание! В наш проект действительно с ноги ворвался великолепный Павел Чернов! Сегодня у него уже второй боевой съёмочный день. Победитель получает честно заработанный пропуск прямо на съёмочную площадку!»
Прямую ссылку на страницу Гоши вместе со скрином я тут же пересылаю Тамаре в наш закрытый административный чат, чтобы продюсерский цех внёс парня в списки пропуска.
А в довершение интриги дропаю следом то самое видео с песней. Картинка получилась на редкость атмосферной и живой: в кадре одновременно мелькают и Чернов в боевых ссадинах, и Мельников в армейской разгрузке, а я восседаю в центре в роскошном мерцающем чешуёй хвосте, пока Роза и Оля бережно укладывают золотистые локоны парика. Настоящая изнанка магии кино.
Закончив с публикациями, я гашу экран смартфона и ещё на полчасика сладко прикрываю глаза, устроив голову на подушке.
Время незаметно переваливает за шесть вечера.
— Юльчик, ты спишь, солнце? — сквозь монотонный гул цехов до меня доносится мягкий голос Беллы.
— Не-а… — отзываюсь я, не разжимая век.
— Подъём, готовься. Твой ключевой выход!
— Угу-м… — я неохотно распахиваю глаза и сладко, с хрустом потягиваюсь всем телом.
Ко мне тут же стайкой слетаются девочки-гримёры: ловко промокают матирующими салфетками лоб, освежают тон и поправляют длинные пряди парика. Алексей уже стоит неподалёку, терпеливо дожидаясь момента, когда ему наконец позволят забрать свою ношу. Я лукаво улыбаюсь ему поверх кисточек гримёров. Он отвечает мне открытой, тёплой улыбкой. Так мы молча и переглядываемся через головы суетящихся ассистентов, не нуждаясь в лишних словах.
Рядом привалился к стойке Павел — с живописно «простреленным» плечом, залитым свежей алой краской.
— Выглядишь подозрительно отдохнувшей, шеф, — весело подмигивает он мне здоровым глазом.
— А ты вот выглядишь весьма помятым жизнью, — парирую я с усмешкой.
— Ну так батя постарался от души, без скидок на молодость, — лыбится Чернов и по-свойски припечатывает ладонь к плечу Алексея.
— Я готова, — объявляю я после двух маленьких глотков воды.
Алексей делает шаг вперёд, привычным, сильным движением подхватывает меня на руки и снова бережно несёт через усыпанный проводами павильон к каскадёрской подушке.
— Как ты, малыш? — спрашивает он полушёпотом, склоняясь к самому уху.
— Отлично. А ты как?
— Мечтаю о твоём поцелуе… — тихо роняет он с такой густой, хрипловатой нежностью, что меня мгновенно бросает в жар, а щёки заливает густой краской.
— Давай… в машине, — смущённо прячу я взгляд в его ключицу. — Как только окончательно завершим эту безумную гонку.
— Принято, — Алексей едва заметно улыбается одними уголками губ и аккуратно опускает меня на край мата.
Радек тут же берёт меня в оборот: деловито прощупывает пульс, расспрашивает о самочувствии, в сотый раз напоминает условные знаки отмены и скрупулёзно комментирует поминутный тайминг кульминации так авторитетно, будто лично корпел над режиссёрским сценарием ночами. Впрочем, в этой дотошности весь Радек, за то его и ценим.
Я послушно киваю на каждую фразу, заверяю, что ни на миг не расслаблю мышцы кора и шеи. Чех хлопает в ладоши, желая удачи, и отступает.
Каскадёры ловко щёлкают карабинами, намертво связывая подвесную систему на моём теле с тросами лебёдки. В этот раз нам предстоит снять стремительный, взрывной взлёт из горизонтального положения строго вверх. Та самая пафосная, библейская поза «Я Есмь Жизнь». Текст реплики можно произнести даже вполголоса, не надрывая связки — всё равно звук в павильоне идёт под нож и пойдёт на чистовое студийное переозвучание. Ведь в этот миг моя героиня перестаёт быть просто пленённой плотью русалки и обращается в первородную стихию Вселенной.
По задумке, визуальный разрыв материи случится в высшей точке подъёма, синхронно с мощным залпом ветродуя: моё тело резко выгнется в позвоночнике, а шестикилограммовый хвост по чистой физической инерции с хлёстким хлопком улетит назад.
Я лежу на мягкой подушке, устремив взгляд в потолочные фермы, и жду отмашки.
По периметру площадки быстро рассредоточиваются каскадёры. На исходные точки у края помоста выходят Марк и Макс — Алексей и Павел. В этой сцене задействована синхронная парная работа двух мощных лебёдок: первая рывком вздёрнет меня в зенит, а вторая швырнёт Марка со смотровой площадки на каменистый берег от удара высвободившейся магии. А вот перенос оглушённого Макса мы снимем уже в специализированном водном резервуаре студии, поэтому пока Паша просто останется лежать ничком у швартовочного кольца. Сам же поверженный Марк опустится на колени и будет обречённо наблюдать, как военная база погружается в океанскую пучину вместе со всем островом.
— Готова, Вучко? — доносится из полутьмы зычный бас Радека.
— Готова!
— Кор, шея, руки в замке! — в последний раз напоминает он. — Подъём будет взрывным!
— Я собрана!
— Внимание, павильон! Приготовились к мотору! — разносится командный голос Беллы по рациям риггеров и операторов.
Я собираю всё внимание в одну точку, намертво каменея прессом и связками.
Рывок!
Тросы со свистом натягиваются, и меня буквально выдёргивает с надувного мата в воздух. Я размеренно и часто дышу открытым ртом, борясь с перегрузкой. В наивысшей точке подъёма я плавно раскрываюсь в воздухе, словно диковинная бабочка, срывающаяся с цветка — широко раскидываю руки навстречу невидимой буре, а тяжелый чешуйчатый хвост послушно улетает назад с глухим, сочным хлопком моноласты.
Ветродуй взвывает на пределе мощности, вздымая и рассыпая золотистые пряди парика по моим плечам. Мой взгляд горит, устремлённый далеко за пределы зелёных стен — прямо за океанский горизонт.
— Я Есмь Жизнь! — негромко, но с колоссальной внутренней силой произношу я эти сакральные слова.
Чисто для себя. В эту секунду внутри разливается такое всепоглощающее, ослепительное тепло, словно всё происходящее абсолютно реально. Страницы моей книги разорвали бумагу и обрели плоть, кровь и масштаб. Я кожей чувствую абсолютное единение с этой созданной вселенной. Боже, как же я счастлива!
Лебёдка плавно замедляет ход, и меня мягко опускают вниз. В полуметре от мата меня подхватывают сразу несколько пар сильных рук, бережно удерживая на весу.
— Снято! — победный клич Беллы взрывает тишину павильона. — Конец смены!!
— Русалочка ты наша неземная… — слышу я совсем уж благоговейный, искренний шёпот от одного из парней-каскадёров, пока тот аккуратно отщёлкивает боковые карабины.
Сквозь толпу решительно протискивается Алексей и уверенно забирает меня к себе на грудь:
— С первого дубля, Юлька! Ну ты чистый герой! — горячо шепчет он мне в висок.
В плотном окружении ликующих гримёров, костюмеров и каскадёров он триумфально несёт меня обратно к дивану — единственному месту, где с меня можно комфортно и без травм стащить эту броню.
— Стойте! Не раздевать! — вихрем подлетает к нам Белла, сжимая в руке телефон. — Общая фотография смены! Все в кадр!
Алексей и Паша без сил плюхаются на диван по обе стороны от меня. Рядом опускаются сияющая Тамара, Белла и девочки-гримёрши. Остальная группа плотным кольцом облепляет диван со всех сторон, операторы присаживаются прямо на корточки у наших ног. Вспышка щёлкает раз за разом, фиксируя эту уставшую, перепачканную бутафорской кровью и счастливую киносемью.
Каждый второй норовит мимоходом погладить прохладную чешую на моём бедре:
— Какая фактура, боже мой!
А я уже буквально молюсь про себя о том, чтобы поскорее содрать с себя этот силиконовый панцирь: двенадцать часов непрерывной компрессии дают о себе знать, тело ноет, а колени отчаянно требуют простого человеческого сгибания.
— Так, народ, хорош тискать рыбу, — Алексей тонко улавливает мою глухую усталость и решительно пресекает восторги. — Давайте освободим нашу пленницу из морских оков.
Каскадёры слаженно берутся за дело: расстёгивают скрытые фиксаторы, аккуратно стягивают с моих затекших ног неподатливый тяжелый монолит, и я ещё добрых десять минут просто сижу на краю дивана, не в силах даже пошевелить онемевшими пальцами ног.
Прямо здесь девочки-костюмеры бережно расстёгивают верхний разметочный комбинезон, миллиметр за миллиметром стягивая его с плеч. Следом с тихим щелчком пряжек снимает силовой каскадёрский пояс Радек и его помощники стягивают с меня остальное снаряжение.
Господи, какое счастье! Я выдыхаю так глубоко, будто заново родилась.
Нижний тонкий рашгард под комбезом насквозь влажный от пота. Роза и Оля осторожно снимают парик, сдёргивают тугую сеточку — мои родные светлые волосы тоже взмокли и липнут к вискам.
— Юльчик, только ради бога, не сиди на сквозняке, продует в секунду! — строго наказывает Белла. — Алексей, отнеси свою русалочку в тепло, в гримёрку. В костюмерный цех сейчас не пробиться, там столпотворение.
И то правда: в узкие двери костюмерки как раз с гоготом ломанулась вся толпа уставших «наёмников».
Алексей молча подхватывает меня на руки, уносит в тихую, тёплую гримёрку и бережно опускает в мягкое гримёрное кресло. Сам он тут же опускается передо мной на корточки, ловит мои озябшие ладони в свои горячие руки и заглядывает прямо в глаза:
— Устала, моя девочка?.. — негромко произносит он под понимающими, тёплыми взглядами прибирающихся гримёрш.
Я лишь молча и кротко киваю, не находя сил на слова.
Он бережно подносит мои пальцы к губам, целуя каждый сустав, а я свободной рукой ласково глажу его по коротким тёмным волосам. Он ведь вымотался ничуть не меньше: такой же мокрый от пота, с кругами усталости под глазами после десятков боевых кульбитов.
— Предлагаю прямо сейчас сорваться на хороший восстановительный массаж, — предлагает он с заботливым прищуром. — Ты вчера и сегодня дико перегрузила мышцы спины и кора.
— Я… я зверски есть хочу, — жалобно признаюсь я, и мой желудок предательски урчит на всю комнату.
Алексей тепло смеётся, поднимается на ноги и уже собирается ответить, как в гримёрку шумно заваливается Павел.
— Девчонки, спасайте, смывайте с меня это мясо, а то я в таком виде жену до инфаркта доведу! — со стоном облегчения плюхается он на свободное вращающееся кресло.
Паша бросает цепкий взгляд на нашу пару. Он тоже пока не успел переодеться в гражданку: футболка изодрана, руки мокрые от воды — видать, только что бегал в умывальник смыть первый слой грязи.
— Народ, вы куда сейчас лыжи навострили? — любопытствует он.
— Сначала срочно закинуться нормальной горячей едой, — отвечает за обоих Алексей.
— О, дело святое, одобряю.
— Хочешь с нами поужинать? — поворачиваюсь я к нему.
— Не, зайчик, спасибо за компанию, но я на всех парах домой поскакал, — устало, но тепло улыбается Паша. — Меня просто в асфальт закатывает, вырубает на ходу. Хотя время-то вроде совсем детское.
— Начало восьмого только, — откликается девочка-гримёр, аккуратно поддевая ватной палочкой со спиртом края силиконовых накладок на его скуле.
— А что у нас там завтра по производственной сетке, шеф? — косится Паша на меня в зеркало.
— М-м… сейчас гляну, — я активирую телефон, открываю рабочий чат группы и нахожу свежий КПП. — Завтра и в воскресенье у нас официальные общие выходные!
— Вот это по-царски! — Паша смачно прищёлкивает языком от восторга. — Вот это я понимаю — забота о трудящихся!
— А вот с понедельника снова плотно впрягаемся в смены, — напоминаю я производственный расклад. — Вижу, что у Алексея в понедельник и вторник прочерк с нами — стоят вечерние спектакли в театре, так что мы с тобой, Паш, вдвоём плотно займёмся блоком оперативки. Снимем ту самую предысторию с сорванной операцией захвата.
— М-м, понял, — деловито тянет он, пока с его брови отмывают бутафорскую кровь. — Отличный план.
— Работать над ними будем два полных дня, потому что там локации в разных местах. Разнесём на две, а то и на три разные точки в павильоне и на натуре. Но вот народ думает, свести ли две локации в хромакей. На днях скинут решение мне, — подытоживаю я, предвкушая новые насыщенные смены.
Паше более-менее зачищают основной грим влажными салфетками со спецсоставом, а въедливые остатки бутафорской крови и клея он дотирает сам ватными дисками — сноровисто и привычно, как любой актёр, прошедший горнило тяжёлого театрального грима. Он широко, заразительно зевает, с хрустом потягивается и поднимается на ноги.
Мы втроём идём в костюмерный блок. Я с неописуемым блаженством стягиваю с себя плотный компрессионный костюм, переодеваюсь в родные свободные джинсы и тёплую толстовку. Волосы уже более-менее высохли и пушатся мягкой волной. С Алексея и Павла помощники Радека стаскивают тяжёлые трюковые каскадёрские жилеты, и эти двое взрослых мужиков тоже синхронно и счастливо выдыхают, сбрасывая пропотевшую амуницию и с удовольствием влезая в свои гражданские вещи.
Я не остаюсь в раздевалке до конца, а выхожу в коридор павильона и опускаюсь на тот самый терракотовый кожаный диван. Чувствую, теперь он здесь пропишется на постоянной основе: впереди у нас ещё масса павильонных сцен со мной в образе Эйры и с остальными девочками-русалками, так что царское ложе пригодится не раз.
Снимаю кроссовки и приваливаюсь щекой к мягкой подушке, просто чтобы закрыть глаза на пару минут… и сама не замечаю, как мгновенно отключаюсь, свернувшись уютным калачиком и поджав озябшие пальцы ног.
Сквозь пелену вязкого, глубокого сна до меня доносится осторожное прикосновение к плечу и тихие мужские голоса:
— Чистая милота… Спит без задних ног, — голос Паши.
— Похоже, запланированный ресторан отменяется, — негромко отзывается Алексей.
— Да уж, это более чем очевидно. Будить жалко.
— Солнышко… просыпайся, маленькая, — мягко зовёт Алексей, бережно поглаживая меня по плечу.
— М-м?.. — я с трудом отрываю тяжёлую голову от подушки, щурясь от яркого света.
Алексей сидит на краю дивана и смотрит на меня с такой безграничной, тёплой нежностью, что сонливость на миг отступает.
— Поехали, соня. Отвезу тебя домой. По пути погрызёшь бутерброд и сок выпьешь — я у кейтеринга перед закрытием урвал самый свежий.
— Хорошо… — протяжно зеваю я прямо в длинный рукав толстовки и покорно сползаю с дивана.
Павел рядом тихо веселится, глядя на моё помятое лицо, но тут же сам зевает во весь рот, потирая шею.
Мы выходим в прохладную ночь и тепло прощаемся с ним на полупустой парковке «Амедиа». Павел от души сгребает меня в крепкие медвежьи объятия, чмокает в макушку:
— Отсыпайся, русалка!
Затем легко запрыгивает в свой низкий спортивный кар. Мощный мотор глухо рычит, шины с визгом вгрызаются в асфальт, и машина стрелой уносится за шлагбаум, на прощание залихватски посигналив нам обоим.
Алексей открывает передо мной высокую дверь внедорожника, помогает подняться и сажает на переднее сиденье. Вручает мне треугольный сэндвич с сыром в картонной упаковке и запотевшую бутылочку яблочного сока. Изголодавшийся за смену организм берёт своё: я сметаю всё подчистую буквально в три укуса, запивая сладким соком.
— Как завтра выстроим наш день? — негромко спрашивает Алексей, выруливая со стоянки на ночное шоссе и накрывая мою ладонь своей рукой.
— Ну… родители в полдень отчаливают, — прикрывая глаза, сонно бормочу я. — Давай часам к двум подъезжай. Закажем большую пиццу, поставим старые пластинки на проигрывателе… Я тебе на фортепиано сыграю, если захочешь. А потом… потом оставайся у меня на ночь, а там новый день покажет.
— Звучит чертовски заманчиво, — в полутьме салона вспыхивает его бархатная, довольная улыбка.
— Подъезд ты уже знаешь, пятый. Квартира на самом верху, на пятом этаже, номер ровно сто. На двери висит подкова, не перепутаешь.
— Подкова? — с любопытством переспрашивает он.
— Угу. Папа её на счастье приколотил, когда они с мамой только въехали в эту квартиру после свадьбы. Не настоящая, конечно, чисто сувенирная имитация, но примета хорошая.
— Ясно, найду. А пить что-нибудь к пицце будем? — уточняет он.
— Ну… можно красное сладкое вино.
— Договорились, я выберу что-нибудь стоящее, — мягко кивает Алексей.
Я снова судорожно давлю зевок, утыкаясь носом в воротник.
— Всё-всё, потерпи пару минут, мы уже почти приехали, — улыбается он, видя мою неравную борьбу со сном.
Внедорожник мягко сворачивает с полупустой Тверской, плавно ныряет под высокую арку старого дома и бесшумно тормозит у пятого подъезда. Алексей первым глушит мотор, выходит, подаёт мне руку, помогая спуститься, и на секунду притягивает к себе. Наклоняется и тепло, нежно мажет губами по моим губам.
— Беги, малыш. Завтра увидимся, — напутствует он, отпуская мои пальцы у самого крыльца.
— Пушистых… — слабо улыбаюсь я и открываю подъездную дверь.
Преодолеваю быстрым шагом пять этажей по гулким каменным лестничным пролётам старой пятиэтажки. Ноги гудят после целого дня в хвосте, но на площадке последнего этажа меня уже ждёт заветная дверь под номером 100 с папиной сувенирной подковой.
Нажимаю на кнопку звонка — внутри квартиры раздаётся знакомая трель. За дверью тут же слышатся торопливые мягкие шаги, щёлкает замок, и на пороге меня встречает мама в уютном домашнем халате.
— Ласточка моя, — ласково улыбается мама, распахивая дверь шире. — Ужинать будешь?
— Не, я только что бутерброд съела, — качаю я головой, разуваясь в прихожей. — Очень устала и зверски хочу спать.
Я раздеваюсь, вешаю безрукавку на крючок и иду к себе в комнату. Переодеваюсь в домашнюю футболку, закидываю полотенце на плечо и бреду в ванную. Быстрый тёплый душ, почистить зубы — и на секунду заглядываю на кухню.
— Завтра едете? — уточняю у мамы.
— Да. В двенадцать стартуем, — мама вытирает руки и протягивает мне пару глянцевых билетов: — Вот, будет свободное время — набери Артёма и сходите вместе на выставку Дали.
Сердце внутри на мгновение предательски вздрагивает, но я молча забираю билеты и крепко обнимаю её за плечи:
— Хорошо. Пушистых, мам.
— Сладких снов, Юленька.
Я прохожу мимо зала, устало машу рукой папе и слышу из глубины комнаты его родное: «Добрых снов, котёнок». Ухожу в свою спальню, прикрываю дверь, стягиваю вещи и ныряю под прохладное одеяло.
Перевожу телефон в беззвучный режим, кладу рядом на прикроватную тумбочку и в ту же секунду с чистым сердцем проваливаюсь в глубокий, целительный сон.
Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/27/2222