Я просыпаюсь утром и замираю, прислушиваясь к себе: внутри бурлит странное, пьянящее, незнакомое доселе чувство. Оно совершенно не похоже на то тихое, привычное тепло, которое я годами испытывала рядом с Артёмом. Это было что-то дикое, острое, будто я впервые ощутила весь мир целиком — огромный, распахнутый настежь, с головокружительным ощущением, что мне под силу объять необъятное.
Я буквально летала по залитой утренним солнцем квартире. Родители давно ушли на работу. Артём с раннего утра пропадал на съёмочной смене своего сериала — они запускали уже третий сезон, и нам даже пришлось немного подвинуть график нашего фильма, подстраиваясь под его занятость. Хвала небесам, общих сцен с его участием оставалось совсем немного, и нам не пришлось в клочья рвать съёмочный план.
Пока заваривался кофе, я поймала своё отражение в полированной дверце шкафа: на лице играла дурацкая, мечтательная улыбка, и она упорно не желала сходить с губ всё утро. В памяти то и дело вспыхивал горячий полумрак салона, хриплый шёпот Алексея и его тяжёлая ладонь на моём затылке.
Краситься на тренировку я не стала — вчерашнего урока хватило с головой. Зато форму подобрала куда тщательнее: вытащила стильный чёрный комплект от Nike — плотный спортивный топ и облегающие легинсы с контрастными лампасами, идеально подчеркивающими фигуру. Радек предупредил, что сегодня приедет оператор снимать рабочий материал для бэкстейджа и промо-роликов, так что выглядеть серой мышью совсем не хотелось.
Собралась на удивление быстро.
Термометр за окном бодро показывал +15°C, и эти московские градусы казались ласковыми и бархатными по сравнению с пронизывающими, ледяными ветрами острова. Сначала я натянула серый свитшот, сверху синюю ветровку, бросила в спортивную сумку теплую повязку на голову... но, едва переступив порог подъезда, поняла, что в таком слоёном пироге просто сварюсь, особенно в душном вагоне метро.
Я вернулась домой, открыла дверь и в прихожей скинула ветровку, выложила повязку и осталась в одной лёгкой кофте. На секунду задержалась перед большим зеркалом: глаза неестественно блестели, на щеках играл свежий румянец. Я усмехнулась своему отражению, озорно подмигнула и выскочила за порог.
Щёлкнули два оборота дверного замка, и я налегке сбежала по лестнице, торопливым, летящим шагом направляясь в сторону станции.
На дворе царила потрясающая золотая осень. Бульвары оделись в багрянец и медь, перемежаясь ещё стойкими изумрудными кронами, а сочная трава на газонах была густо усыпана яркими опавшими листьями. У самого входа в метро я не удержалась, наклонилась и подняла с асфальта безупречный, пламенеющий кленовый лист — яркий, как вспышка вчерашней ночи.
В вагоне было на удивление свободно. Я заняла место, воткнула наушники, включила плейлист с тягучим лаунджем — словно вчерашний вечер и не заканчивался — и лишь изредка поглядывала на строку табло над дверями. Выскочила на «Чистых прудах», привычно срезала переходом на «Сретенский бульвар» и села на салатовую ветку в сторону «Дубровки». В пальцах я всё так же бережно сжимала кленовый лист, машинально перебирая бурые прожилки на плотном оранжево-багровом полотне.
На проходной «Амедиа» турникет привычно щёлкнул, приняв мой электронный пропуск. Я не стала задерживаться в холле и сразу свернула по длинным коридорам к тренировочному комплексу, где обычно гоняли актёров и каскадёров.
Толкнула тяжёлые двери, прошла в женскую раздевалку. Быстро стянула уличную одежду, аккуратно повесила в узкий металлический шкафчик и осталась в чёрном комплекте. Облегающие легинсы сидели как влитые, топ подчёркивал линию ключиц и открывал талию. Подхватив бутылку с водой и полотенце, я вышла в зал.
У длинной деревянной лавки сбросила лёгкие кеды, оставив на досках телефон и полотенце, и в белых следках ступила на упругие маты.
Алексея на горизонте ещё не наблюдалось. Радек на другом конце зала отрабатывал бросковую связку с незнакомым фактурным каскадёром; заметив меня, он лишь коротко вскинул подбородок и махнул свободной рукой — мол, засёк, начинай разминаться.
Я устроилась в центре свободного ковра и принялась за разогрев: плавные круговые вращения шеей, плечами, потянулась к носкам, разрабатывая связки. Мышцы после вчерашнего приятно поднывали, напоминая о каждом движении, каждом падении на маты... и о том, как крепко чужие руки смыкались на моей талии. В тишине гулкого зала каждый шорох отдавался эхом, и я невольно прислушивалась к шагам за дверью, гадая, с каким лицом Алексей переступит этот порог.
Я разогревалась минут десять, усердно растягивая забитые мышцы. А потом скрипнула тяжёлая дверь, и в зале появился Алексей. Он сразу выцепил меня взглядом — медленным, тягучим, оценивающим с ног до головы, словно проверяя, не приснилась ли ему прошлая ночь. Заметив облегающий чёрный топ и легинсы, он едва заметно прищурился, коротко кивнул мне, махнул Радеку через плечо и скрылся в мужской раздевалке.
В ту же секунду в районе солнечного сплетения всё скрутилось тугим узлом, запульсировало горячей тревогой, будто туда залетел растревоженный рой пчёл. Пытаясь сбить наваждение, я подошла к лавке, сделала пару жадных глотков воды и глянула на экран телефона. Ровно одиннадцать.
Чтобы выбить дурь из головы и вернуть телу контроль, решила встать на руки — привычное упражнение с тренировок по айкидо. Благо сегодня форма позволяла не переживать за одежду: спортивный топ сидел плотно, ничего не задерётся.
Я туго стянула волосы резинкой в высокий хвост и легко вышла в стойку на руках у стены. Постояла секунд тридцать, ловя баланс, плавно опустилась на маты. Решила усложнить задачу — выйти в стойку без опоры, прямо посреди ковра. Толчок, выход в вертикаль, и тут боковым зрением я уловила широкую тень в дверях раздевалки.
Внимание мгновенно смазалось, равновесие предательски качнулось, и я с глухим стуком неловко рухнула на спину, задев локтем край мата.
— Ай!.. — вырвалось само собой.
Я села, сердито потирая ушибленный локоть. Глупо, нелепо... Хотя чего удивляться: организм среагировал на Алексея быстрее, чем голова успела скомандовать мышцам держать баланс.
— Решила покалечиться раньше времени, режиссёр? — Алексей уже стоял надо мной. На нём были свободные спортивные серые штаны и черная футболка, слегка обтягивающая широкую грудь.
Он широко улыбнулся и протянул мне свою большую ладонь. Пальцы сомкнулись вокруг моего запястья уверенно и крепко, легко вздергивая меня на ноги:
— Привет.
— Привет, — выдохнула я, поднимаясь слишком близко к нему и виновато опуская глаза.
— Ты чего творишь? — в его насмешливом тоне звенели вполне реальные собственнические нотки.
— Просто руки со вчерашнего гудят. Не удержали, — попыталась оправдаться я.
— Где болят? — его брови сошлись к переносице, он мгновенно сократил оставшуюся дистанцию.
— В плечах.
— Здесь?
Не дожидаясь ответа, Алексей решительно шагнул мне за спину. Его горячие, широкие ладони опустились прямо на мои обнажённые плечи. Кожа к коже. От сухого, обжигающего жара его пальцев у меня перехватило дыхание.
— Да... И до предплечья, — едва слышно выдавила я и стыдливо закусила губу, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.
Алексей не стал церемониться. Он властно нажал большими пальцами на триггерные точки у основания шеи и принялся глубоко, с силой проминать трапециевидные мышцы. Его движения были уверенными, сильными, почти профессиональными. По телу мгновенно прокатилась густая, сладкая волна дрожи, заставляя колени предательски подгибаться. Мне никто и никогда так не разминал воротниковую зону — это было на грани невыносимой боли и острой, тягучей неги.
Его пальцы скользнули чуть шире по плечам, сминая напряжённые мышцы, а дыхание коснулось моих волос на затылке.
— Легче? — хрипло спросил он у самого уха.
— Да... — сорвался с моих губ беспомощный выдох.
— Ребята, разогревайтесь пока, я сейчас! — донёсся с другого конца зала громкий голос Радека, разрушая дурман. Тот махнул нам рукой, переключаясь на реквизит.
Но Алексей и не подумал убрать руки — наоборот, его ладони опустились чуть ниже, уверенно оглаживая лопатки.
— Тебе надо было сказать мне об этом ещё вчера, — бархатный голос Алексея прозвучал у самого уха, так близко, что его дыхание обожгло кожу.
— О чём именно? — я попыталась придать голосу максимально деловой и холодный тон, делая вид, что в упор не понимаю, о чём он.
— О боли в мышцах, — его пальцы на секунду сжались чуть сильнее, заставляя меня задержать вдох. — Сегодня после смены заедем в нормальный массажный салон. Тебя нужно как следует размять, иначе завтра на съёмках ты просто не согнёшься.
— Что?! — я попыталась дёрнуться вперёд, вырываясь из его рук. — Я не поеду ни в какой салон!
— Перестань, трусиха, — Алексей тихо, хрипло усмехнулся мне прямо в шею, ничуть не испугавшись моего протеста. — Я же не интим тебе предлагаю. Хотя мысль интересная.
Я резко развернулась на матах, скидывая его ладони, и вперилась в него острым, испепеляющим взглядом снизу вверх. Мои щёки пылали, но отступать я не собиралась.
Алексей и бровью не повёл под моим яростным взором. Он лишь окинул меня ленивым, наглым взглядом, скользнув по открытым ключицам, и весело подмигнул:
— Разминаемся, Юля. Время идёт.
— Я уже прекрасно размялась, — отчеканила я, спешно натягивая маску ледяной режиссёрской неприступности.
Я развернулась на пятках и решительным, быстрым шагом направилась к скамейке. Но стоило отойти на пару метров, как рука сама собой предательски потянулась к основанию шеи — туда, где до сих пор пульсировал сухой, властный жар от его сильных пальцев.
Положение спасло шумное появление группы: в зал зашли сразу четверо из моей съёмочной команды — оператор Алекс, Эдик с камерой для бэкстейджа, скрипт-супервайзер Женя и Белла, второй режиссёр.
Мы не виделись всего дня три, но после всех этих эмоциональных качелей казалось, будто пролетел целый месяц. Я с искренней радостью шагнула к ним навстречу и каждого крепко обняла — это была привычная, безопасная гавань, где я оставалась главным человеком на площадке, а не растерянной девчонкой.
— Ну что, как трюковая постановка? Готовы к сцене? — с ходу поинтересовался Алекс, стягивая кроссовки у кромки покрытия и шагая на маты в одних носках.
— Да вроде всё отлично складывается, — улыбнулась я, чувствуя, как пульс наконец-то выравнивается.
Эдик с Женей тоже разулись и прошли к нам. Мужчины обменялись с Алексеем крепкими рукопожатиями, а Белла с любопытством оглядывала тренировочный зал.
— Иди к нам, русалочка, — негромко позвал Алексей, нагло поманив меня указательным пальцем прямо на глазах у ребят.
Я стиснула зубы, подошла и встала рядом с ним, надеясь на элементарные приличия при посторонних. Наивная.
— Мы разбили сцену со стулом на две части, — заговорил он вместо меня деловым, уверенным тоном, и тут же его широкая ладонь легла мне на поясницу — ровно на грани талии и бёдер, ощутимо ниже, чем допускают рабочие рамки.
Сухой, обжигающий жар его пальцев мгновенно пробил тонкую эластичную ткань леггинсов. Сегодня открытых зон на мне было куда больше, но с моей безупречной фигурой я могла себе это позволить — тем более зная, что Эдик начнёт строчить крупные планы для промо. И всё-таки в глубине души просыпался актёрский азарт, что уж тут лукавить.
— Да... и саму драку в коридоре тоже логичнее разрезать на две фазы, — подхватила я, с трудом фокусируясь на технических деталях: присутствие руки Алексея у меня на бедре выбивало воздух из лёгких почище любого удара.
К нашему кругу неспешно подошёл Радек.
— А сцену со стулом как планируете снимать? — обращается Радек к нашему оператору.
— Возьмём два плана: сбоку и фронтально, — поясняет Алекс, прищурившись на пространство. — Покажем всю динамику — и как стул летит под ноги, и реакцию Марка, который преследует Леру.
— То есть кадрирование дробится: сначала стул, потом погоня? — уточняет постановщик.
— Ну да, это, по сути, два больших блока: первая половина — в комнате со стулом, вторая — коридорная рукопашная схватка, — подключаюсь я.
— Это я сообразил, — кивает Радек. — Мы вчера технически разбили этот кусок со стулом на два склеиваемых кадра. Давайте прямо сейчас прогоним для ребят на чистовую.
Он направляется к стулу, стоявшему у зеркальной стены — к его ножкам всё ещё были привязаны тонкие страховочные тросы, — и подзывает двоих помощников.
— Сначала на средней скорости, — Радек возвращается, ставит реквизит и усаживает меня на сиденье. — Помнишь всю последовательность?
— Да, — киваю я, чувствуя, как под кожей снова собирается знакомое напряжение.
— На исходную! — командует он.
Помощники замирают с концами тросов наготове. Я сижу на стуле, собираясь с мыслями.
Радек отсчитывает такт. Я резко подрываюсь, подхватываю спинку, заваливаю стул на бок:
— Кадр первый! — фиксирует он. — Смена кадра. Второй этап.
Я упруго перемахиваю через ребро сиденья, левой ногой с размаху бью подошвой по обивке, отправляя стул в полёт, и отбегаю к стене, останавливаясь на точке. В этот момент задерганный за тросы стул послушно скользит по матам. Увидеть со стороны, как всё происходит, у меня получится только просмотрев всё на плейбеке. На этот раз в режиссёрском кресле сижу не я. Буду ориентироваться на одобрение Алекса и Беллы. Привычка контролировать процесс со мной постоянно, но как актрисе мне будет это недоступно завтра.
— Отлично смотрится! — доносится звонкий голос Беллы.
— А в связке с Марком прогоняли? — интересуется Алекс, прикидывая положение камеры.
— Прогоняли, — отзывается Радек. — Дэн, тащи второй стул!
Один из помощников быстрым шагом подбегает к дальней лавке, где стопкой выстроились запасные стулья, подхватывает один и водружает точно на указанную Радеком отметку.
— Здесь сидит Марк, — объясняет постановщик.
Алексей опускается на стул. Радек поднимает мой и выставляет его строго напротив.
— Здесь — Лера.
Я опускаюсь на самый краешек сиденья — ровно так, как Лера будет зажата и готова к побегу по сценарию. Радек расправляет на полу тонкие стропы, и его ассистенты растягивают их по обе стороны за спинкой Алексея.
— Стропы на самой площадке пустим длиннее, парней оденем в зелёные хромакейные комбинезоны, на посте их сотрут вместе с тросами за пару кликов, — вещает Радек с такой обстоятельностью, будто мы первокурсники, а не съёмочная группа на финале проекта. Но профессиональная дотошность — его работа, и Алекс слушает молча, не перебивая.
Алексей сидит напротив. Ноги расслабленно расставлены, локти на коленях. Поймав мой взгляд, он нагло и озорно подмигивает.
Я мгновенно сбиваюсь, обрываю зрительный контакт и судорожно ищу, за кого бы зацепиться глазами. Белла ободряюще улыбается. Эдик плавно водит камерой, ловя в кадр увлечённого Радека. Снова неосторожно перевожу взгляд на Алексея — а он, оказывается, ни на секунду не переставал сверлить меня своими тёмными, смеющимися глазами.
Чувствую, как кончики ушей и щёки наливаются предательским пунцовым жаром. Чёрт. Чтобы хоть как-то прикрыться, стягиваю с хвоста тугую резинку — светлые пряди рассыпаются по плечам, закрывая шею и пылающие уши. Тут же понимаю, как глупо и суетливо это выглядит со стороны. Теперь девать резинку некуда: на запястье в спарринге она мешает. Пока Радек оживлённо чертит в воздухе траекторию рывка, я наспех перехватываю волосы заново, скручивая их на макушке в небрежный узел. Вскидываю подбородок — Алексей сидит всё в той же позе, не шелохнувшись, и улыбается одними уголками глаз, смакуя мою возню и неприкрытое смущение.
— Они подрываются с разницей буквально в секунду, — голос Радека возвращает в рабочее русло. — Этого минимального зазора Лере хватает, чтобы пустить стул прямо под ноги Марку.
— Добро, смотрим, — кивает Алекс, присев на корточки у края матов.
— Поехали, — Радек мажет по мне строгим взглядом. — Даю счёт!
— Раз! — я пружиной слетаю с сиденья, цепляю пальцами спинку. За долю секунды до меня срывается Алексей.
— Два! — стул с глухим хлопком валится на бок. Алексей делает мощный рывок вперёд.
— Три-четыре! — одним слитным прыжком перемахиваю через препятствие, левая нога с силой впечатывается в обивку, отправляя мебель в скользящий полёт по матам. Помощники резко рвут стропы, а Алексей в красивом хищном прыжке перелетает летящий навстречу стул, даже не сбив темпа.
— Пять! — я уже у воображаемого дверного проёма в коридор, но Алексей в два гигантских шага настигает меня со спины, его тень накрывает меня с головой.
— Темп! Ускоряемся! — командует постановщик.
Стулья мгновенно возвращают на разметку. Мы снова садимся друг против друга. Счёт, хлопок, рывок — и скорость возрастает вдвое.
Таких связок мы прогоняем подряд подходов десять, пока движения не срастаются в единый безупречный механизм.
— Отлично, ребят. Прямо в яблочко, на монтаже склеится идеально, — наконец довольно выдыхает Алекс, опуская воображаемую рамку из пальцев.
Я бреду к деревянной лавке, хватаю бутылку с водой и жадно пью крупными глотками, пытаясь выровнять сбитое дыхание. По спине бегут капли пота. Я хватаю полотенце с лавки и промокаю себя; ноги гудят — наскакалась на славу.
Впереди оставалась рукопашная у двери. Ну, точнее, условной двери — её роль выполнял угол зала и мягкая стена с матами, об которую Алексей вчера с явным садистским удовольствием раскатывал меня в блинчик добрый десяток раз.
— Юль, перевела дух? — Алекс окликает меня, поглядывая на дисплей своего телефона. — Давайте прогоним, и мне через полчаса кровь из носу надо стартовать за киносъёмочной аппаратурой.
— Да, готова.
Я отставляю бутылку на лавку и возвращаюсь в центр зала. Стулья уже шустро растащили ассистенты. Я занимаю точку — встаю спиной к Алексею с зазором метра в три. Это финальная точка моего рывка к выходу, где его персонаж настигает беглянку и глухо впечатывает ладонь в плечо.
— Связки помните? — Радек буравит взглядом в первую очередь меня, прекрасно зная, у кого вчера летели блоки.
— Помню, — отзываюсь я, собирая остатки концентрации.
— Погнали. Сначала на малой скорости, чисто рисуем механику взаимодействия, — постановщик делает пару шагов назад и начинает размеренный отсчёт.
Мы с Алексеем плавно входим в клинч: блок, сбив, перехват предплечья, короткая закрутка вокруг оси корпуса. Двигаемся мягко, тягуче, словно в рапиде, чтобы Алекс успел просчитать траекторию движения камеры со стедикама. Оператор удовлетворенно кивает.
— А теперь в темпе, без скидок! — отмахивает Радек.
Алексей неохотно разжимает захват, выпуская меня, и мы мгновенно расходимся на исходные метки.
Счёт — и всё взрывается. Я срываюсь в рывок, за спиной слышится глухой топот, тяжёлая рука впечатывается в ключицу, разворачивает меня на сто восемьдесят градусов. Удар, скользящий блок, глухой толчок спиной в мат у стены, его предплечье жёстко фиксирует мою шею. Всё на пределе скорости. Финал эпизода: по сценарию Марк переламывает сопротивление, и Лера затихает. Я полностью выключаю тело, картинно обмякая в его руках мёртвым грузом, роняя голову набок. Алексей подхватывает меня под мышки и за талию, удерживая на весу всей мощью своих рук и груди, не давая мешком сползти на пол.
— Отлично! А главное — до мурашек натурально! — эмоционально хлопает в ладоши Белла. — Я прямо в зале поверила, что ты отключилась.
— Соберись давай, актриса, — звучит вкрадчивый, бархатный шёпот Алексея прямо над моим ухом, пока я всё ещё изображаю бездыханное тело в кольце его горячих рук. Его пальцы на моих рёбрах едва заметно, собственнически сжимаются.
Я открываю глаза, поднимаю на него взгляд снизу вверх и наконец упираюсь босыми ступнями в маты, возвращая телу опору:
— Что, тяжёлая оказалась? — ехидно шепчу я одними губами.
— Ты-то? — Алексей усмехается уголком рта, не спеша убирать ладонь с моей талии. — Пушинка.
— Хорошая механика, — удовлетворённо кивает Алекс, прищуриваясь на угол зала. — В три захода снимем без проблем.
— Мне прямо всё безумно нравится! Вы такие молодцы, ребята. Долго учили связку? — Белла на радостях пожимает руку Алексею, а затем с чувством сжимает мою ладонь.
— Вчера три часа почти без передышки, — отвечаю я за двоих, слегка усмехнувшись.
— Только не перетрудитесь перед «мотором», — она уже пятится к выходу. — У нас сегодня полным ходом идёт отстройка декораций в соседнем павильоне. Юль, забеги потом, глянь намётанным глазом.
— Обязательно.
— Завтра общий сбор на семь утра. Будем полностью на приборах сидеть, искусственный свет, так что работаем до упора, пока всё не выжмем.
— Белл, погоди, — я торопливо делаю пару шагов следом за ней. — Мы же завтра и Артёма снимаем?
Она оборачивается на пороге и кивает:
— Да. Загоним в смену все сцены с тобой, Марком и Максом в той локации, в квартире.
— Да-да, точно... — киваю я скорее на автомате. Мысль об Артёме царапает изнутри, сбивая настрой. — Непривычно так: сама в кадре, немного выпала из привычной режиссёрской рутины.
— Да брось, всё идёт как надо, не накручивай, — Белла быстро обувается и на прощание крепко прижимает меня к себе. — Я поскакала! Там художники стены возводят, надо проконтролировать.
— Я загляну чуть позже, — улыбаюсь я.
— Давай. И не рви жилы на матах! — она машет рукой и выскальзывает за дверь.
Следом за ней к выходу подтягиваются Алекс и Женя.
— Я всю раскадровку в голове сложил. Ты умница, Юль, очень чётко по точкам идёшь, — Алекс по-свойски стискивает моё запястье широкой ладонью. — Завтра в семь прогон, в половине восьмого первый дубль. Значит, тебе к шести на грим и в костюмерную.
— Ох, точно... — невольно смеюсь я, прикидывая, во сколько придётся вставать.
— Отоспимся на том свете, — весело подмигивает Алекс и скрывается в коридоре.
Женя быстро натягивает ботинки и галантно жмёт мне руку:
— До завтра, шеф.
— Я сегодня ещё на площадку загляну, — отзываюсь с улыбкой.
— О, отлично, тогда на студии пересечёмся.
Дверь за ними мягко захлопывается, отрезая шум коридора. В зале повисает странная, внезапная тишина.
— Русалочка. Иди сюда, — звучит позади низкий, с лёгкой хрипотцой голос Алексея. — У нас по графику ещё добрый час. Давай спарринг добьём, подчистим хвосты в переходах.
Я медленно разворачиваюсь и возвращаюсь на центр зала, становясь прямо перед ним. В его глазах снова пляшут черти, а профессиональная строгость шита белыми нитками.
Оставшееся время мы честно крутим связки, но рабочий запал быстро сходит на нет — мы больше дурачимся, смеёмся, сбиваем друг друга с темпа и в шутку перехватываем руки. Алексей то и дело нарочно удерживает захваты чуть дольше, чем нужно, отпуская с лёгкой дразнящей усмешкой. Эдик успевает поймать несколько ярких, живых кусков на камеру бэкстейджа, довольно щёлкает крышкой объектива, машет нам через зал и тоже испаряется, оставляя нас в огромном зале наконец-то совершенно одних.
Мы с Алексеем ещё раз прогоняем связку целиком от начала и до конца: летящий стул, рывок через зал к воображаемому дверному проёму, плотную, яростную схватку Марка и Леры в коридоре. Марк привычным движением подхватывает обмякшую девушку на руки, заносит в зал и аккуратно опускает «мёртвую» на синие маты.
— Не дыши, — строго требует Алексей, нависая надо мной. — Твои ключицы ходят ходуном.
— Я не могу так долго без воздуха! — успеваю я набрать полные лёгкие перед тем, как закрыть глаза и замереть.
Вместо того чтобы закончить сцену, Алексей вдруг наклоняется и начинает беспардонно меня щекотать, вонзаясь пальцами в рёбра. Я взвизгиваю, отчаянно вырываюсь из его захвата и хохочу в голос на весь пустой, гулкий зал, молотя пятками по матам.
Но перед самым уходом мы берем себя в руки и собираем связку начисто, на предельной концентрации: коридор, удар, отключка, Марк бережно укладывает тело Леры на пол. Медленно, почти ритуально чертит на её раскрытой ладони условный знак сценария, тяжело поднимается и молча делает шаг в сторону выхода. Финал.
Алексей перехватывает меня за запястье, легко поднимает с матов на ноги и ведёт к деревянной лавке. Подхватывает моё белое полотенце, мягко набрасывает мне на шею и держит за оба свободных конца, плавно и неотвратимо притягивая меня вплотную к себе.
— Значит, расклад на сегодня такой, — роняет он низким, командующим тоном, глядя мне прямо в глаза с полуулыбкой: — Сейчас быстрый душ, потом вместе заглядываем в съёмочный павильон. Ты лично убеждаешься, что декораторы всё выставили по уму и процесс под контролем. Дальше прыгаем в машину, едем в тот же ресторан обедать. После этого отправляемся спокойно учить твой текст на завтра, а ровно в шесть у нас массаж. Мне он, кстати, нужен ничуть не меньше, спина забита наглухо. Потом я сам отвожу тебя домой, чтобы выспалась.
— Ладно, — неожиданно легко и покорно соглашаюсь я, даже не пытаясь спорить с его напором.
Алексей довольно усмехается, ничего не отвечая, лишь коротко скользит взглядом по моим губам.
Мы молча обуваемся. Я подхватываю с досок телефон и пустую бутылку из-под воды. У самых дверей женской раздевалки Алексей мягко направляет меня вперёд коротким, обжигающим касанием широкой ладони к талии — снова ощутимо ниже положенного, по-хозяйски очерчивая бедро.
— Жду тебя в холле, русалочка, — говорит он вполголоса, и я с колотящимся сердцем прикрываю за собой дверь.
Я быстро споласкиваюсь под тугими струями горячего душа, смывая пот и усталость после бешеной тренировки. Натягиваю привычные джинсы и мягкую кофту, трамбую спортивную форму в рюкзак. Быстро расчёсываю влажные пряди, оставляя их свободно падать на плечи, а резинку машинально натягиваю на запястье. С верхней полки металлического шкафчика бережно забираю утренний кленовый лист и наконец выхожу в зал. На бегу машу Радеку рукой на прощание и толкаю дверь наружу.
В просторном холле меня уже поджидает Алексей. Он переоделся в тёмный свитер и джинсы, на плече висит объёмная спортивная сумка. Выглядит свежим, собранным и по-хозяйски уверенным.
— Пойду закину вещи в багажник, — он без лишних церемоний перехватывает мой рюкзак из пальцев, с лёгкостью закидывая его на второе плечо. Его взгляд тут же цепляется за яркий красно-оранжевый лист в моей руке, но комментировать эту детскую деталь он не стал — лишь едва заметно дёрнул уголком губ. — Подожди пару минут здесь, потом вместе поднимемся в павильон.
Пока он ходит на парковку, я неспешно меряю шагами первый этаж, разглядывая сложные прожилки на кленовом листе и пытаясь унять внутреннюю дрожь.
— Идём, — вдруг раздаётся прямо над ухом знакомый низкий голос.
Алексей возникает за спиной абсолютно бесшумно. Он не просто зовёт — его широкая, тёплая ладонь властно смыкается вокруг моих пальцев, тех самых, в которых я зажала листик. Он переплетает наши пальцы прямо в открытом холле, не стесняясь редких прохожих. Меня тут же с головой накрывает густая волна смущения, щёки моментально вспыхивают, но я не нахожу в себе сил выдернуть руку.
Так, рука об руку, мы идём по бесконечным запутанным лабиринтам студийного комплекса, где человек со стороны заблудился бы за пять минут. Мимо мелькают глухие серые двери с приколотыми скотчем белыми листами А4 и разноцветными табличками: названия сериалов, рабочие шифры каналов, фамилии продюсеров. Москва кинематографическая жила своей плотной, закрытой жизнью, а мы шли сквозь неё вдвоём, сокращая между собой последние крупицы дистанции.
У студии со знакомой табличкой «Русалочий остров» мы синхронно, словно по безмолвной команде, расцепляем пальцы. Слишком велик риск наткнуться на кого-то из группы.
Переступаем порог, и нас мгновенно оглушает рабочий гул: звонкий перестук молотков, визг циркулярки, назойливое жужжание шуруповёртов и терпкий запах свежераспиленной фанеры пополам с краской.
Я замираю, разглядывая, как посреди огромного бетонного ангара из фальш-стен, бруса и гипсокартона вырастает скелет будущей локации. Это подобие жилой квартиры, но выстроенное с профессиональной кинематографической хитростью — всё пространство намеренно раздвинуто, углы раскрыты шире, а потолков попросту нет, чтобы свободно встали рельсы, краны со светом, звуковые стойки и вся толпа съёмочной группы. Кино — великий визуальный обман. В кадре это будет казаться тесной советской хрущёвкой с крошечной кухней, забитой мебелью комнатой и узким коридором, где двоим не разойтись. На деле же прямо сейчас по этому периметру можно спокойно гонять на роликах, даже не задевая фанерные косяки.
Я шагаю к длинному раскладному столу у края площадки. Художник-постановщик разложила там раскадровки, эскизы декораций и подробные описи реквизита: что где стоит, какие книги на полках, какая скатерть брошена на стол.
— А, Юленька! — рядом тут же возникает запылённая, взъерошенная Анна с рулеткой на шее. — Пришла оценить наши хоромы?
— Ага, — искренне улыбаюсь я, чувствуя себя в своей стихии.
— Всё будет в лучшем виде, не переживай, — она увлечённо тычет карандашом в эскизы, показывая фактуру обоев, потёртый диван, светильники с мягким абажуром. — Стену в коридоре сделали съёмной, Алексу будет куда откатиться с камерой.
— Мне очень нравится, Ань. Отличная фактура, прямо то самое ощущение заброшенности и уюта.
— Это самое главное. Если режиссёру по душе — значит, продолжаем крутить, — удовлетворённо кивает она.
— Я тогда побегу. Завтра на смене увидимся!
Оборачиваюсь в поисках Алексея. Он стоит у осветительных лесов и о чём-то негромко переговаривается с Алексом. Подхожу ближе, ловя обрывок фразы:
— ...завтра, по-любому, на месте ещё раз связку в декорациях прогоним, чтобы углы почувствовать, — бросает Алексей. Заметив меня, он тут же мягко переводит тему: — Ну ладно, мы пойдём. Надо ещё текст добить, подучить роль.
Мужчины обмениваются коротким крепким рукопожатием. Мы прощаемся с оператором и направляемся к выходу из шумного павильона.
— Довольна масштабом? — с лёгким прищуром спрашивает Алексей, когда за нами захлопывается дверь, отсекая визг пилы.
— Да, — выдыхаю я с облегчением. — Пространство классное выстроили.
— Ну и отлично. Погнали перекусим, а то у меня желудок к позвоночнику прилип.
Он галантно распахивает передо мной тяжёлую створку выхода в длинный коридор, придерживает её плечом и тут же снова перехватывает мою ладонь, уверенно переплетая свои горячие пальцы с моими. Вдруг он опускает взгляд на мою руку.
— А листик кленовый где? Потеряла? — улыбается он одними глазами.
— Нет, не потеряла, — отвечаю тихо, чуть смутившись. — Там оставила. На столе у реквизиторов. На удачу.
На больших настенных часах у выхода из корпуса вспыхивают электронные цифры: ровно 13:03. Первая половина дня пролетела как один миг, а впереди нас ждал пустой салон машины, обед и длинный вечер один на один.
Мы выходим из стеклянных дверей киностудии на свежий осенний воздух. Алексей привычным небрежным движением достаёт ключи и щёлкает кнопкой сигнализации. Машина приветливо мигает фарами. Алексей обгоняет меня на шаг, галантно распахивает тяжёлую пассажирскую дверь и мягко направляет за локоть, усаживая на переднее кожаное кресло.
Захлопнув за мной дверь, он широким шагом обходит капот спереди, скользит на водительское место и уверенно поворачивает ключ в замке зажигания. Приборная панель вспыхивает мягким янтарным светом, двигатель глухо и мощно отзывается на запуск.
— Проголодалась? — спрашивает он, бросив на меня короткий, внимательный взгляд и оценивающе задерживаясь на моих губах.
— Да, — честно признаюсь я, чувствуя, как после матов и духоты павильона аппетит разыгрался не на шутку.
Вместо ответа Алексей с хищной усмешкой топит педаль газа в пол. Мотор утробно рычит и машина резко срывается с места, пролетая под поднявшийся шлагбаум КПП. Секунда — и мы на скорости вливаемся в плотный, гудящий поток дневной Москвы, оставляя позади территорию киностудии.
Едем некоторое время в тишине, нарушаемой лишь мерным рокотом мотора и приглушённым шумом проспекта.
— Чего притихла? — негромко спрашивает он.
Не дожидаясь ответа, Алексей переносит правую руку через пространство между креслами и уверенно ловит мою предательски влажную ладонь.
— Думаю о завтрашней сцене, — на ходу сочиняю я, хотя мысли крутятся вокруг совсем других вещей.
— Дело нужное. Я тебя сегодня поднатаскаю по тексту и интонациям, чтобы в кадре всё звенело, — в его голосе слышится привычная деловая хватка.
Я перевожу на него взгляд и послушно киваю:
— Спасибо.
— Эх ты, режиссёрка моя... — насмешливо тянет он с мягкой ухмылкой.
— Ой, только давай без этого, пожалуйста! Ненавижу насилие над русским языком, — тут же вспыхиваю я, обрубая эту формулировку на корню. — Я — режиссёр.
— М-м... — Алексей бросает на меня быстрый, изучающий взгляд на светофоре. — Вся продвинутая молодёжь нынче именно так и выражается. Модно же.
— Не вся. Я не собираюсь уродовать грамматику в угоду трендам, — уже заметно мягче добавляю я.
— Это правильно. Уважаю такую позицию, — одобряет он, и его пальцы смыкаются вокруг моей ладони чуть крепче.
Автоматическая коробка передач полностью развязывает ему руки: переключать рычаг на трассе незачем, и он не делает ни малейшей попытки разорвать этот контакт. Я слегка подтягиваю предплечье, устраивая локоть на своём краю мягкого подлокотника; Алексей зеркалит движение со своей стороны, и наши пальцы окончательно переплетаются в плотный, естественный замок. Он никак не комментирует этот негласный шаг навстречу, но по самодовольной складке у губ и расслабленной посадке плеч я отчётливо вижу: он уже празднует свою маленькую победу.
Я отвожу взгляд и смотрю сквозь лобовое стекло на залитую полуденным солнцем столицу.
Впереди предсказуемо вырастает хвост из стоп-сигналов — стандартная дневная пробка. Алексей не намерен тратить время на глухой затор: оценив обстановку по навигатору, он резко уходит вправо на съезд, срезая путь вдоль набережной. Водная гладь сверкает под лучами, и мы подбираемся к знакомому ресторану с противоположной стороны.
Перед въездом на парковку приветливо задирается полосатый шлагбаум. Алексей плавно выруливает на свободное место между иномарками, глушит двигатель и с явной, почти демонстративной неохотой расцепляет наши руки.
На этот раз я даже не дёргаюсь к ручке замка. Сижу смирно, откинувшись на кожаную спинку, и спокойно жду, пока он обогнёт капот и распахнёт дверь с моей стороны, превращая это в наш привычный ритуал.
Мы входим внутрь ресторана и привычно проходим к тому же столику у кирпичной стены. Музыкантов на сцене сейчас нет — дневной зал окутывает ненавязчивый, мягкий лаундж, льющийся из скрытых колонок.
Алексей усаживает меня в глубокое мягкое кресло, а своё придвигает вплотную к моему — так, что между нашими плечами не остаётся и ладони воздуха. Официантка приносит одну большую папку. Алексею меню без надобности, поэтому мы раскрываем моё и листаем его вдвоём.
— Ты десерты вчера продегустировала? — негромко спрашивает он, накрывая мою ладонь своей и неспешно перебирая мои пальцы.
— Не все, — смущённо отзываюсь я.
— И что пошло в ход первым? — в его голосе сквозит живой интерес.
— Чизкейк, — признаюсь совсем тихо.
— Значит, неравнодушна к чизкейкам, — делает он мысленную зарубку с довольной усмешкой.
— Да.
— Зафиксировали.
Я снова тянусь пальцем к знакомой строчке с бургером, но Алексей решительно перелистывает страницу на раздел горячего. Мясные стейки. Он бросает на меня выразительный взгляд, мол, попробуй что-то серьёзнее. Я упрямо мотаю головой: слишком сытно для середины дня. Тогда его палец плавно съезжает на куриный шашлычок на шпажках.
— М? — вопросительно вскидывает он брови.
Я согласно киваю.
— А на гарнир? — он перекидывает лист к гарнирам и ведёт пальцем по перечню жареного картофеля. Его вторая рука уверенно согревает мою ладонь.
Сосредоточиться на тексте становится непосильной задачей — всё внимание приковано к жару его кожи и тому, как близко находится его плечо.
— Давай остановимся на картофеле по-деревенски, с травами. Я у тебя утащу пару долек, — решает он за нас обоих, уловив мою растерянность. — Что пить будешь
— Мохито.
— Клубничный? — переспрашивает он с той самой бархатной, интимной хрипотцой, от которой у меня сбивается дыхание.
— Да.
— Договорились, — он не отрывает от меня тёплого, давящего взгляда. — А сладкое оставим на потом?
Я снова послушно киваю.
Алексей делает лёгкий жест рукой, и к столику тут же спешит официантка — та самая приветливая девушка, что обслуживала нас вчера ночью.
— Нам, пожалуйста, два куриных шашлычка, двойную порцию картофеля по-деревенски и безалкогольный клубничный мохито, — легко командует Алексей, освобождая меня от необходимости делать заказ. — А мне мясо как обычно и крепкий чёрный кофе без сливок.
— А соус к птице какой подать? — вежливо уточняет девушка, приготовив блокнот.
— Э-э... — я неловко пожимаю плечами.
— Есть сырный, кисло-сладкий, классический кетчуп, сметанный с зеленью, горчичный... — начинает бойко перечислять она.
— Несите все, будем снимать пробу, — безапелляционно перебивает Алексей с широкой улыбкой.
— Поняла вас, всё сделаем, — понимающе улыбается девушка и скрывается за стойкой.
— Она наверняка всю голову сломала, гадая, с кем это ты сегодня заявился, — роняю я едва слышно, уставившись в скатерть и не рискуя поднять глаза.
— Тебе правда так важно, кто и что в этом зале о тебе подумает? — усмехается он.
— Ну... если бы я видела тебя здесь регулярно одного или по делам, а потом вдруг с незнакомой девушкой, я бы непременно подумала...
— Ты публичная личность, Юля, — мягко напоминает он. Алексей плавно подаётся вперёд, сокращая последние сантиметры, и его губы обжигают чувствительный уголок моего рта: — Привыкай к тому, что на тебя смотрят.
— Но это же совершенно...
— И перестань додумывать за посторонних людей, — властно пресекает он мои попытки возвести баррикады.
Его пальцы твёрдо ложатся на мой подбородок, разворачивают моё лицо, и Алексей накрывает мои губы уверенным, неспешным поцелуем прямо посреди освещённого дневным светом зала. Голова мгновенно идёт кругом, а внутри острой сладкой волной разбегается неуправляемый рой мурашек.
Еду приносят минут через десять — десять минут, за которые Алексей успевает окончательно свести меня с ума неспешными, дразнящими поцелуями и насмешливыми замечаниями о моей вечной привычке додумывать за окружающих. Это полезный навык для сценариста — просчитывать характеры, и для режиссёра — цепляться за каждую деталь. Но сейчас в ушах набатом стучит его брошенная между делом фраза.
— Я твоя девушка?.. — повторяю я глухо, теряя остатки опоры под ногами.
— Да, — выдыхает он прямо мне в губы с непоколебимой, спокойной уверенностью и мягко отстраняется лишь в тот момент, когда официантка бесшумно расставляет на столе горячие блюда.
Внутри меня разверзается настоящая война. Одна половина сознания бьёт в набат и истошно кричит, требуя немедленно опомниться, ведь у меня есть Артём — четыре года жизни, общие планы, стабильность. Но вторая часть стремительно летит в пропасть, растворяясь в этом бешеном, электрическом притяжении к Алексею.
Он уверенным, почти домашним жестом расправляет льняную салфетку мне на коленях, затем себе, и бросает на меня внимательный взгляд:
— Кушай, остынет.
Первый сочный ломтик рибая на его вилке снова безоговорочно тянется к моим губам. На этот раз я даже не пытаюсь спорить — послушно снимаю горячее мясо.
— Вкусно? — уточняет он, отправляя следующий кусок себе в рот.
Я лишь молча киваю. Перехватываю шпажку с куриным шашлыком и начинаю пробовать соусы, поочерёдно опуская в них кусочки.
— Ой... этот с чесноком, — замечаю я, прожевав, и с детским восторгом придвигаю белую пиалу ближе к своей тарелке.
— Замечательно, — Алексей тут же макает свой стейк в тот же чесночный соус и невозмутимо съедает.
Я невольно прыскаю от смеха.
— Ну слава богу! — с облегчением восклицает он, откидываясь на спинку кресла. — Я уж, грешным делом, подумал, что ты сегодня больше не улыбнёшься.
Я робко вскидываю ресницы, натыкаясь на его лукавые льдисто-голубые глаза:
— Я просто задумалась...
— А надо обедать. Думать будешь над ролью, маэстро, — отсекает он и накалывает вилкой полоску запечённого перца, тут же направляя её в мою сторону.
— Он же острый, Алексей! — пытаюсь я отклониться.
— Сладкий, балда. Это обычный болгарский перец, запечённый на гриле. Давай, открывай рот. Ам... — командует он с насмешливой интонацией. — Ну?
— И правда сладкий.
— То-то же, — он самодовольно подмигивает.
Сытость наваливается быстро: я осиливаю только одну шпажку и неспешно переключаюсь на румяную картошку по-деревенски.
— В общем, твои гастрономические слабости я раскусил, — Алексей с мягкой иронией наблюдает за тем, как я методично расправляюсь с дольками в травах.
И тут же начинает с тёплым отцовским сарказмом сравнивать меня со своими детьми, которые тоже воротят нос от стейков и готовы круглосуточно питаться бургерами, пиццей и роллами. Я встаю на защиту любимого рациона: доказываю, что это самая удобная, понятная и вкусная еда на свете, а роллы и суши — вообще моя слабость.
— М-м... — тянет Алексей, и в его прищуре вспыхивает новый хищный огонёк. — Принято. Значит, в следующий наш заход заказываем сет роллов.
Мы заканчиваем обед. Алексею приносят чашку крепкого эспрессо и кожаную папку со счётом. Я дотягиваю через трубочку остатки мохито, слушая, как позвякивают кубики льда на дне высокого бокала.
Он расплачивается картой, оставляет щедрые чаевые и поднимается с кресла, протягивая мне руку:
— Так, план такой: моем руки — и рванём в парк. Там спокойно, на свежем воздухе разберём текст.
Он помогает мне подняться, и мы вместе направляемся в глубь зала, к туалетным комнатам. У двух раздельных дверей наши пути временно расходятся: я скрываюсь за женской, он — за мужской.
В зеркале над раковиной на меня смотрит девушка с блестящими глазами и тронутыми лёгким румянцем щеками. Тщательно мою руки тёплой водой с душистым мылом, поправляю одежду, ополаскиваю рот и пальцами приглаживаю растрепавшиеся волосы. Делаю глубокий вдох, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кулак, и толкаю дверь наружу.
Алексей уже ждёт у стены, нетерпеливо постукивая носком ботинка. Завидев меня, он тут же мягко перехватывает мою ладонь, словно так и должно быть.
Мы выходим под яркое осеннее солнце и не спеша направляемся к машине.
Он снова галантно распахивает передо мной дверь и помогает устроиться на переднем сиденье.
— Ну что, рванули? — Алексей одаривает меня коротким, внимательным взглядом.
Я молча киваю.
— А пока мы в дороге, — он запускает двигатель, экран мультимедиа послушно прокладывает зеленый маршрут в сторону парка, а крепкие руки выворачивают руль, направляя машину к выезду с ресторанной парковки, — ты подробно изложишь мне, кто такая Лера и как ты видишь эту сцену изнутри. А следом я объясню тебе, как её вижу я.
— Это что, экзамен на профпригодность? — настороженно усмехаюсь я.
— Чего? — Алексей прыскает от смеха, бросив на меня насмешливый взгляд. — Ты правда до сих пор не знаешь, как большие артисты препарируют роли?
— Ну... на таком уровне — нет.
— О, святая наивность... — он с притворным укором качает головой. — Юль, порой режиссёры скидывают актёрам пару страниц текста, огрызок сцены, и «на голубом глазу» ждут гениального откровения в кадре. И артисту приходится буквально по крупицам, по одной фразе собирать в голове целый мир своего героя.
— А как же читки? — я недоверчиво хмурюсь.
— Мы с группой собирались за столом дважды. Помнишь? — парирует он встречным вопросом. — И только спустя время ты догадалась предложить мне почитать саму рукопись. Не покажи ты мне книгу, я так и играл бы Марка картонным мясником, отморозком, который крошит людей ради сухой выгоды. А у мужика, оказывается, была бешеная внутренняя привязанность к этим двум сиротам! Корни которой уходят в его личную, кровавую детскую травму. Так вот артист, прежде чем выйти на исходную, обязан сожрать своего персонажа со всеми потрохами. Это для тебя он кристально ясен — ты его сама на бумаге родила. А мне откуда было взять подтекст? Только из твоего куцего сценария, где не было ни намёка на прошлое, ни слова о том, что Лера для него — приёмная дочь! Твой первый драфт вообще рассказывал другую историю: Лера там шла фоновой помехой, разменной монетой на пути к Максу. А теперь? Теперь Лера — это его персональный ад, его колоссальный провал. Ответь мне: почему Марк хладнокровно убивает её, если она его лучший шедевр?
— Потому что она лучше шею сломает, но не отступит, — уверенно отвечаю я, моментально включаясь в суть. — Она никогда не перейдёт на его сторону добровольно.
— Именно. Но она штучный материал, его гордость! Разве умные игроки вычёркивают лучших учеников просто так? — Алексей плавно раскручивает смысловую цепочку, умело ведя машину сквозь трафик.
— Он убирает её, потому что живой она не даст ему забрать мальчишку. Для Макса Лера — это вообще центр вселенной, абсолютный ориентир. Оставив её в живых, Марк никогда не подчинит парня. Без Леры Макса будет в разы легче сломать и перетянуть к себе.
— Бинго. Марк осознанно приносит в жертву любимую воспитанницу, фактически дочь, ради пацана. Почему? Потому что русалка предсказала ему будущее, где Макс стоит подле него. Стоит по доброй воле.
— Да, — эхом отзываюсь я, поражаясь, как глубоко он врос в текст.
— И весь этот напряжённый диалог перед дракой — это отчаянная попытка Марка нащупать хоть каплю гибкости в любимой девочке. А вдруг дрогнет? Вдруг одумается, попросит пощады? Вдруг ему не придётся марать руки об неё и будущее можно переиграть? — голос Алексея становится глубже, падает почти до шёпота.
Я заворожённо киваю, боясь сбить его мысль.
— Они не пересекались три мучительных года. Лера выросла на его глазах, под его жёстким крылом. Она до мелочей помнит детство в Сочи, их шахматные баталии на террасе, солёный запах моря. Она назубок знает каждую его привычку, а он читает её как открытую книгу. И вот эти двое сталкиваются нос к носу на её территории. Марк даёт ей последний шанс вернуться в семью, — Алексей на секунду отрывает взгляд от дороги и впивается в меня глазами. — Заметь: он мог подстеречь её в подворотне, ссадить со снайперки и не тратить время на сентиментальные монологи. Но он пришёл к ней в дом. Сам. Без стволов наголо. Просто поговорить.
— Хотя сам прекрасно знал, чем всё кончится, — тихо роняю я.
— Знал. Но дал ей возможность выговориться, выплеснуть всё. И её финал стал для него тяжелейшим ударом. Он убил её собственноручно, но сделал это с предельной, извращённой нежностью. Не разнёс череп пулей, не залил комнату газом, не стал избивать до полусмерти. Быстрый укол под ключицу — и она просто заснула в его руках. Учитывая, какое он чудовище по своей сути, Марк подарил Лере самый спокойный, безболезненный уход из возможных. Пришёл лично, сдержал скупые слёзы над её остывающим телом и начертил знак на ладони.
Я поднимаю глаза на Алексея, перехваченная спазмом восхищения. Он вывернул мотив наизнанку, достав наружу то, что я лишь интуитивно закладывала между строк. Этот взрослый, жёсткий мужчина чувствовал мою историю тоньше, чем кто-либо другой.
— У тебя дар видеть вещи глазами взрослого, умудрённого горьким опытом человека, — негромко произносит Алексей, глядя на дорогу. — Такие тонкие материи начинаешь осязать только тогда, когда сам переживёшь потерю по-настоящему близкого, родного человека. А ты создаёшь такие глубокие, зрелые вещи в свои двадцать два года. И не боишься вытаскивать всё это на экран.
Он делает небольшую паузу, позволяя смыслу слов осесть внутри меня.
— Обрати внимание: в нашей съёмочной группе практически нет твоих ровесников. Все матёрые, тёртые, большинству далеко за тридцать пять. Думаешь, случайность? Почему они пошли за тобой?
— Почему? — выдыхаю я, не в силах оторвать от него взгляда.
— Потому что ты говоришь о настоящих, серьёзных вещах. Без соплей и фальши. И Алекс верит каждому твоему кадру. Белла верит. Тамара верит. Я верю.
От этих слов по спине прокатывается острая, колючая дрожь, поднимаясь к самому горлу. Никто и никогда в профессиональном мире не давал мне такого кредита доверия — безусловного, весомого, взрослого.
Заметив моё состояние, Алексей снимает правую руку с руля, накрывает мою ладонь и крепко сжимает её, словно заземляя и останавливая эту внутреннюю бурю.
Машина плавно сворачивает с проспекта к парковочной зоне у входа в парк. Алексей ловко заводит седан в узкий карман между деревьями, глушит мотор и выходит наружу. Через пару секунд дверца с моей стороны распахивается.
— Ну что, русалочка моя, — на его губах играет тёплая, лукавая улыбка. — Вооружаемся текстом и идём лепить образ.
Я молча киваю, выбираясь на свежий воздух.
Он ныряет на заднее сиденье, достаёт из рабочей папки скреплённые листы со сценой, суёт смартфон в карман куртки. Затем привычным жестом звёздного актёра нацепляет тёмные солнцезащитные очки, набрасывает капюшон толстовки на голову, скрывая лицо от случайных прохожих.
— Пошли. Прогуляемся по аллеям и заодно вколотим текст в подкорку.
Щёлкает центральный замок, фары коротко мигают, сигнализируя об охране. Алексей без тени сомнений перехватывает мою руку, пальцы снова привычно и крепко сплетаются в замок, и он уверенно ведёт меня вглубь осеннего, шуршащего золотом парка.
Случайные прохожие неспешно бредут мимо, кутаясь в осенние куртки. Собачники выгуливают питомцев, где-то в глубине аллеи дети с заливистым хохотом подбрасывают охапки золотой листвы.
А мы идём с Алексеем, не разжимая рук. Сворачиваем с асфальта прямо на траву, с упоением шурша плотным багрово-жёлтым ковром.
На небольшой полукруглой площадке стоят две деревянные скамейки, развёрнутые почти вплотную друг к другу. Алексей на секунду задерживает на мне взгляд сквозь тёмные стёкла очков, плавно поднимает свободную руку и заправляет мне за ухо выбившуюся светлую прядь. Жест выходит тягучим, интимным. Затем он опускается на доски лавки.
В ту же секунду его осанка неуловимо меняется. Плечи расправляются, воздух вокруг густеет.
— Здравствуй, Лера, — произносит он негромко. Почти доброжелательно. По-домашнему.
— Здравствуй, — поднимаю я на него свой взгляд, отвечая ровной интонацией.
Алексей чуть склоняет голову к левому плечу — угол буквально в пару градусов. Оценка цели. Взгляд скользнул по моим плечам, безошибочно зафиксировал частоту дыхания в районе диафрагмы. Он уже внутри образа Марка, безупречно попадая в каждую ремарку.
— Похудела. Собралась. Красивая, — размеренно произнес он. — Как дела твои? Как живется гражданской жизнью?
— Нормально, — отвечаю я на градус теплее.
— Макс где?
— На работе.
— В участке у Кожина трётся? — Алексей едва заметно усмехнулся одними уголками губ. — Толковый парень. Упрямый только.
Он делает паузу и говорит мне:
— Сядь.
— Не сяду, — упрямо отзываюсь я.
— Сядь, Лера, — тон голоса приобретает стальные нотки, с нажимом.
Я опускаюсь на скамеечку напротив. На самый край. Спина идеально прямая, натянутая, как струна. Руки лежат на коленях, словно у примерной ученицы на сложном уроке. И смотрю в упор на него.
Алексей медленно стягивает очки и зацепляет дужку за вырез ворота кофты. Барьеры рушатся — теперь между нами прямой зрительный контакт. Скамейки стоят слишком близко, и наши колени соприкасаются через ткань джинсов, обжигая осязаемым теплом.
— Глупо было бежать, Лера. Прятаться по углам, менять города, бросать систему... Ради чего? Я ведь не чужой вам. Вы — мой лучший выпуск. Я мог бы понять. Мог бы даже простить, — хрипло и размеренно говорит он, глядя мне прямо в глаза.
Я смотрю прямо в его переносицу, заставляя себя не моргать:
— Я думала об этом много раз. Но я слишком хорошо знаю тебя, Марк. Ты не умеешь прощать. Ты умеешь только выжидать момент.
Алексей молчал несколько секунд, разглядывая меня. Его взгляд изменился. Стал опасным, колючим, холодным как сталь. Внутри меня всё похолодело — хотя рассудком я прекрасно понимала, что это лишь парковый прогон текста перед завтрашней сменой, но он перевоплотился настолько пугающе достоверно, что граница между реальностью и ролью мгновенно стёрлась.
— Зачем он сорвал ту операцию? Гражданские... чужие люди, отработанный шлак. Макс поставил под удар всё, что мы строили годами, ради сопливой жалости.
— Это было его решение, — сухо ответила я, не ведясь на его градус раздражения, продолжая почти не мигать, боясь пропустить его движения. — Он поступил правильно.
— А ты пошла за ним, как верная собака.
— Я выбрала свой путь сама.
— Ты была лучшей, Лера, — в голосе Алексея отчетливо прорезалось разочарование. — Из всего набора. Макс брал силой и злостью, а ты видела поле боя целиком. На три шага вперед просчитывала каждый рикошет. И во что ты это превратила?
— Я выбрала жить, — отрезала я.
Повисла недолгая, звенящая пауза.
— Дура, — негромко констатировал Алексей. Без злобы.
Слово повисло в воздухе, словно вынесенный приговор.
Дальше по сценарию Лера срывается с места, опрокидывает стул под ноги наставнику и уходит в отчаянный прорыв.
Всё внутри меня неожиданно надламывается. Какая-то плотина рушится с оглушительным треском.
Я резко дёргаюсь навстречу Алексею, перебираясь к нему, обвиваю руками его шею и с отчаянным всхлипом шмыгаю носом в его плечо.
— Я не хотела её убивать... Но мне пришлось, пришлось, понимаешь?! — и я уже натурально, безудержно плачу в его плотную кофту, пряча лицо на его плече, а слёзы градом льются из глаз, смывая всю напускную режиссёрскую строгость.
Алексей не отталкивает меня и не смеётся. Он мгновенно смыкает сильные руки на моей спине, прижимая к себе теснее, укрывая от всего мира, и начинает мягко, размеренно укачивать, словно ребёнка.
Я отнимаю голову от его плеча и сквозь мутную пелену смотрю прямо в его глаза. В них нет насмешки — только глубокое, бесконечное понимание. Алексей бережно поднимает руку и тыльной стороной тёплой ладони вытирает мокрые дорожки с моих щёк.
— Но… если бы я её оставила... всё бы просто рассыпалось... — продолжаю я сбивчиво, сквозь душащие слёзы.
— Понимаю. Солнышко ты моё... Всё-всё, тише, — он снова бережно укладывает мою голову к себе на плечо, укрывая ладонью затылок и перебирая пряди. — Ранимый ты мой человечек. Ну успокойся, маленькая...
Постепенно рыдания утихают, слёзы просыхают на щеках. Некоторое время я лишь судорожно, прерывисто вздыхаю, не двигаясь и замерев у него на коленях в одной позе.
И плевать мне сейчас на случайных прохожих, плевать, кто и как со стороны видит эту сцену. Мой мир только что сжался в одну острую, пульсирующую точку. Потому что только Алексей — взрослый, чужой, ворвавшийся в мою жизнь ураганом — смог по-настоящему понять меня. Понять логику и боль моих книжных героев, которых я приросла к сердцу, прочувствовать всю суть моей выстраданной истории и услышать абсолютно всё, что я так отчаянно пыталась сказать.
Я успокоилась. Дыхание наконец выровнялось, хотя грудная клетка всё ещё вздрагивала от недавних всхлипов.
— Извини, — смущённо произношу я, пряча глаза. — Это было как-то совсем по-детски...
— Писатели, музыканты, актёры — вообще народ оголённый, чувствительный, — Алексей продолжает крепко и надёжно удерживать меня на своих коленях, ладонью мягко поглаживая спину. — Всё пропускают через собственное сердце. Переживать за своих персонажей — это нормально, солнышко. Это значит лишь то, что разбудить в тебе настоящую актрису будет просто.
— Думаешь, я не совсем безнадёжна? — переспрашиваю я, вглядываясь в его лицо.
Он широко, тепло улыбается:
— Будешь моей лучшей ученицей, Лера? — в глубине его зрачков пляшет озорной, манящий огонёк.
Я послушно киваю.
— Как ты это делаешь? — спрашиваю вкрадчиво и впервые робко, но уже совершенно без страха поднимаю руку и касаюсь тёплой ладонью его колючей щеки. — Как ты так переключаешься?
— Что именно делаю? — улыбаются одни его глаза.
— Так взглядом меня припечатал... я ведь на секунду реально испугалась, до мурашек, — шепчу я, заворожённо разглядывая его радужки: пронзительно-голубые, чистые, с густыми синими вкраплениями у самого края.
— Годы пахоты на съёмках. Бесконечные перевоплощения, — просто отвечает он, не убирая лица от моей руки.
— Научи меня, пожалуйста, — выдыхаю я совсем тихо и почти неосознанно подаюсь ближе, невесомо касаясь кончиком носа его скулы, виска. Алексей прикрывает глаза, шумно выдыхает через нос — кажется, ему это безумно нравится.
— Затем я здесь и сижу, — глухо роняет он, с наслаждением ловя моё прерывистое дыхание на своей коже. — Чтобы научить тебя проживать эту боль, а не выдавливать из себя реплики по бумажке.
Мы снова возвращаемся к тексту. Алексей показывает мне тонкие, чисто театральные техники раскрепощения зажимов в теле и на лице. Он заставляет меня прогонять одни и те же фразы Леры через четыре полярных регистра: любовь, ярость, щемящую печаль и ледяное отчуждение. Круг за кругом. Он безжалостно отсеивает любую наигранность, вытаскивая наружу только звенящие, обнажённые нервы. Каждое слово обязано отзываться в теле — от мимолётного движения зрачков до дрожи в пальцах.
Мы прогоняем сцену ещё и ещё, сидя вплотную на скамейке и соприкасаясь коленями. В какой-то момент граница стирается напрочь: я перестаю видеть печатные буквы перед глазами, я начинаю тонуть в Алексее, реагируя не на слова, а на малейшие всполохи эмоций в его голосе. Мы вплетаем реплики, которых никогда не было в сценарии, но которые Марк и Лера обязаны были сказать друг другу перед смертью. На эти мгновения я окончательно перестаю быть Юлей-режиссёром — я становлюсь Лерой, а он для меня становится Марком.
В парке между тем быстро сгущаются сумерки, и воздух становится по-осеннему сырым и колючим. На телефоне часы показывают ровно пять.
— У нас сеанс в шесть, русалочка, — Алексей вздыхает, нехотя поднимается и мягко ссаживает меня со своих колен на доски лавки.
Все последние полчаса мы просто сидели в обнимку, спрятавшись в тишине осенних аллей, и говорили о будущем проекта. Впереди маячили три съёмочные недели — а потом свет погаснет, моторы замолкнут, и вся наша сплочённая банда разлетится по другим проектам, павильонам и городам, чтобы спустя полгода встретиться на закрытом показе, красной дорожке и шумной премьере. От этой мысли почему-то защемило под ложечкой.
Алексей снова нацепляет тёмные солнцезащитные очки — капюшон он так и не скидывал. Его тёплые пальцы властно переплетаются с моими, и он ведёт меня обратно к выходу. На аллеях стало заметно оживлённее: москвичи потянулись с работы выгуливать собак.
Мы быстро доходим до машины и забираемся в прогретый салон, захлопывая тяжёлые двери и отсекая вечерний холод.
— Сейчас глянем, что там на дорогах, в городе как раз вечерний завал, — Алексей разблокировал экран навигатора, где артерии улиц уже горят багровым.
Он щёлкает скрытой кнопкой на центральном тоннеле, открывает охлаждаемый бардачок между креслами, достаёт бутылку негазированной воды и, сорвав кольцо крышки, протягивает мне. Я делаю пару жадных глотков и возвращаю ему; он допивает, закручивает пластик и убирает обратно.
— Ну что ж, навигатор ведёт через набережные, поедем дворами и в объезд, — решает он, сдвигая солнцезащитные очки на макушку, и запускает зажигание.
Машина мягко снимается с ручника, перемахивает через «лежачего полицейского» и вливается в плотный поток вечернего часа пик. Едва выровняв руль одной рукой, Алексей тут же находит мою ладонь и полностью прячет её в своей широкой, горячей ладони.
— Замёрзла? — он бросает на меня короткий, внимательный взгляд с лёгким прищуром.
— Нет, мне тепло.
— А пальцы ледяные, — усмехается он уголком рта, сжимая мою кисть.
— Они у меня всегда такие, — виновато пожимаю я плечами.
— Зяблик, — роняет он низким, ласковым голосом и с собственнической нежностью до боли стискивает мои пальцы, не отпуская всю дорогу.
Мы плавно выруливаем на просторную охраняемую парковку элитного фитнес-клуба. Я перевожу взгляд на панорамные стеклянные фасады и облегчённо выдыхаю: где-то глубоко внутри подспудно сидел липкий страх, что он привезёт меня в какую-нибудь закрытую частную квартиру со странным антуражем, но всё оказалось солидно, открыто и абсолютно официально.
Алексей стягивает с головы солнцезащитные очки, бросает их на козырёк приборной панели и поворачивается ко мне всем корпусом, внимательно сканируя моё лицо:
— Так, установка следующая: держись уверенно и спокойно. Да, персонал меня здесь прекрасно знает, я постоянный клиент этого клуба. И вообще, на секундочку, ты режиссёр. Без пяти минут звезда индустрии, — он коротко усмехается, скользнув взглядом по моим губам. — Потом начнём мотаться сюда вдвоём. Здесь, кстати, отличная секция айкидо есть, если захочешь размяться, плюс шикарный бассейн с панорамной зоной. Но это позже, сейчас задача другая.
— Буду вести себя спокойно, — послушно киваю я, стараясь выглядеть невозмутимой.
— Главное — не тушуйся и не жмись по углам. Публика тут привычная, кругом лица из телевизора, кино, эстрада. Никто пальцем тыкать не станет, лишнее внимание и приставания исключены начисто, — уверенно инструктирует он.
— Хорошо.
— Сеанс взял парный, будем в одном кабинете на соседних столах, чтобы ты не дёргалась одна. После массажа спустимся в местный фитобар, закинемся чем-нибудь лёгким на дорожку — и я сразу отвезу тебя домой отсыпаться.
— Хорошо, — эхом отзываюсь я, чувствуя, как его спокойный напор снова выбивает из меня всякую способность спорить.
Алексей подаётся вперёд, властно перехватывает меня за затылок, притягивает к себе и накрывает губы глубоким, собственническим поцелуем, от которого по телу снова прокатывается горячая волна.
— Погнали, — отрывается он наконец с хриплым выдохом.
Он выходит из машины, делает пару широких шагов, привычно распахивает дверь с моей стороны и подаёт руку. Я берусь за его тёплые пальцы и шагаю следом за ним навстречу сияющему клубу.
В дверях нас встречает охранник в безупречном чёрном костюме и начищенных до зеркального блеска туфлях. Он мягко кивает Алексею и распахивает перед нами тяжёлые стеклянные створки.
Внутри царит стерильный, дорогой минимализм: белоснежный мраморный пол отражает точечные светильники, под высоким потолком струится ненавязчивый эмбиент. Я изо всех сил стараюсь не вертеть головой, чтобы не выглядеть провинциалкой, попавшей во дворец. Администратор за широкой стойкой ресепшн одаривает нас дежурной голливудской улыбкой:
— Добрый вечер, Алексей Викторович. Григорий и Борис уже ожидают вас, — произносит она бархатным, отрепетированным тоном.
Мне почему-то отчаянно хочется хихикнуть от этой протокольной торжественности, но я сдерживаюсь, кусая губу.
— Благодарю, — Алексей коротко кивает и, перехватив меня под локоть, тянет в сторону широкой лестницы.
Мы поднимаемся на второй этаж и шагаем прямо в уличной одежде и обуви по ослепительно белым мраморным плитам. Я иду в своих обычных кедах и объёмной толстовке, но никто из персонала не бросается за нами с бахилами наперевес. Вокруг стоит странная, почти вакуумная тишина: ни единой живой души в просторных коридорах, словно весь клуб вымер или его закрыли под спецобслуживание.
За массивной матовой дверью с лаконичной табличкой «Массажный кабинет» нас встречает улыбчивая девушка в светлой униформе. Она без лишних слов провожает нас в раздевалку — общую, просторную, отделанную светлым деревом. Я на секунду замираю на пороге, теряясь от такого поворота.
— Не робей, — вкрадчиво шепчет Алексей над моим ухом, явно уловив мою заминку. — Здесь две изолированные душевые кабины. Нужно быстро ополоснуться и завернуться в полотенца. Я подожду тебя прямо здесь. Тапочки вот, надевай. Разберёшься с местной сантехникой?
Я осторожно заглядываю за матовую перегородку:
— Не знаю, тут сенсорная панель какая-то...
— Давай скидывай вещи, я покажу, что где нажимать, — деловито предлагает он.
— Догола?! — сдавленно сиплю я, округляя глаза.
— А ты душ обычно в шубе принимаешь? — Алексей сдавленно хихикает, глядя на моё вытянувшееся лицо.
— Нет, конечно...
Чувствую, как щёки заливает пунцовая краска. Алексей тем временем абсолютно без тени смущения стягивает свитер, джинсы и аккуратно развешивает всё на вешалке в открытом шкафчике. Понимая, что пути назад нет, я мысленно машу на всё рукой и быстро расправляюсь со своей одеждой. В этом нет пошлости — только лёгкая, пьянящая неловкость. Алексей ловко обматывает широкое полотенце вокруг бёдер; я спешно запахиваю плотную махровую ткань на груди, укутываясь до самых колен.
Босиком мы заходим в душевую зону. Алексей пару раз касается электронной панели, объясняя, как выставить нужную температуру, забирает моё сухое полотенце и оставляет меня в кабинке под упругими тёплыми струями. Я слышу, как за соседней перегородкой шумит вода, и стараюсь вымыться как можно быстрее, но он всё равно справляется раньше. Когда я выхожу и торопливо запахиваю ткань на груди, Алексей уже стоит у скамьи. Его взгляд — медленный, цепкий, откровенный — успевает скользнуть по моим мокрым ключицам и открытым плечам, заставляя сердце пропустить удар.
Я торопливо влезаю в мягкие тапочки, и мы проходим в сам массажный зал, где параллельно друг другу стоят два широких профессиональных стола с подогревом.
Теперь передо мной встаёт сложнейшая акробатическая задача: как забраться на высокую кушетку, скинуть полотенце и плюхнуться на живот, не продемонстрировав при этом всю анатомию мастеру и Алексею. Выходит это до смешного неуклюже, я фыркаю в кулак от собственной неловкости, но в итоге всё же плюхаюсь лицом вниз, а массажист точным, выверенным движением опускает на мои бёдра узкую махровую салфетку.
Мастер — подтянутый, симпатичный парень в хирургическом костюме цвета морской волны — мягко просит вытянуть руки вдоль тела и опустить лицо в мягкий круг массажного отверстия. Интересуется, не жмёт ли валик под стопами. А затем его сильные ладони, пахнущие кокосовым маслом, ложатся на мои забитые лопатки.
Как укладывался на соседний стол Алексей, я не видела, зато его низкий, насмешливый голос отлично заполнил кабинет. Он с порога начал заливать мастерам байки про наши трюковые связки, завтрашнюю сложнейшую смену и про то, что на соседнем столе лежит национальное достояние страны — молодой гениальный режиссёр, чьи хрупкие кости надо беречь как зеницу ока. Я стыдливо прячу улыбку в воротник стола и молчу, растворяясь в тягучей, горячей неге, пока сильные пальцы мастера вытягивают из мышц остатки вчерашней боли.
Спустя полчаса меня просят перевернуться на спину. Вся моя девичья паника снова оказывается напрасной: мастер виртуозно драпирует тело полотенцами, прикрывая грудь и бёдра так, что наружу остаются только плечи, живот и ноги. Под затылок ложится мягкий упругий валик. Начинается деликатная проработка передней поверхности тела: скользящие, глубокие движения от ключиц до щиколоток. Расслабление накрывает такой плотной, тяжёлой волной, что веки слипаются сами собой, а голова сладко кружится от аромата кокоса.
— Ты ещё не уснула там, солнышко? — доносится с соседнего стола вкрадчивый, бархатный шёпот Алексея.
— Нет... но меня прямо выключает, — еле ворочая языком, бормочу я в потолок.
— Ещё бы. С таким бешеным графиком любой свалится, — отзывается он с неприкрытой теплотой.
Я не нахожу сил ответить. Лишь скосив глаза в сторону, замечаю, как Алексей, повернув голову на бок, открыто и неотрывно наблюдает за мной, лениво улыбаясь краем рта. Я улыбаюсь ему в ответ и окончательно проваливаюсь в дрёму.
Когда мастер мягко объявляет об окончании сеанса, мышцы кажутся жидкими, как кисель. Спускаясь со стола, я не попадаю ногой в мягкий тапочек — тот предательски улетает под ножки кушетки. Пытаясь достать его в полутьме, я со смехом наступаю сама себе на край полотенца и чудом его удерживаю.
— Всё, Юпитеру больше не наливать, координация на нуле, — тихо посмеивается уже стоящий рядом Алексей, протягивая мне руку для равновесия.
— Большое спасибо вам за массаж, — искренне благодарю я массажиста. Парень вежливо кланяется и желает нам хорошего вечера.
Мы возвращаемся в раздевалку. Едва за нами захлопывается дверь, Алексей шагает ко мне вплотную, мягко перехватывает края полотенца на моих ключицах и одним плавным движением сдёргивает его вниз. Я даже пикнуть не успеваю. Его глаза темнеют, приобретая тот самый густой, опасный оттенок синевы, а взгляд медленно, обжигающе скользит по изгибам моего тела, словно впечатывая картинку в память. Он шумно сглатывает, с усилием берет себя в руки и осторожно разворачивает меня за плечи к открытому шкафчику:
— Одевайся давай. И идём перекусим, пока ты прямо тут не уснула.
Створка деревянного шкафа встаёт между нами тонкой спасительной ширмой. Кокосовое молочко уже почти впиталось, оставив кожу гладкой и бархатистой. Натягиваю бельё, привычные джинсы, ныряю в толстовку и опускаюсь на мягкую банкетку, чтобы зашнуровать кеды.
Алексей уже полностью собран, свеж и до неприличия доволен жизнью.
— Пошли заправимся, — он протягивает мне открытую ладонь.
Я вкладываю свои пальцы в его руку, и мы вместе шагаем из кабинета в сторону фитобара.
В небольшом уютном помещении играет негромкий, расслабляющий лаундж. Столиков немного, публика немногочисленная и подчеркнуто статусная. Девушка-официантка с безупречной осанкой бесшумно подает нам меню.
Я машинально раскрываю страницы, но взгляд то и дело соскальзывает на соседа справа. Буквально в паре метров за столиком сидит мужчина в стильном кардигане, неспешно ковыряет вилкой салат с морепродуктами и сосредоточенно листает что-то в телефоне. Меня мгновенно накрывает странное чувство дежавю. Лицо кажется до боли знакомым, мозг начинает лихорадочно перебирать картотеку образов: Первый канал?.. СТС?.. ТНТ?..
— Выбрала, русалочка? — негромкий голос Алексея выдёргивает меня из мыслей.
— Буду панини с курицей и мохито с клубникой, — выпаливаю я первое, за что зацепился глаз.
— Снова мохито со льдом? — Алексей мягко усмехается, накрывая мою ладонь пальцами. — Малыш, после глубокого массажа тело разогрето, сосудам нужно тепло, а не ледяная мята. Давай нормальный горячий чай возьмём?
— Ладно, — покладисто соглашаюсь я. Спорить после массажа нет никаких сил.
— Нам панини с курицей, чайник мятного чая, мясной салат и американо со сливками, — диктует Алексей подошедшей девушке, а затем бросает на меня насмешливый взгляд: — И классический чизкейк, пожалуйста.
Официантка кивает и удаляется, а в моей голове наконец щёлкает тумблер. Пазл сходится с пугающей четкостью. Герберт! Ну конечно же, Григорий Романович Герберт.
Словно почувствовав на себе мой пристальный взгляд, телеведущий отрывается от экрана смартфона, дожёвывает лист рукколы и мимолетно встречается со мной глазами. По его губам скользит вежливая светская полуулыбка, но уже через секунду его взгляд смещается чуть левее — на моего спутника.
Алексей моментально считывает движение моих глаз и оборачивается через плечо.
— О, привет, Лёша! — оживляется Герберт. Мужчины легко приподнимаются из-за столов, сокращая дистанцию, и обмениваются крепким, явно давно знакомым рукопожатием. — Как жизнь молодая? Куда пропал?
— Да вот буквально три дня как с Курил вернулись с экспедицией, — улыбается Алексей непринужденно и раскованно.
— Да, краем уха слышал на студии. Полный метр, фантастика с русалками, да? — с живым профессиональным любопытством уточняет Григорий.
— Именно. А вот, собственно, и наш рулевой сидит. Режиссер картины, Юля. Выпускница ВГИКа, — Алексей с неприкрытой гордостью в голосе делает плавный жест ладонью в мою сторону.
Я теряюсь ровно на долю секунды, но врожденная цепкость берёт верх. Поднимаюсь из глубокого кресла, делаю шаг навстречу и протягиваю руку:
— Здравствуйте, Григорий Романович, — улыбаюсь открыто и спокойно.
— Ой, ну зачем же так монументально-официально? — добродушно посмеивается он, обхватывая мою ладонь мягким, по-отечески тёплым рукопожатием. — Гриша. Для коллег по цеху — просто Гриша.
Он бросает на стол купюру, расплачиваясь за салат, и еще на пару секунд задерживается у нашего столика, оценивающе оглядывая нас двоих:
— Слышал, материал мощный собирается. Желаю лёгких смен и хорошего проката, ребята.
— Спасибо огромное, — искренне киваю я.
Герберт машет рукой и неспешным шагом скрывается за стеклянными дверями зала, а к нашему столику уже подходит девушка, выставляя порционно две тарелки и столовые приборы: Алексею салат, а мне бутерброд. Вторым заходом девушка доносит нам чай в чайничке, ставит мне чашку на блюдце, и опускает рядом с Алексеем американо в чашечке. Последним на стол опускается чизкейк.
— При слове «режиссёр» ты моментально собираешься, — замечает Алексей, подцепляя вилкой порцию салата.
Здесь, под прицелом редких, но внимательных взглядов посетителей фитобара, он держит дистанцию: не пытается кормить меня с рук, не наклоняется слишком близко. Я молча жую хрустящий панини, отпивая ароматный чай с мятой.
— Откуда он вообще знает про наш проект? — тихо спрашиваю я, кивнув в сторону выхода, где только что скрылся Герберт.
— Мир кино на самом деле жутко тесный, Юль. Новости по цеху разлетаются со скоростью лесного пожара, — хмыкает Алексей. — К тому же, часто ли наши съёмочные группы вообще срываются на Курилы?
— Часто? — наивно уточняю я.
— На моей памяти — всего третий раз за последние лет десять, — он отправляет в рот очередной кусок ростбифа. — Это чертовски дорого, адски далеко и абсолютно непредсказуемо по погоде. Вот у нас, сама видишь, две недели из графика срезали, хотя изначально закладывали честный месяц экспедиции.
— Да уж... Печально вышло, — вздыхаю я, вспоминая вычеркнутые локации на побережье.
— Ничего не печально. Главную натуру выжали, ключевые кадры забрали — пора и честь знать, — отрезает он безапелляционно. — А полоскаться полуголой в воде при плюс десяти на ветру — это форменное самоубийство, а не искусство. Мы тебя потом всей группой два дня на антибиотиках и чае с мёдом вытаскивали. Шесть часов под штормовым прибоем — и привет, постельный режим.
— И я до сих пор так и не сказала тебе нормального спасибо за то, как ты со мной тогда возился, — произношу я тихо, поднимая на него глаза.
— Ещё скажешь, малыш, — на его губах расплывается медленная, хищная усмешка, а синий взгляд темнеет, обещая всё и сразу.
Он неспешно доедает салат, пододвигает к себе чашку с кофе и придвигает ко мне тарелку с нетронутым треугольником чизкейка:
— Давай, добивай сладкое — и я везу тебя спать. Завтра на рассвете площадка ошибок не простит.
«Хорошо сказано, — отмечаю я про себя, глядя на его уверенное лицо. — Фильм снимают только раз и навсегда. Плёнку назад не отмотаешь, как любил повторять наш преподаватель».
Мы без спешки ужинаем.
Алексей расплачивается картой, и мы неспешно выходим через просторный холл. Охранник у дверей вежливо прощается с нами, распахивая створки, а снаружи нас встречает промозглый, ощутимо остывший вечерний воздух.
— Быстро в машину, — по-хозяйски командует Алексей, подталкивая меня к пассажирской двери.
Он садится следом за руль, тут же врубает печку на обогрев, наполняя салон сухим тёплым воздухом, и плавно отъезжает от клуба. Он уже наизусть знает дорогу к моему дому, и мы проскакиваем вечерний город практически без заторов: от клуба до моего двора в центре рукой подать, всего пара перекрёстков и набережная.
Алексей притирается в свободном кармане прямо у моего подъезда, глушит двигатель и разворачивается ко мне всем корпусом:
— После сна утром сходи в душ, а сейчас не надо, пусть масло до конца поработает. Долго в чатах не залипай. Я по сети прослежу, — он мягко усмехается и, не давая мне возразить, притягивает к себе за затылок, долго, глубоко и нежно целуя в губы.
— Заеду за тобой утром, — отрывается он наконец, не убирая руки с моей шеи.
— Мне нужно быть на площадке к шести, — напоминаю я осипшим голосом.
— Удивила, — фыркает он с лёгкой насмешкой. — Мне, вообще-то, тоже. Я же Марк, меня ещё штукатурить и одевать. Всё, разбегаемся, пока нас тут не приморозило. Полшестого выходи.
Я бросаю взгляд на приборную панель: начало девятого. Детское время. Но меня неслабо рубит.
Алексей выходит первым, привычно обходит машину и открывает дверцу с моей стороны. Я выбираюсь в холодную темноту двора. Он достаёт с заднего сиденья мой рюкзак, бережно вешает мне на плечо, берёт моё лицо в тёплые ладони и оставляет лёгкий поцелуй на лбу:
— Сладких снов, малыш. Иди давай.
Он остаётся стоять у тёплого капота, сложив руки на груди, и внимательно следит за каждым моим шагом, пока за мной с глухим металлическим стуком не захлопывается тяжёлая дверь подъезда.
Я легко взбегаю по ступенькам на свой этаж и нажимаю кнопку звонка.
Замок щёлкает, и дверь распахивает мама в домашнем кардигане.
— Ого, как дивно от тебя пахнет! — с порога ведёт она носом, удивлённо разглядывая меня.
— Это кокос, — устало улыбаюсь я, скидывая кеды в прихожей и направляясь прямиком в свою комнату, чтобы бросить сумку.
— Кушать будешь? — доносится заботливый голос с кухни.
— Не, мам, спасибо. Я перехватила по дороге, сытая, — отзываюсь на ходу.
Захожу в ванную, быстро чищу зубы, смывая остатки мяты, и по пути в спальню чмокаю маму в тёплую щёку:
— Завтра у меня тяжелейшая смена, первая сцена в декорациях. Я сразу спать.
— Добрых снов, ласточка, набирайся сил, — мягко желает она в спину.
Забравшись под одеяло, я беру телефон, механически выставляю назойливый будильник с противным рингтоном «петуха» ровно на пять утра, роняю гаджет на тумбочку и заваливаюсь на подушку. Тело, расслабленное массажем и вымотанное эмоциями за день, окончательно сдаётся, и я моментально отрубаюсь в глубокий, бархатный сон без сновидений.
Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/27/2124