Мы пережили безумный марафон августовских смен, кочуя между столичными и областными локациями длинным кинокараваном. Спали в актёрских вагончиках: тратить по три часа на московские пробки ради пары часов сна в собственной кровати было глупо.
Мы притирались друг к другу, меняли механику сцен прямо по ходу. Одно дело — вылизанная раскадровка в студии, и совсем другое — суровая натура. Приезжаешь на объект на рассвете, а там планировка шиворот-навыворот: солнце встает совершенно не с того угла, золотой режимный свет уходит в глухую тень за соседней многоэтажкой, узкие проходы, длинные коридоры, в которых выложить лесы можно, но на этом всё: манёвренность страдает.
Большие студийные блокбастеры тратят на пре-продакшн месяцы, но у нас этого времени не было вовсе. Мы собирались стихийно, группа пополнялась на лету, съёмочные планы перекраивали на коленках, а репетиции стали непозволительной роскошью. Я разводила артистов по мизансцене буквально за пять минут до включения камер: быстро на пальцах объясняла задачу, давала эмоциональный вектор, ловила их понимающие взгляды — и тут же командовала: «Мотор! Начали!»
Но эта бешеная гонка не ломала меня, а наоборот — разжигала азарт. Я чувствовала колоссальную ответственность за каждого, кого втянула в эту авантюру: подбадривала вымотанных операторов, хвалила актёров за хорошо сыгранные моменты, держала темп.
Алекс виртуозно командовал светом, превращая неудобные интерьеры в шедевры живописи. Мы метрами тянули силовые кабели, прятали их под плинтусы, маскировали коврами и бутафорией. И всё равно кто-нибудь умудрялся запнуться в полумраке. Память о страшном падении Олега сделала меня параноиком: к каждому оператору со стедикамом я приставила по два страхующих ассистента — один вел за пояс, второй страховал страхующего. В узких коридорах исторических зданий это превращалось в цирковой аттракцион, но безопасность на площадке стала моим абсолютным законом.
По ходу дела сценарий оброс новыми подробностями. Мы поняли, что зрителю нужна мотивация: почему герой Артёма с таким слепым остервенением идёт по следу антагониста и почему его так гипнотизирует русалка? Мы ввели сквозной образ погибшей невесты Максима, которую убил главарь наёмников, оставив на теле фирменное вырезанное клеймо. Русалка в лагуне должна была стать её мистическим зеркалом — тем же ускользающим взглядом, той же чистой душой, заставляющей огрубевшего бойца вспомнить о человечности.
Вот только отснять эти солнечные флешбэки в Москве мы физически не успевали. Календарь безжалостно сжирал дни: бархатный сезон на Дальнем Востоке подходил к концу, и нам нужно было лететь на Курилы, пока океан не заштормило. Воспоминания решили доснять уже осенью, по возвращении — городские интерьеры никуда не убегут, а вот уходящая натура Итурупа второго шанса не даст.
За день до вылета, ключевой состав собрался на студии «Амедиа». Мы по десятому кругу сверяли логистические списки: тяжёлая оптика, дрон, зарядные станции, медикаменты, расписание авиарейсов для группы и графики прилёта Мельникова. Принимающая сторона с Сахалина прислала сводку: на острове пока солнечно, но океан уже дышит осенним холодом. В запасе оставалось максимум две недели спокойной воды для съёмок в открытом море и столько же — для сухопутных Белых скал. Дальше зарядят шторма, и лагуна превратится в кипящий ад.
Художники наконец сдали долгожданные хвосты для наяд. Прежде чем везти сложную силиконовую бутафорию на край света, её нужно было протестировать на мне — в боевых условиях и под прицелом десятков глаз. Часть съёмочной группы сбежались в гримёрку, как в цирк: всем не терпелось увидеть преображение режиссёра в мифическое чудище. К тому же пиар-отдел требовал сочные промо-материалы для старта рекламной кампании.
За сорок восемь часов до рейса нам выделили единственное свободное окно, чтобы отснять постер с Алексеем, Артёмом и мной.
В просторной гримёрной киностудии пол застелили плотным техническим полиэтиленом. Процесс превращения напоминал высокотехнологичную медицинскую операцию. Сначала лицо покрыли водостойким тоном, прорисовав синевато-перламутровые тени у глаз. Затем на грудь легли чашечки анатомического силиконового лифа, а стыки с кожей виртуозно загладили жидким компаундом.
На кисти рук натянули тончайшие накладки с перепонками между пальцев — они сидели как влитые, совершенно не стесняя движений. На локти встали полупрозрачные гребни, а вдоль всего позвоночника, от основания черепа до поясницы, лёг гибкий спинной плавник, зафиксированный потайным пояском на талии. Пока все эти детали выглядели бледными заготовками телесного цвета.
Мои волосы спрятали под латексную шапочку, чтобы не запачкать. Два гримёра взяли в руки аэрографы, и воздух наполнился шипением компрессора и запахом изопропила. Меня начали послойно задувать сложными градиентами — серебром, морской волной и глубоким ультрамарином.
Вокруг стоял шум и гам: ребята из группы вовсю снимали процесс на телефоны, травили байки, Алекс придирчиво оценивал, как краска держит студийный свет, а Артём не сводил с меня заворожённого взгляда.
Я стояла босиком на холодном полиэтилене, стараясь не шевелиться. Когда базовый слой схватился, меня усадили на высокий барный стул. Настало время хвоста.
Вчетвером костюмеры и гримёры аккуратно натянули на мои ноги тяжёлый, массивный кокон из плотного силикона. Внутри он был оснащен жёсткой карбоновой моноластой, а снаружи переливался живой радужной чешуей, заканчиваясь широким полупрозрачным веером плавника. Я с наслаждением пошлёпала им по полу — ощущение мощи было фантастическим!
Гримёры залили стыковочный шов на талии специальным клеем, выровняли границу шпателями и задули переход аэрографом так, что хвост стал буквально продолжением моего тела. Когда образ был почти готов, гримёры налепили на шею и под рёбра полупрозрачные зеленоватые мягкие жабры, такие же тончайшие, как перепонки между пальцев. Сверху нанесли закрепляющий влажный лак, распустили волосы, уложив их мокрыми, спутанными прядями с вкраплениями перламутровых блесток.
На всё перевоплощение ушло больше двух часов. Гримёры выдвинули большое напольное зеркало, давая мне возможность оценить себя — у меня перехватило дыхание. Из зазеркалья на меня смотрела не Юля — студентка и режиссёр, а древняя, прекрасная и опасная повелительница океанских глубин.
Потом пришёл Мельников. Едва распахнув дверь гримёрки и сразу заметив меня, сидящую на высоком барном стуле посреди полиэтиленового моря в полном боевом облачении, он прямо с порога всплеснул руками:
— Селёдочка! Мать честная! А хороша-то как!
В комнате грянул дружный, раскатистый хохот. Алексей в два пружинистых шага пересёк заляпанный цветными разводами пол, стараясь не запачкать белоснежные кроссовки, и протянул мне ладонь. Перехватив мои пальцы, он не стал сразу пожимать руку, а замер, с неподдельным мальчишеским восторгом разглядывая тончайшие полупрозрачные перепонки между пальцами.
— Я буквально на два часа вырвался, потом лечу на премьеру в театр, — он наконец мягко сжал мою силиконовую ладошку и бросил выразительный взгляд на Беллу. Та уже деловито поднималась с планшетом в руках.
— У нас всё выставлено по свету, Алексей, — кивнула она. — Пройдёмте в костюмерную комнату и сразу на циклораму. — И перевела озадаченный взгляд на мой монолитный хвост: — А вот русалочку до студии придётся нести на руках. Сама она и шага не сделает.
— Я понесу! — тут же подорвался со своего места Артём.
— Стоять, герой, — осадила его костюмер. — Тебе ещё в кадр вставать, а краска на ней свежая, пигмент до конца не запёкся. Заляпаешь образ — второго комплекта по костюму нет. После фотосессии носи свою наяду сколько влезет.
В гримёрке тут же поднялся весёлый мужской гул: крепкие парни из съёмочной команды наперебой начали оспаривать право доставки живого реквизита. Я лишь хихикала, шлёпая плавником по воздуху. Но Радек всех живо заткнул. Каскадёр подошёл с профессиональной бережностью: одной рукой уверенно подхватил меня под лопатки, стараясь не помять хрупкий гребень спинного плавника, а второй обнял под тяжёлый хвост. Под улюлюканье группы он, словно драгоценный морской трофей, понёс меня по коридору прямо в съёмочный павильон. Следом за нами, вооруженные салфетками, пульверизаторами и кистями, плотной стайкой семенили гримёры.
В центре фотостудии меня устроили на зелёном кубе — на постпродакшне дизайнеры сотрут его грани, превратив в осклизлый базальтовый валун среди пенных океанских бурунов.
Сначала всё шло строго по раскадровке: Мельникова отсняли соло с боевым пистолетом в руках, затем сделали напряжённые парные дубли с Артёмом — два волка, готовые вцепиться друг другу в глотки. Следом сняли мои сольные портреты: я изгибала торс, раскрывала веер хвоста, прятала взгляд за мокрыми прядями волос, вживаясь в образ дикого, загнанного в угол подводного существа. Затем мы встали в пару с Артёмом — кадры дышали чистой, щемящей нежностью человека и морской девы.
Когда тайминг уже поджимал, в процесс внезапно вмешалась Тамара — наш ведущий продюсер. Внимательно разглядывая превью на контрольном мониторе, она поправила решительно заявила:
— Мало напряжения, ребята. Лирикой постер не продашь. Нам нужен оскал, конфликт видов! Давайте снимем ключевой крючок: безжалостный хищник поймал добычу. Алексей, садись позади Юли. Зафиксируй её. Покажи, что она в твоей абсолютной, смертельной власти.
Алексей молча кивнул, скинул форменную куртку и забрался на куб прямо за моей спиной.
Меня аккуратно развернули в полуоборот, гримёры расправили перепонки на локтях, чтобы не заламывались и взбрызнули лицо глицериновыми каплями.
И в эту секунду вся суета павильона словно растворилась в вязкой, густой тишине.
Широкая, мозолистая ладонь Мельникова легла мне на ключицу и медленно, с тягучей уверенностью скользнула вверх. Его сильные, тёплые пальцы властно сомкнулись на моей шее — не сжимая горло, но фиксируя намертво, не оставляя ни малейшего шанса на побег. Контраст между прохладным силиконовым гримом на моей коже и обжигающим жаром его ладони был настолько резким, что по спине против воли пробежала волна мурашек.
Алексей мягко, почти неуловимо потянул меня назад, заставляя запрокинуть голову и опереться затылком о его крепкое плечо. Я почувствовала, как мерно вздымается его грудная клетка, обтягивая тонкую ткань водолазки. В свете студийных софитов его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. Голубые глаза стали темнее, словно грозовое небо и смотрели на меня в упор — в них не осталось ни следа от недавнего добродушного балагура, там клокотала первобытная, гипнотическая тьма его персонажа.
Затвор камеры застрочил как пулемёт, вспышки забились в бешеном ритме.
Не меняя положения тела, Мельников чуть склонил голову, так что его губы оказались у самого края моего обнажённого уха. Обжигая разгорячённым дыханием чувствительную мочку и смывая весь мой режиссёрский контроль, он едва слышно, с бархатной хрипотцой шепнул:
— А ты опасная штучка, Юленька… Знаешь, как разжечь зверя. Держи этот взгляд. Не моргай.
Воздух в лёгких перехватило. Сердце предательски глухо стукнуло где-то в горле. В этот момент я физически ощутила, почему именно Мельников держит статус одного из сильнейших драматических артистов страны: его внутренняя органика и мужская энергия сминали любое пространство в радиусе пяти метров. Я инстинктивно подалась назад, подчиняясь его хватке, распахнула глаза навстречу объективу — и этот застывший кадр с обречённой, но гордой русалкой в руках матёрого охотника вышел на мониторе шедевральным.
— Снято! Гениально! Вот это пойдёт на главный баннер! — восторженно захлопала в ладоши Тамара.
Наваждение рассеялось так же внезапно, как и накатило.
Пальцы Алексея разжались, бережно огладив кончиками мою шею на прощание. Он выпрямил меня, давая мне возможность упереться в куб руками и легко спустился на пол, снова превращаясь в привычного, улыбчивого коллегу. Окинул меня долгим, одобрительным взглядом и выставил вверх большой палец:
— Образ — шикарный, Юль. Сидит как влитой, даже смывать жалко.
Алексей бегло глянул на наручные часы и широко улыбнулся всей притихшей группе:
— Всё, банда, я переодеваться и в театр! Летите на Курилы, обживайте сопки. Через два дня прибуду бортом на Сахалин и сразу к вам на съёмочную площадку.
Он крепко пожал руку Алексу, Тамаре и послал мне выразительный прощальный кивок. В сопровождении Беллы стремительно исчез за дверями фотостудии.
Я перевела дух, чувствуя, как щёки всё ещё слегка пылают. Но размышлять об этом было некогда: рядом уже стоял Артём. С победным видом он подхватил меня на руки, прижимая к своей груди, и понёс обратно в гримёрку — навстречу ватным дискам и растворителю для латекса.
Грим с меня снимали куда оперативнее, чем наносили — справились примерно за час, нещадно поливая кожу специальным спиртовым смывателем и бережно стирая слои ватными спонжами. Но въедливый пигмент аэрографа сдаваться без боя не желал: бирюзовые и серебристые разводы намертво въелись в поры. В итоге домой я так и поехала пятнистой, словно тропическая ящерица, и уже в собственной ванной битый час оттиралась жёсткой мочалкой и кокосовым маслом. Всё ради великого искусства.
И хотя в павильоне хвост сидел как вторая кожа, но всё же это было в сухих, тепличных условиях фотостудии, когда ты неподвижно сидишь на устойчивом кубе. Как поведёт себя силикон, клей и аэрография в реальной солёной воде при постоянном трении моноласты — не знал никто. Но деваться было некуда.
Единственным утешением служила природа самого Итурупа: остров буквально кипел геотермальными жилами, изобилуя горячими источниками и природными серными ваннами. По фотографиям локейшн-менеджера локации напоминали декорации к дорогому голливудскому фэнтези: первозданная дикая зелень сопок, чёрные базальтовые скалы, глубокие чаши с минеральной водой нереального бирюзового оттенка, над которыми в прохладном воздухе клубился густой молочный пар.
Алекс, едва взглянув на снимки этих природных ванн, сразу загорелся идеей.
— Мы не станем сбивать девчонок в одну кучу. Рассадим их на разных ярусах: одна лежит на гладком базальте у воды, свесив хвост, вторая греется на мелководье, третья скользит сквозь пар на дальнем плане. Создадим ощущение скрытой цивилизации, потерянного святилища наяд.
Картинка в голове складывалась гипнотическая: измотанный, контуженый герой Артёма с трудом бредёт сквозь клубы пара среди Белых скал, оступается на мокрых валунах и внезапно замирает, не веря собственным глазам. Мистический, потаённый мир, куда не ступала нога человека.
А вот сводки по температуре открытого океана оптимизма не внушали совершенно. Охотское море и прибрежные тихоокеанские бухты прогревались максимум до плюс пятнадцати градусов. Для местных жителей это считалось вполне комфортной «летней» нормой, но для непривычного городского человека пятнадцать градусов — это ледяной ад, от которого перехватывает дыхание и сводит икроножные мышцы уже на третьей минуте.
При этом выкинуть открытую воду из сценария было невозможно: по сюжету стая русалок должна была нападать на быстроходные моторные лодки наёмников, кружить вокруг бортов и утаскивать боевиков на дно. Никакой павильонный бассейн не дал бы той свирепой, пенной волны и масштаба, которые требовались для триллера.
Я насмерть стояла за предельную достоверность и кинематографическую правду в каждом кадре. Алекс полностью разделял мой фанатизм, хоть и предупредил со всей строгостью опытного оператора.
— В такой воде мы сможем работать только короткими рывками, максимум по пять-семь минут на дубль, иначе девчонки схватят жестокое переохлаждение. Плюс на каждом катере должны безотрывно дежурить спасатели с термоодеялами и термосами с горячим чаем.
Мы оба понимали, на какой дикий технологический риск подписываемся. Но отступать было некуда: ради ошеломляющего, пробивающего экран визуала мы были готовы пойти на любую авантюру.
***
В просторном зале вылета столичного аэропорта яблоку негде было упасть: наш съёмочная команда разрослась до семидесяти пяти человек.
Это была настоящая армия: режиссёрская команда, операторский юнит, осветители, каскадёры, звуковики, костюмеры, гримёры, художники, бутафоры, пиротехники, администрация и рабочие. Вокруг высились целые баррикады из противоударных герметичных кофров с тяжелой оптикой, стедикамами и зарядными станциями, штативы, чехлы с мощными приборами Arri, мобильные бензогенераторы и бесконечные чемоданы с экспедиционным гардеробом.
Отдельной неприкосновенной горой лежали длинные жесткие кейсы с русалочьей бутафорией: по три запасных силиконовых хвоста индивидуальной отливки на каждую наяду, плюс сменные спинные гребни, комплекты перепонок и десятки банок с закрепителями.
Мы с Тамарой подошли к крайней стойке регистрации, положив перед оператором стопку коллективных документов. Девушка за монитором бросила беглый взгляд на масштабы нашей поклажи — и у неё буквально отвисла челюсть. Она судорожно сняла телефонную трубку, сбивчиво докладывая руководству смены о внештатной ситуации.
Через минуту у стойки уже стояли двое офицеров службы авиационной безопасности и представитель таможенного контроля. Пришлось разворачивать пухлые папки с сопроводительными письмами от кинокомпании «Амедиа», Министерства культуры и администрации Сахалинской области.
Самым напряжённым пунктом стоял спецгруз пиротехников Льва Игоревича: воспламенители, инициирующие шнуры и сертифицированные заряды для подрыва катеров. Цепочка звонков и согласований тянулась по нарастающей минут двадцать, пока дежурный офицер наконец не сверил все синие печати, допуски и личные подписи.
— Вопросов нет, всё чисто, — начальник службы безопасности захлопнул папку и кивнул оператору за стойкой: — Регистрируйте борт. Кофры с оптикой и спецгруз на общую багажную ленту не пускать — только ручная погрузка под контролем сопровождения.
К стойке тут же подогнали электрокары с длинными платформенными тележками. Крепкие грузчики вместе с нашими дольщиками и рабочими площадки бережно, перекладывая каждый футляр поролоном, загрузили аппаратуру и через отдельный служебный шлюз покатили спецтехнику прямо к трапу грузового отсека.
Личные дорожные сумки группы ушли стандартным багажом, а самое ценное и хрупкое стекло операторы забрали с собой в ручную кладь.
Мы с Тамарой методично сверили посадочные талоны пофамильно, пересчитали паспорта и раздали документы на руки. Досмотр прошли плотной организованной колонной.
В просторном зале ожидания стало чуть спокойнее. Артём уверенно катил мой тяжёлый дорожный чемодан, водрузив на него сверху свою пухлую спортивную сумку. Моя верная сумка-«почтальонка» привычно оттягивала плечо, а в пальцах я сжимала смартфон и посадочные талоны на нас двоих.
Наконец объявили посадку. Наша большая киносемья потянулась по телетрапу внутрь широкофюзеляжного дальнемагистрального лайнера.
Пока салон наполнялся гулом, шелестом курток и щелканьем багажных полок, Тамара деловито прошлась по центральному проходу, буквально по головам пересчитывая каждого члена экспедиции. Окончательно она выдохнула лишь тогда, когда захлопнулись тяжёлые двери, шасси оторвались от взлётной полосы и гигантская машина легла на курс на восток.
Основной постановочный костяк разместился в комфортном салоне бизнес-класса.
Моё кресло оказалось у самого иллюминатора, прямо рядом с Артёмом. Он тут же накрыл мою ладонь своей рукой, мягко сжимая пальцы.
Через проход параллельно нашему ряду устроился Алекс — он уже успел нацепить на нос очки и разложить на откидном столике раскадровку натурных планов для Белых скал. А в кресле рядом с ним, довольно вытянув длинные ноги и пристроив на груди маску для сна, вольготно раскинулся Лев Игоревич. Главный пиротехник сладко зевнул и прикрыл глаза, явно намереваясь проспать все восемь часов беспосадочного перелёта.
Впереди нас ждал Сахалин, суровый Охотоморский рейд и дикий, неизведанный Итуруп. Экспедиция началась.
Огромный Boeing 777-300ER плавно рассекал эшелон над бескрайней тайгой Сибири.
В носовой части лайнера царила особая, чисто кинематографическая атмосфера: выкупив весь бизнес и прилегающий комфорт-класс, мы превратили салон в летающий штаб экспедиции. Впереди маячили долгие восемь часов беспосадочного гула турбин — идеальный люфт времени, чтобы без телефонных звонков и вечной площадочной спешки разложить с Алексом сложнейшие натурные эпизоды.
Едва табло «пристегните ремни» погасло, я перебралась через проход к Алексу. Мы разложили на широких столиках объёмную папку с раскадровкой и рабочий операторский гроссбух.
Главный вывод напрашивался сам собой: гробить здоровье группы в ледяном Охотском море было чистым безумием. Решили взять на открытой воде лишь эффектные общие и адресные планы — брызги, силуэты у бортов, стремительные погружения в пенный прибой. Всю сложную, филигранную подводную хореографию с русалками, игру взглядов и филигранную пластику мы благоразумно перенесли на финал, в Москву — в тёплый, контролируемый резервуар павильона.
Сам же мистический блок на Итурупе мы сдвинули на середину сентября. В глубине острова, в чашах природных термальных источников, температура воды держалась на комфортных сорока градусах. Там можно было работать сутками даже под моросящим дождём и порывистым ветром, не боясь окоченения.
Вокруг нашего ряда быстро образовался импровизированный летучий консилиум. Глеб Петрович и Радек нависли над спинками кресел, а спереди развернулись оператор тяжёлого коптера и Женя. Стоило коснуться взрыва лодки в лагуне, как супервайзер спецэффектов сразу предложил увести детонацию за гребень базальтовой скалы — так живой огонь пиротехников сработает безопаснее для людей в воде, а разрушительную волну он сам дотянет на графике.
Я слушала горячие споры мастеров и невольно зябко передёргивала плечами: мысль о пятнадцати градусах в открытом море и скользком, холодном силиконе на голом теле вызывала неподдельную дрожь. Решение укрыть ключевые сцены наяды в тёплых вулканических озёрах внутри острова стало спасением для всей группы.
Синхронисток мы тоже поберегли: их прилёт был расписан строго под второй блок. Чтобы заполучить золотых медалисток и увезти их на край земли, Марк Захарович, Тамара и гендиректор «Амедиа» лично нанесли визит спортивному руководству сборной. Авторитет Марка Захаровича и солидные страховые гарантии кинокомпании сотворили чудо — тренеры скрепя сердце отпустили девочек на Курилы под нашу персональную ответственность. Билеты и погранпропуска на Итуруп уже лежали у Беллы. Девчонок мы ждали на площадке ровно через две недели.
Когда технические баталии наконец утихли и в салоне приглушили свет, усталость навалилась свинцовой волной.
Я вернулась на своё место, нажала кнопку раскладывания кресла, превращая его в полноценную мягкую кровать, и свернулась калачиком, уткнувшись носом в плечо Артёма. Он бережно укрыл меня тонким дорожным пледом и тихо поцеловал в макушку.
Гул моторов убаюкивал. За всё это безумное утро — от звонка будильника в Москве, таможенного ада с кофрами и до набора высоты — я успела урвать от силы три часа тревожного, рваного сна. Теперь же, убаюканная мерным покачиванием крылатого гиганта, я мгновенно провалилась в глубокую, бархатную темноту без сновидений.
Глубокой ночью лайнер неожиданно тряхнуло с такой чудовищной силой, словно «Боинг» пнули под днище и в довершение ещё попрыгали по крыше. В салоне взвизгнули сонные пассажиры, зазвенела посуда на служебных тележках, а пластиковые панели обшивки затрещали от кручения.
Мы попали в глубокую воздушную яму посреди струйного течения. Сердце ухнуло в пятки от невесомости, прежде чем мерный голос командира корабля сквозь хрип динамиков не успокоил салон, сообщив, что турбулентность пройдена и мы возвращаемся на штатный эшелон.
Но если я просто испугалась за наши жизни, то у Алекса в глазах вспыхнуло чисто профессиональное безумие. Оператор-постановщик побелел, вцепился в подлокотники и мысленно уже предавал пилотов анафеме: все его мысли в эту секунду крутились исключительно вокруг хрупких объективов премиум-класса и гироскопов стедикамов в грузовом отсеке. Он был свято убежден, что при таком ударе юстировка линз сорвалась к чертям собачьим.
Нам с Артёмом и Львом Игоревичем пришлось ещё полчаса в три голоса уговаривать его выпить минералки и уверять, что немецкие герметичные кейсы выдерживают падение с бронетранспортера, а значит, нашей драгоценной оптике ничего не грозит. Кое-как градус паники удалось сбить, но до самого снижения Алекс сидел на иголках, нервно поглядывая в иллюминатор на чёрное полотно ночного неба.
За иллюминатором разгорался фантастический, безбрежный рассвет.
Я мягко подняла пластиковую шторку и буквально влипла носом в прохладное стекло. Густая ночная тьма сменилась огненным золотом и нежно-лиловыми полосами, раскинувшимися по краю горизонта. Под нами ровным белоснежным ковром стелился океан перистых облаков, а над головой купол неба звенел такой пронзительной, чернильно-синей глубиной, что казалось — протяни ладонь, и коснёшься холодного безмолвия космоса.
— Тёма, посмотри, какая красота… — я тихонько тронула Артёма за предплечье.
Он заворожённо кивнул, потянулся всем телом и поднялся в проход. Я поспешила следом.
Утренний поход в туалет. Я умывалась ледяной водой и наносила увлажняющий крем. Затем я уступила Тёме место и заглянула за разделительную шторку в салон комфорт-класса.
Наша киносъёмочная команда постепенно оживала. На часах светилось около шести утра по местному времени. Кто-то сладко зевал, сбрасывая с колен пледы, кто-то поправлял взъерошенные волосы, а художники уже прилипли к иллюминаторам, обсуждая игру утреннего света на кромке облаков.
— С добрым утром, семья! — с улыбкой поздоровалась я, окинув взглядом ряды. — Как живы после ночной встряски?
— Бодро! Живее всех живых! — наперебой отозвались с рядов. — Доброе утро, режиссёр!
— А вы как там держитесь? — участливо подала голос наш художник по костюмам, кутаясь в широкий шарф.
— Тоже только глаза продрали, — подмигнула я и бегло сверилась с экраном телефона: — Ребят, до снижения и касания полосы осталось ровно три часа. Кто не доспал — спите, пока есть возможность, пользуйтесь моментом! Потом такой роскоши не предвидится.
Народ понимающе заулыбался: все отлично знали, что в экспедициях на краю света понятия «нормированный рабочий день» попросту не существует.
— И завтракайте плотнее, — добавила я напутственно. — В Южно-Сахалинске у нас короткая пересадка, а дальше переброска на остров, расселение и сразу до обеда — выезд на натурный осмотр береговой линии. Не скучайте!
За моей спиной неслышно вырос Артём. Его руки по-хозяйски сомкнулись на моей талии, притягивая спиной к широкой тёплой груди, а губы мягко коснулись чувствительной ямочки на шее.
— Пойдём, трудоголик, покормлю тебя, — шепнул он мне на ухо, обжигая кожу дыханием.
Мы вернулись на свои места в бизнес-классе. Навстречу нам поднялась Тамара: подтянула манжеты блузки, хрустнула пальцами и решительно кивнула.
— Пойду проверю наших гавриков, пересчитаю перед посадкой.
Бортпроводники как раз выкатили тележки с горячими завтраками. Мой выбор был скромен и лаконичен: варёное яйцо, хрустящий тост с нежным творожным сыром, баночка «Даниссимо» с шоколадными шариками и обжигающий чёрный кофе со сливками, чтобы окончательно разогнать сонливость. Артём же подошёл к делу с чисто мужским аппетитом: сочный гамбургер, румяные запечённые дольки картофеля и запотевшая баночка ледяной колы.
Разумеется, половина его картошки плавно перекочевала в мою тарелку. Артём смеялся, наклонялся и целовал меня прямо в перепачканные соусом губы. И, разумеется, операторы бэкстейджа моментально засекли это из-за спинок кресел, хищно наведя объектив хроники. Мы уже привыкли к статусу главной романтической пары проекта, но всё равно с заговорщицким смехом выставили перед камерой свежий глянец «Аэрофлота», украдкой завершая поцелуй под прикрытием плотной обложки и дружное тихое хихиканье соседей по ряду.
Отставив пустую баночку из-под газировки, Артём лениво перелистнул журнал. И вдруг замер. Пальцы его дрогнули, он сдавленно охнул и решительно хлопнул разворотом прямо передо мной на столик, с которого я только что смела яичную скорлупу в пакет.
— Юль… Глянь-ка сюда, — выдохнул он с предыханием.
Я сделала глоток кофе и едва не поперхнулась, вперившись взглядом в глянцевую страницу.
С качественного студийного снимка на нас смотрел Марк Захарович. В безупречно скроенном итальянском костюме глубокого графитового оттенка, он вальяжно раскинулся в кожаном клубном кресле с тонкой сигарой в пальцах, а в уголках губ играла та самая знакомая, чуть лукавая, по-отечески добрая улыбка.
Крупные чеканные буквы заглавия статьи били наотмашь:
«Самые богатые люди планеты по рейтингу Forbes: теневые колоссы и новая благотворительность»
Тот самый человек, который запросто угощал нас латте на прогулочном теплоходе, поправлял ремешки подводного бокса и запросто звал меня «Юленькой», оказался титаном из высшей лиги глобального бизнеса.
Артём взволнованно перелистнул страницу. На следующем развороте Марк Захарович стоял в центре роскошного мраморного зала в окружении лидеров государств и первых лиц мировой дипломатии, сдержанно пожимая руки президентам на закрытом ближневосточном саммите по энергетической безопасности. Взгляд упал на дату протокольной съёмки: середина июля, аккурат через пару дней после тех памятных выходных на водохранилище.
— Обалдеть… — выдохнула я в оцепенении, судорожно пробегая глазами по строчкам текста о миллиардных сделках и трансконтинентальных фондах. — А он ведь просто обронил тогда: «Мне на неделе предстоит небольшая поездка по делам»… Всего лишь слетал разрулить дела на встрече президентов!
— А ты всё ещё не веришь в чудеса, режиссёр? — Артём наклонился ко мне, крепко и надёжно обнял за плечи и прижался виском к моим волосам.
Мы замолчали, повернув головы к открытому иллюминатору. Там, внизу, под крылом нашего лайнера, бесконечное небесное море переливалось чистейшим золотом восходящего солнца, увлекая нас всё дальше на восток — навстречу диким сопкам, холодному прибою и нашему главному фильму.
Бортпроводники быстро и слаженно собрали остатки завтрака и пустые упаковки. Мы с Артёмом с глухим щелчком зафиксировали откидные столики, привели спинки кресел в вертикальное положение и затянули ремни безопасности.
Я прижала камеру смартфона вплотную к прохладному стеклу иллюминатора. Сквозь клочья разрываемых облаков внизу уже проступала суровая, величественная панорама острова: бесконечные сопки, укрытые плотным ковром тёмно-зелёного кедрового стланика, серебряные нити извилистых рек и свинцовый блеск холодного Охотского моря. Я вела непрерывную видеозапись все пятнадцать минут пологого снижения, пока шасси тяжёлого «Боинга» с глухим, протяжным визгом резины не коснулись бетонки посадочной полосы. Лайнер мягко затрясло, взревел реверс турбин, гася скорость, и я наконец остановила таймер.
По салону прокатилась привычная для наших широт волна искренних, дружных аплодисментов пилотам за ювелирную посадку. Я захлопала вместе со всеми, чувствуя, как внутри нарастает пьянящее предвкушение неизведанного.
Едва табло погасло, я отключила авиарежим. Телефон в руке моментально зашёлся мелкой пулеметной дробью уведомлений и пропущенных. Первым делом я открыла диалог с мамой: отписалась, что приземлились благополучно, поймала в кадр улыбающегося Артёма и скинула ей наше свежее селфи. Ответные смайлики и сердечки вспыхнули мгновенно. Бедная мама караулила новости посреди ночи — в Москве стрелки едва перевалили за час ночи. Разница во времени накрывала с головой, но мой перегруженный адреналином мозг пока отказывался верить, что проглотил целых восемь часовых поясов за один перелёт.
Динамики над головой ожили бодрым голосом пилота корабля:
— Наш самолёт произвёл посадку в Международном аэропорту Южно-Сахалинска имени Антона Павловича Чехова. Температура воздуха за бортом плюс пятнадцать градусов по Цельсию. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки судна и выключения двигателей.
Тамара, сидевшая через проход, уже держала трубку у уха, чеканя распоряжения кому-то на том конце провода. Заметив мой вопросительный взгляд, она подняла указательный палец, требуя секундной паузы, и тут же сбросила вызов.
— Всё под контролем, Юль, — с облегчением выдохнула она, отщёлкивая замок ремня. — По стыковке всё в силе. Начальника наземных служб аэропорта уведомили ещё раз, грузовой транзит подтверждён. Все семьдесят пять мест и тяжёлые кофры со съёмочной оптикой перегрузят напрямую из нашего грузового люка в борт малой авиации на Итуруп, без выдачи на общую багажную карусель.
Она ловко выудила свою сумку с верхней полки и плюхнулась обратно в кресло, пережидая, пока самолёт закончит руление по полосе.
Конечно, все эти логистические цепочки мы до миллиметра выверили ещё в Москве, но на краю земли лишний контроль спасал жизни и смету. Продюсерский триумвират в лице Тамары, Беллы и Светланы держал руку на пульсе каждую секунду. Ни единого случайного человека или любителя схалтурить в этой группе не было — механизм работал слаженно, как швейцарские часы.
Турбины лайнера наконец стихли. К борту с глухим стуком подали телетрап.
Сахалин распахнул перед нами двери, а впереди маячил последний, самый захватывающий бросок — на Курилы, прямо к Белым скалам нашего «Русалочьего острова».
К борту подкатили обычный передвижной трап. Никаких закрытых телетрапов и тепличных рукавов здесь не было — нас встречал настоящий, суровый Дальний Восток. Мы плотным ручейком потянулись через передний выход, бережно сжимая ручную кладь и тепло прощаясь с экипажем.
Едва ступив на металлическую площадку лестничного трапа, я полной грудью вдохнула местный воздух. Влажный, острый, пахнущий солью, йодом и близкой океанской стужей. В моей лёгкой ветровке пока было терпимо, но дыхание уже отдавало прохладой: сахалинский сентябрь недвусмысленно давал понять, что лето кончилось.
Мы спустились по ступеням к автобусам. Артём сноровисто катил мой компактный розовый чемоданчик, весь облепленный пёстрыми дорожными наклейками, поверх которого привычно громоздилась его пухлая спортивная сумка. В салоне автобуса мы вжались к широкому стеклу, освобождая место остальным. Двери с шипением захлопнулись, и переполненная машина неспешно покатила по бетонке в сторону терминала.
Впереди маячил второй, финальный рывок — перелёт на Курилы, на тот самый затерянный в океане Итуруп, ради видов которого мы затеяли эту грандиозную авантюру.
На выходе из автобуса группа мгновенно распалась на отлаженные боевые звенья. Тамара сразу направилась прямиком в кабинет начальника смены грузового терминала: проконтролировать спецтехнику, чтобы при перегрузке в турбовинтовой самолёт хрупкие линзы и кейсы с пиротехникой не бросали на асфальт. Белла тем временем привычным жестом собрала наши паспорта, и мы вдвоём поспешили к стойкам транзитной регистрации.
Остальные ребята подхватили дорожные чемоданы с ленты выдачи и плотной колонной потянулись следом.
Въезд на Итуруп — это строгая пограничная зона и заповедный край. Но наша группа летела туда не на правах диких туристов: продакшн официально выкупил право съёмок и эксклюзивного доступа практически на целую четверть острова! Каких титанических усилий и скольких рукопожатий Марка Захаровича стоило согласование этой гигантской площади с погранслужбой, ФСБ и региональными властями — я боялась даже представить. Смета трещала от масштаба, и груз ответственности давил на плечи свинцом: выдать результат на сто процентов было мало, нужно было рвать планку на все двести.
Регистрацию на курильский борт мы проскочили со свистом — нас уже ждали как дорогих гостей. Шутка ли: московские кинематографисты арендовали кусок побережья под блокбастер!
В зале ожидания нас мгновенно настиг десант местных журналистов с микрофонами и камерами. Я с улыбкой уворачивалась от прямых расспросов: спойлерить замысел до премьеры — дурной тон, да и строгие пункты соглашения о неразглашении никто не отменял. Киношное суеверие свято: сболтнёшь лишнее — спугнёшь съёмочную удачу. Я лишь отшучивалась на камеры, что москвичи по-другому не умеют — нам подавай размах русской души и первозданную стихию.
А тем временем федеральный промо-маховик уже раскручивался вовсю. В соцсетях и прессе вовсю вирусился наш первый постер.
Когда я впервые увидела готовый макет на экране телефона, не сдержала искреннего смеха: на фоне грозового неба стоял суровый Мельников с тяжёлым автоматом наперевес, напротив него сжимал рукоять пистолета Артём, а между ними из пенного прибоя взмывала русалка — мистический водораздел добра и зла. Получился ядрёный, дерзкий фэнтези-боевик. В советские годы это тонко окрестили бы фантасмагорией — переплетение мифов и жёсткого реализма.
Я прекрасно понимала: массовый зритель пойдёт в кинотеатры на громкое имя Алексея, а не на неизвестную вчерашнюю студентку ВГИКа. Но внутри не было ни капли ревности. Наоборот, сердце замирало от нетерпения: в Москве мы успели отснять с ним лишь крошечный вводный эпизод, и теперь мне безумно хотелось поскорее сойтись с этим невероятным актёром на скалах Итурупа — в самом пекле настоящей режиссёрской битвы.
Мы снова утрамбовываемся в автобус и катим по бетонке к нашему борту. На этот раз машина перед нами совсем игрушечная: двухвинтовой Bombardier региональных авиалиний кажется крошечным кузнечиком рядом с гигантским «Боингом», на котором мы прилетели из Москвы.
Салон заполняется в считанные минуты, народ рассаживается по узким креслам, распихивая рюкзаки по полкам, и тут Тамара белым вихрем срывается со своего места в проход.
— Мы Гришу забыли!! — кричит она на весь салон в панике и прямо на бегу лихорадочно набирает его номер и слушает длинные гудки: — Засранец, не отвечает!
В иллюминаторах разворачивается форменное кино: через лётное поле прямо к нашему самолёту изо всех сил бежит запыхавшийся парень, отчаянно размахивая руками, а следом за ним спешат двое сотрудников линейного отдела полиции с дубинками на ремнях.
Трап ещё не убрали, но стюардесса уже взялась за ручку люка. Самолёт сбавляет обороты двигателя.
Тамара пулей вылетает наружу, а я спрыгиваю следом за ней и бегу навстречу полицейским. Мимо меня проносится Гриша — один из наших пиротехников — и резко тормозит за моей спиной, шумно хватая ртом воздух.
— Спокойствие, только спокойствие! Товарищи полицейские, это наш человек! Пожалуйста, отпустите его! — я уверенно задвигаю перепуганного парня за себя и заступаю полицейским дорогу. — Мы из Москвы, кинокомпания «Амедиа», летим на съёмки.
— Гражданин без документов и посадочного талона выбежал на перрон! — полицейский опускает руку с дубинкой.
Я едва достаю ему до плеча. Мужчина упирается рукой в бок и часто дышит после пробежки.
— Они у меня! Всё с собой! — подбегает Тамара и торопливо протягивает второму сотруднику паспорт и бумаги. — Всё в порядке, честное слово.
— Грише просто стало очень плохо после девятичасового перелёта, — мягко, участливо глядя на полицейского, объясняю я. — Он в туалете отсиживался, его сильно укачало. Простите нас, пожалуйста.
Гриша за спиной мгновенно ловит намёк: издаёт сдавленный звук, сгибается пополам и упирается ладонями в колени, изображая слабость и дурноту.
— Он правда тяжело переносит полёты, а мы столько часов провели в воздухе, и сейчас снова лететь, — я смотрю на полицейских спокойно и открыто, по-взрослому держа паузу. — Войдите в его положение, пожалуйста.
Полицейские переглядываются. Тот, что повыше, смягчается:
— Ладно. На первый раз прощаем. Без штрафа, но чтобы больше никаких пробежек по полю.
— Летите спокойно. Удачной дороги, — второй с улыбкой возвращает Тамаре документы с билетом.
— Спасибо вам огромное! — на радостях я порывисто шагаю ко второму полицейскому и от чистого сердца обнимаю его за шею.
— Ну это... так не надо. Ладно. Летите, — тут же смущается мужчина и отстраняется.
— Спасибо вам большое. Хорошего и спокойного вам дня! — тепло машу я им рукой на прощание.
Полицейские делают пилотам знак «отбой» и неторопливо возвращаются к зданию аэропорта.
— Пошли, горе ты моё! — Тамара толкает парня к ступенькам. — Тебя Юлька от штрафа отмела. Боевая наша. Честно, я растерялась.
— За своих порву, — совершенно серьёзно, без тени улыбки отвечаю я ей и поднимаюсь по трапу последней.
У входа притормаживаю возле бортпроводницы.
— Извините нас ещё раз, пожалуйста. Теперь точно все здесь.
Стюардесса улыбается.
— Это ничего. Бывает. Проходите, мы сейчас будем взлетать.
Я иду по узкому проходу к своему ряду. Артём встаёт и пропускает меня к окошку. Я сажусь, тяну ремни, щёлкая замком — и в эту же секунду весь салон взрывается аплодисментами и дружным одобрительным свистом нашей группы.
Артём нежно наклоняется и целует меня в висок:
— Ну ты даёшь, котёнок.
— Мур, — довольно отзываюсь я, прижимаясь щекой к его плечу.
Самолёт плавно выруливает на полосу, разгоняется, и мы легко взмываем в небо.
Артём достаёт из поясной сумки плеер, листает треки и протягивает мне наушник. Я вкладываю его в левое ухо, Артём — в правое. Негромко звучит атмосферная музыка Моби — её меланхоличный бит потрясающе подходит этому утру и меняющемуся пейзажу за бортом.
Я тихо ахаю, когда под крылом распахивается морская гладь, переливаясь от тёмно-синего до чистейшего изумрудного оттенка.
Тут же прижимаю телефон к иллюминатору, чтобы снять эту красоту на видео.
— Вау! — восторженно шепчу я Артёму, толкая его локтем, когда в поле зрения наконец вырастают очертания самого острова.
Теперь я вижу его живым, настоящим, а не на чужих фотографиях: белые пемзовые скалы, чёрные острые пики, изумрудные шапки сопок, пенные буруны прибоя. Дыхание перехватывает от переизбытка чистых эмоций и восторга.
— Вот теперь я точно верю в чудеса, — поворачиваюсь я к Артёму и широко ему улыбаюсь.
Продолжение здесь: http://www.proza.ru/2026/10/23/1918