Предыдущая глава http://www.proza.ru/2019/10/10/1299
Глава 18. Валера
Тула. Привокзальный район. Офис Валерия. 30 августа 1997 год.
Умышленно заторопившись, Кент наподобие шустрой змейки выскользнул из кабинета, и Валера остался один. Не мешкая, лишь пособник скрылся, он подбежал и буквально на нервах схватился за ручку выдвижного ящика стола, порывисто выдвинул шуфлядку и, не глядя, достал свой завсегдашний фанфурик, плоскую из нержавейки фляжку с армянским пятизвёздочным коньяком. Этот «солдат», собственноручно наполняемый им в минуты безделья, завсегда был в блестящей форме и пребывал в состоянии «наготове». Трясущимися и неподатливыми пальцами, точно с кем-то наперегонки, в жутчайшем нетерпении отвинтив пробку, которая тут же шустро заболталась на цепочке, Валера спешно приложил горлышко к губам, пару раз смачно глотнул, и, расслабившись, зычно всласть крякнул. Эстет, устроившись в кресле и откинувшись на спинку, с наслаждением помялся чреслами. Ища подходяще-вальяжное положение, он закинул ноги на стол, и намыкавшееся туловище обмякло.
Обожал он, под такой фасончик блаженствуя, порассуждать за сигареткой «Кэмел», подытоживая внедавне прошедшее.
«Да (блин!) день не задался с самого утра». Понеслось у него в голове. «Впрямь не денёк, а лабиринт какой-то. Кент, этот друган подлючий, выкаблучивается. Так и хочет урвать на халяву (скотина!). Оно и вправду: в провальную яму не напасёшься хламу. Все труды (каналья!) насмарку пустить ловчит, будто я запомоенный и со мной этаким закорючистым побытом обходиться можно. Подобрал на свою голову, а ведь голимый был. Таскался, поскуливал по закоулкам: «Мамочка помёрла — теперь один-одинёшенек, сиротинушка». Ну да! Без мамки-то — что он из себя представляет? Тоже мне, друган-детства называется! Ох! и тёмная лошадка. Мудрит, по ходу, старичишку зажилить умыслил. И не первое недоразуменьице!» Запрокинулся он, приложившись к горлышку, аппетитно опять хлебанул коньячишка. «Своё дельце раскручивает, падла!» Утёр рукавом губы. «Клиентов собирает. Верняк, с клиентурой потом соскочить задумал. Сука! Быкует жертва аборта! Фраера тоже мне (бляха-муха!) нашёл. Замётано! С ним, должно быть, на сей раз отрецензировались, с паскудой этой». С омерзением смухортил он рыло и гадливо набок имитировано сплюнул. «Поистине, жиды одних себя и считают сверхумными. Хотя, откровенно высказываясь, пронырства в них и в самом деле вагон и маленькая тележка, да и подтягивают они друг дружку недвусмысленно вверх. Цепкие! Сплочённые. Своим помогают. Поддерживают. Своим и доверяются. Не подступишься. Дьявольское отродье!»
Развалившись в кресле, расслабленно раскинув члены, он повернулся к прожектору окна (благо первый этаж) и, бездумно созерцая текущую за стёклами жизнь — с её гулом транспорта и бряцаньем трамваев, осознавая махонькое охмеление, уцепился за волнующие и обидные резоны. «Вообще, евреи, довольно-таки странная общность». Покатились его мыслишки по заданному руслу. «Фактически по-наглому прутся в чужом этносе к власти! Да и не только к власти … захватывают теплые места-местечки (своих же пропихивая), что другим проходу и продыху нет, а потом пищат, когда им погромы учиняют — вот, мол, не любят их скверные и злые людишки, дескать, иудофобы разоряют их. А как же ещё поступать, если тебе на голову садятся и срут?! За что их любить-то коренному населению, аборигенам-то? Если они, в сущности, где обретаются, только и приносят в большей степени вред любому племени, навязывая свои затейливые фрейлехсы. Можно подумать, без них бы никак не разобрались, каким фасоном житуху растягивать. В Израиле, небось, никому такое не позволят!»
Он сызнова присосался к горлышку, сделал пару-тройку хваток и уже с возмущением, казалось бы, не к месту вдруг в голос заорал:
— Родился на русской земле! Носи косоворотку, пляши русской пляской — хошь трепаком, хошь барыней. Какой же ты еврей?! если сызмальства на русском кумекаешь. А язык — это всё.
Резко подобрав ноги, он встал и, от собственных фантазий психуя (пьяный язык всё-таки развязывается!), заходил по комнате как разъярённый тигр в клетке, которому не выдали положенного по рациону мяса, и ни с того ни с сего, нешто потешаясь собственными загибонами, будто б для кого-то из присутствующих, внезапно взвинтившись, опять велегласно выказал:
— Сколько в них гонора! Спеси и самовлюблённости … тут и провидцем не надо быть, чтобы предсказать, что евреи на выхлопе в скором будущем, чуть ли не официально провозгласят себя аж инопланетной расой.
И опять он завалился в объятия кресла, и, вобрав голову в плечи, в недоумении скрючив гримаску, нервозно придвинул пепельницу и прикурил новую сигарету. Задохнувшись дымом и малость закашлявшись, принялся дивиться:
— Ничего не понимаю. Удивительно! почему Кент до сих пор без протежирования как неприкаянный?! Я ж как откинулся, как увидел его — вобче тогда ошалел. Зачуханной дворнягой пацанчик шастал! Сопли жевал. Оборвышем фланировал, кабы не я — сгинул бы; пожалел я его. Поначалу-то тихонькой был. Чуть ли не с рук ел. Всё глазки строил как педик. А теперь вона каков гусь! А то и мотал бы в свои края ... Впрочем, кому он там нужен? Уродился-то здесь. — Тут мысельки его на миг забуксовали. — Хотя! кто знает, кто знает … может, я ошибаюсь; поживём-увидим. Дружить надо … С дрянной овцы — шерсти клок. Может, сгодится, сволочь. Хотя не уверен — глаз у него на меня какой-то мерзлотный стал. Ушки на макушке нелишне держать!
Психованно задавив окурок в бычковальнице и почесав невесело за ухом, он как на пружинах подпрыгнул и встал, повернувшись и выпрямившись. Качнулся и, двинувшись кпереди, стал скользяще вышагивая по ламинированному полу проделывать гимнастическое упражнение «руки перед грудью в замке, повороты туловища влево-вправо». Делал он эти энергичные выпады: то ли прозябательно, а то ли с какой-то своей тайной и благой целью. Раз, два сделает … остановится, произвольно вдохнёт и выдохнет, и опять по-новой. Мысленно перепрыгнув (вспомнилось ему вдруг!), без прелюдий закалякал о родственнице, о тётке по отцовской линии, Земфире:
— Куда ни глянь … вкруг одни мрази! — понесло его. — Ещё эта «тётя-мотя» прессинговать замышляет. У! нелюдь. — Мимоходом пословица на ум взбрела. — Сама «по горло в воде стоит, да всё пить просит». Шишимора, действует как непомерный избыток кофеина али похлеще синтетического подсластителя, типа аспартам. Вот изгаляется: это ей не то, другое … выясняется, видишь ли, «такие выверты в корне противоречат её мировоззрению и воспитанию». — Злопыхательски гундося передразнил он тётку. — Хабалка. Надо же, у этого валенка оказывается, ещё какое-то своё миропонимание существует. Корчит из себя — не уразуметь кого. Хотя … ну её на фиг, чё с неё взять? Корзинка … тьфу ты, кошёлка, она и есть стародавняя кошёлка. Хоть и выглядит — не по годам, стопроцентненько конечно. Гарная бабёнка! Нам, мужичкам, такие няши в самую жилу. Есть на чём покувыркаться. Порода, мля! Жаль — родственница. А то инцеста ещё не хватало! Побалакать что ль с ней, ёлы-палы: может, ей сутенёр требуется?!
Смехом рассуждал он.
Подступивши и завалившись снова в кресло, поудобнее в нём усаживаясь, Валерий прекрасно понимал, что лишь ненароком вдался в несуразное шутейство относительно собственной единокровницы, цинично забавляясь калымной находкой.
Однако пробавлялся в том же духе:
— … Надо поинтересоваться на досуге, а то и впрямь, мабудь, предложить ей себя на эту функцию. — Зубоскалил он. — Точняк, бабла хапнем уймищу … Надобно только творчество проявить, а так — и хлопот меньше, и статья помягче. — Запихнул он себе в рот новую сигаретку и, прикурив, выпустил дым. — Гм, да нет! Всё это, конечно … демагогия. Пустозвонство. Нынче периферийных да молодых побрякушек, дармовых «копилок» уйма. Да и получше найдутся! Не телесами, так эпатажем куда презанятней. — И вдруг Валерик, как ужаленный, подхватился, нешто припомнил что-то ужасающее, заверещав. — А вчера? Нет, ну вчерась на всю макушку опупела. Надо же, ставку рекомендует ей поднять. Главное, рекомендует. Надо же, словцо-то какое смыслит. Вот полоумная! Ни хрена себе big surprise какой. Собственно говоря, делишек-то сварганила на гроши, а туда же — капусты ей подавай. Коза. Конечно, коза, раз капусту любит! — развеселился он состряпанному мимолётом каламбуру и собственному остроумию. — Курва, совсем обурела на старости лет. Ишь, у неё изъявляется — разом запросы возросли! Денег, понимаешь ли, на хлеб хватает, а вот на масло нема. Во как! Я в отпаде … Мало ей, что за её квартиру-сарай зачуханный ежемесячно плачу. Правда, по бумагам-то хибара моя. В этом хоть молодец — уломал! Своевременно. Дарственную подписала. Думал, лягаться начнёт. Ан нет, сподобилась. Могла б и оплачивать за ненаглядного племянничка. Чего крутить-вертеть? Хоть конура уже полгода моя, а проживает она в ней. Я тока облизываюсь, а то б давно квартирушенцию загнал.
Опять он недовольно хмыкнул, сожалительно поморщился и не преминул раздумывать на всю громкость далее, как бы аргументируя здесь кому-то присутствующему:
— Она ж дольше меня проживёт. Век воли не видать! Здоровьицем так и пышет. Нет, надлежит с тёткой пожёстче погутарить, а то расчувствовалась, «спринцовка допотопная» … — тут разразился целый каскад нецензурной брани, а когда же, наконец, он вылил из закутов, что накипело, несколько поунявшись, опять обратился к кому-то невидимому.
— А что она сделала-то?! — загрузился он вопросом, однако замявшись и пораскинув мозгами (себя-то не обманешь!), словно словившись на кривде, застыжено ухмыльнулся. — Ну да! С этой гражданкой, Артамоновой Клавдией Васильевной, чуток подсобила; кой-какой инфой. Ну да, это у которой ещё сын в Чечне погиб. Да! Было дело, наводочку прелестную дала. Как-никак трёха (и какая!), спору нет — деньжонок огрёб по полной программе. Не-е, вру. Земфира молодец! Надо б ей премию выдать, а то чего я тогда дал ей за труды-то — копейки. Споила эту пескоструйщицу до невменяемости. Впрочем, Земфирушке и самой такой воскресник в эйфорию, да почитай в лакомство несусветное! Так что обойдётся. Пойлом да провиантом как-никак я снабжал. Ну, и всё на том! Хай, поумерит аппетиты.
Мелкой дробью жужжа, бархатисто-приятной мелодией на столе запиликал последней модификации мобильник, прервав его мыслительный монолог.
К сведению! Источник связи обнаруживался экспонатом лоснящейся претенциозности молодого человека. Это была реалия его гордости. Мобильные телефоны, буквально ещё года три-четыре назад, были вообще колоссальной редкостью. В большинстве случаев ими пользовались только продвинутые россияне (по крайней мере, мнившие себя таковыми), но и, вне всякого сомнения, материально обеспеченные, держащие нюх на волне мировой цивилизации. Впрочем, конкретизируя, прежде всего и чаще всего обладателями сотовых аппаратов были бизнесмены, или попросту выражаясь, деловые люди. Чисто по необходимости — для удобства общения с партнерами. Что и говорить — разительно удобно! Сами посудите, ожидая звонка, не нужно околачиваться будь то дома, либо в офисе у городского стационара али при самой нужде искать среди улицы таксофон, загодя приберегая необходимые монеты или спецкарту. Сотовый телефон — это не только репутация, он всегда имеется при себе, не занимая много места, и не требуя никаких исключительных условностей, за вычетом — еже вовремя пополнять баланс.
Валера потянулся и взял со стола раскладушку «Motorola», небрежным жестом раскрыл, глянул на экран и, узнав номер городского телефона тётушки, с мыслью «вспомни дурака», нажал кнопку и прижал мобилу к уху:
— Алло. Ну что там опять, тёть Земфир?
— Дак, Валерик, я сегодня была в ЖЭУ, и выяснилась такая неразъяснимая диорама …
— Ну, что там ещё?! — безучастно позевывая, поинтересовался племяш.
— Ты представляешь, Валерушка! Обнаруживается (тут мне Николаевна по секрету шепнула), у этих обалдуев … Ну ты понимаешь, о ком я! Огромный «хвост» за квартиру. Сумма, скажу тебе, неправдоподобная. Я вот думаю, нам не навредит? Ума не приложу, когда успело набежать столько циферок! Сомневаюсь, что у них была задолженность при жизни Эдуарда Павловича, нынче уже как с пяток лет покойного. Я в шоке!
Валерий, терпеливо выслушав, сжато заключил:
— Так, Земфира Филипповна! Это не телефонная трактация. Приходите к 15.00 в контору, тогда обсудим состояние данной ситуации, а сейчас мне некогда. — И Валера тут же без церемоний отключился.
Мы долгое времечко не касались атрибутов Валерия Оглы. Кто он такой? Что за человек, этот полукровка, этот обрусевший цыган? В чём его, так сказать, самобытность? Каковы особенности характера? Или в чём содержится его сугубо личная инаковость среди всеобщего людского окружения? Но что ни говори, как ни строй в своих представлениях образы или предназначенные для читательского внимания типажи, как ни изворачивайся в описаниях каких-либо стандартов, заранее ведая фактуру, а всё одно их обоснование тонет в повседневщине, уже беспредельно поднадоевшей читателю. Потому-то я и ввязался в это сомнительное ревю, предвкушая хоть какого-нибудь неклишированного изворота событий. Поиски именно девиантной натуры меня и привели в этот кабинет. Кстати, он и в самом деле куда как худо-бедно, а весьма занимательная фигура.
Ежеди признаться, единственно, чем отличался этот не совсем трафаретный элемент от большинства человекообразных, так это тем, что отрекомендованный субъект причислял себя к суперличностям. Причём к персонам, посвящённым в редкостную мистерию, или, разве быть точнее, ощущал себя причастным к многозначительной элите. И это в то время, когда сам находится (выражаясь его словами) в окружении мелкой и гнусной посредственности. Спросите — откуда это взялось? Дело в том, что он однажды заинтересовался оккультными науками (по-любительски), а так как не терпел нудных и трудоёмких обучений, всецело удовольствовался лишь срывом верхушек неких познаний. Будучи убеждённым, что он — уникум, а собственные ощущения с фантазиями воспринимая как истину — уже мнил себя в этой сфере спецом. В кругу знакомых он жаловал всякую толковню о сверхъестественности вокруг своего имени и, конечно же, собственной персоны. Тут вы разочарованно воскликните, дескать, таковых типчиков небывалая уймища шастает по свету! Но не станем торопить выводы. (Допущу себе применить исключение.)
«Индивидуал с большой буквы», коим он себя считал, осознавал внутри себя не то, что бы двойственность, а скорей разносторонность и, не раз размышляя и зажигаясь этим, связывал эти качества с некими потусторонними, завышенными или даже запредельными предназначениями. В общем, он причислял себя к избранным. Вот только — кем избранным? Не ведал. Правда, вывод напрашивался сам, потому как если посчитать его богоизбранным, то уж чересчур он много грешил и самое наихудшее — никогда не каялся и не признавал своих грехов как таковых.
При всех таких, казалось бы, «возвышенно-величавых» отличительных чертах, Валерик имел кучу приземлённых и явно отрицательных признаков. (Если при данном разбирательстве такая расценка с моей стороны вовсе уместна?) Вряд ли, индивидуальщик, представленный на ваше обозрение, посчитал бы эти качества минусовыми. Вообще-то он был человек путанно-перепутанный. С одной стороны, этот человечишка был недоволен всем, что вносило в его существование неудобство и дискомфорт. В особенности его тяготило то, что затрагивало или касалось (с его точки зрения — убогой) его родины; чел (с пристрастием) во всём взыскующий недочёты, несовершенства и негативные стороны, проклинал почём зря свою матушку-родину. Но и покидать её не спешил. И терзался он до изнурения, сокрушаясь и кручинясь на почве достижений Западом высшей комфортности и благоустроенности. «Ценитель прекрасного», будучи личностью сверхэмоциональной, ступая штиблетами либо прокатываясь на колёсах автомобиля, всю дорогу ныл о несостоятельности страны (вчастуху крича на дороги!). Однако высказываясь по-честному, он иными порами чихвостил далёконько не только Отчизну, а почитай весь белый свет. К слову добавим, в том же западном мире, изобличая множество специфических изъянов, невзлюбил его. Он бывал в Евросоюзе, и каждый раз, по неясным обстоятельствам, влипал в неприятности с полицией. В общем, подытожив в совокупности, получается — это был не кто иной, как, в определённом понятии, чистоплеменной малконтент.
С противоположного аспекта — это был пока что неполноценный скоробогач. Почему неполноценный? Краеугольным камнем в сие выражении является то, что ему только предстоит пробиваться в высшие слои общества, завязываться связями, добиваться почёта-уважения и, наконец, тянуть ручонки к рычагам власти, наверное. Если, конечно, до этого вообще дело дойдёт — а не грохнут его или не упекут за ненадобностью на долгий срок в тюрягу. К тому же Валерика (как таковое) не завлекало «высшее общество» (он даже чурался этой «бражки»). Этот бомонд (по его мнению) с его больноголовыми обитателями вроде Борисика, Михайлыча, Барика, Вагика и т.д., и т.п. (коих он наблюдал по телеку) больше напоминал ему накипь, нежели «сливки общества». Впрочем, наспех перефразируя данное словосочетание для дальнейшего уточнения, заметим, что он хоть и выявлялся как богатей-выскочка, тока-тока разбогатевший в самый разгар периода социальных перемен за счёт разорения малоимущих, однако раскрывался однозначно не настолько значительным толстосумом, чтобы идти вровень с ферзями российского бизнеса (торгующими нефтью и газом). Так что слово «нувориш» к нему никак не прилипало. Скрепляя информацию (под каким углом не поверни), но остается только догадываться, насколько в принципе возможна какая-либо конфронтация таковых двух типажей в одном лице.
В юношестве, от избытка сантиментов он восполнял свою внутреннюю природу поэзией. Опять-таки по-своему, нестандартно сообразуясь со значением этого слова, предпочитая возвышенное отношение к предметам обихода, аки к живым существам, и чуть ли не возомнивши, что понимает их имманентную сущностность. Он беспрестанно горел как светоч «искусством», но и не в смысле (позволю себе выразиться в его манере) «зиждительства или построения каляки-маляки в витиеватом песнопении». Будучи норовистым эфебом, он полыхал не изволением составления словесных форм в художественной гармонии, а неудержимо лучился хобби к элементарному вещизму. Пусть и называл эту вещественно обоснованную «пажить» — «поэзией души». Распознавая в изделиях изящество и очарование, он рассыпался в их сторону чистосердечной лестью и возвышенными комплементами, будучи уверенным, что те определённо внимают его восторгу и становятся ещё более благосклонными к нему. В своих фантазиях он дружил с ними. Через их значимость и меру их воздействия на него, т. е. служения ему — оценивал предметы. В минуты откровения он частенько разговаривал с полюбившимися предметами быта как с людьми, давал им пожизненные прозвища, советовался, жаловался и т.д., и т.п., а расставаясь навсегда (когда удавалось выгодно перепродать) — уединившись, даже временами оплакивал «потери».
В этом человеке почём зря «цвела и пела американская мечта». Она когда-то взорвалась в его мозгах и, оставшись в стремлениях, теперь живёт в нём своей жизнью. Прямо сейчас: он бредит вкруг себя изобилием отменных вещей, нежится вкушением изысканного и самого модного лакомства, причём усматривая себя в обрамлении милых, изящных и легкодоступных женщин … и всенепременнейше тому подобное. А доминирующая строфа его поэзии заключается в том, чтобы пользоваться всеми этими благами с невероятной беспечностью в душе: не напрягаясь, не вдаваясь в безнадобные раздумья и не считая ни денежек, ни затрачиваемой энергии. Вот она, химера! В ней, в этой заоблачной, воздушной как пушинка фантазии, мечтун и обнаруживал своё аутентичное местонахождение, свою принадлежность обществу. В ней и только в ней, нередко находя фривольно-порочный смысл, всечасно зависал и притом самонадеянно форсил верой в неординарную фортуну, которая безутолочно помогала ему творить (кто бы там не мешал!) его личное долгоденствие, которое, в свою очередь, он непреложно и вполне мотивированно мог считать собственным исчадием.
Так или иначе, он, в конце концов, модифицировался в ту особь, некогда переступившую черту дозволенности и правопорядка, отныне и неизменно черпающую вдохновение исключительно на этом (по его же оценке) — «выше закона, поприще». Но и фемида не дремлет! Посему констатирую, закономерность в лице правосудия тоже в свою очерёдность не обходила его сторонкой, а всячески пресекала его эгоистичную деятельность. Во всяком случае, ему уже дважды приходилось отбывать определённые срока по статье УК РСФСР. Одну отсидку Валера отбарабанил ещё до Олимпиады в Москве, а почином другой оказался как раз дебютный год перестройки. И это всего лишь за то, в чём он был уличён. Первый срок, по малолетству; второй же, повторно по той же 159 статье за мошенничество, причём с причинением теперь уже значительного ущерба ажно целому ряду потерпевших.
Короче, вот уже несколько лет, как покинув пределы учреждения ФСИН (федеральная служба исполнения наказаний), он, быстренько сориентировавшись, влёгкую окунулся в кипучий котёл «перестроений и ускорений», внедряемых государством в отнекивающееся и брыкающееся общество, и с возрастанием в геометрической прогрессии, безоглядно «шагая по головам», взялся загребать доходы. Валера, подразумевая «ускорение» (традиционно) на свой лад и получив законную свободу поступкам, своеобычно приправил деяния криминалом (преобразовав предприимчивость агента по недвижимости в злодеяния «чёрного риелтора») и — влился в грязный бизнес, в коем с размахом преуспел.
Но если растолковывать его менталитет одной простейшей фразой, то достаточно будет молвить, что он болезненно гнушался именно «показного минимализма», когда голодомщину и аскетизм ставят выше всякого триумфа, успеха и зажиточности. Проще говоря, где свою материальную неустроенность иные (как он считает — подложно) выставляют напоказ в качестве доказательства своего морального и интеллектуального превосходства.
Глава 19. "Волки" http://www.proza.ru/2019/10/12/1191