Кеносипатия

Друзья, эти рассказы входят в состав книги "Карта русского неба", которую бесплатно и без регистрации можно скачать с адреса, указанного на главной странице. Книга богато иллюстрирована!

Но это еще не всё! Существует еще и вариант в формате аудиокниги. 

Аудиокнигу "Кеносипатия" Вы можете бесплатно и без регистрации так же скачать с моего сайта, зайдя в раздел "СВОИМИ УСТАМИ" (колонка слева). Приятного чтения либо прослушивания!





ПРО ПЕСЬЮ СПЕСЬ
 
 
Мое самое искреннее желание,
друг мой, - видеть Вас посвященным
в тайну века. Нет в мире духовном зрелища
более прискорбного, чем гений,
не понявший своего века
и своего призвания.
Когда видишь, что человек, который
должен господствовать над умами,
склоняется перед повадками
и косностью черни,
чувствуешь, что сам останавливаешься
в пути.
 
Из письма П.Я. Чаадаева А.С Пушкину
 
 

Погост
 
 
Что-то теплое ткнулось в Иванову ладонь, отчего тот нервически встрепенулся, чуть не подпрыгнул. Слишком был погружен в свое злосчастное эго, не ожидал. Аж сердце внутри заходило. Оглянувшись, увидел пылающие витальной силою глаза пса, умные, все понимающие. Худющий двор-терьер размером чуть больше немецкой овчарки был совершенно черным, разве только осмысленный взор исполнен красноватым огнем. Жутко вообще-то.
- Приятель, - рассудил Иван, - да тебя, пожалуй, легче убить, чем прокормить.
И хозяйски прикоснулся к лохматому лбу. Как бывший философ, Хвастов перескочил сразу через несколько логических цепочек (приблудил-прибился-втерся-неотвяжется-непрокормишь). В ответ животное устроилось возле могильного холмика и умиротворенно прищурилось. Лишь только куцый хвост неустанно вихлял, разметая траву. "Хвост крутит собакой", вспомнилось Ивану. В селе Истомине собак давненько не водится, передохли от отсутствия кормовой базы, этот - залетный.
Да и что осталось от села-то кроме развалюх? Это лет пятнадцать назад Истомино облюбовали прокурорские и судейские работники, скупали халупы за копейки. Все потому что здесь мобильная связь не берет, и телеканалы не ловятся. Можно отдохнуть от суеты дней, ну, лечь на дно - дабы не запеленговали. Постепенно истеблишмент рассосался; большинство свалили за кордон, кого-то посадили, некоторых убили. Жизнь кипела. В смысле, там, в городах. Здесь - тлела. Всю домашнюю скотину поизвели волки, лисы да еноты. Торжество дикой природы, в общем. Есть такая точка невозврата, когда милая глушь превращается в голую правду.
Нынешнее население Истомина - несколько одиноких старух, троица бобылей да одна пожилая супружеская пара. Почти все тоже когда-то приблудились как этот вот пес. Каждый сам по себе и нет пресловутых соборности и общинности, на которых когда-то держалась Русь. Сборище проклятых отшельников.
В Ивановом детстве Истомино было живым и шумным. Гремел леспромхоз, работали клуб, библиотека, больница, почта, детский сад, школа, конечно. Все было, практически – государство в государстве. А в магазине водилось такое, чего и в столичном ГУМе не найдешь. В смысле, в те, еще советские времена. Народ хорошо зарабатывал и не скупился на переплаты, товар сам напрашивался во владение к лесным трудягам. Клуб занимал пространство бывшего храма. Народ в Истомине, кстати, был не слишком верующий. В смысле, в Бога. Верили больше в светлое будущее, в партию и правительство. Впрочем, по большому счету не так и важно, во что ты веришь: сила веры не зависит от базиса. 
У Ивана в детстве было погоняло: Хвост. Это от фамилии Хвастов. "Хвост" звучал не обидно, все - по понятиям. Блатная лексика – норма, ибо в селе было полно уркаганов, да и вообще считалось: тот не мужик, кто в армии не служил, да ходки на зону имеет. Система даже любила тех, кто пострадал - отсидевших с охотою брали в бригады лесорубов. Там, в лесу все тоже по понятиям, да к тому же только авторитет способен пресечь крясятничество и посягательство на социалистическую собственность.
Иван солдатом был, а вот зеком - нет. Бог миловал, хотя, лучше не зарекаться. Ведь сейчас хотя и без тюрьмы, да с сумой. Одно слово: маргинал. Причем, по доброй воле.
И вот занесло же на кладбище. Пришел не к родителям, а на могилку своей учительницы. Уже почти истерлась надпись на шикарном по здешним меркам мраморном надгробии:
 
МАРТА ФРАНЦЕВНА КЛЯЙСНЕР
УЧИТЕЛЬНИЦА С БОЛЬШОЙ БУКВЫ
 1925-2009
ОТ БЛАГОДАРНЫХ УЧЕНИКОВ
 
Креста нет, из сакральных знаков - только звезда. Хорошо пожила. Во многих смыслах. Ушла предпоследней "из могикан". В мозгу навечно засело это ее: "Детки мои..." И куда теперь разлетелись все детки.
Когда Иван был молод, не сильно интересовался судьбою немки, преподававшей одновременно русский с литературой, да еще и фашистский язык. Ну, живет себе монахиней - и ладно. Военное женское поколенье почти все такое. Своих детей у нее не было, зато все - "детки". Сотни, тысячи детей, которых теперь разбросало по всей планете. А умерла незнамо как. Нашли по весне в ее домике иссохшуюся мумию, посередь горницы. Издержки одиночного существования. Может, Марту Фанцевну ограбили и убили. По крайней мере, денег органы не нашли. Или нашли, но не сказали, а уголовное дело заводить не стали, списали на естественную смерть. В то время в Истомине еще жили прокуроры да судьи - мрачный и скрытный народ, прямо как тати лесные. По крайней мере, в ту эпоху менты в село заезжали. А теперь никакими пинками не загонишь.
Судьба Фрау (так за глаза называли Марту Францевну дети) сложна, хотя и была она светлым человеком. По крайней мере, Иван был слишком молод, чтобы понимать. Это потом, изучая новейшую историю страны, он кое-как восстановил картину и даже собрал факты.
Фрау была из поволжских немцев. В 1941-м семью Кляйснер сослали на лесоповал, в поселок для спецпоселенцев Мирный, километров в сорока от Истомина. Мирного уже нет, там тайга, а узкоколейку разобрали. Так вот... подружилась Марта с местным парнем, его звали Василий Смирнов. Васю пужали, что он с врагом родины снюхался, грозили статьей, а он не боялся. В 42-м Васю обрили - и на фронт. Марта обещала дождаться, он дал слово вернуться. Он слово не сдержал, а она - сдержала. То есть, в том же 42-м пришла депеша, что де красноармеец Василий Смирнов пропал без вести под Демянском. Не поверила только Марта. И всю оставшуюся жизнь - ждала.
Чудом, вопреки статусу и поражению в правах, поступила в учительский институт, вернулась в Мирный, а когда там закрылась школа - перебралась в Истомино. Скорее всего, у Марты с Василием ничего и не было. Так, юношеское увлечение. Впрочем, так ли это важно...
Иван теперь понимает, что немка была красива, прям "истинная арийка" с нордическими чертами. Вероятно, были претенденты, но женщина не сдалась. А, может, все дело в характере и склонностях.    
Фрау и впрямь была Учительницей, надгробие не врет. Она в своих учеников вкладывала всю свою душу. И, видимо, нерастраченную любовь. Иван, будучи старшим школьником, часто вступал с Фрау в споры, и не только на уроках. Вопросы задавал дерзкие, даже позволял себе сомневаться в целесообразности советской власти. Фрау мягко гасила его выпады, искренне доказывала неправоту. Она вообще была апологеткой коммунизма. Коммунистическая святая. То ли противоречивая натура у него такая, то ли подспудно был неравнодушен к женщине, сохранявшей привлекательность и после 50-ти. Всегда в безупречном платье, с аккуратной прической, чистенькая такая. Одно слово: Фрау.
Погост зарастает, еще лет пять - и будет здесь лес, глухие джунгли. Некому бороться с природой, чтобы отвоевывать у нее память о предках. Два года не ходил на кладбище, а вот теперь что-то потянуло, причем, именно к Фрау. Минута душевной слабости.   
- Ну, что, брат, - обратился Иван ко псу, старательно делающему вид, что дремлет, - пора, наконец, что-то делать.
Сфинкс широко раскрыл глаза. Но позы не поменял. Похоже, делать ему ничего не хотелось, даже хвост зверюги перестал жить своей бурной жизнью, замер.
- Ага, - рассудил человек, - легче ни хрена не делать, а бананы сами упадут. Только, дружок черномазый, бананов здесь не растет, вот ведь какая незадача.
   Вдруг показалось, что все это уже было когда-то, в другой жизни. То ли своей, то ли вымышленной.
- Ладноть, пойдем, что ли, домой. - Иван вгляделся в экстерьер пса. - Да вроде ты мальчик. И как же мне тебя звать?
Собака, по виду, кстати, молодая, глазищами дала понять: все равно.
- Гуталин... Пират... Бумер... Будешь Манделой. Мандела, голос!
Черный звонко гавкнул.
- Ученый. Типа меня. Значит, беспутный. И вообще... Мандела - уважаемый человек, а не то, что ты подумал. Понял?
Собака, кажется, кивнула. Иван приметил, что на шее пса след от ошейника. Сорвался с цепи? Цепные псы на свободе обычно добрые.
- Хорошо, коллега, быть киником, - рассуждал человек, - ни тебе приличий, ни обязательств. Где хочу - там и обитаю. Тольки киникам боги подают. А тебе? А, Мандела?
Собака мелко заскулила.
- Ну и что ты натворил, за что тебя выгнал предыдущий хозяин... Признавайся, чего уж. Кур передушил? Или насрал где не положено... - Иван осознал, что существо ему все же нужно. В качестве собеседника. С момента отправления из деревни в большой мир - а это было очень-очень давно - домашних животных Иван не держал, а потому отвык и собак побаивается. Этого он тоже опасался. Мало что у косматого на уме. Пес, приподняв ухо, слушал. Держался на почтительном расстоянии, чуть сзади. - Вырос, стал неприкольным - и тебя отправили на вольные хлеба? Да ладно. Ты ведь тоже не спрашиваешь о моем прошлом. Кому оно на фиг интересно? Есть только миг, которое мы именуем настоящим, все остальное - пространство вероятностного. Понимаешь, о чем я?
Мандела кивнул.
 
Сквозь щель в заборе за человеком с собакой наблюдала старуха. Когда двое пропали из виду, женщина проворчала:
- Пришла беда - отворяй ворота...  
 
 
Профэссор
 
- ...кислых щей. Ты еще добавь что доктор… этих... наук. Каких? Напомни...
- Хвилософских. Хома Брут. Помнишь? А вообще, все это не смешно.
- Смешно, смешно. Только еще и страшно. Все беды от наук. Особенно - умозрительных. Вспомни учителя Мао, двуглавого Маркса-Энгельса и прочую шелупонь.
- Все беды - от дураков, которые думают, что...
- Дураки обожают собираться в стаи, а впереди - профэссора. Во всей своей красе.
- А позади журналисты. Ищут, кого бы обслужить. Вторая древнейшая. Хотя, нет - первая.
- Интересно, и почему?
- Потому что. Только ваш брат способен убедить женщину в том, что секс-услуги - священная обязанность.
- Не-е-ее. Это ваша шайка-лейка подводит теоретическую базу. Мы лишь резонируем.
- Теоретики не убивают. Находятся применители, у которых руки чешутся.
- Убивают, убивают. Силою мысли.
- А есть еще информационные киллеры. Юзающие дар убеждения.
- Информация - еще не идея. Как раз больше всего жертв - от идей, герр профэссор.
- Вот и я о том же, мсье золотое перо. Всегда подвертываются дураки, которые думают, что убийство - практическое приложение к теории.   
- А может хватит все это ваше бодание?! - Обрывает Рита.
Рита... невольно к ее берегам влечет Ивана неведомая сила. Рыжая бестия, беда с зелеными глазищами. Хвастов у нее в гостях. Схлестнулся с другим "поклонником", корреспондентом местной районки "Верный путь" Витьком Антоновым. Это они делают часто. В смысле, гостят у Риты. Схлестываются все же не всегда. Но частенько. Иван знает, чем зацепить противника. Но решающий удар - по поводу его провинциальности и небрежных литературных опытов оставляет на финал. Хорошо смеется тот, кто смеется в последний раз, а добивать надо с серьезным выражением лица и брутально. Это унижает особо.
И Витек знает, чем задеть. Иван действительно доктор наук - философских. А начинал и в самом деле на кафедре марксистско-ленинской философии и политэкономии, будь они неладны. Зря он, кстати. Фрау хотя и была убежденной коммунисткой, оставалась чистейшим и светлейшим человеком. Может, потому Хвост и выбрал такое поприще. А мерзавцы способны обезобразить любое учение. Именно мерзавцы, а не дураки. 
По большому счету Иван, Витек и Рита - древняя модель "два самца и одна самка". В старину проблема решалась у барьера, а сейчас вот лясы точат. У Витька одно лишь преимущество: он моложе. Таковое ВиктОр (так его зовет Рита) использует на все сто. По крайней мере, с Витя и Рита - одно поколение, а Иван по большому счету уже "перец". Но вообще - зря Витя за Ритой увивается. Нашел бы себе юную дурочку, для которой журналист районки - это круто. Ан нет - все туда же. Ну, так думает Иван. А у Хвастова нет никаких планов. Вообще никаких - в том числе и на Риту. В этом его беда. А, может, наоборот - счастье, хотя, скорее всего - и то и другое. Вы ведь живете не только для того, чтобы мыслить и страдать, а по причине того, что вам дарована жизнь со всеми ее заморочками. 
Рита - одинокая, бездетная жрица матриархата. Красивая - это да. Ну, разве с незначительными изъянами, даже добавляющими флеру. Дважды сходила замуж, крайний муж, оставил вот этот вот дом. Рита живет неизвестно чем. Не работает, не подрабатывает, не ворует. Хочет ли третий раз замуж? Неясно. Да и вообще непонятно, чего хочет, в чем ее духовное родство с Иваном. 
Иван часто бывает в районном центре. Бывает, пускается в тяжкие, не монах же. А то, что перечеркнул прошлую жизнь, оставил кафедру, семью, дачу, тачку... сын взрослый, за него Иван уже не в ответе. Говоря уличным языком, догнал: наука теперь не нужна, ежели она не приносит моржу. Просто, Хвастов переселился на другую планету.
Чрево Ритиного дома - шедевр мещанского мира. Царство безвкусицы и кича, сплошная эклектика. Но Ивана почему-то это раздражает не слишком. Песня такая была у БГ: «мне б резную калитку, кружевной абажур…» Рита к нему обращается: "Иван Ссаныч". То ли уважительно, то ли уничижительно - не поймешь. Такое у Риты охватывает чувство… что все сущее – смешные глупости, ничего серьезного в мире нет. Театр клоунады.
Отрадно, что у Риты не обсуждают актуальное, на это дело наложено табу. Точнее, не наложено, а просто вовсе не хочется о злободневном. Где-то войны, все в дыму, слезы множества детей - не трагедия, а статистика... Да и зомбоящик у Риты не включают, наверное, потому "светские беседы" столь ординарны и неостры. Как там говаривал Сент де Экзюпери... величайшее счастье на Земле - роскошь человеческого общения. О, как.
- Милые, Маргарита, бранятся - только тешатся. - Ответствовал Иван.
- Ваши нежности что-то вовсе не милы, Иван Ссаныч.
- Вот и поговорили... - Промямлил Витек.
Это все, подумал, Хвастов, от недостатка адреналина. Слишком здесь спокойная жизнь. С Ритой хорошо молчать, а корреспондентишко таков, что с ним нельзя пауз. Зануда. Говорят, как назовешь корабль - туда он и поплывет. Виктор – типа «победитель». Вероятно, победы парня еще ждут. Сомнительно, что в этой жизни.
- Почему ты так долго не женишься? - Напрямую спросил Иван.
Витек сначала не знал, что ответить. И не находил, куда спрятать глаза. Пролезает провинциальная застенчивость. Видно, подкатывает он к Рите много-много лет, может, ждал момента, когда побывает замужем и освободится. Вот, освободилась. А тут - бац! - Иван. Столичные пацаны завсегда берут верх, вне зависимости от наличия достоинств. Хвастов знает, что при случае этот районный папарацци его бы прибил. Ивану приятно осознавать, что кого-то он бесит одним своим присутствием, это вариант садизма. Может, Рита потому и приблизила Ивана, что тоже хочет поиздеваться над слабохарактерным нерыбанемясом.
Много раз Иван ловил себя на том, что ему просто нравится украдкой наблюдать за движениями Риты. Даже когда она курит. Может быть, большего ему и не надо, да и вообще большее он в жизни уже получил по самое небалуйся. Может, грядет климакс? Не рановато ли... Жена знала, что он изменяет. То ли терпела, то ли находила, чем отвечать. Впрочем, теперь уже неважно. Только недавно Иван понял: обладание - еще не все. Гораздо важнее стремление.
- Жду своего часа. - Наконец ответил Витек.
- Когда взойдет твоя звезда пленительного счастья? Ждать лучше, чем догонять. - Вот сказать бы ему про партию с какой-нибудь студенточкой. Опять надуется и начнет дерзить. А остаться наедине, чтоб посоветовать как старший и опытный, все не получается. Ну, чисто по-мужски изъясниться. Витек избегает рандеву. 
- Ладно. - Отрезала Рита. - Давайте уж в дурака. Переводного. ВиктОр, сдаешь.
Карты - универсальный прожигатель жизни в провинции. Можно ни о чем не думать - или наоборот. Опять же, азарт. Ч-чорт, не жизнь, а зал ожидания. Играют не на деньги, но Иван все равно злится, когда остается в дураках. Теоретически должна проигрывать Рита, она рассеянна. Но мужчины благородно ее поправляют. Хоть в этом сошлись. Хотя, нет - не только в этом...
 
- ...Иван Александрович, приветик!
Восторженные, даже выпученные глаза Алены. Хвастов старый и опытный, знает, что маленькая толстушка, эдакий колобок от него без ума. Втюрилась, вот ведь какое дело. Другой бы использовал, а Хвастов игнорирует. С ней Ивану всегда неловко, думается, что будет затаскивать в койку, а на таких у него ничего и не встанет. Алена - сотрудница почты, там и нашлись. Одно время Иван выписывал журналы, а, поскольку в Истомино почтальон не ходок, приходилось забирать в райцентре.
Журналы теперь пошли на растопку да на прочие утилитарные нужды. Оказывается, когда знания не в тренде, они не нужны в принципе. Да и вообще - в богатстве знаний океан печали. Это раньше Иван с томлением ожидал новые свои публикации. Ну, положа руку на сердце, чужие были неинтересны, важно было потешить свой орган, вырабатывающий гормоны тщеславия. А теперь - чего ожидать?
Честно говоря, Иван не раз примерял на себя Алену в роли супруги. Она была бы идеальной женой, хотя почти что в дочки годится. Готовила бы, стирала, ждала. Настрогали бы детей. Но ведь есть еще и такая сила как половое влечение. Ежели такового нет - хрен. То ли дело - Рита...
- Привет, создание небесное.
Алена - гениальный читатель. Есть такой род людей, которые умеют и любят читать. Колобок проглатывает не что либо, а серьезную литературу. А с недавних пор и философские труды, узнав, что Иван – настоящий «хвилософ», пусть и отставной. Когда заходил на почту, что-то даже обсуждали. 
- Иван Александрович, что это вы к нам не заходите...
Иван с подписками завязал. Это было трудно, источники - как пуповина. Столько лет плавал в информационном океане, стараясь быть на гребне. Привычка - вторая натура. Теперь, когда чакры очищены, оказалось, тенденции не нужны.
- Все как-то не так, Аленушка.
Иван пытался отучить девушку от произношения его отчества - не получилось. А вот Риту даже не пытался, слишком независимое существо. Иван вышел от Риты немного раздраженный, едва отвлекся – возникла почтовая знакомка.
- А вы сделайте, чтобы было так. Нетрудно же.
- На самом деле, это труднее всего.
- Так значит, не зайдете.
- Почему же. Как-нибудь. Обязательно. Приятно тебя видеть. Пока...
- Опять пока...
- Что?
- Да ничего... до свидания.
Иван представил себе Алену замужем за Витьком. А что: нормальная пара. Торопунька и Штепсуль. Впрочем, они молоды, все равно не знают, кто это такие. И все одно - получилась бы ничего так себе пара. Неисповедимы Гименеевы пути.
Иван имеет внешность маститого модного писателя: длинные волосы, сильная небритость, тонкость черт. Порода, одним словом, даже несмотря на сугубо крестьянское происхождение. Витек - типичный провинциальный корреспондентишко - при пиджаке и без особых примет. Да еще и очки в пластмассовой оправе, под роговую. Иван поймал себя на слабости: он постоянно соизмеряет себя с соперником. Значит, побаивается.
Пройдя несколько шагов, Иван обернулся. Алена стояла как разукрашенная снежная баба и смотрела ему вослед. Практически, пожирала глазами.
Ну и ладно, подумал Иван, продолжив свой путь, пусть будет так, я ж ничего этой тургеневской барышне не обещал. Александр Сергеевич был все же прав, утверждая что женщине мы нравимся по мере нелюбви к ней. Может, еще найдет свое счастье, а я ее не испорчу. Надо, кстати, попробовать пушкинскую методу к Рите применить.
Вспомнилось из Саши Черного: "Две курсистки корпели над "Саниным", и одна, худая как жердь, простонала, глядя затуманено: "Ах, этот Санин прекрасен как... смерть!" А другая, кубышка багровая, поправляя двойные очки, закричала: "Молчи, бестолковая! Эту книгу порвать бы в клочки!"
 
 
Мандела в красном углу
 
Отчий дом - не просто архетип. Это такое место на планете Земля, где есть матица, в которой торчит крюк, а на нем болталась зыбка, в которой тебе когда-то снился рай. Не путать с матрицей! Колыбель качается над бездной. А рай вовсе не снится, ибо колыбель - и есть рай, а другого не существует. Иван не так давно вынашивал идею повеситься на этом крюке. Но витальные силы покамест не позволили возобладать арцибашевским суицидальным идиотизмам. Иван искал зыбку на чердаке, но, видно, ее сперли ревностные собиратели старины, любящие пошмонать в полумертвых деревнях. Никто на самом деле не помнит, какие миры открываются в колыбели. В том-то и беда.
Отчий - значит, дом отца. Иван своего папку помнит смутно. Александр, говорят, имя несчастное, даже несмотря на то, что с древнегреческого оно тоже переводится "победитель". А, может быть, и потому что. Отец и взаправду был непутевый. Мать... ну, "путевой" ее не назовешь. Скорее - несчастной. Добрая русская женщина, в меру забитая и... в общем, баба как баба. Народ в Истомине не был особо верующим, но иконы в домах держали. Под ними и пили, ругались, и детей плодили. И помирали тоже под ними. Бог все видел.
Как мама болела за сына, взбирающегося в городе на неимоверные (по меркам Истомина) высоты! Да и ее на селе стали чтить, а то как же: родила профэссора. Иван было хотел вывести мать в город, да жена воспротивилась: две хозяйки в одной квартире по ее мнению - беда. А мама и не хотела, говорила, так помру. И умерла. Не в одиночестве, в райбольнице. 
Образа Иван вывез в город - чтоб ценители старины не сперли. Там, в квартире, фамильные иконы и остались. Теперь в красном углу только черно-белый портрет оскалившегося Зюганова, держащего в руках вместо скипетра и державы серп и молот. Хочешь жни - а хочешь куй. Иван помнит газетенку, из которой вырезан образ. Называлась: "НЕ ДАЙ БОГ!" Мама Зюганова уважала. И Бога, наверное - тоже. А отец уважал пойло. Бывает. 
Что отвратило Ивана от греха? Вероятно, встреча с Ритой. Они познакомились в пригороде, на берегу реки. Просто, прогуливались каждый сам по себе, как кошки. И столкнулись нос к носу. Крюк пытался выкрутить - не получилось. Теперь вот - любуется. Хвост и Крюк, две сущности. Смешно. Да и забавно посматривать: мэмэнто море, всегда есть "катапульта" на тот свет. Оно конечно, никакая наука достоверно не доказала существование такового. Но так же не доказано и обратное. Интрига, однако. 
И вот представьте себе: возвращаешься ты из райцентра домой, готовый упасть и забыться, а тут - на тебе - мужик. Сидит себе в красном углу и лыбится. Ты не ожидаешь гостей, откуда им в Истомине взяться-то? Тем более - незваным. А он тут как тут.
Дядька лет тридцати пяти, худой, с густой черною шевелюрой. Шевелящийся желвак, выбритый до синевы подбородок, вострый нос, глаза с краснотой, будто утомились от чтения. Нехороший человек, похож на коммивояжёра.
- Это частная собственность, если что. - С ходу рубанул Иван.
- Ах, да. - Развязано ответил незваный гость, и сразу в контратаку: - Но у тебя ведь незаперто.
- А приличия?
- С ними - беда, это точно. Но поверь: я ничего у тебя не украл. Можешь обыскать.
- Молодой человек, мы с вами на брудершафт не пили.
- И не ели - тоже. Знаешь, что, Хвост...
Иван почувствовал, что чуточку поплыл. Смутные подозрения обратились в явь:
- Мандела?
- Если ты меня так назвал - пусть будет. Мне все равно, это несущественно.
- Чертовщина.
- Хуже. Боговщина. Шутка. Хвост, не надо усложнять. А собаки твоей нет. Ушла.
Иван, бывало, запивал. До чертиков не доходило, но... уединение (Хвастов упорно не называл свое состояние одиночеством) способно рождать чудовищ. Здесь и обкуриваться не надо, тем паче Хвастов не курит - вообще ничего. 
- Не сон, не сон, - успокаивал гость, - просто ты ждал меня, я и пришел.
- И?
- Ну, переночевать дозволишь? Или ты не хрестьянин... А после будет, как ты выражаешься, "и". Странно даже, что ты меня не помнишь.
- А должен?
- Здесь, Хвост... или Иван Александрович, если тебе угодно, никто никому ничего не должен.
- "Хвост" меня не обижает. Это же не член.
- Давай без пошлостей.
- Отлично. Значит, Мандела... Чем же тебя кормить, Мандела?
- А вот здесь, кол-лега, вы угадали...
Гость вынул из-под лавки зеленую сумку с надписью "Адидас". Иван припомнил: у кого есть ададас, тому любая баба даст... Из недр сумки извлечена была разнообразная снедь. На упаковках красовался лейбл "Седьмого континента". На стол выставилась и батарея стеклянных бутылок. Снова шальная мыслишка: бойся всякую тварь, дары приносящую.
- Давай уж перекусим. И - за встречу, что ли. Ну, или за знакомство, если тебе угодно. Раньше ты предпочитал армянский коньяк. Вот...
Гость нежно обхватил в бутылку "Ноя". Вопрошающе приподнял.
- Вообще-то... - Иван не знал, какую выбрать модель поведения. Если все как по Гёте, это фатально. Но вероятен и розыгрыш.
- Как хочешь. Я с дороги хряпну, если ты не против. И... прости, но ведь хозяин - ты. Мне как-то неприлично предлагать тебе наконец-то сесть. Не серчай за прямоту: стаканы у тебя есть?
Ну, что ж… незваный гость хуже татарина. Но не выпирать же. Иван принялся хозяйничать. В итоге чернявый налил таки в два стакана по пятьдесят:
- Ну, за начало! - Пафосно произнес чернявый.
- Чего?
- Всего, коллега. В жизни каждое мгновение что-то начинается. Иногда мы просим его остановится, ибо оно представляется прекрасным. Но ему наплевать на наши хотелки.
- А ты схоласт.
- Нет. Просто, приколист.
Чокаться не стали. Иван ощутил, как напиток наполняет организм благостным теплом. Давно не получал такого искреннего удовольствия от качественного алкоголя. Аж закусывать не хотелось, хотя гость выставил белую рыбу, буженину, салями, балык. "Министерская закуска".
Помолчали, каждый думал о своем. Мандела разлил еще по пятьдесят:
- Ну, а теперь - за конец.
- Который, естественно, поджидает каждый миг.
- Смотря что назвать концом, коллега. Я про конец нового витка.
- Или начало старого.
- Не усложняй. Все у нас... будет.
Ивану стало вовсе хорошо. Неприятный симптом, предвестник запоя. Надо тормознуть.
- Хорошо. Спать пора. Извини, в свою постель не приглашаю.
- Очень надо. Я уж тут как-нибудь. На лавке. Мыши хавку не попортят?
- А уж это как ты с ними договоришься.
- Мыши - не люди. С ними сложнее, Хвост...
- Как знаешь. 
- Да уж знаю, знаю... 
 
 
Ученик
 
Иван проснулся не сразу - слишком робкий стук в окошко, будто голубочек наклевывает. Довольно долго возвращался в реальность, в голове еще рассеивались смутные сны. Мандела сопел яко младенец, так способны дрыхнуть только безгрешные. Сквозь запотевшее стекло, разглядел виноватое глупо улыбающееся лицо. С трудом признал: Степа Вагняриннен, аспирант. Хвастов был когда-то его научным руководителем.
Про себя выругался: "Что-то вы, блин, валом повалили..." Степан, белобрысый застенчивый парнишка из карельского поселка Пряжа был вообще-то любимым учеником. Когда-то, в прошлой жизни. Дотошный и пытливый. Северные народы вообще падки на философию, а потому, наверное, часто имеют суицидальные склонности. А ведь Иван не распространялся по поводу своего ухода, место уединения оставив в тайне. Вычислил, з-зараза угро-финская. Не к добру.
- Приветствую вас, Иван Александрович, в вашей благословенной глуши!
- Спасибо, заценил. Только у нас теперь не университет. Просто Ваня. Ну, здорово, друг ты мой ситный.
Обнялись. Степа пытался чмокнуть в щеку, Иван увернулся.
- Как я рад, Иван Алекс...
- Степан... Ваня. Ну, или Иван. Мы здесь равны. Уразумел?
- А...
Степа внезапно расширил глаза. Он упулился в лицо блаженно спящего Манделы. Даже рот раскрыл в недоумении.
- Да, ты не первый гость. Второй за прошедшие восемь часов. И, кстати, за последние три года. Что-то не так?
- Да. Да-а-а... - Степан все никак не мог выйти из состояния пораженности.
- У него тоже странная фамилия: Мандела. Он любит, чтобы к нему по фамилии.
- Фамилия... Иван Ал... то есть, Иван. В общем, я ненадолго. Просто повидаться. Можно?
- Гость в дом - бог в дом. Ну, рассказывай...
Степан принялся нудно докладывать о новостях околонаучного мира. Кто-то свалил из рашки, некоторые ушли в бизнес или спились. Большинство преподают в коммерческих вузах, благо таковых сейчас как собак нерезаных. Учат экономике, политологии, социологии, антропологии, эстетике. Какую только хрень не преподают, философии только не учат. А науки как таковой сейчас нет. Сплошные компиляции да переливания из пустого в порожнее. Ну, и понты: купля-продажа званий, чинов и регалий. Многие подвязались лабать диссеры сильным мира сего: те тоже хотят представляться кандидатами и докторами околовсяческих наук. Ученые мужи, сделавшись бессовестными грантоедами, научились имитировать исследовательскую деятельность, красиво пуская пыль в глаза дилетантам, пролезшим в чинуши. А руководство Академии Наук имеет с этого откаты, да еще и катается по международным симпозиумам, за кордоном своим чванством еще более дискредитируя отечественную науку. Для Ивана это не секрет: он, еще будучи сотрудником НИИ РАН, профессором одного из ведущих вузов, сам строил эту систему. Правда, никогда не имел мзду со своих учеников. С чужих, правда, имел.  
Про себя Вагняриннен сообщил туманно: из науки ушел - но не сосем. Диссертацию покамест оставил, охладел к теме. Да к тому же так и не нашел учителя, достойного Хвастова. Сейчас все больше ПРАКТИКУЕТ. Ивану даже интересно стало, какая может быть ПРАКТИКА у философа? Ученик сделал вид, что не понял вопроса. 
Перекусили снедью, коей был уставлен стол. От стопарика Степа отказался, заявил: мутит сознание. А в общем и целом Хвастову даже было приятно увидеть пришельца из былого.
Когда Мандела наконец изволил пробудиться, их знакомство со Степой получилось более чем холодным. Ивану подумалось: парни друг друга явно знают. 
- Отлично! - Воскликнул первый гость после довольно мучительной паузы. - Теперь мы постигнем подлинный смысл русского слова "нас-тро-ение". Нас трое, коллеги!
- Ага. Мы такие разные - и все-таки мы вместе. - Съязвил Иван.
- Я не в этом смысле, Александрыч. Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу. Здесь, в глубинке, мы способны отключиться от суеты будней и сосредоточиться на главном.
- Несвятая троица. - Неожиданно жестко рубанул Степа.
- Так значит ты нашел формулу святости... - Задумчиво парировал Мандела.
- Ну, святости - не святости, а просветленности - это точно. - Похоже, нежданной парочке не впервой спорить.
- Все думаешь, святоши спасут мир.
- По крайней мере, на заведут на край пропасти. Или не дадут завести.
- Забываешь про действенность благих намерений.
- Не забываю. Как раз помню о том, КТО способен расставлять кривые зеркала.
- Ребят, - умиротворяюще произнес Иван, - вы сюда приперлись бодаться?
Хвастову представилась, что он со стороны наблюдает себя, родного в противостоянии с корреспондентишкой. Похоже, Рите все же неприкольно.
- Да. - Согласился Мандела. - Мы все что-то не о том.  
- О чем же тогда надо?! - Неожиданно для самом себя звонко и раздраженно воскликнул Иван.
- О чем... - Мандела помрачнел…
 
- ...Есть же в конце концов идеальное государство! Платона, например.
- Идея сама по себе хороша только в обрамлении грамотных практиков. Идеального не существует, это умозрительно. Но есть стремление - в частности, стремление построить справедливое государство. Советский Союз - один из удачных примеров. 
Класс, замерев, слушает дерзкие наскоки Хвоста на Фрау. Дискуссия возникла на уроке литературы по поводу "Истории одного города" Салтыкова-Щедрина. Хвастов зацепился за то, что чиновник, будучи частью системы, разрушал ее своими литературными провокациями. Марта Францевна на самом деле любила побуждать в своих учениках противоречивые мысли; подспудно она учила детей думать своей головой, заранивала зерно сомнения, которое суть есть фундамент всякой науки. Иван это понял много позже. Он - избранный, один из нескольких тысяч учеников немки, в коем зерно все же проросло.
Классу не интересна суть спора, хочется узнать: положит Хвост Фрау на лопатки - или как. Элементарный спортивный азарт.
- Если нет реальной цели, Марта Францевна, двигаться бессмысленно. Я так думаю.
- Предположим, захотел ты стать чемпионом мира по прыжкам в высоту... Разве сразу преодолеешь планку на высоте два с половиною метра? Постепенно будешь стремиться превысить свое настоящее достижение. Но цель все равно ясна. Так и при построении социальной системы.
- Я так понимаю, по приближении к идеалу будет исчезать смысл.
- Это как в загадке про Ахилла и черепаху. Коммунизм - мечта человечества, справедливое общество, в котором каждый будет трудиться во благо всех, а уровень потребления не превысит реальных потребностей. Идеальным оно не будет никогда, но вектор останется. Так же как и в прыжках в высоту.
- То есть, вы хотите сказать, что у человечества нет альтернатив...
- Есть. Конечно есть. Их множество. На самом деле, наш путь по лезвию бритвы. Мы все время балансируем: налево - тоталитаризм, направо - общество потребления. И там, и там главенствуют идеи, религии. На самом деле, Платоново идеальное государство тоталитарно.
- Но разве идущий по лезвию тоже не верит?
- Конечно. Без веры нельзя. Я, к примеру, верю в светлый разум человека. И в твой тоже, Иван. Только мы часто забываем о том, что мы еще не достигли даже уровня второго юношеского разряда. Планка, которую мы способны преодолеть, еще слишком низка. Отсюда и Кампучия, и Китай, и Албания.
- Но ведь все они подвалили идею нашего Ленина.
Класс чуть не завибрировал в предвосхищении. Это ведь настоящая антисоветчина!
- А вот здесь, Иван, мы возвращаемся к Салтыкову-Щедрину. Владимир Ульянов был бы невозможен без Михаила Евграфовича, без Чернышевского, Толстого, Чехова, Короленко. Эти авторы закладывали фундамент нашей революции. Едкая сатира "Истории одного города" рисует государство, противное от идеального. Как чиновник, Салтыков-Щедрин прекрасно видел все изъяны системы самодержавия. Невозможно разглядеть недостатки, не держа в голове идеалов. Ленин это прекрасно понимал - потому что на самом деле тоже учился не только на трудах Маркса, но и на книгах великих русских писателей.
- На чем же тогда учился Мао Цзе Дун?
- И на трудах Ленина, и на наследии Лао Цзы, Конфуция. А судить никого не надо заранее. Посмотрим, каков будет Китай после своей "культурной революцией", и что случится с Советским Союзом. А будущее, которое нас ждет, всецело зависит от нас...
 
- Странно это все... - Степа, кажется, окончательно вышел из ступора. - В такой глуши собрались такие люди.
- Не такая уж и глушь. Село все же. - Ответствовал Иван.
- Село зело осело. - Скаламбурил Мандела, как-то лакейски улыбнувшись.
Уж не в сговоре ли они, мелькнула у Хвастова мыслишка. Разыгрывают тут водевиль. Интересно... каков сценарий?
 
 
Кровь
 
- Помните, Иван Алекс.. э-э-э... Иван, свою работу "О вечно подлом в русской душе"?
Мандела секунду назад покинул дом, сказал: "По делам средней значимости". Степа свой сакраментальный вопрос задал будто через силу. Как не помнить свое эссе о глухих задворках ментальности человека, мыслящего и говорящего по-русски, как говорится, с подвывертом. Основная идея: в замкнутой комнате с тараканами разумное, светлое и жизнеутверждающее неспособно родиться. Замыкаясь в себе, русская цивилизация обречена на деградацию. Текст задумывался как полемический "камень", призванный породить как можно больше кругов на воде. Не получилось. Статья практически не была замечена и резонанса не случилось. Либо не к месту опубликована, либо работа слаба сама по себе.
- С трудом, Степан. – Солгал Хвастов. На самом деле от неудачи Иван тогда очень даже страдал. – А что...
- Так. К месту пришлось. Вы слышали когда-нибудь, что семена добра могут взойти, а могут и не взойти, а семена зла восходят всегда?
- К чему ты все это...
- Потом были Донбасс, Одесса, Киев.
- Ну и что.
- Люди погибали. Пачками. Вот, что.
- При чем здесь старая не слишком удачная статья?
- Когда Адольф Шикльгрубер сочинял "Мою борьбу", он тоже не думал, что сеет семена зла.
- Понятно. Значит, ты приехал именно за этим. Надо обсудить. Без ста грамм здесь не разберешься. В прямом смысле. - Иван схватил бутылку "Ноя", разлил по полстакана. Волевым движением сунул склянку в руку ученика.
- Мы, кстати, с тобой не разу вот так вот не сидели - чтобы по душам.
- Да. Да...
- Давай все же снимем формальности. Только до дна-а-а.
Выпили на брудершафт. Степа поперхнулся, покраснел, истек крокодиловыми слезами. Откашлявшись, таки допил. Карелы, вспомнил Иван, вообще-то спиваются по-черному. Он разлил еще - все, что оставалось в бутылке. Получилось по чуть-чуть.
- А сейчас давай выпьем за истину. Мы теперь друзья - равные, кстати - но истина важнее. Так ведь?
С отвращением выпив, крякнув, Вагняриннен неожиданно громко возгласил:
- Истина, Ваня, это не то, что ты думаешь.
- А вот это интересно. И?
- Она, конечно, не в вине. Но есть некая надчеловеческая сущность, которая...
Степа запнулся. Он внимательно посмотрел Ивану в глаза. Испытующе и зло.
- Послушай... - Прервал этот поединок взглядов Иван. - Я же ничего толком про тебя не знаю. Как ты жил все эти годы?
- Обычно жил, Вань. Искал.
- Надеюсь, не только истину?
- Зря надеешься. Только ее и искал. Вот вы... ты... хотел покоя. Я желал обратного. Получил. Вот... - Степа оголил левое плечо. Там зиял ужасный шрам. - Осколок прошел в сантиметре от сердца. Спасибо врачам, вытащили с того света.
- Ясно. - Иван откупорил новую бутылку. Это была водка, "Путинка". Разлил по сто. - Значит, воевал.
- Не то, чтобы очень. Но убивал. Уби... вал. Мне приказывали - я исполнял. Потом исполнял без приказов, мстил за ребят, которые вот на этих руках... А после плодил жмуриков просто так. Потому что – если б не я их – они меня. Ладно. За мир во всем мире. Нам нужен мир. Желательно - весь. Кхе! - Степа скорчил подобие улыбки. Похоже, это превосходство человека, понюхавшего пороху, над гражданским слизняком. Да еще и выпендривается, крутизну выпячивает. Степа залил содержимое стакана в себя - и вновь, поперхнувшись, закашлялся. У Ивана нехорошо зашумело в голове.
- Эх, Ваня, Ваня... - Похоже, ученика понесло. Пиетет растворился в алкогольных парах.  - Ты не видел разбросанные человеческие кишки. И кровь... з-запах крови.
- Ты приехал сказать мне это. Но ведь каждый выбирает по себе религию и дорогу.
- Да... и женщину. Ты видел, как насилуют женщин?
- Степан... На войне нет правил - знаю. Я, кстати, в армии служил. В наше время был Афган.
- М-да. Так вот, я о вашей этой статье. О вечно подлом. Там есть пассаж. Де душа русского человека столь несовершенна, что, он как малый ребенок, с охотою впитывает все худшее из мирового опыта. А лучшее - отторгает. Так...
- Не совсем. Впитывает все, но неподготовленная почва не все принимает.
- Вот именно. Значит, русского человека надо направить волевым усилием.
- Ну, речь шла лишь о гипотезе. По правде говоря, я находился под впечатлением фильма "Матрица". Нео - избранный, я бы сказал, богоизбранный. Таким образом англо-саксонская модель политического устройства столь странно и неожиданно приходит к идее монархии. Но я потом изменил позицию. "Матрица" по прошествии времени оказалась обычной сказкой для взрослых, хотя и не лишенной архитипических мотивов.
- Все проще. Даже твой это Нео убивал, убивал и убивал. Идея сверхчеловека всегда ведет к катастрофе. Духовной и гуманитарной. И вы... вы, Иван Александрович, таковую накликали.
- Предвосхитил, Степан. И не я один такой.
- Слово - не воробей. Дальше вы... то есть, ты заключал, что русскому человеку необходим поводырь, избранный из своих, иначе - национальный лидер. 
- Ну, и что? В тот момент лидер и впрямь был нужен. Чтобы консолидировать общество. Иначе - война.
- Война, говоришь... а ведь мы поверили.
- Кто - мы?
- Ваня... ты для меня был не только учитель, но и… бог. Человек, знающий ответы на все вопросы. Я долгие годы оставался твоим апологетом. Рассказывал о твоих трудах соратникам, распространял твои идеи. В результате - идеи остались, а соратников нет. Я их закопал.
- Ты хочешь сказать...
- Да в общем-то уже и все сказал. Ах, да. Я думал, ты малый не дурак. А оказалось - дурак не малый.
- Ну, слава богу. Дурак - это верно. Давай за это...
- В связи с чем, уваж-жаемый Иван Александрович, я вынужден вас... убить. - Степа выхватил из за спины пистолет, передернул, наставил Ивану в лоб. - Много раз представлял себе это мгновение. Надо же, как просто.
- Ты так не шути... - Иван не мог понять, настоящее у Степы боевое оружие или пугач. Черт их знает, может, у них шутки такие. Крышу-то на войне сносит даже у сильных духом. А Степа к тому же всегда был с комплексами. - Так...
- Так, так. Молитвы знаешь?
Иван видел, как сзади к Степе подкрадывается Мандела. Он понял: нужно отвлечь убийцу. Он затараторил:
- Помню молитву, а то как же. Есть бог, нет бога, а надо верить. Итак, молитва, молитва, Господи, за что же ты нас, греш...
Чернявый наотмашь ударил Степу по голове тупой стороной топора. Тот выронил пушку, медленно осел на пол. Из черепа засочилась кровь.
- Вот так. - Хладнокровно произнес Мандела. - Мы остановили мгновение, которым эта особь попыталась насладиться.
- Вот, м-мудак... - Ругнулся Иван. - Парень явно неадек...
Потеря бдительности. Степа дернулся, хватанул Ивана за ногу, повалил. Светя пустыми глазами, как зомби, вцепился ладонями в Иванову шею, принялся душить. Прохрипел:
- Вреш-ш-ш-ш...
Иван не будь дурак тоже ухватился за шею противника. Мужчины сплелись в нечто невообразимое. Объятия смерти. Иван ничего не видел и не слышал было только одно желание: додавить. Степан вдруг обмяк, Ивану стало легко дышать. Казалось бы, можно отпустить, но, ощущая прилив адской силы, Хвастов надавил еще сильнее. Лишь сверхадская сила отогнула Ивановы пальцы. Учитель сидел над распростертым тело ученика, пытаясь сосредоточиться. 
 
Мандела протянул Ивану полный стакан водки:
- Пока смерть не разлучит нас. Наблюдал ваш парный танец с эстетическим удовольствием. Честно: болел за тебя. И вот, что забавно: злодеев всегда губит то, что они склонны пофилософствовать прежде чем прикончить свою жертву. Ораторы...
Труп бывшего ученика лежал на боку, в позе младенца. Страшная гримаса исказила Степино лицо. И все тот же взгляд Франкенштейна. Иван, выпив, накинул на труп дерюгу.
- Теперь, Хвост, мы с тобой повязаны кровью. – С оттенком удовлетворения проговорил Мандела, кладя на стол топор и пистолет.
Иван, как ни странно, был абсолютно трезв, да и состояние было какое-то, что ли, просветленное. Наверное, адреналин. Вот только мысли все никак не собирались в кучку.
- И что?
- А то. Пушка и в самом деле боевая, тэтэ. Один из двух должен был уйти. Се ля ви, а ля гер - ком а ля гер. Хвост... Планида твоя резко поменялась, смирись с этим. Нам с этим вообще жить.
- Пиз...ц.
- Ху....я. Нормальный естественный отбор. Дарвинизм в чистом виде.
- Да. Да...
- И еще неизвестно, кто из нас нанес маньяку травму, несовместимую с жизнью. Он же вцепился в тебя, уже будучи с проломленным черепом. Надеюсь, мозг не задет. Прости. Шутка неудачная.
Иван схватился двумя руками за голову. Наконец, до него стал доходить подлинный смысл произошедшего. Он взвыл. Последние надежды на то, что Хвастов стал объектом изощрённого розыгрыша, развеивались.
- Ничего страшного, - хладнокровно говорил Мандела, - дело житейское. Кто с мечом приходит, от него и погибает. А вот теперь, когда мы стали собратьями по крови, надо решать: готов душу свою отдать?
- Как пОшло.
- Нормально. Что пОшло - то и пошлО, народная мудрость. Итак: ты живешь долго и успешно, имеешь все, чего душа не пожелает, а потом я ее, то есть душу - забираю. Говоря по правде, тебе она все равно не будет нужна - потому как тебя как такового уже не будет.
- Вот, ч-чорт.
- Есть альтернатива. Ты здесь сдохнешь, всеми забытый и никому не нужный. Тебе даже памятник не поставят как Марте Францевне. Любимого твоего ученика мы уфандохали, вот ведь какие пироги. А все остальные о тебе практически забыли. Ты сам вычеркнул себя из контекста. Можешь отказаться от сделки. И неизвестно еще, что в таком случае произойдет с твоей душой.
Иван покачивался на табуретке как полоумный, все так же обхватив голову руками. Вдруг вскочил, сорвал дерюгу, попытался нащупать Степин пульс. Рука уже остыла, пульс отсутствовал. Иван ернически усмехнулся:
- Чего ж ты его душу не берешь, а?
- Хвост... на исковерканный продукт мало кто позарится. По крайней мере, я бы не рискнул. Разве ты забыл, что в древности убитых считали проклятыми? Оно конечно, если б я не успел, твоя душа обесценилась так же. И вообще: что ты теряешь, не пойму?
- Я... не знаю. Какой-то кошмар.
- Жизнь богаче самой кошмарной фантазии. А я тебе предлагаю насыщенную жизнь, с исполнением искренних желаний. Вот чудак-человек. Ты, может, один из миллиарда. Избранный.
- Нео.
- Что?
- То. Слушай... а как тебя на самом деле звать-то?
- Красиво. Красота вообще страшная сила. В общем, я - частица силы, которая, желая зла творит это... как его... добро.
- От добра добра не ищут.
- Добро и зло - явления относительные, ты же знаешь.
- Ну и говно же ты.
- Дорогой ты мой человек. Экскременты - продукт полезный, это удобрение. Большинство людей, рождающихся на планете Земля, не то что не приносят пользу, а даже вредят. Говно же полезно в любом виде. Впрочем, не мне тебя учить. Короче. Я не тороплю, подумай...     
 
Женщина
 
Входя в райцентр, Иван разглядел знакомые очертания пса, воровато пробирающегося вдоль забора консервного завода. Хвастов радостно воскликнул:
- Мандела, сюда!
Собака остановилась. Замотав, как вентилятором, хвостом, рванула к Ивану.
- Вот ты где, блудная скотина, эка тебя занесло, бедолагу... - У Ивана прямо от сердца отлегло: значит, преображение собаки в образ человека - фантазии больного воображения! - Иди ко мне, глупопень, вон, как исхудал-то... - Пес остановился метрах в пяти. Поджал хвост. Стал пристально всматриваться в лицо Хвастова, мелко заскулил. - Что так? Обидел кто. Люди - они такие... ничего человеческого. Ну, если собака не идет к Магомету, то...
Иван сделал шаг. Мандела, истошно залаяв, бросился наутек.
- Ну и дурак. - Спокойно сказал Иван. Его прямо распирало от радости: какая нужная встреча!
Через полминуты вкралось сомнение: Мандела ли это был?
 
-...Марта Францевна, разве любовь - не естественное состояние человека? Но в отношениях между людьми и все время возникают треугольники, а то и пятиугольники. Значит, конфликты неизбежны даже при коммунизме.
- Ох, Хвастов, Хвастов... Говоря "любовь", ты представляешь себе отношения между женщиной и мужчиной.
- А что - любовь к родине?
- И к ней - тоже. А еще к любимой работе, к делу партии, к детям, к музыке, литературе, футболу, лесу, рыбалке. 
- Но разве это одно и то же?
- Конечно. Ты разве не задумывался о том, что такое - любовь?
- Конечно. Это когда... любишь.
- Не нами придумано, Иван: согласно классическому определению, любовь - способность пожертвовать собой ради чего-то или кого-то. Бескорыстно пожертвовать.  
Ученик и учительница беседуют наедине - не для публики. Иван остался после уроков, чтобы вообще-то спросить про Достоевского и странности Раскольникова. От бессмысленного злодейства ради дурацкой идеи как-то быстро перескочили к теме любви.
- Что же вы тогда скажете о любви к... богу?
- Для начала надо понять: бог есть или его нет.
- Но ведь бога - нет.
- Федор Достоевский утверждал: если бога нет - значит, все дозволено. У нас атеистическое общество, а всего не дозволено. Значит, понятие бога социализмом не отрицается. Тем более - коммунизмом. Только бог на самом деле - в тебе.
- Как это?
- А вот так. Бог - твое личное представление о том, что можно, а чего нельзя, что хорошо, а что скверно. Родители, ученики, наставники с твоего рождения впускают в тебя бога. Это и есть прямое действие любви - родительской и воспитательской. Даже Иисус Христос, которого, кстати, превозносил Достоевский, утверждал, что бог есть любовь. Ты повзрослеешь - и, выучившись, женившись станешь передавать накопленный тобою опыт своим детям и ученикам. Не только жизненный, но и духовный. Так, из поколения в поколение бог будет жить или наоборот. Тем и порочен капитализм, что в ребенка внедряется идея потребительства, стяжательства. За внешней атрибутикой религии, которую капиталисты не отрицают, скрывается философия себялюбия. Бескорыстное самопожертвование как божественное действие исключено. Это хорошо понимал Ленин. Именно поэтому он положил свою жизнь на горнило победы Великой Октябрьской Революции.
- Но ведь Ленин был против попов.
- И правильно делал. Священники во все времена внушали людям, что они де - посредники между людьми и богом. Вставали не пути человека к самому себе. Они всячески старались сделать так, чтобы люди не догадались о том, что божественное – в каждом из нас. 
- Даже если речь идет о любви мужчине к женщине?
- Конечно. И более того: в особенности если дело касается отношений между полами.
- Но что тогда быть с любовными треугольниками и пятиугольниками? Ведь тогда может дойти до драки или до стрельбы. Пушкина, Лермонтова - убили.
- Иван, ты задаешь один из самых сложных вопросов на Земле. Он о справедливости. Убийство - грех. Разве не так?
- Смотря кого убивать. Вот, фашистов...
- Фашистами не рождаются. Некто вместо любви впускает в человеческую душу ненависть. Но в человеке всегда остается часть божественного. Кант это называл "законом в тебе". А убивают на войне – оттого что безнаказанно. На войне идея бога теряет первую позицию. На войне все дозволено. В любви - тоже, но это совсем иная тема... скажем так, в любви не позволяется реализация своего "эго" за счет другого, да к тому же любовь исключает насилие. Когда война кончается - а всякая война кончается рано или поздно - несколько поколений искупают грехи тех, кто убивал. Мы вот - искупаем, и это будет длиться еще очень-очень долго.
- Значит, пока не искупим, коммунизм не построим.
- Здесь вот, в чем дело... Войны повторяются, это страшный грех человечества. Я не совсем понимаю, почему люди опускаются до братоубийства, но это - правда. Жизнь сложнее, чем даже самая трудная литература. Но жить интересно. Ведь так?..
 
Рита... с ней что-то не так. Всего три дня прошло с последней встречи, а она изменилась. Иван так и не смог уловить, в чем сдвиг.  Не успел Хвастов проникнуть в Ритино пространство, у порога возник этот зануда корреспондентишко, в неизменном ненавистном пиджачке. Похоже, Витек дежурит у дома предмета своего вожделения, извращенец хренов.
- О, господин профЭссор, какая нежданная встреча.
- Мне, своим хвилософским умишком представляется, что она очень даже жданная.
- Что-то вы, батенька, сюда зачастили.
- Слушай, приятель... мне уже не смешно. Ты что - распорядитель будуара?
- Ни в коей мере. Я - защитник. - Витек гордо, как молодой петух, встал в полупрофиль.
- А я тогда - форвард.
- Ой, какие вы, герр проф...
На сей раз Маргарита не стала продлевать для себя шоу бодания двух самцов:
- ВиктОр, разве тебя звали?
- А его? - Хамски парировал журналюга.
- Иван Александрович, - Это уже событие: не "Ссаныч", а именно что "Александрович", - пришел по делу. В отличие от тебя.
- Но...
- Никаких таких но. 
- А вот и не уйду. Потому что...
- Хватит всяких этих твоих потому. Гуляй... пока молодой.
- Маргарита, ты просто не понимаешь, насколько он страшный человек. Он играет с тобою только ради забавы, а, когда наи...
- Дос-ви-дос. Иван Александрович, товарищ не понимает.
Итак, дарован карт-бланш. Иван получил ни с чем не сравнимое удовольствие, загребя противника в охапку и сбросив его с крыльца. Витек повел себя низко:
- А вот я сейчас в милицию. Она еще разберется, кто вы такой. В органах установят, что за...
Дальнейшая речь поверженного и отверженного не была услышана, ибо Рита захлопнула дверь. Ивану стало не по себе, когда произнесено было слово "органы", ведь еще совсем недавно он на пару с Манделой избавлялся от трупа ученика. После странных похорон Мандела попрощался и исчез. Возможно, драма с Вагняринненом была изощренной галлюцинацией. По крайней мере, кровавые следы на полу дома были затерты столь тщательно, что даже органам не докопаться. Да... а что сказал Мандела напоследок: "Не упускай узд, Хвост, конь удачи ретив".
 
- ...Ваня... такое чувство, что мы друг друга знаем вечность...
Двое возлежат на Ритином сексодроме. Много раз Иван представлял себе это мгновение, казалось бы, оно прекрасно и остановимо. Но есть примесь досады. Все то же чувство: невозможно сосредоточиться, чтобы четко себя позиционировать. А, может, журналюга прав - ну, насчет того, что Ивану надо лишь наиграться? Был предмет вожделения, а теперь он стал объектом обладания. И что изменилось? Цель достигнута, за счет унижения противника Иван стал "альфой".
Случилось все слишком быстро и неизвестно, что успела испытать Рита. Она лежит совершенно нагая, прижавшись как ребенок к Ваниному плечу. Гладит ароматной ладонью волосатую грудь.
- Так оно и есть, зайчонок. Мы и вправду друг друга знаем очень-очень давно. Только все никак не встречались. Точнее, встречались не с теми.
- Ваня... не уезжай. - Вот, ч-чорт, выругался про себя Хвастов, наверное и вправду ведьма. Рыжий, красный - человечек опасный... Он ей еще не рассказал о своих грандиозных планах, а она все знает. А, может, спросить у нее про будущее? В смысле, о том, что выйдет в итоге. Нет, страшно... Иван, наконец, увидев Ритино тело все как есть, вдруг открыл для себя, что оно не так и совершенно. Праздность и далеко неюный возраст породили жировые складочки; туловище так и пропитано негой. - Или так, Вань. Ты возьми меня с собой. Я буду хорошей женой. Или подругой, если хочешь. Только не оставляй меня.
- С чего это ты вдруг, зайчонок...
А мысли у Ивана между тем о другом. Оказывается, победа - вовсе не достижение. "От ненужных побед остается усталость" - была такая песня. Час назад Иван еще только был "одним из", и вот уже женщина говорит: "Не бросай". Так легко жить, не имея привязанностей!
- Потому что я уже устала от всего этого. Я подарю тебе сына - правда...
Сын у Хвастова уже есть, и он отца люто ненавидит. По слухам, уже взял себе фамилию матери. Ну, да, Иван слишком был увлечен наукой, на воспитание сына времени не оставалось. Но ведь это все было в прошлой жизни. И, кстати... почему Рита не родила от двух своих предыдущих мужей?..
Это в одну и ту же реку дважды не войдешь - в одно болото вляпаться можно тысячекратно. Всякая женщина, впуская в себя малую твою часть, желает овладеть тобою целиком, без остатка. Господь одарил Риту великолепной грудью, эту благодать не скрыть даже одеждой. Даже милые детские конопушки вокруг очаровательных розовых сосков не оттеняют великолепия пышущих жизнею персей. Неплохо стать младенцем - и вытягивать из этих холмов благотворную силу. Но вот, рыжие волосы на лобке - несексуально. Рита это знает и, стесняясь, скрывает свое лоно одеялом. Наверное, она и вправду стала бы хорошей матерью. Но не срослось.
- Зайчонок... я не против подарков. Но я думал, свобода для тебя - высокая ценность.
- Кому нужна эта твоя свобода.
- Всем.
- Кроме меня. Возьмешь с собой? Говори, не увиливай. – Рита довольно больно ущипнула Ивана за сосок.
Иван когда-то был опытным ловеласом и знает: никогда и ни за что не оправдывайся перед женщиной. К тому же вот такое унижение типа "не бросай меня" - бумеранг. Попрыгун-стрекозел... Наговорить можно что угодно, сейчас Рите просто хочется слушать Иванов голос. Слова - пыль; они материализуются, конечно, но крайне редко.
- Но я же тебе ничего еще не сказал.
- А я знаю...
Иван наконец огляделся. Спальня Маргариты еще пошлее будуара. Лебедя, киски да херувимчики. Гламур каменного века. А, пожалуй, от такой среды она не избавится никогда и нигде, будет возить свою эту будуарину как улитка раковину. Даже по склону великой Фудзи.  
Иван вдруг понял, что не так. На самом деле Рита заклинает его... уехать.  

 
Нелюбовь
 
Иван и сам не понял, почему его завернуло к почтовому отделению. Наверное, жалость взыграла к влюбленному в него как кошка шарику. В отделении было нешумно, разве только отвратительный старик за столиком мусолил бумажку. Алену Хвастов не нашел, брутальная тетка едко доложила: в отпуске. С трудом выбил из матроны адрес. Оказалась, девушка проживает в другом конце райцентра. Благо, из конца в конец всего-то двадцать пять минут ходу. Старик, послушав, как скандалит Иван (Хвастов действительно вел разговор на повышенных тонах), издевательским тоном произнес:
- Тоже мне... хахаль. Уж околеванцы пора, а все туда же.
Бредя малознакомыми улочками, Иван то и дело порывался повернуть назад – рвануть в свое Истомино. Но не повернул… не то смалодушничал, не то продемонстрировал себе же свое упорство. На что ему уродина с почты? Хвастов и сам не понимал. Жалко, что ли. Оказалось, Алена обитает в двухэтажном бараке, на первом этаже. Устойчивый кошачий запах в подъезде вызывал приступ тошноты. У двери с изодранным дерматином, на которой белой краской был вымазан номер "9", звонка он не нашел. Пришлось стучать по косяку.
Дверь, как будто здесь логово Кощея, адски скрипнула, в щели показался блин Алениного лица. Она удивленно и одновременно испуганно пялилась на Ивана, не зная, как реагировать. Неловкость прервал он:
- Просто так зашел. Здравствуй. - И натужено улыбнулся.
- Да. Да... Хорошо. Подождите, я сейчас...
Сзади послышалось чье-то брюзжание: "Кого там нечистая принесла? Гони, гони на..." И отборный мат.
Дверь захлопнулась. Ждать пришлось минут десять. Чтобы не стошнило, вышел во двор, все украшение которого состояло из помойной ямы и ржавой детской горки. Иван чувствовал, как из окон за ним наблюдают. Даже лениво было оборачиваться и смотреть, кто. Иван уже было решил плюнуть на свою жалость, но Алена таки изволила выйти. В черном платье, наскоро и нелепо накрашенная:
- Пойдемте в горсад...
- Куда скажешь. Ну, в общем-то я ненадолго.
- Вы уж простите, мама больная, лежачая. В квартире бардак. Да и характер у нее...
- Все нормально. Просто, хотел узнать - как ты, что.
- Ничего особенного, никакого движения. А вы, Иван Александрович, изменились.
- За последние дни, Аленушка, много всего случилось. Слишком много. Скорее всего, я возвращусь к научной деятельности. Поступило выгодное предложение. Я покидаю страну, буду преподавать там...
- То есть... – В голосе кубышки чувствовалась тревога.
- В лучшем университете планеты Земля. - Иван соврамши. На самом деле, все еще только в планах. Надо еще сочинить резюме на "ангельском" языке и разослать их в Йель, Сорбонну, Кембридж, или еще в какой-нибудь научный серпентарий. Уже одно только представление о том, что его бывшие коллеги узнают, что Хвастов - профессор какой-нибудь суперпуперхрени, греет душу.
- Рада за вас. И... спасибо за то, что и меня вы научили мыслить. Я стала много читать, теперь иначе гляжу на все это...
- Ты еще молода. Тебе учиться надо, куда-нибудь поступить. Уверен, из тебя получится хороший педагог.
- Из меня получится разве что хорошая... ничего уже из меня не получится.
- Аленушка, я тебе завидую. У тебя - в отличие от меня - еще вся жизнь впереди. - Иван уже и прикидывал: вот как бы свести колобка с корреспондентишкой. А что... а вдруг?
- Да. Я знаю.
Господь испытывает тех, кого любит, и обижает тех, кого не любит. Какая неправильная истина! Разве бог, если он, конечно, есть, не любит всех в равной мере? Да и вообще: внешнее уродство - обида или испытание? Обижены разве только лишенные какого-либо дара. Все остальное – лишь внешние признаки.
- Аленушка, ты очень одаренная, умеющая мыслить. Не твоя вина в том, что обстоятельства не позволяли развиться твоим талантам. Но у тебя есть главное богатство на Земле: время. И зря ты. Депрессуха - не лучшее подспорье в жизни...
Они вошли в пустынный горсад. Вывороченные скамейки, грязь, сырость. Видимо, ночью была дискотека. Одинокая старуха лениво прибирала бутылки.  Девушка долго молчала. Остановившись, они оказались лицом к лицу. Точнее, Алена уткнулась носом в его грудь. Ту самую, которую совсем недавно ласкала Рита.
- Иван Александрович... если вы что вообразили себе, смею сообщить: я вас не люблю. Не люблю... Но вы мне интересны. Как личность, человек, свалившийся в наш городок из другого мира. Вы много знаете, научили меня... нет... все не то, не то...
- Ты говори, говори. Знаешь… только сейчас понял. Ты для меня как дочь. Всегда мечтал о такой дочери. И мне больно за твою судьбу. Я слушаю, говори.
Иван опять лгал. И может быть и нет. Он и сам запутался. Хотя... кажется сейчас его слова похожи на правду. Из всех душ в этом городке Аленина ему ближе всего. А по большому счету, это же касается всей Вселенной. Просто, хотелось сказать этому почти святому существу что-то приятное.
- Иван Александрович, любви нет. Нет. Я это поняла в результате общения с вами. То, что мы привыкли называть любовью, есть всего лишь наши воля и представление. Вот, вы представили себя моим отцом. На самом деле, вам угодно потешить персональное самолюбие. Ну, как с кошкой поиграть: погладить, чтобы руку лизнула. А я не нуждаюсь в приятном слове. Тем более отцу не за что было бы гордиться мною. Дурочка, служит на почте... ямщицей. Если честно, мне ничего вообще от вас теперь уже не надо. Все, чем вы могли меня одарить - вы уже одарили. За что вам спасибо.
- Мне думается, Аленушка, ты неверно судишь, и это по горячности твоей души.
- Не имею цели вам понравиться или наоборот. Просто говорю, что думаю. Если даже и ошибаюсь, это моя ошибка. Дайте мне самой совершить свои ошибки. И если время - богатство, величайшее благо - право говорить что думаешь.
- Вот видишь... ты убеждена в том, что знаешь свои подлинные мысли. Я же знаю только то, что ни черта не знаю.
- У меня такое ощущение, что черта-то вы как раз знаете...
 
...В этот момент, в дальнем конце горсада изрядно бухой Витек изливал душу клюющему носом синяку:
- Ты пойми, чудак... Они появляются, дурят ее - и исчезают. Их задача - обдурить как можно больше мечтательных провинциальных девиц и превратить их в мадам Бовари. Помню Маргариту еще десятиклассницей. Так светилась жизнью, какое у нее было легкое дыхание! И постепенно, пропуская через себя зло... ты слышишь меня, чумло?
- Ах, да... я - пас. - Очнулся синяк.
Виктор плеснул водки в пластмассовый стакан, так неловко сжал, что стакан треснул. Жидкость потекла по жилистым пальцам. Страстно глотнув из горла, журналист продолжил:
- Зло, значит. Оно оседает как в фильтре. Зло никуда не исчезает, копится. Рита загрязнилась. Очистить бы. Но...
- Ничего не проходит зря, дружок. - Вдруг отчетливо произнес собутыльник.
- Вот это правильно. Но я очищу. Тот моральный урод исчезнет рано или поздно. Умник, млин, профэссор. А Рита останется. У нас будет семья, появятся дети. Рита будет хорошей матерью. А дети наследую ее красоту и мой ум.
- Не боишься, что все выйдет строго наоборот?..
- Чумло и чумло. Это неважно. Главное - правильно воспитать.
- В нелюбви, дружок, правильно не воспитаешь...
 
 
Две стихии
 
Окрестности районного центра, живописное место, где краешек леса упирается в излучину реки. Именно здесь Иван когда-то встретил Маргариту. Идут двое. Одного из них легко узнать: тот самый чернявый тип, дозволивший Хвастову называть его Манделой. Выглядит усталым, осунувшимся - как будто после изнурительной болезни. Идет согнувшись, будто против урагана, все время глядит себе под ноги.
Второй - неизвестный. Это мужчина лет 40-45, полноватый, с округлыми плечами, волнистыми, но коротко подстриженными волосами. Он все время нелепо двигает ручищами - будто не знает куда их деть. Лопату бы ему в руки, а лучше - отбойный молоток. 
Двое весьма оживленно дискутируют. Утренний воздух доносит некоторые особо резко сказанные слова до противоположного обрывистого берега, отражает - и уносит эхом в чашобу. Оба не стесняются в выражениях, но нецензурщину я опускаю.
- Усложнять задачу - не наш метод, - внушает Плотный, - гениальность в простоте, ты же понимаешь.
- А ты разве не догадывался, - парирует Мандела, - что реальность всегда преподносит мерзкие сюрпризы? Случайные флуктуации, даже там, наверху никто не в силах предсказать.
- В силах, в силах. Но им как всегда лениво. Разучились получать удовольствие от частных случаев, им статистику подавай. Да и вообще... ты не заметил, что слишком много проколов? Сплошные форс-мажоры.
- Моя задача - работать с людьми. Иногда, кстати, получается. А тебе легко рассуждать, потому что...
- Знаешь, у меня тоже была практика - накушался вот так. - Плотный сотворил из своих ручищ выразительный международный жест. - Знаю, что с людьми работать - кошмар, они ведь забирают энергию, вампиры, чтоб их. И еще. У нас здесь не военные действия, задания обсуждаются и даже оспариваются. Но если уж взялся за гуж...
- Нам предлагают чересчур сложные многоходовые комбинации, а в витиеватых системах слишком велика вероятность облома. Всякие попытки упрощать, или, как ты любишь выражаться, гениализировать, приводят к таким вот результатам. Прям вывод напрашивается: они сами стремятся к усложнению. И... разве вот ты всегда был в ладах с человеческой совестью?
- Да, сия область темна. Когда-то я листал их книжку: "Психология человека". Умные люди поставили на них гриф "Совершенно секретно". Авторы доказывают, что человек управляем абсолютно, нужно только искать слабости, страхи, точки зависти и ненависти. Книжка - руководство для ихних спецслужб. Правильно сделали, что засекретили. 
- К чему это ты? - Чернявый согнулся еще ниже.
- Они всерьез думают, что знают себя. И пытаются доказать другим, что сила чувств высшего порядка ничтожна.
- А ты никогда не задумывался о том, что они-то как раз до кой-чего допетривают? Не через тексты - интуитивно...
- Конечно. Как не озадачиться. Есть версия, что неким пока незнакомым нам восьмым или девятым чувством они проникают в область случайного.
- М-м-да. Голод, информационная блокада, секс, алчность, гордыня - с этими объективными явлениями они точно не разберутся никогда. А вот с тем, что пока еще неведомо нам, они, кажется, нашли точки соприкосновения. Правда, не отдают себе в этом отчета.
- Надо соединять усилия. Сам ход событий подсказывает.
- Тэорэтик.
- Да, методы еще не придуманы. Но ведь можно и без метода.
- Околонаучным тыком?
- Примерно так. Ты же креатор - тебе и решать. 
- Уж я решу. Решу...
 
...Иван стоял посреди поля. Уже смерклось, сквозь полумрак небес пока еще робко просвечивал Млечный путь. Иван возвращался к себе в Истомино, и почувствовал смертельную усталость. Под расколотым надвое дубом он проспал до самой ночи. Очнувшись, ощутил, что к нему наконец вернулось то состояние духа, в котором можно сосредоточиться, структурировать мысли и чувства. 
Итак, закон в тебе и звездное небо над тобою. Есть сошедший с ума ученик, которого пришлось нйтрализовать, и заманчивое предложение странного гостя. Есть женщина, которую ты завоевал, и девушка, которая от тебя открестилась. От первой ты сбежал, от второй, в сущности, тоже. Ноль привязанностей. Все на своих местах, впору определиться.
Оставаться чревато, вероятно, Истомино Иван посетит в последний раз в своей земной жизни. Жалко, конечно, здесь он вырос, получил интеллектуальный и витальный заряды. Теперь - вторая попытка покорения Большого Мира. Мандела прав: редкая удача. Смысла, может, немного, зато... как там сын говорит... драйвово. Во-во. Подожди немного... отдохнешь и ты. Хвост неожиданно для самого себя расхохотался - прямо-таки демоническим смехом. Истерика. Или катарсис.
Успокоившись, произнес:
- Кто-то наслаждается, кто-то тащится, кто-то обалдевает, кто-то фигеет. И всем, что характерно, хорошо.
 
- ...Почему, душечка, у нас мальчики всегда налево, а девочки - направо? На дороге ведь наоборот - именно девочкам предлагают рискнуть жизнью и идти через проезжую часть, налево...
- Разве риск - не дело мальчиков?
- Они слишком эгоистичны. И сами от этого страдают. Все самоутверждаются, пиписьками меряются - вечные дети.
- Бабы тоже разные бывают. Иные - прям унтеры в юбках.
- Это от недостатка нормальных мужиков. Кому-то надо нести этот крест...
Две женщины, кажется, нашли общий язык. Алена сама пришла к Рите - и та с радостию приняла девушку. До этого часа они не единожды видели одна другую, райцентр ведь маленький, но знакомы не были. Минута - и они уже закадычные подруги.
- Ты не представляешь себе, душечка, - искренится Маргарита, - что такое, когда замуж уже поздно, а сдохнуть рано. Ночами - слезы о двух абортах, сделанных по наивной глупости. Как ты думаешь: это грех?
- Я не знаю, Ритусь. Врачи говорят одно, батюшки - другое.
- Пробовала ходить в церковь, исповедаться. Ну, что ли карму снять. Представляешь: он начал расспрашивать подробности. Зачем?
- Ну, наверное для тех миров они важны. Ведь священник, насколько я понимаю, лишь связующее звено.
- Вот именно. А мне еще в этом мире пожить хочется, и без звеньев.
- Аналогично.
- Что ж у нас такие судьбы-то...  - Рита приобняла Алену, стала гладить ее, между прочим, пышные волосы: - С детства слышала: не родись красивой. Не верила. Дуреха.
- Эх! Мне б хотя бы чуточку твоей красоты...
- Была б моя воля, дитятко, я б тебе всю отдала, или... ну, половину - точно.
- Да. На половину - согласна. - Женщины рассмеялись.
- Знаешь, - тихо произнесла Маргарита, - у меня такое чувство, будто Иван совершил что-то такое страшное.
- Вот ведь... и у меня - тоже. Но не убил же. Он, кажется, не из тех, кто способен убивать.
- То ли он кого-то предал, то ли его подставили. Иван и без того весь в себе, а теперь прямо как в броню заковался.
- Как ты думаешь: он вернется?
- К себе прежнему - уже никогда. 
 
 
Недостижимое
 
Снова учительница и ученик тет-а-тет. Ваня остался после уроков, дабы спросить о повести братьев Стругацких "Улитка на склоне". Библиографическая редкость, дефицит, но Фрау, оказывается, читала. У Ивана вопрос: почему в повести нет положительного героя? И еще вопрос: получается, там все будто прокляты. Недостает выхода и входа, да и вообще - и Кандид, и Перец на самом деле навеки потеряли то, что ищут, но не могут с данным фактом примириться. На одной планете существуют две... планеты. Вот такая глобальная шизофрения.
- Что то не дружит, Марта Францевна, текст с принципами социалистического реализма.
- Сам принцип неплох, ведь в его основе - правда во всех ее проявлениях. И поверь: социализм в конце концов победит даже в капстранах. Дело не в методе, а в том, что есть писатели одаренные и малоталантливые. Вот только бесталанных писателей не бывает, хотя бы горсточка искры божией есть во всяком. А ты не задумывался, к какому жанру относится повесть?
- Фантастика, конечно.
- Не только. На самом деле, это фантастическая... поэма. Написана, правда, белым стихом. 
- Но разве... так можно? Ну, поэзия без стихов.
- Конечно. Пример лежит недалеко: "Мертвые души". "Мастер и Маргарита" - тоже поэтическая вещь. Читал "Мастера"?
- Не-а.
- Счастливый. Тебе еще предстоит впервые открыть эту книгу. Тоже, кстати, фантастика. Там, правда, демоническая фабула. Зато - поэзия потрясающей силы. Эпиграф из фантастической поэмы Гете о... впрочем, мы это проходили, ты знаешь. Булгакова - он написал "Мастера" - я считаю более великим, нежели Стругацкие. Впрочем, это дело моего вкуса. Да... "Улитка", мне думается, замечательное поэтическое произведение, и в нем два лирических героя. Но ведь и авторов тоже два. А кто тебе симпатичнее: Кандид или Перец?
- Кандид. Жалко его, он же потерял Наву. И он герой, а не хлюпик. А Перец, хотя сам безвольный и скучный, вдруг становится директором... ну, как нашего леспромхоза.
- А мне жалко обоих. В равной мере. Они несчастны тем, что все что им надо уже имеют, а желают ненужного им. И, кстати, про социалистический реализм. Данного метода придерживаются наши современники: Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Чингиз Айтматов. И все они - замечательно талантливые писатели. Русская литература сохраняет свой высокий статус в мире прежде всего оттого, что авторы не только продолжают традиции психологизма, то есть, исследуют душу человека, но и развивают те линии, которые шли от Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова. Социалистический реализм возник не из пустоты, это продолжении магистрального пути русской литературы.
- Кажется, Сталин называл писателями инженерами человеческих душ.
- Сталин... - Немка на несколько мгновений ушла в себя. На самом деле, на это имя наложено табу, Сталина будто не было. Хотя, фотокарточка Сталина на лобовом стекле каждого грузовика в леспромхозе. Как икона дорожная... - Пожалуй, инженер в душе не разберется. Исследователь души: так, по-моему, вернее...
Фрау на уроках литературы немало рассказывает о творчестве современных литераторов, хотя, в школьной программе их нет. А на немецком читает наизусть фрагменты "Фауста", демонстрируя красоту "фашистского" языка. О Стругацких, впрочем, ни разу не говорила, да, собственно, школьники и так проглатывают фантастику и детективы на ура. Любые, без разбору. В сельской библиотеке беллетристика потрепана и перетрепана, а в классике зачастую и муха не... ну, нечитабельна она, короче. Современников - и то больше читают.
Стругацкие - Иваново открытие. За интересными сюжетами он разглядел глубину. Одноклассники от "Улитки" плюются, ведь там нет космолетов и межпланетных войн. Хвост даже удивился, обнаружив, что фантастика может быть серьезной литературой. Впрочем, к философии Иван пришел через Вольтера, так же открытого в выпускном классе, не без подачи Фрау. Позже он узнал, что в царской России вольтерианство называли "французской заразой". А еще позже Хвост осознал, что гораздо больше ему все же дали диалоги с Фрау.
- Марта Францевна, ведь у наших писателей есть положительные герои, идеалы и благородные цели. А по Стругацким вообще выходит так, что мы все - дураки, живущие запросто так.
- Так оно и есть на самом деле, чего, Ваня, скрывать. Но из этого не следует, что вовсе нужно пытаться возвыситься над обыденным. Скажу банальное: душа человеческая есть потемки.
- А вот есть такая наука, которая душу изучает?
- По идее, психология. Но на самом деле эта наука занимается так называемой высшей нервной деятельностью. Психиатрия лечит душевные заболевания. А изучает душу разве что искусство. Только ненаучными методами.
- А социалистический реализм - научный метод?
- Нет, конечно. Это всего лишь один из способов сделать мир лучше. Наша жизнь меняется в зависимости от того, КАК мы хотим жить. Если нам будут талдычить: "Советский Союз - это плохо, Советский Союз - империя зла...", мы в это поверим. И станем громить и уничтожать, а не выдумывать и строить. Именно для того и предназначен метод социалистического реализма, чтобы осознанно созидать. Осознавая, кстати, свои ошибки.
- Разве ж мы ошибаемся?
- Мы живые люди. И наша сила в том, что мы учимся учиться на своих оплошностях - особенно трагичных.
- А если не научимся?
- Вот это - беда...
 
Придя в свое Истомино, Иван в первую руку пошел на болото - проверить, не осталось ли каких неубранных следов. Нормальное поведение преступника, инстинкт самосохранения. Некоторые следы были найдены - что разрушило последние надежды на галлюцинации, вероятно, навеянные Манделой - и удачно ликвидированы. А на обратном пути вновь завернул на кладбище. Ноги сами привели к могиле Фрау.
- Здравствуйте, любезная Марта Францевна. - Доложил Иван каким-то ерническим тоном. - У вас здесь почет и прочее, а кто-то гниет просто так.
Помолчал. Представил, что бы она ответила. Нет - не ответит. По крайней мере, в этой реальности.
- Итак, - продолжил Хвост монолог, - вы учили нас учиться на своих ошибках. Только, простите бога ради, не уточнили, как это делать. Тем паче так и не выяснили мы, каким таким способом отличить ошибку от верного действа. И вообще... природа построена на ошибках. Если бы не возникало мутаций, вся жизнь на этой планете - в тартарары. Иные ошибки, как показала практика, могут быть гениальны. Одно действо на миллиард, и - оп-ля! - ход истории изменен. И еще...
Из леса донесся отчаянный крик выпи. Стало жутковато и аж больно от одиночества. Хвастов упал возле могильного холмика свернулся калачиком и разрыдался.
 
...Когда Иван шагал сельской улицей, в щель на него глядела старуха. Проводя человека взглядом, она проворчала:
- Ходить все. Тэорэтик. Хоть бы раз поинтересовался, как тута люди живуть. Ни разу никому не помог, хоть дрова поколоть. Сыч.Выйдет тебе еще это боком... 
 
 
Искушение искусителя
 
Вот уж нежданчик: на берегу реки сидят двое. Чего неожиданного? Это Алена и... ну, тот чернявый гражданин, который отзывается на "Манделу". Только что у них шла горячая дискуссия, почти перепалка, грозящая перейти в рукоприкладство. Если б кто-нибудь со стороны наблюдал, не вникая в смысл слов, подумал бы: муж и жена – один сатана! Теперь устали, выдохлись. Чернявый пытается оправдываться:
- Обычная практика. Людям необходима встряска, иначе они закисают и превращаются в говорящих и двигающихся овощей. Между прочем, у вас был такой ученый, Тойнби, который придумал теорию вызова.
- Читала. - Алена наконец отдышалась. - Там говорится о цивилизациях, а не о конкретных людях. Ты бы еще Иова вспомнил.
- К несчастью не дока я в этих ваших священных писаниях. А труды ученых, признаться, люблю. И ученых люблю тоже - как специалистов, конечно, а не как людей. Прикольные они.
- Ученые эгоисты - это да. Но они как дети - наивные и ранимые. 
- Ну знаешь... эти дети на вашей веселой планете такого понавыкидывали! Уж прикололись, мама не горюй. И не надо уповать на их якобы детскость. В Освенциме или на Моруроа они показали весь свой этот эгоизм. Да ради истины они готовы...
- А вот не надо обобщать. "Ученые" - абстракция. Есть конкретные исследователи, готовые чем-то жертвовать. Многие клали на алтарь науки свои жизни.
- И все-таки больше - чужих.
- Иван - философ.
- Ты хочешь сказать, мыслители безобидны. Молодец. Да ваш этот Карл Маркс своими идеями покосил народу больше, чем все эпидемии Земли вместе взятые.  
- Хватит увиливать. Так ты оставишь Иванову душу в покое - или как?
Алена уставилась на оппонента как училка на нашкодившего первоклашку. После нехилой паузы покрасневший Мандела выдавил:
- Знаешь... ведь я тоже в некотором роде ученый. И знаю, что хвосты собаками не крутят. 
- А вот бога не боишься?
- Только дураки не боятся. Что, впрочем, не мешает грешить и умным.
- Хорошо... А ты возьми... мою душу. Стой-стой! Не смейся. Да, я, немногого стою, но... в конце концов, какая тебе разница. Молчи. Я на всякое способна, у меня потенциал. Ну, так жизнь сложилась, что... а если надо - могу и на преступление пойти. Легко. Ты Иванову душу-то оставь... и-и-и... в конце концов, я женщина, могу разные услуги оказывать, если что...
- А вот, что душечка. - Резко ответствовал Мандела. - Если у нас все неподецки, задам тебе вопрос. Слушай внимательно: задаю. У тебя неизлечимо больная мать, доставшая тебя своим дурным характером. Чисто теоретически: ты могла бы ради Ивана маму родную не пожалеть? Она ведь и сама в это мире измучилась, и переживает, болезная, что и тебе жизни не дает...
- Но...
- Без "но". Тебе достается все. Что ты ни пожелаешь. В том числе до конца своих дней Иван будет твоим. Без остатка. И я знаю твои чаяния. Ты совершишь очумелую научную карьеру, войдешь в пантеон великих. И все такое.
- Да уж... ну ты чмо.
- Часто слышу нечто подобное. А обществу между тем кто-то должен мешать. Знаешь... мы уж по-свойски. Без всяких этих... 
  Алена гомерически рассмеялась. Это была не истерика - скорее, тот хохот, которым ошеломили агрессоров защитники осажденной крепости, которым нечего уже было отдавать. Успокоившись, смахнув слезы, девушка вопросила:
- А можно встречное предложение?
- Ну-у-у... валяй.
- Сначала вопрос. Здесь вот, в чем дело. Ты считаешь себя представителем высшей расы, имеющим право чужими руками убивать людей?
- Совсем не так. Я-а-а... А вот не знаю. Но я переживаю за всех вас - чес-слово. Иногда до боли.
- Молодец. Душа, значит, болит за человечество. Как говаривал классик, в отвлеченной любви к человечеству любишь всегда одного лишь себя. Так вот, друг мой ситный. У меня все есть. Все, чего я хочу. Я люблю. И точка - большего мне не надо. А предложение вот, какое. Ты меня убиваешь - и забираешь мою душу. Просто так - без всяких этих твоих... преференций. Понятно?
- Ну и дура же ты.
- Так и знала, что ты просто мающийся от непоймичего позер, да к тому же - неудачник. Тебя там в твоем мире держат за нуль без палочки, и ты свои комплексы вымещаешь на том, что искушаешь людей. Опыты ставишь, исследователь задворок человеческих душ. Тебе прикольненько наблюдать суету нашего муравейника. А мне думается, приятель, без людей ты был бы полное... - Интеллигентная Алена обозвала Манделу нехорошим матерным словом.
- Все не так, душечка. - Однако, Мандела помрачнел.
- "Черный человек" - это про тебя?
- Знаешь, давай не...
- Давай не увиливать. Ты мою подноготную прознал, теперь моя очередь. Так что давай - убивай. Хочешь - утопи. Или придуши. Знаю, знаю: умеешь убивать, тебе это нравится - отнимать жизнь. Но всегда хочешь, чтобы в твоих маниакальных потугах участвовали эти мерзкие людишки. Маргарита помогла тебя найти - это было трудно - и сие означает, что мы тоже кой-на что способны. А уж если тебя зацепили, изволь вести себя достойно. Высокоорганизованное существо, блин.
- Алена, душечка... ты, мне кажется, пересекла черту доз...
- К чёрту эта твоя черта. - Дискуссия снова облекла форму импульсивной ругани. - Ты не умеешь созидать, ты только разрушаешь – в этом твоя проблема. Наносишь раны – и любуешься результатом. А личная твоя беда в том, что ты бездарь, за что и мстишь Вселенной, демиург хренов. 
- Вот падла буду - щас тебя прибью.
- Ну, я, собственно, об этом и прошу. Шлепни, душу забери - и пользуй.
- Ладно! Стоп. Хорошо... я подумаю...
 
...Иван сидел в красном углу отчего дома. Какое-то непонятное светлое предчувствие – будто что-то важное произойдет прямо сейчас – распирало изнутри. Только что он выдернул крюк из матицы, хотя пришлось изрядно и потрудиться. Хвастов был полон решимости. Только – на что?
 















РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В ТАЙГЕ

Умные люди — орудие в руках у дурных.

Уильям Хэзлитт

Родился и вырос я в Ельце, стотысячном городе, который рассекает на Инь и Ян прекрасная Быстрая Сосна. Я люблю те места, но, как и многие, по молодости лет особых перспектив в нем не видел. Так же как не наблюдали в Ельце своего будущего великие Бунин, Пришвин и Хренников. Еще в седьмом классе первой школы — той самой гимназии, в которой когда-то преподавал Василий Розанов, я решил стать врачом. И это мне удалось: я поступил в медицинский институт Российского университета дружбы народов, что во граде Москве. Учиться было легко, ибо я с седьмого класса целенаправленно постигал хитрые науки, в той или иной степени связанные с человеческим организмом. Трудно было с трудоустройством: парень я из глубинки, а хорошие места в этом мире достаются разве блатным.
Пробовал трудится участковым врачом в поликлинике, ютясь по съемным углам. Еще в универе познакомились с землячкой, тоже из Липецкой области, из городка Данков; Света училась на филолога. Разбегались, вновь сходились, но наконец все же решили попытаться создать семью, тем более что между нами все же была симпатия. Но для полноценного соединения нужна была основа, которая суть есть деньги и гнездо. И здесь подвернулась верная халтура: одной крупной добывающей компании понадобился доктор — на далекое месторождение, затерянное в тундре. Согласно контракта, через год я имел право соскочить, вернувшись куда хочу, а денег хватило бы на ипотечный старт с лихвой.
Что ж: год — это как в армии, а Света поклялась, что дождется.
Из Нерюнгри лететь пришлось с вахтовиками, суровыми молчаливыми дядьками, источающими перегар. Когда наша вертушка сильно ударилась оземь, я подумал, прилетели. Оказалось, состоялась жесткая посадка, в результате которой воздушное судно сильно искорежилось и потеряло летные. Старший летчик, сообщив, что мы все в рубашках родились, удрученно заявил:
- Ребят, нас никто здесь искать ни хрена не будет, ибо наш полет был несанкционированным, а само месторождение левое, незаконное. Кто хочет выжить — давайте уж выбираться в пешем порядке.
Как видно, народ попался опытный, прожженный. Грязно выругавшись, ребятня принялась собираться в поход. Положение усугубили два обстоятельства. Первое: перед отправкой у всех отобрали и документы, и гаджеты, и вообще все личное имущество, так что невозможно было даже установить наше местоположение, не говоря уже о связи. Бортовая рация не работала в принципе, так что оказались мы в информационном анусе. Второе: у нас почти не было провизии, ибо на борт погрузили явно ненужное нам теперь буровое оборудование.
В тундре царила поздняя осень, чреватая заморозками, зато обильная ягодами. Ну, что ж... командир падшего воздушного судна подбодрил нас крепким словом — и мы отправились искать спасение.
Уже на второй день я понял: добрая половина вахтовиков — гопота, эдакие ушкуйники удачи. Эти люди установили иерархию, в которой наметились тузы и шестерки, причем, я выстроился крайне близко к концу. Начитавшись в детстве книжек, я знал: в таких экспедициях одни пожирают других — такова стратегия выживания. Я в момент катастрофы был пухленьким, наверное, аппетитным, и гастрономические взгляды тузов наводили меня на мысль о том, что медик им явно не нужен. 
В общем, на вторую же ночь я отважно бежал, предусмотрительно прихватив и без того скудные еды. Чтоб меня не нагнали, двое суток я потратил на петляние то на Восток, то на Север, то во все стороны сразу. Поверив, что у меня не уже будет хвоста, решительно двинулся на Юго-Запад, туда, где вероятнее всего встречу цивилизацию.
Хотя питание я и растягивал, через неделю все кончилось, а от всякой морошки меня уже выворачивало. К тому же я познал, что в этой стране прямых путей не бывает: приходилось обходить болота, форсировать ручьи и реки, преодолевать кряжи. Когда в очередной раз оказывался на высоте, оглядывал просторы и ужасался: столько пространства — и никаких признаков спасения!
Прошло еще пять дней. Или шесть, а, может быть, семь — по правде, я сбился со счета. Однажды утром, выгребшись из-под выпавшего за ночь первого снега, я отчетливо осознал, что в игре «Выживший» мне победить вряд ли — и запаниковал. Я принялся беспорядочно бегать вокруг скарба, истерически взвизгивая, и по счастью зима подарила открытие: с Запада на Восток шла колея. А ведь неведомое транспортное средство ночью пролетело всего в паре метров от меня, и я не услышал! Я не автомобилист и неспособен по следу протекторов прочитать направление. Повинуясь интуиции, часа через два я выбрел к человеческому жилью. Это был целый поселок, напоминающий аккуратненький германский концлагерь. Когда я вошел на улицу, меня обступила толпа. Люди смотрели на меня с улыбками на устах и с глубокой скорбью в глазах. Я не ожидал, что успел почти что потерять человеческий облик — борьба за существование здорово обтрепала и истощила мое существо.
Меня занесло в тундряной рай. Его они называют: «Антисколково». А населяют этот компактный мирок русские доброжелательные, образованные и культурные люди. Я сразу же понял, куда с улиц больших российских городов делась интеллигентная оппозиция: весь креативный класс — или, как минимум, львиную его долю — сослали в такие вот поселения, коих, подозреваю я теперь, более одного.
Антисколковским планктоном являются преимущественно айтишники, но встречаются среди них и ученые. Всех объединяет одно: эти несчастные счастливцы в свое время работали на разные правительственные проекты, имели доступ к секретной информации высшей степени, а потом разочаровались в системе и правящем режиме. Свалить за кордон им не дозволено, зато эдакое НИИВСЕГОНАСВЕТЕ нового тысячелетия позволяло как минимум оставаться духовно свободными людьми.
Они продолжают трудиться во благо Отечества: выполняют заказы по взлому серверов стран противоположного лагеря, подрыву банковских систем, добыче деликатной информации о частной жизни персон. Эти своеобразные опричники цифровой эпохи продолжают верно служить царю-батюшке в обмен на… ну, если не преференции – так некоторую относительную свободу.
С этими людьми было интересно общаться, тем более им недоставало врачей. Как, впрочем, уборщиц, поваров, парикмахеров и прочих обслуживающих лиц. Действительно, думал я, откуда они берут слуг? Вскоре мне потихонечку стала открываться странная истина.
Мне удалось познакомиться с правителем Антисколкова Медием Двенадцатым. Встреча случилась с глазу на глаз. Мне сразу бросилась в глаза тысячелетняя грусть во вроде бы нееврейских глазах. Медий Двенадцатый рассказал, что правителя у них выбирают самым что ни на есть демократическим путем: через рейтинги. Каждый обитатель рая имеет персональный рейтинг, определяемый электронным голосованием. Предыдущие одиннадцать Медиев менялись через два-три месяца, и в правителях теоретически мог побывать каждый антисколковец. Но Медий Двенадцатый правит уже четвертый год.
- Да, - сетовал Медий, - ученые — народ суеверный, никто не хочет быть Тринадцатым. Но здесь еще один, видите ли, аспект. Одиннадцать моих предшественников почему-то плохо кончили. Они спивались, вешались, убегали в тундру, сходили с ума, сжигая свои офисы. Это загадка. И по правде говоря, мой рейтинг давно упал, ибо я тут всех достал.
- Оба-на... - Сказал я искренне.
- Понимаете ли, Григорий... - Забыл сообщить, что меня прозывают Гришей. - Люди боятся стать и лидерами рейтинга, и изгоями. Народ предпочитает быть серенькой массой, это как в армейском строю: что первый, что последний — все одно крайний. И в результате наш мир спекается, наши айтишники перестали производить гениальные идеи, а только озабочены рейтингом, вот ведь какие пироги. Разве мог я представить, что окажусь на верхушке иерархии, в которой все стремятся затеряться в середине!
Тут-то я понял, почему здесь все такие глупоулыбчивые и вежливые. Они опасаются выделиться, предпочитая быть абсолютным миддлом. Я заявил:
- Я полагаю, выход всегда там где вход.
- Что вы имеете в виду, Григорий?
- Стоит лишь только понять, в какой момент все пошло не так. Вернуться на исходную точку и пойти другим путем.
- Из вас вышел бы неплохой теоретик. Но у нас, кажется, пройдена точка невозврата. Мои пиарщики и аналитики выстраивают липовые рейтинги, все вынуждены юлить, клеветать и обманывать. Теперешние рейтинги — чистая лажа с накрутками, в атмосфере лжи не рождается правда. 
- О, господи...
- Если бы только бог... Здесь, похоже, иные силы правят бал.
- Уважаемый Медий Двенадцатый! - Произнес я торжественно. - А вы... удерите. На что вам весь этот стресс...
- Какой же вы... наивный. Разве можно от себя-то, родного, убежать.
Мне захотелось утешить этого разнесчастного человека:
- Миллионы... нет — миллиарды вам завидуют. Вы можете творить любые сумасбродства, выкабениваться и выкаблучиваться, выкидывать коленца, затевать отвратительные скандалы и всё такое. Вам простят что угодно, да к тому же вырастет индекс упоминания. Какая завидная судьба!
- Эх вы... - Прервал мою тираду тиран. - Вы еще не зарегистрировались в нашей социальной сети и не включились в эту игру за рейтинг, поэтому и столь наивны. Включитесь в игру – тогда поймете, насколько все непросто. С высоты положения при посредстве приложений не опускаются по чуть-чуть, а падают до плинтуса и ниже. Итак...
- Дозвольте мне, ваше высокорейтингье, еще чуток оглядеться, да к тому же я покамест не достоин...
...С каждым новым днем я все больше сочувствовал этим глубокоинтеллектуальным идиотам. Они поневоле превратились в свои же маски. Вымученные улыбки, боязнь выругаться матом, косо на кого-либо посмотреть, случайно кого-то толкнуть. То есть люди перестали быть самими собой. Они не злословят, не воруют, не дебоширят, не фашиствуют. Прям Европа какая-то.
И все же в этом мирке были свои нонконформисты. Сошлись мы с дворником Васей, который не стесняется в выражениях, бухает и даже курит самосад в неположенных местах. Зато он чисто метет дорожки, старательно разгребает сугробы, мечет бисер, в общем, на своем месте человек.
- Я тоже в свое время был айтишником и карьеристом, - Признавался мне подвыпивший Вася, - Но как-то меня торкнуло: а на...а мне вся эта ..... ..... .....? 
- Вот ты скажи, приятель... - Мы общались с Васей запанибратски. - Здесь все же тюрьма — или что...
- Ну, ты, Гриня, чудак. Ты тут вертухаев видал?
- Да кто вас знает. Может, ваше это Антисколково начинено системами скрытого видеонаблюдения. Все-таки двадцать первый век.
- Тут гении собрались, чувак. Они не то что любую систему обойдут — сами кого угодно пронаблюдают и оцифруют — хоть маму родную.
Вася не отличается знатным экстерьером, но, по его словам, у него не возникает особых проблем в близком общении с местными женщинами. Хотя, может это и самопиар. Дамы Антисколкова — тема особенная. Большинство из них — своеобразные декабристки, отправившиеся за мужьями в тьмутаракань из чистого супружеского долга. Но встречаются и ученые жены (подобные ученым мужьям), зацикленные на науке и высоких технологиях. Вот они-то и Васины клиентки – неизъяснимый кайф получают дамы от близкого общения с простолюдином (опять же, если Вася не заливает).
Хотя, как я заметил, интеллектуалы в Антисколкове недалеко ушли от плебса. Никакой духовной жизни, умных нон-фикшн книжек и артхаусного кино. Одна только борьба за рейтинг. Но, замечу, оставшись наедине с собой, отрываются тут все: винная лавка имеет немаленький оборот.
Я спрашивал Васю: нафига ему эта резервация, ведь гетте же. Дворник рассудил:
- Они создали здесь квазирасею, ну, что-то типа Рублевки. Им думается, что это они отгородились от всей державы, а, может, и всего мира. Идеалисты.
- Почему «они»? - Разумно спросил я: - Разве ты не был с ними...
- Я и сейчас с ними, разве ты не приметил?
- ПОД ними.
- Я на земле стою, вот.
- По-моему, у вас здесь кастовое общество.
- Похоже, Гриня, что тебе это претит.
- Пока, Вась, признаться, не знаю.
- Да-да. В мире, который делится на чайники, сковородки, кастрюли, сотейники и самовары, непросто оставаться человеком...
В старину люди жили страхом божьим: люди верили в кару за нехорошие поступки и в благодать — за хорошие. Сейчас бога заменила социальная сеть: какой свой образ ты человечеству представишь, таким и будет воздаяние. Поэтому Вася все же изрек истину, обронив:
- Оставаясь на дне, я не напрягаюсь и не парюсь. А значит, мне не надо снимать напряжение и отпариваться. 
Полагаю, Вася неправ. Это имбицилы не напрягаются, им везде в кайф. А для того, чтобы хоть чего-то достичь в нашей жизни, надо именно что париться.      
Да все бы хорошо, но настал для меня, как они там выражаются, хэдлайн. Я или должен был принять их не очень-то забавную игру в рейтинги, или покинуть Антисколково навсегда. Во мне теснились противоречивые чувства. Как врач, я себя в этом кластере нашел бы. И, возможно, со временем перетянул бы сюда Свету. Но как-то, что ли, стремно было вливаться в эту субстанцию.
На Запад, как мне сказали, идти бесполезно: там нет жизни, а только одна дикость. А на Восток простирается территория, облюбованная странными общностями. Ближайшие соседи — так называемые «путиноиды». Интеллектуалы отзывались о них в пренебрежительном тоне, но не в оскорбительном. По их мнению, в той стране живет народ с запудренными мозгами, не умеющий думать своей головой.
В Америке есть Силиконовая долина. Здесь я нарвался на Самоварную долину. В последний раз увидев Медия Двенадцатого, я принял окончательное решение: лучше уж грудь в кустах — чем... Я же медик, от меня человек не скроет, что он накрепко подсел на психостимуляторы с антидепрессантами. Медий Крайний производил впечатление человека, глаза которого уже заслонила петля. Кто там у них следующий по рейтингу... Антисколковский правитель многосмысленно произнес:
- Вы, Григорий, когда-то пошли не в ту сторону. А, впрочем, это уже неважно. 
Не скрою: когда я покидал это самооглядное благообразие, ждал, что вот сейчас из-за бугра вылезет блюститель и на хрен меня пристрелит за попытку к бегству. Но никого не возникло. Похоже, айтишный рай действительно доброволен.
Мне не жалко этих людей Самоварной долины. Они наверняка понимают, что их существование — лишь форма шарашки. В конце концов, они служат стране и ей нужны, а, значит, небесполезны. В отличие, кстати, от меня.
 Над Севером царила полярная ночь. Наслаждаясь картинами полярного сияния, я размышлял... нет — вовсе не о сущем, а о том, как добраться до человеческого жилья. В один из коротких просветов наткнулся я на останки людей, обглоданные диким зверьем. По лохмотьям верхней одежды я понял: это мои стрёмные попутчики, с которыми мне довелось потерпеть катастрофу. Их комедия была финита. Трудно было понять, что там промеж ними произошло, воображение могло нарисовать любые ужасы. Однако, факт: порою полезно оторваться от коллектива.
А может то были вовсе не они, а какая-нибудь другая вахта; форма одежды едина ведь для всех работников корпорации. Вот сидит себе во граде Лондоне сытый русскоязычный инородец-олигарх, искренне переживает за турнирное положение футбольной команды, которую он давеча прикупил, и вовсе не думает о судьбе своих муравьишек-нефтяников, газовиков, шахтеров, сталеваров. А может владельца заводов, газет и стометровых яхт, как того же Наполеона, волнует лишь геморрой. Не в этом суть: он оторван от этой земли, от этой страны, от этого народа. А, значит, человек потерял корни.
Путиноиды оказались не такими уж страшными людьми. Проживают они в довольно плотно сгрудившихся хуторах, и каждый дом представляет собой маленькую крепость. Ихнее благолепие обслуживает разный непонятно откуда взявшийся сброд, ютящийся в убогих землянках. По внешности рабов можно служить о том, что Расея – отменная тюрьма народов, где толерантность принято проявлять с иным окончанием. Впрочем, путиноиды к обслуживающему персоналу милосердны и внимательны, похмеляют и лечат таковых, а тако же щедро делятся объедками со своего барского стола. Жаль, среди пуниноидов и без меня шибко много врачей, так что моя профкомпетентность в Единороссии оказалась некстати.
Да: себя эти люди обзывают единороссами, своих же оппонентов из Антисколкова нарекли «андроидами». Степан Степаныч, милый старик, меня приютивший, искренне считает, что андроиды — не люди вовсе, а функции. Якобы у обитателей в общем-то милой Самоварной долины человеческое вымещается цифровым, что в конечном итоге доведет высоколобых умников до ручки. Андроиды впустили в себя информационные технологии и закончится у них тем, что станут они высокоинтеллектуальными суррогатами людей.
Народ Единороссии особенный. Его составляют бывшие врачи (впрочем, сие я уже отметил), педагоги высшей школы, начальники производств, депутаты, руководящие кадры жилищно-коммунальной сферы, но в основном — чиновники федерального и муниципального уровней. Всех объединяет одно: коррупция. Мой Степан Степаныч — бывший глава районной управы. Район при нем занимал призовые места по благоустройству и другим видам благодати, но человека однажды подло поймали на откате. По мнению моего благодетеля, его подставили конкуренты.
Царю-батюшке нашему, сидящему в... тьфу-чуть не написал: «в тюрьме» — в Кремле, конечно — видите ли, приспичило бороться с вековой нашей традицией: мздоимством и казнокрадством. Забыл видно на старости лет, что вельможи у нас завсегда НА КОРМЛЕНИИ. Ну, какая только вожжа под хвост не попадет. Правитель Расеи то и дело талдыкал: «Не вижу посадок. Где посадки...» Кстати, Степан Степаныч именно что на посадках и погорел: на районе сажали деревья, и органы выяснили, что каждый саженец при себестоимости в тыщу рублей бюджету обходится в миллион. А еще управские умники азиатских дворников захватили в рабы и присваивали их заработок, а еще обложили малый бизнес мздой, а еще... впрочем, зачем мне раскрывать схемы, о которых вы и так знаете.   
Единороссы-путиноиды продолжают считать себя членами партии комму... пардон, единых россиян. То есть, многие из них и взаправду были когда-то коммунистами, но дело же не в названии: Партия Власти у нас завсегда одна, она есть наш рулевой, руководящая и направляющая сила, а стучать надо больше. Ну, это излюбленная шутка Степана Степаныча.
- А как же органы? - Спросил я как-то Степана Стапаныча. - Здесь что-то я не вижу бывших милиционеров, полицейских, сотрудников госбезопасности, службы боярской охраны и национальной гвардии. Неужто десница царская их не коснулась? Или руки у национального лидера коротки...
- Ты, юноша пылкий со взором горящим, шибко прыткий. - Ответствовал старец. - Они прибывают в сей суровый край большими этапами. Но очень скоро переходят в стан одержимых, сбиваются в банды на колобродят там-сям. Силовики, одним словом.
Я задал наивный вопрос (ибо понял, что в обмен на приют я обязан расплачиваться глуповатостью):
- Так может быть они и на вас нападают?
- Случается... - Туманно ответствовал мой благодетель. - У них не хватает женщин. Но мы умеем давать отпор...
Каждый хутор в Новороссии — своеобразный редут, начиненный оборонительными средствами. Эдакое ковсемунедоверие, помноженное на паранойю и возведенное в степень зазнайства — фирменный знак здешнего истеблишмента. Было у меня подозрение, что разобщение единороссов ни к чему хорошему не приведет, и оно... впрочем, всему — свой порядок.
Дотошные спросят: какой же политический строй царит в Единороссии? Отвечу: сатрапия. Но, поскольку колонисты Центру не нужны, де факто здесь рулит анархия, которая суть есть мать порядка. Экономически единороссы не бедствуют: скупают у аборигенов оленьи рога и тайком переправляют в Китай. А еще контролируют нелегальный трафик алкоголя, табака и еще каких-то веществ не слишком понятного назначения. Оружие, которго в Единороссии в достатке, выполняет функцию усмирения, ибо по их мнению пистолеты, автоматы и пулеметы — те самые столпы, на которых зиждется покой общества.
Степан Стапаныч любит хвалиться — такова его слабость. Но, поскольку с такими личностями, как с дикими зверьми, не стоит делать резких движений, вопросы о том, где его семья, почему он столь неопрятен, зачем ему столько явно ненужного барахла, я предпочитал не задавать. Еще одно любимое выражение Степана Степаныча: «У меня в поселке приятелей нет». Даже слепой заметит: эти люди не дружат в принципе. Полагаю, это — богатый жизненный опыт, подсказывающий, что доверять не стоит не то что другим, а в некоторых случаях и самому себе.
По моему скромному разумения, Единороссия не шибко отличается от Большой России. Везде — одно и тоже: аквариум и взаимное недоверие, в результате большие рыбы обжираются и дохнут от гниения изнутри, меленькие же вынуждены прятаться в водорослях и непрестанно трястись. И по поводу «путиноидов». Здесь крайне редко поминают верховного правителя, да и то далеко не радужных цветах (прошу понять не в педерастическом смысле). Сдается мне, стихийно эти люди противятся культу какой-то там личности, ибо каждый из них мысленно мнит себя по только стечению злых обстоятельств несостоявшейся верхушкой пирамиды.
Постепенно стало в меня вкрадываться подозрение: может быть, я нужен Степану Степанычу не только как собеседник? Воображение рисовало разные развязки... вот своих рабов они как-то сюда заманили! Я познакомился с одним из них, кличка которого звучит очень странно; Миша два процента. Раб не особо распространяется о своем прошлом, но сдается мне, он тоже когда-то был каким-нибудь завалящим чинушей, скорее всего, бравшим за свои услуги пресловутые проценты. Уж не знаю почему, но собратья по дну единоросского общества относятся к этому человеку с особенным презрением. Миша два процента очень даже уютно оборудовал свою землянку, и это напоминает старую сказку про премудрого пескаря. Туда даже проведено электричество и есть телевизор, принимающий два федеральных канала. Правда, и в данном случае меня не миновало сомнение: не заманил ли Миша два процента меня в свою нору ради чего-то глубоко личного? По крайней мере, солидного вида омега глядел на меня как-то сально. У Миши два процента тоже есть свое кредо: дно — лучшая позиция для опоры. Похоже, во всех системах шестерки одним гуталином мазаны, ведь Миша мало чем отличается от того же Васи из Самоварной долины. Правда, неясно, куда это «два процента» собрался оттолкнуться.
Моя путиноидная нить оборвалась слишком быстро. Однажды темным утром со всех сторон поселения стала доноситься беспорядочная стрельба. Степан Степаныч остался невозмутим: сам вооружился калашом и маузером, мне же выдал охотничий винчестер, приказав занять позицию у кухонного окна. В полумраке я видел мятущиеся тени и думал: неужто и впрямь по ним придется палить? Степан Степаныч меня подбодрил:
- Не ссы, отобьемся, Григорий!
И старик лукаво подмигнул. Я глупо улыбнулся в ответ, изобразив мину в стиле: «Степаныч, все будет чики-чики!» Старик оставил меня в покое. И что-то меня переклинило. Отворив створку, я выскочил наружу — и без винчестера, зато с полотенцем в руке направился к мрачным людям. Я думал, Степаныч меня пристрелит, но этого не случилось. Я полагал, меня прибьют одержимые, но и они этого не сделали. Спасибо ангелу, который не поторопился меня похоронить. Старик даже не проклял меня из своего укрытия. Полагаю, я его здорово подставил, ибо злодеи скорее всего пролезли в кухонное окно. Но мне Степаныча не жалко.
...Мне пришлось пройти сквозь несколько проверочных сит — надо было доказать, что я не засланный казачок. Но как я мог объяснить спонтанность своего поступка, ежели я и сам толком не понял, зачем убег от основательного Степана Степаныча?! Да, он вовсе не агнец, но и не демон. Просто, стремный человечек с обрубленными понтами, что, наверное, крайне болезненно. Впрочем, это я сейчас пытаюсь оправдываться.
Опять наговоры: никакие они не «одержимые», а просто державники, рыцари ветров. И, кстати, андроиды с путиноидами книг не читают, а державники — очень даже. Чаадаев, Федоров, Бердяев, Зиновьев...  Десятки русских авторов, философов и сочинителей, которых они еще и обсуждают на офицерских собраниях. Русская мысль здесь штудируется до дыр.   Они убеждены в том, что спасают нашу культуру. Видимо, в этом и заключается их одержимость.
        Ихний атаман — товарищ Генерал-Майор. Мне так и не удалось узнать, как его зовут по-человечески. Живут державники в солдатских палатках, по подразделениям. Порядок — что надо, все по уставам внутренней и караульной служб. Четкие, короче, пацаны. Очень скоро я был удивлен, открыв, что в банде немало священников. Те, правда, уже потеряли благообразный имидж, да и сановниками их даже с натяжкой не назовешь, но из них получаются отменные бойцы, не знающие пощады и снисхождения. Еще бы: про то, что не мир приносит религия, но меч, говорил в свое время один известный духовный деятель.   
Державники ведут кочевой образ жизни, а таковой не требует услуг в области жилищно-коммунального хозяйства, земледелия и праздного шатания вообще. Они в перманентном боевом походе, отсюда — непомерный драйв. Эдакий манер существования отразился и на их облике: заострились скулы, сузились глаза, засмуглела кожа — практически монголо-татары.
В банде державников я оказался очень даже кстати, ибо они нуждаются в медиках. Огнестрельные и колото-резаные раны я изначально лечить не обучался, но очень скоро вошел во вкус. По крайней мере, вычищать и зашивать я научился вполне даже себе уверенно, отчего удостоился очень даже уважительного прозвища: Мясник. 
Меня стали пускать на офицерские собрания. Раньше я с литературой особо не грешил, из классики осилил разве «Каштанку» и «Муму». А здесь — сложнейшие концЭпции, философия общего дела, идеология евразийства и все такое. Я сидел дуб дубом и размышлял о том, что ежели всю эту духовную энергию перекинуть на что-нибудь действительно полезное, эти головорезы здесь такого бы наворотили! 
 Товарищ Генерал-майор тоже присутствовал на собраниях, но был немногословен. Изредка, поднимая очередную чарку, он крякал: «Ну, за истину!», «Ну, за вечность!», «Ну, за русских мальчиков», тем самым подводя промежуточный итог и переводя стрелки обсуждения на новую тему. И колесо русской сансары закручивалось вновь, звучали новые мантры, призванные спаять коллектив. 
Их девиз прост как сама голая правда: «За веру, царя и отечество!» Отечество их предало, ведь абсолютное большинство бандитов — бывшие кадровые военные расформированных министром Табуреткиным частей. Царя у нас все же нет, если судить по Конституции. А особенной веры я в них приметить так и не успел. Возможно, я глубже бы изучил нетривиальную культуру державников и научился бы получать искреннее удовольствие от книг. Но так случилось, что я стал жертвой буквы «Х». Наш караван пересекся с маршрутом движения аборигенов. Было темно, я дремал, а в моих нартах кроме, собственно, меня находились только медикаменты и медицинские средства. Осознал я, что пошел не тем путем, только к рассвету, когда аборигенский караван, к которому только по им ведомой причине переметнулись мои собаки, ушел далеко на Северо-Восток. Так достоянием туземцев стал целый полевой госпиталь вместе с горе-лекарем.
Меня, после того как шаман, брызжа изо рта пеной, совершил обряд очищения от скверны, попытались женить на ихней красавице. Я сделал вид, что такие вещи мне не интересны (чучмечка действительно была отвратительна) и попросил времени на акклиматизацию. Надо сказать, я уже вполне себе стал похож на северный этнотип: борода у меня еще не растет, глазенки раскоселись, кожа обветрилась. В общем, свой парень. А может, и впрямь мои предки из тундры?
Конечно, если я теперь попадусь в лапы одержимых, они меня разорвут. И некому будет и увещевать о том, что они де сами устроили перекрестью в виде буквы «Х», надо было отогнать дикарей и пристращать. Исправлять что-либо поздно: аборигены пожрали все лекарства, думая, что это дурман. Что характерно, никто не околел, и я не знаю причин крепости их организмов. Ну, разве только покорчились, но промывания желудков возымели действие, отчего мой статус возрос даже в лице шамана.
Меня они нарекли: «Синий кутак», и я не буду уточнять где они это дело подглядели. Меж тем в тундру пришла настоящая весна. Солнышко порой даже шпарило, и воздухе завитал особенный дух растаявшего навоза вперемешку с ароматом пока еще робких трав.   Поднимался на крыло гнус, племя гнало оленей в далекую, хорошо обветриваемую долину Спокойствия, где они будут пастись до глубокой осени. Я же задумал побег. Однако возникли обстоятельства: за мной постоянно исподволь наблюдали не менее двух туземцев. Скорее всего мысль свалить была написана на моем челе, и они перестраховывались.
В конце концов, мне удалось реализовать самый коварный из планов. Отправившись на озеро якобы за целебной травой, я перестрелял своих телохранителей. Не до смерти, полагаю (палил в ноги, но одному, кажется, попал в пах). Спасибо одержимым, сделавшим меня Мясником! Окончательно нарушив Клятву Гиппократа, я решительно рванул на Юг. Переход длился немало времени, и в конце концов я достиг леса. О, как мне обрыдла эта бесприютная тундра!
Одно дело — расстреливать с пяти метров людей, другое — охота, коему ремеслу я так и не обучился. Зверье близко не подпускало, и я вновь дошел до предела истощения. Что смешно, я так не и решился убить хотя бы одну из собак, мне их было жалко, пришлось отпустить. Дальше — путь неизвестно куда; у меня нет документов, нет денег, нет ценностей. Нет даже ружья, ибо без патронов оно мне без надобности. Но я держусь тут, как заведовал один еще пока не посаженный в Единороссию сытый чинуша.
Я вот, до чего начинаю допетривать: здесь особая разновидность ГУЛАГа, Земля проклятых. Андроиды, уничтожающие свои личности в шарашке, нечистые на руку начальники в казематах, их безропотные рабы... Мне думается, в Едироноссии у кого из путиноидов есть бабло, имеет право выбрать заточение с удобствами, у кого такового нет — прозябает в землянке. А, впрочем, ровно так же и во всем наем царстве-государстве Расея. Разве только я так до конца и не понял предназначение одержимых...
Сдается мне, я еще счастливчик. Перед вылетом на буровую нас обобрали не запросто так: скорее всего, всех нас ждала каторга, возможно, вечная.
Еще одна загадка: нормальные зеки сидят какой-то срок и живут с надеждой на выход или побег. Ни разу на Земле проклятых я не слышал хотя бы от какой-нибудь скотины, что он де тоскует по дому, родным, любимым. Нет: они порвали с Большой Расеей навсегда! Меня вот, к примеру, в тяжелые минуты поддерживал образ моей Светы, девушки, обещавшей меня дождаться. Впрочем, я ведь, кажется, должен вернуться с баблом.
Наверное, все же мне надо было взвешеннее поступать, когда Фортуна предоставила мне простой выбор: Елец или п....ц. 







ТУПИК ОТВЕТОВ

Взрослые боятся смерти,
дети — темноты.
Страх перед тем и другим
 подогревается сказками.

Фрэнсис Бэкон

На Руси у нас принято верить в чудо, что на самом деле не так и худо. Дело в том, что, если нечто такое особенное ждать и призывать, оно и приходит. Правда далеко не всегда в том виде, который породила фантазия. Именно поэтому великорусском народе столь популярно слово «п.....ц». Все знают, что коммунизм — фантом, прорицатели — хитрованы, учителя жизни — одержимые фанатики. Но как-что ли, удобно прозябать при какой-нибудь идее. Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой.
Давно не секрет: никаких чудес на Руси не бывает, да и во всей видимой Вселенной не бывает тоже (ежели не считать, что сама жизнь и есть — чудо), а есть лишь вера в доброго царя-батюшку и руководящая линия правящей партии и амбивалентная любовь к начальству. Если хотя бы поверхностно проанализировать русские сказки, выяснится, что все вышестоящие в них выставляются кретинами, а Иваны-дураки на поверку оказываются очень даже не дураками, а только прикидываются ради отвлечения вражеских промыслов.
 Но и русские бывают разных типов. Одним рабство (я имею в виду, духа) — отрада, другие бегут в казаки, ищут Беловодье, отправляются в бесцельные странствия как вовне, так и в свое подлинное нутро. На свете счастья нет, а есть покой и воля. Что уж тут рассуждать: мы хотя и не считаем себя идиотами, все одно втайне надеемся на чудо, в действительно же случается всякое.
Итак, пронесся по державе слух, что де за тридевять земель есть такое место, где можно найти ответы на все вопросы. Якобы умники из оборонного комплекса и специально подобранные особо одаренные менеджеры, а вкупе и недоучки, которых понабрали в научную роту, что-то там начудили, в результате настал большой пи... ну, в общем, сами понимаете: все как обычно – инфраструктурный каюк. И образовалась Территория, в которой происходят всякие явления. Народонаселение от греха эвакуировали, а безжизненное пространство предоставили самому себе.
Родилась легенда о том, что на Территории есть некая Комната, в которой неведома зверуш... то есть, непонятная сила сообщает Истину. Сами понимаете: навеяно стругащиной, тарковщиной и прочей вголоветараканщиной. Но я же с этого начал: фантазия, ежели ее культивировать, в некотором роде материализуется. 
К тому времени царство-государство вляпалось в очередную маленькую победоносную войну, на нашего национального лидера вновь начались подлые нападки извне, и подданные как-то забыли о наличии загадочной Территории. Но — не все...

...Затаившись в укрытии, иначе говоря, из кустов они напряженно наблюдали за внезапным путником. Прячется тот, кто боится - такая вот диспозиция. Пришелец хорошо экипирован, в высоких берцах, весь в хаки, с удобным походным рюкзаком. Голову прикрывает широкополая панама с москитной сеткой. Шагает аккуратно, цепко, уверенно... После нескольких дней безлюдья появление человеческого существа — как явление пушкинской статуи командора. И вдруг Тимур прошептал:
- Дамочка...
Миша всмотрелся пристальнее... блин, точно: бедра, округлость, зад ходит китайским болванчиком... в общем, формы.
- Конкурент... ка. - Почти усмехнулся Тимур.
- Интересно... и впрямь — одна? - Облегченно выдохнул Миша. Чего бабы-то опасаться...
- Хочешь контакта.
- Смотря, в каком смысле.
- Скоро стемнеет. А направление у нас, кажется, одно.
- Вряд ли она нас сейчас слышит. Чего шептать.
- Сам-то. - Тимур перешел на обычную, но все же тихую речь. - Два бугая супротив одной самки.
- И все же признаков нашего присутствия она, кажется, не обнаружила. Прет как танкетка — даже не оглядывается.
- По крайней мере, она нас уже обогнала.
- Мы что... куда-то торопимся?
Миша усмехнулся. Да чего они, собственно, напрягаются, только пиндосские идеалисты считают, что де бежать непременно надо — не для того, чтобы успеть, а дабы не отстать (привет Керроловскому Зазеркалью). На самом деле никто никого никуда не гонит. Люди сами по своему обычаю суются во всякие места без спросу, отчего и происходит мировой кинематограф. 
Меж тем мужчины про себя подумали: женщина в мировой традиции — предвестник беды. По крайней мере, на мужской половине, к которой экспедиционеры зачем-то причислили Территорию. Но — промолчали. Действительно, уже вечер; пора готовиться к ночевке. Лес продолжал жить своим вечным покоем, лишь изредка подавали голоса ночные невидимые обитатели. В первые дни Куневой и Холодов подрагивали от этих ахов и ухов местной фауны, но попривыкли, стали воспринимать дыхание живой природы как обычный белый шум. На исходе лета лес спокоен; он отдыхает, наигравшись в возрождение жизни, и обрастает паутиной и грибами. Гнус гуманен, а осенние клещи покамест ненавязчивы. Путники уже и расслабились, так бы все шли, шли, а тут — человеческое существо, вынудившее поступить по-заячьи. 
Они одноклассники, друзья еще с детского сада. Взрослая жизнь пораскидала, изрядно потрепала, но таки соединила вновь. Оба не сказать, чтобы красавцы-богатыри, но мужики немаленькие ростом, поджарые, крепкие. Тимур кудри свои юношеские подрастерял, блистает теперь философской лысиной. Мишина огненная шевелюра все так же пылает комом. Оба обросли бородами, мордовороты обветрились, в общем, интерфейсы самые что ни на есть огалтелые. А тут взяли — и бабенки шуганулись. 
Тимур Куневой — физик, уже доктор наук, хотя и не профессор. Миша Холодов — студент прохладной жизни, историк-недоучка, не вполне удавшийся бизнесмен. Оба неженаты. Тимур так и не сподобился, его супруга — Мать-Физика. Миша — был, но половинка сделала ноги с Мишиным компаньоном. Беглецы-подлецы не забыли, конечно, прихватить и денежку… бывшая в качестве последнего прощального прости прислала эсэмэску о том, что всегда знала: рыжий-красный — человек опасный. Холодов с некоторых пор позитивных новостей от жизни не ждет, посему многоуровневый облом постарался встретить легко. Другой вопрос — получилось ли, но тщание налицо: прорисовалась на Мишином лице гримаса презрения ко всему сущему — это он открыл полгода назад, разглядев свою пачку на сделанной Тимуром фотокарточке. 
Идея экспедиции на Территорию возникла так. Тимур вернулся из Италии, где прожил шесть лет. Что у него не заладилось в научном центре, аккумулирующем самые изощренные европейские умы, не говорит. Хотя, заумно и с оттенком надменности может вещать о переходе информации в энергию и вещества в информацию, темы, в которую его пытливому уму удалось весьма глубоко проникнуть — да что толку-то, ежели Миша в вопросах физики дуб-дубом, да и в школе по этому предмету у Холодова был натянутый тройбан.
Миша когда-то искренне восхищался целеправленностью друга, все ждал: ну, где, где Нобелевка? Хотя, для себя Миша сделал вывод: если друг неспособен на пальцах разъяснить чайнику суть своей теории, значит, и сам толком ее не понимает. Любая идея — ежели она очищена от грязи — кристально чиста и изящна как слеза Мичурина, в ней есть подлинная красота.
В Тимурином бегстве из большой науки Миша видит "эффект Перельмана", что еще более заставляет уважать старинного друга. Тот сейчас трудится в академическом НИИ, но, похоже, без страсти. Как минимум, о состоянии российской науки цензурными словами Куневой не выражается... Устроившись в палатке, долго не могли уснуть. Первым голос подал Михаил:
- Вспомнилось. Женские ножки бывают у-образные, х-образные и безобразные. Ну, вот какого хрена ей-то здесь надо... 
- Почему сразу хрена? - С показной неохотой ответствовал Тимур. - Может быть, она идет за редькой.
- Ведь ты говорил, сюда ни одна сволочь теперь не суется.
- Я подразумевал только сволочей.
- Значит, солгал.
- Нет. - Убежденно заявил Тимур. - Территория и впрямь никому не нужна. Ее предпочли забыть.
- Насколько я правильно понимаю, сделать вид, что забыли.
- И это — тоже.
- Знаешь, старик... мне вот, что загадочно: испокон веков человечество всякие ненормальные места делает объектом религиозного поклонения или как минимум — культа. - Миша обвыкся с видимой пассивностью Тимура и знает, что тот, несмотря на свою явную манию грандиозо, все же внемлет. Тем более что комплекс гения — оборотная сторона комплекса неполноценности. - Неважно: поклоняются высшим силам или чертовщине — все одно мы всегда наблюдаем обрядность. Здесь же...
- С религией, - изрек Тимур, - плохие люди, следуя парадигме воздаяния, будут себя по крайней мере сдерживать. Но еще с религией хорошие люди делают скверные вещи. А здесь человечество имеет дело с непонятным явлением, про которое неизвестно даже, будет оно сдерживать или провоцировать.   
- Это, как ты выражаешься, явление — творение человеческих шаловливых ручек. - Миша внутренне обрадовался, что таки завел друга. - Там более что все эти слухи...
- Именно поэтому мы здесь. .
- А где же тогда остальные толпы ученых мужей...
- Которые признаются в том, что научный мир в очередной раз, как та лошадка, которая на скачках просила поштавить на нее, не шмог и сотворил наногиперкирдык?
- А что... больше не существует бескорыстных фанатиков?
- Старик, ты себя бы же в себе и замкнул. - Тимур смачно усмехнулся. - Фанатики — движущая сила всякой религии, ревнители культов. Мы здесь в том числе и потому что в нас есть религиозное чувство...
...«В нас», внутренне ухмыльнулся Миша. Это ты здесь типа хитроумный идальго, я же — твой верный сбоку припека...
- Надо же... - А я полагал, мы движимы чистым любопытством.
- Тайна — основа и религии, и науки. Мы — существа полифоничные. И наша цель  — истина. Мы просто попытаемся узнать, что это за хрень такая и как она функционирует.
- А — она?
- Хрень?
- Хомо мобиле.
- Да чёрт ее знает, кто она и куда тащися.
- Давеча ты выразился, что направление-то у нас — одно...
- Да неизвестно еще, блин!
М-м-мда... завел человека на свою беду. Миша предпочел перевести разговор на более низкий уровень:
- Между прочим согласно научной статистике женщинам в мужчинах более всего нравятся ягодицы.
- Да... да... но и пресс — тоже. А так же торс. Хотя... наверное, все же  — прежде всего нематериальные вещи: ум, благородство, отвага. 
 - И юмор. А ты знаешь, что самая трогательная и прекрасная любовь — у слизняков?
- Почему.
- Потому что они рождены ползать и делают это виртуозно. -
Мише приятно, что физик не знает того, чего не знает Миша, смотревший когда-то французский документальный фильм про любовь слизней. Жуткая картина: два отвратительных существа сплетаются телами, ласкают друг дружку, а потом у обоих из голов вырастают пенисы, которые тоже оплетают друг дружку. Кафка наяву. - Они все делают красиво и целесообразно.
- Ты про кого?
- Да про слизняков же! - Миша вдруг расхохотался. - Помнишь заброшенную школу? А там книжку подобрал. Тургенев для детей.
- Он что: юморист?
- ...А вот, слушай... Иван Сергеич Тургенев. Первая любовь.
- К Му-му? Или к слизнякам?
- Почти. - Миша включил фонарик, достал потрепанный томик, нашел заранее отмеченное место и принялся клоунским тоном декламировать: - Ее грудь дышала возле моей, ее руки прикасались моей головы, и вдруг — что сталось со мной тогда! — ее мягкие, свежие губы начали покрывать все мое лицо поцелуями... они коснулись моих губ... Зинаида произнесла: ну, вставайте, вставайте, шалун безумный, что это вы лежите в пыли...
После некоторой паузы Тимур выдал:
- А ты озабоченный. У тебя в глазах мельтешат тургеневские дамочки с собаками. И тебе не кажется, что эта милитаризированная незнакомка у нас уже колом в голове встала?..
 
...С утра, отправившись в путь, продолжили чесать языки. Конечно же, тон задал экстраверт Миша:
- Человечество подвел Льюис Керолл.
- Да только ли он один. - Многолетняя разлука не разучила мужчин понимать друг друга с полуслова. - Здесь и Булгаков, и Бредбери, и Бродский потоптались.
- Ха! Одни «Б».
- И бэ, и ка, и вообще весь алфавит, включая пэ. Научились фантазировать — и понеслось.
- Грани культурного развития.
- Культурное растение — не потому что воспитанное. А потому что его культивируют. Иначе — одичает.
- Уж не хочешь ли ты сказать, что у нас есть кураторы - ну, там, на верхах.
- Твой этот куратор сидит у тебя внутри. Но вот... Миш, что у нас — золото?
- Мычание.
- Давай тогда и помычим. Каждый о своем...
Очень скоро действительно удалось в некотором роде помычать. Или уж не знаю, как назвать те звуки, которые друзья выдали при виде следующей картины: раздвоенное дерево, а промеж стволов торчит задница — та самая, в камуфляже. Зайдя с фронтовой части, мужчины уткнулись во взгляд какающей мыши. Панама валялась на траве, кислотно-фиолетовая шевелюра лучилась во все стороны. Хомо мобиле в прямом смысле опростоволосилась.
- Вы живы? - Деловито спросил Тимур.
Дама в ответ прошипела яко кобра.
- Защемило, значит. - Ернически-деловито заключил Миша.
Соратники едва сдерживали смех. Оба подумали: это ж надо быть такой дурой! Видать, точеная талия не всегда на пользу идет.
- Вам помочь?
Девица, даже не прошипев, зло стрельнула выразительными глазенками.
- Тогда мы пойдем. Уж.
Мужчины и впрямь развернулись — и почапали.
Все же она не выдержала своей гордыни: внятно произнесла:
- Уроды.
И взвыла коровою.
- Да, ты прав, старик. - Заключил Миша. - Мычание — действительно немалая ценность.
Друзья вернулись к дубль-дереву. Покачали головами.
- Придется распиливать.
- Туловище?
- Там видно будет.
Миша с Тимуром, зайдя с тылу и спереди, ловко извлекли тело.
Из кустов, вчера, она смотрелась супервуменом, а на самом деле — малышка примерно с метр шестьдесят. Лицо — мальчишечье, хотя не без черт женственности. Может она и выкрасилась только для того, чтобы уж явно не походить на серую мышь. 
- Больно?
Женщина ответила гримасой страдания.
- Эффект сдавливания. Может у вас гематомы. Или внутренние органы повреждены.
- Все о’кей. - Заявила незнакомка заносчиво. И нелепо повалилась набок.
Женщина пребывала в обмороке. Мужчины не знали, что предпринять. Посмотреть область живота и поясницы на предмет травмы как-то неприлично. Расстелили палатку, жертву собственной глупости аккуратно уложили и постарались привести ее в чувство. Миша внимательно разглядел ее лицо и увидел множество изъянов.
По счастью, она открыла глаза. Едва ощупав себя, сразу вскочила. Хромая, молча добрела до своего рюкзака, валявшегося у злополучного дерева, принялась напяливать на себя панаму. Друзья вновь чуть не расхохотались, ибо как истинно комичный персонаж, женщина действовала с абсолютно серьезным выражением лица.
- Да подождите же. - Попытался успокоить незнакомку Тимур. - Мы ведь не звери.
- Да еще и спасители. - Добавил Миша. - Тем более вы наверняка получили травму.
- Ничего. – Произнесла неулыбчивая сурервумэн. - Уж так как-нибудь.
- Но вы же знаете, что любая связь здесь бессильна, скорою помощь мы не вызовем по любому, и...
- До свидания.
- А все же мы - попутчики. Да и веселее как-то вместе-то.
Женщина замерла в театральной паузе, похоже, в ее мозгу кипел мыслительный процесс.
- Но вы же не за грибами идете. - Заявил Миша. - У нас наверняка одна конечная цель. И мы явно не конкуренты. Не лучше ли консолидироваться...
Незнакомка бросила свой рюкзак, села, прислонилась к злополучному дереву, глубоко вздохнула. Мужчины представились.
- Михаил.
- Тимур.
- Евгения. - Ее голос помягчел. 
- Онегина? - Переспросил Миша.
- Почти. Странные, однако, ассоциации.
- Сударыня. Мы — ваше большое счастье. Здесь, мягко говоря, редко кто ходит. Если б не мы, в промежности дерева красовалась бы мумия.
Значит, и вы — туда же.
С нами-то как раз все понятно. У нас — команда. А вот героиня-одиночка — явление, мягко говоря, неясное.
А я не одна. Со мной мой... ангел.

-...Сбившиеся в титаническую массу электроны перестают вести себя как отдельные частицы и становятся частью коллективного целого. Это уже как бы социальная структура, наподобие...
- Стоп. А разве человек — не собрание триллионов клеток? - Женщина вопрошала строго и пытливо. Тимур, вдохновленный вниманием существа, продолжил профессорским тоном:
- Все верно. В обоих случаях вступает в силу стратегия выживания. Но человеческий организм, да и любой иной организм, есть плод эволюции. Ну, это если верить здравому смыслу.
- А в этом случае — разве Комната не является плодом этой вашей эволюции? Человеческий разум породил нечто высшее, за что нам — глубокий респект.
- Вот, что я вам скажу, коллега... На самом деле мы не знаем, что там произошло. Собственно, мы здесь именно для того, чтобы узнать... - «Коллега»... Появление Евгении внесло некоторый диссонанс в ход экспедиции, в некотором роде — драйв. А то все «старик», «старик»... Началось игривое соперничество за, что ли, большее внимание со стороны существа иной конституции. К тому же отважная путешественница иногда искрит разумом.
- Да. Мы проводили целую цепочку экспериментов. Индивидуальные движения электронов и впрямь имели случайный характер. Но большое число электронов приводило к эффектам, носившим на удивление организованный характер. Плазма постоянно норовила регенерировать себя и окружала оболочкой все инородные тела — она действительно вела себя аналогично живому организму, когда в его клетку попадает вещество другой природы. У нас не было возможности провести эксперимент в большем масштабе. А у них такая возможность была. Но они преследовали иную цель...
- Дорогой вы наш физик. Мы знаем, что алхимики в поисках всякой туфты открыли много всего полезного.
 - Они вынуждены были пользоваться теми моделями и средствами, которыми обладали. Когда не хватает данных, помогает миф. - ...Вот ты надо же, досадовал Миша, мне он лепетал нечто невнятное, полагая, что я тупарик — а пред ней распинается яко Морган Фримен. Вот ведь что значит — реципиент. Евгения же питает свое любопытство сказками о Волшебной Комнате и готова вестись на любую лабуду. Тимур меж тем продолжал:  - ...Согласно одной из современных гипотез все вещи являются аспектами голодинамики, все сущее и есть единое целое, такая глобальная голограмма. Сознание и материя так же едины, вот. В некотором смысле наблюдатель и есть само наблюдаемое. Сознание присутствует в разных степенях свертывания и развертывания во всей материи. Поэтому — что электроны, что фотоны вот этого света, исходящего от костра, что атомы, составляющие нейроны головного мозга — все это, возможно, лишь всполохи бытия.
- Получается... - Евгения говорила вкрадчиво. - Следует заключить, что Солнце — ведь оно есть громадный сгусток плазмы — тоже мыслящее существо?
- А как же! - Тимур явно распалился. - Как там у Лермонтова: ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит.
- Богу?
- Мы толком не знаем, что такое — электричество. А что уж тогда о гипотезе Бога-то говорить или хотя бы о термоядерных процессах внутри Солнца.
Холодов вдруг вспомнил: Тимур никогда не спрашивал, каким именно бизнесом занимался Миша.
- ...А что вы думаете, Михаил?
Евгения почему-то раздосадовала Мишу этим обращением. Миша ждал, что в дискуссию его введет друг, на самом деле, в пылу самовлюбленности забывший о существовании напарника. Холодов отделался шуткой:
- Нас невозможно сбить с пути — нам пофигу, куда идти.
- Зря ты так. - Тимур откровенно зарвался в своей менторской позиции. - Старик, мы же реально обсуждаем серьезные вопросы. 
- Еще бы. - Михаил решил уж добавить не ложку, а поварешку дегтя:  - И ведь не зря говорят, что женщину легко обмануть, но трудно напугать. 
Первой парировала женщина:
- Более всего во вранье верит врущий.
- Это да. Вы тут поворкуйте, а я уж как-нибудь так погуляю.
Холодов встал — и пошел к реке. Остановить его не пытались. Он размышлял о том, что женщина была им послана как искушение. Нет... боги не искушают, они испытывают (тех, кого любят), такими забавами не брезгуют иные силы. А ведь этот Знайка даже не думает о чистоте своих ногтей. Да что ты, Михаил, урезонивало альтер-эго, что ж ты повел себя как пацан! Или комплектуешь?..
Вернувшись к костру, Михаил застал все еще распинающегося друга.
- ...Каждый без запинки назовет имена семи знаменитых маньяков. Но вряд ли большинство припомнят имена хотя бы трех великих физиков.
- Я знаю. Максвелл, Фарадей, Каку. Продолжать?
- Просто вы в теме. - Миша понял эти слова друга как легкий наезд на Холодовскую недоученость, но ему уже было наплевать.
- Так чем же вы там занимались... на самом деле? - Вкрадчиво произнесла женщина.
- Пытались испытать на прочность гипотезу о том, что информация находится у истоков всего бытия. Когда мы смотрим на эту вот Луну, на    Михаила, - Тимур кивнул в сторону друга с явным неодобрением его скорого возвращения, - или атом, их сущностью является заключенная в них информация. Но эта информация начала свое существование, когда Вселенная обратила свой взор на саму себя. Существование Вселенной началось в тот момент, когда она стала объектом наблюдения. Это означает, что вещество Вселенной, возникло в тот момент, когда информация была замечена. Нами! Вселенная приспосабливается к нам точно так же, как и мы приспосабливаемся к ней; в том, что само наше присутствие обусловливает возможность существования Вселенной. Это в общих чертах.
- Как же это все можно исследовать... тут же философия, и физика, кажется, в этой области бессильна.
- В свое время были мыслители, предполагавшие, что все сущее состоит из атомов. Таковые открыли через тысячелетия. Эфир так же был лишь гипотезой, но гравитационные волны открыты лишь недавно. За фантазером дерзает  исследователь...
И в этот момент Холодов таки встрял: 
Девятнадцатый век был веком поклонения искусству. Мы знаем, чем это кончилось. Двадцатый век был веком поклонения науке. Мы знаем, чем это кончилось. А чему мы поклоняемся в веке двадцать первом?
- Прежде всего, - убежденно парировал Куневой, - информации. Вот каково нам находиться здесь без возможности выйти в интернет?
 - Знаете что... - Миша сказал это уверено. - Вы и впрямь ведете себя как информационные вампиры. Правда...
...Итак, отправившись за тридевять земель, наша троица вполне себе поладила. По крайней мере, роли распределены и оформился классический треугольник. Видать, Господь и впрямь ее любит — в смысле, цифру три. Вот взять ту же воду (как химический элемент): молекула ашдвао состоит из трех атомов, в результате вода может быть (в определенном диапазоне температур) универсальным растворителем. Впрочем, это ж наши чисто человеческие заморочки: атомы, полагаю, столь же любимы, как молекулы — и не только Господом. И кварки не обижены, и мезоны, и даже неуловимые нейтрино. Замечу: химия имеет немаловажное значение в сфере межчеловеческих отношений, а квантовая механика и ядерная физика — вряд ли. Я подразумеваю не боевые отравляющие вещества, а всякие такие флюиды, афродизиаки и психостимуляторы. Химики, конечно, химичат дай Боже, но, когда со своими андронными коллайдерами наперевес в дело вступают физики — следует выносить всех святых, тому свидетельства — Хиросима и Чернобыль. Так что в большинстве случаев уж лучше быть раздолбаем как Холодов, чем разумным естествоиспытателем типа Куневого...

...Земля круглая лишь если на нее смотреть как на глобус — в реальности наша планета испещрена чёрт знает чем, а посему приходится преодолевать чёрт знает что. Вот и теперь стоят Миша, Тимур и назвавшаяся Евгенией красна девица пред зданием бывшей экспериментальной лаборатории, которое, как в сказке, торчит без окон и дверей, и только лишь краснокирпичная стена над путниками зловеще нависает. И тишина... Ах, да: двери с окнами когда-то все  же были, но кто-то таковые повыворотил. Всего лишь восемь лет прошло с момента не слишком удачного эксперимента, а лихо ой, как погуляло. 
Первой в проем ступила женщина. Она, кажется, и впрямь безбашенная. Последним нырнул Куневой — он замешкался, настраивая свои приборы.
- Комната... где эта комната... - Заклинала женщина. Мужчины глупо лыбились, стесняясь признаться, что девка выражает общее желание.
Кругом царила мерзость бесхозной песочницы, на которой детишки, натешившись, от души погадили, игрушки попереломали — и отправились на тихий час. Каждый элемент техногенного пространства нес печать мародерства. В античное богобоязненное время даже священное нутро фараонских пирамид, не боясь мести Омона или не знаю какой еще египетской силы, раздербанили по самые гланды, а что уж тут говорить о бывшем научном учреждении, лишенном вооруженной охраны.
- Я хочу отве-е-ета-а-а-а! - Стены гулко и игриво отразили истерический визг женщины. Только сквозняк гулял по коридорам и цехам, и почти везде над бардаком со стен насмехалась сладкая парочка МедвеПут, заключенная в разноцветные рамки.
И вдруг...
- Спра-а-ашивай, челове-е-ек! 
Все трое, ракрымши рты, замерли. Казалось, ответило само здание — мертвенным баритоном. Со лба Тимура покатились капли влаги.
- Ты кто… – По-детски промямлил Миша.
После минутной паузы:
- Это вопро-о-ос?
Евгения ступила вперед и звонко тявкнула:
- Ты существуешь?!
- У-у-уе-е-ешь! - Ответило эхо.    
Тишина. Может, массовый психоз. Тимур дрожащими пальцами попытался открыть свой рюкзак, но у него не получалось. Он простонал:
- Неужели...
- ...в самом деле все медведи околели... - Отшутился Миша, с непонятным удовольствием наблюдая в глазах женщины фанатичный огонь. 
В этот момент в зале засвистал сквозняк. Из нескольких углов сразу донесся дикий гуд. Тимур с Евгенией, как сладкая парочка покемонов, вошли в ступор: исчезло время, импульс паники резко сменился расслаблением кролика под властью удава. Тимур еще успел подумать: за что боролись — на то и напоролись, Господи, мы превратились в соляные столбы... но произнести хотя бы что-то вслух Куневой не мог, уста онемели, мозг обратился в вату.
- Вре-е-ешьне-е-ева-а-зме-ешь... - У Евгении едва шевелились губы, она произнесла эту фразу как зомби. Все вокруг поплыло, как на сюрреалистической картине... - Б....дь! - Женщина произнесла ругательство загробным басом...
Когда Тимур, наконец включился в реальность, оказалось, Холодов пропал.
 - Все это лишь психоз. Вот. - Кому Куневой это доказывал - себе? Евгения вдохновенно молчала. Оба как по команде присели на корточки и прижались к шершавой стене. И тут — крик:
- Оп-ля! Сеанс разоблаче-е-ения-я-я!
Это был голос Холодова. Миша тащил за шкирман седобородого мелкого старикашку. Впрочем, тот и не пытался сопротивляться. Посередине комнаты старец, неожиданно ловко оттолкнув Холодова, оправился и произнес:
- Без грубостей. Вы мне в сыновья годитесь.
Вострые глазки представителя старшего поколения нагло поедали фигуру женщины.
- Ваши приколы не смешные. - Заявила Евгения, поежившись.
- Ваша глупость беспросветна. - Парировал старик.
- Детский сад. - Констатировал Тимур.
- У него там очень даже уютная нора. - Доложил Миша. - Хорошо устроился… красавчег.
- Вы-ы-ычто-о-оздесь... - Евгения частично еще оставалась во власти недавнего религиозного помутнения, поэтому говорила замедленно. - Так и живе-е-ете?
- Обитаю. - Ответил старичок-боровичок и сморщил и без того морщинистый лоб.
- Мерзкая обитель. - Отрезал Холодов.
- Старик, не надо. - Этой фразой Тимур еще более распалил друга. Пожилой шутник при слове «старик» вздрогнул. Миша, зло глядя в глаза другу, взорвался:
- Надо! Ты тащишь меня в эту жопу, в которой мы нарываемся на этого прохиндея, устраиваешь флирт с какой-то чокнутой, вы оба кладете в штаны при первом же удобном случае, а теперь не надо. Молодец, чё.
- Ну-у-у... - Тимур покраснел. Ему было стыдно извиняться за свою слабость, он не знал, чем покрыть свой позор.
- У-у-у, ребята... - Дед заговорил торжествующе. - Да у вас тут, гляжу, конт-сент-сунс. На правах хозяина предлагаю попить чайку и вообще. А звать меня Пал Палыч...
 
-...Попытался отыскать здесь уединение. - Пал Палыч получал явное удовольствие от права вещать. Он пристально изучал троицу, но глазенки все время возвращались к женщине. - Найдешь тут, когда шляются.
- Уж нашли так нашли. - Миша играл роль скептика. - Небось стольких уж тут... позапугали.
- Вас запужаешь.
- Легко обмануть, трудно напугать... - Задумчиво произнесла Евгения. Чай он не пила — потому что таковым оказался страшно крепкий чифир.
- Неужели это — всё? - Тимур наконец более-менее оклемался.
- Что именно, юноша...
- Всё...
- Да хто все карты открывает сразу-то...
...Совершенно, ну, абсолютно пустой зал. Когда-то он был начинен аккумуляторным хозяйством, но все разворовали. Даже стеллажи утащили, наверное, они теперь в частных погребах. Нержавейка — материал для России сверхценный.
- Ну, и что... - Миша раздражен.
- А то. - Старик торжественен. - Пошли вон в тот куток.
Железная дверь отворилась с трудом — а там...
- Стоп! - Тимур, наконец обретя себя, уже орудовал одним из своих приборов. - О, Господи...
- Бога углядел... - На самом деле Мише было уже наплевать, что там за хрень.
- Громадный сгусток плазмы. Это удивительно, ведь без титанической энергетической подпитки такое невозможно.
- Ответы! - Воскликнула Евгения.
- Стоп! – Тимур резко рванул какой-то провод. Сияние исчезло.
Все увидели, что на всю стену белым выведено:

НУ И ПРИДУРКИ ЖЕ ВЫ

И отправилась наша троица восвояси, а по пути мнимая Евгения отборно материла лукавого старца. Никто из четверых не знал, что на самом деле они так не добрались до злополучной лаборатории. Все эти строения — лишь хозяйственные службы. Эксперимент проводился километрах в шести от "хэзэ" (так называли подсобную часть службисты). После катастрофы саму лабораторию на всякий случай старательно разбомбили, а потом еще спецгруппа постаралась сровнять развалины с землей. Государство старается не оставлять слишком уж явных следов своих экспериментов.
 

















КЕНОСИПАТИЯ



 
Самопожертвование есть высший нравственный закон. Но единственное основание для самопожертвования есть бессмертие, вечность внутренней сущности человека.
 
Н.Я. Данилевский, "Россия и Европа"
 

Секретутка декана сообщила Максиму Староверову о том, что он де отчислен, с каким-то особенным чувством подлого торжества. Маленький начальник – большая мезантропия. Вот коз-за, наверное думает, исполнители всяких мерзостей пред богом не в ответе, банально думал Максим, идя пустыми коридорами факультета правоведения, а ведь эта особь – ровесница Максимовой сестры, драть такую надо, в смысле, ремнем. Жаркий, пропитанный смогом август, от засухи деревья сбрасывают листву. Необычно лениво, придерживающиеся тенечка как тараканы, передвигаются москвичи. Вот и ты, студент прохладной жизни, скоро превратишься в такого. Но ты же этого хотел! Вспомнилось: "А вдруг эта ваша вечность - комната с тараканами?" Москва - большой понтовый зал, набитый таракашками. Все снуют и важно шевелят усами.  
Будучи недоюристом, Староверов прокручивал в голове варианты действий. Два хвоста, размышлял Максим еще утром - фигня. Вернутся препы с отпуска - пересдаст, извилины небось есть, Но удар пришелся как раз промеж ног: "У нас оптимизация, а на бюджетные места претендуют успевающие..." Знаем, в чем они успевают: занести. Судиться? С сильным не дерись, с богатым не судись. Есть второй вариант, известный всем: мзда. Десять штук евриков - и ты в дамках. Так и делают пацаны с Кавказа, а грызня научного гранита - лишняя опция. А чё: впрыгнет потом дитя гор в свой майбах - и к нормальной студенческой жизни, к тусне и прочей хирне. А у Староверова майбаха пока что нет, и вообще ничего нет. Поступал по уму, по честноку. Вылетел - по дурости, пораженный вирусом "итакпрокатит".
Придется... м-м-мда... мать не перенесет, ведь даже часть пенсии на погибшего при исполнении отца-железнодорожника сынуле переводит. Отец, говорят злые языки, по пьяной лавочке свой локомотив под откос пустил, разогнавшись на поворотной дуге. Какой русский не любит... Начальство пожалело семью, оформили как героический поступок. Вот и живет Максим в Первопрестольной за лже-подвиг предка. Сеструха боготворит Максима, думает, брат еще отличник и вообще... на доске позор... то бишь, почета висит. А брат в иных местах зависает.
Сестра... Маша, если верить слухам, сейчас работает у крутого, непонятно в каком статусе. Семья надеется: Макс получит диплом, закрепится, оперится - и вытащит мать с сестрою из зачуханного городка. Вот тогда Староверовы и заживут! Получается, все яйца в одну корзину положили. И по ним – серпом. Что угодно - только не возвращаться в город происхождения. Ртищево-мудищево, перекресток России. Уж лучше - в ад. Потому что на щите он не вернется при любом раскладе.
Максим и сам точно не зафиксировал, в какой момент расслабился. Надеялся, на таланте вылезет. На первых курсах блистал рефератами, участвовал в симпозиумах, работал над проектами. Звезда факультета. Сик транзит глория мунди. В принципе, можно было бы и на платном, шансы были. В прошлом году устроился мелким клерком в юридическую контору - обычная студенческая подработка - но весною ушел, гордыня взыграла. Все держат за омегу, понукают, а карьерные шансы имеют только блатные. Уже и мысли гуляли под кого-нибудь лечь. Ну-у-у не-е-ет!  Максим как раз надеялся, подобрав хвосты, поискать работы в иных сегментах. А тут – жесткий кирдык.
В начале июля ездил домой. Родственники, друзья смотрели как на героя. Еще бы: одет в брэнды, говорит рассудительно и непонятно, глядит свысока. Пижон! Столичная штучка, мать-перемать. Маша глядела как влюбленная. Хотя, уже себе на уме. Что там у нее с крутым - великая тайна. Да и вся она стала какой-то… прибитой, что ли. Так и не поговорили по душам, вот ведь беда-то. Эх, Маша, Маша, думается иногда, а ведь твой вечный книжный герой Владимир Дубровский может не придет никогда. 
Москву Максим презирает - и это мягко сказано. Исключение составляет подземка. Такое ощущение, что москвичи-таракашки, забиваясь в норки метрополитена, раскрепощаются в недрах подмосковья (с маленькой буквы) и становятся самими собой. То есть, существами с тараканьим мышлением. Но там, в организованной пассажиропотоками суете, во чреве планеты Земля, хорошо быть в одиночестве. Каждый сам себе крепость и никто до тебя не доеживается. К тому же хоть целый день катайся по цене одной поездки, не думая, что над тобою кишит Первопрестольная. Иногда в снах представляется, что ветка тянется до Ртищева. Конечная станция, с которой отправляются многие, а возвращаются только совсем уж потерпевшие крушение.
Почему-то захотелось выйти на "Достоевской". Однажды Максима потряс видоеряд оформления. Депрессивный - там даже Раскольников топором бабки... то есть, бабок рубит. А москвичи и гости столицы проходят равнодушные. Этот ж манифест в мраморе: "Наруби бабок - и живи спокойно!" Но мало кто умеет читать визуальные ряды буквально.
Стоя на "Достоевской" и наблюдая как подъезжающие поезда выплевывают одних пассажиров и заглатывают новых, Максим размышлял обо всем и практически ни о чем. Например, о том, что зря наверное играл в несогласного. Когда был всплеск активности креативного класса, участвовал в либералистических шествиях против всего плохого за все хорошее. Это ему было интересно прежде всего как будущему правоведу: понаблюдать за настроениями офисного планктона, собравшегося в стаю и, руководимого через соцсети опытными кукловодами. Имитация общественного движения – и все ради амбиций провинциалов, рвущихся к Олимпу по телам других. Распирало любопытство: сумеют ли ЭТИ сбацать в Москве майдан? Вероятно, наблюдали-то как раз за Максимом, и отчисление связано не с хвостами, а с эфэсбэ. Ну, это лишь версия. И сейчас не советский период – хуже.
К себе на улицу Чугунные ворота возвращаться не хотелось. Там они на пару с земляком Пашей Тихоновым, студентом Пироговского медунивера, снимают комнатушку. У них она называется "базой". Общаться с Пашей стало затруднительно. Вначале он был скромным провинциальным пареньком, чуточку ботаном, а теперь из него вырос закоренелый циник и пуританин. Наверняка к моменту начала самостоятельной практики разжиреет совсем. Цинизм - последствия медицинской среды, да к тому же Паша подрабатывает в патологоанатомическом отделении, что явно не добавляет позитивности. Оно конечно, что выросло, то выросло, но быть под прессом черной иронии и даже сарказма как-то неприкольно.
Арендодатель - конченый наркоман Леха. Благо, честный и невыёжистый. Хотя, мозг уже изрядно атрофировался. Мама, своей опекой испортившая пацана, умерла, и Леха живет за счет квартирантов. Есть такой род тихих наркош, которые суть есть основная база для данного рода бизнеса. Самое интересное: кто его дилер. Это почтальон по имени Коля. Все гениально: по звонку выписываются квитанции на получение заказной корреспонденции - и пошел разнос конвертов. Одному богу известно, сколько у Коли адресатов. Ну, или не одному. По крайней мере, если наркобизнес существует, значит, высшие силы попустили. Да и почтальона понять можно: на почте не зарплаты, а символизм. А вот - простить...  
Кой-что Коля изредка подносит и Максиму. Пробовать легкие психостимулирующие вещества Староверов стал только ради личного опыта. Кстати, почтальон даже и не знает Староверова в лицо: снабжение идет через Леху. Максим почему-то уверен, что люди, которым он будет помогать в будущем в качестве юриста, в большинстве своем будут иметь всякие вредные пристрастия. Нужно знать их психологию.
Чего боишься - то и приходит: обобщающий закон Паркинсона. Толстяк Пашка был на базе, и не один. Земляк по привычке возлежал на койке, а за столом, изогнувшись как буква зю сидела тоненькая чересчур сильно раскрашенная деваха, и смолила тоненькую сигаретку. Максим этого сильно не любит, в смысле, когда курят в помещении, но сейчас почему-то не возмутился.
- Знакомься, Макс. - Отрекомендовал землячок. - Э-э-э... а как тебя звать-то.
- София. - Запросто отрекомендовалась девушка. И протянула Максиму почти детскую руку, изуродованную ярким как реклама макдональдса маникюром.
- Да. А это Макс. Будущий гений юриспургенции. Макс лучше всех знает, что каждый имеет право налево. Так, старик?
Максим сначала хотел ответить адекватно: "А это Павел, начинающий живодер и гинеколог-любитель". Но сказал:
- О правах мы в курсе. О вот обязанности забываем... - И кивнул в угол, на переполненную мусорную корзину. Эту неделю по базе дежурит Паша.
- Ах, да прости, старик. Умеешь ты... зреть в корень.
Максим не намеревался сообщать земляку новость - по крайней мере, сейчас. Пусть пока не радуется. Теперь же решил твердо этому эпикурейцу из морга не сообщать реальных фактов о себе ни при каких обстоятельствах.
- И насчет "налево". Я не вовремя?
- Ну, почему бог вообще любит троицу.
Максим заметил, что гостью от соленой шутки передернуло. 
- Спешу тебя обрадовать, старик, - доложил Паша, - мне дали отпуск, и я уезжаю к нам. Еду я на родину - и пусть кричат: "Уродина!" Поезд через полтора часа. Что передать твоим?
- Скажи: пусть всегда будет солнце.
- Где?
- На всех перекрестках этой планеты.
- Хорошо. Даму до метро не проводишь? Э-э-э... вот, чёрт, опять забыл, как тебя...
- София. – Снова равнодушно проговорила гостья. Прямо море терпения, а в нем - буддистская глубина.
- Легко запомнить, старик. - Воодушевленно стал поучать сокамерни... то есть, соседа Максим. София - значит премудрость. Мнемотехника.
- О, как... - Задумчиво и томно произнесло размусоленное под блять юное созданье.
- Нет, если хочешь, старик, - самоуверенно произнес Паша, - она и на ночь останется. Сколько ты берешь за ночь?
Максима передернуло.
- Вот еще... - Некоторое достоинство в девушке все же есть. Паша с недавних пор не брезгует приводить уличных девок. Утверждает, что как медик всех проверяет на предмет Венериных дел, при ненужных показаниях выбраковывает и посылает на. А Максим этого не приемлет. В смысле, проституции и вообще - продажности. Он сторонник чистых отношений, с которыми у Максима определенные проблемы. Наверное, эпоха не та (и вопрос: а была ли в истории человечества, вообще говоря, ТА?). Парень Максим ничего так: блондин выше среднего роста. Ну, может, еще есть остатки провинциальной забитости - но они почти незаметны. В роли юриста крупной компании, с соответствующим дресс-кодом он смотрелся бы. Но и преступник из него вышел бы не самый худший, ибо нет особых примет.
- Вот видишь, - съязвил Максим, - теперь ты знаешь, с чего начинается родина. Когда ты готов примириться с тем, что она уродина.
- Ну, почему. Некоторые места очень даже ничего.
- Ага. Отеческие гробы. - Максим полюбил подкалывать земляка посмертной тематикой. У соседа тоже есть комплекс: его отец копает могилы на кладбище. Пусть это хлебное место и на образование сына вполне хватает. Но ведь, закон яблони и яблока никто не отменял. И кажется сейчас он Пашу таки подцепил.
- Ладно. - Буркнул толстяк. - Передам привет и гробам. В том числе.
Он сдался в этом своеобразной игре по обмену уколами, проявив редкую мудрость.
- Уч-чёные. - Вдруг резко произнесла девушка, про которую парни в азарте интеллектуальной игры и забыли... 
 Максим не знал, что делать, как себя вести с падшим ангелом. До метро шли пешком. Через Чугунные ворота на Юных Ленивцев... то есть, Ленинцев, конечно, потом направо не Зеленобольскую...  опять очепятка: Зеленодольскую. Почти молчали, вдыхая вечернюю относительную свежесть (смог от смердящих на Востоке торфяников уже как бы не в счет, молодые организмы быстро ко всему привыкают). Если бы она "запела песни московских проституток" о несчастной судьбе и обстоятельства - еще бы и ладно, но София молчала как Зоя Космодемьянская на фашистском допросе. На вид ей не больше двадцати, а в глазищах написано: "Да: мало прожито - но много пережито". Отмыть от штукатурки - пацанка как пацанка, представлял Максим. А строго рассудить – ни сиськи ни письки. Только… обаяние юности в ней еще не растеряно. И зачем они стараются замаскировать этот неповторимый флер начала взрослой жизни, когда в женщине еще сохраняются черты ребенка?
Только на подходе к метро София вдруг обронила:
- А с тобой что-то хорошо. Жаль, что все так.
- Что - так? - Максим осмелел, почувствовав легкое превосходство над человеком, вдруг выдавшем исповедь в стиле лайт.
- Покурим... - Максим не курит. Встали под в наглую распершимся столичным тополем. - Да как-то все не так.
София, выпустив в небо дым, пристально взглянула Максиму в глаза.
- То у тебя так, то не так. Амбивалентная.
- Что?
- Противоречивая, говорю. Впрочем...
- Наверное, что-то произойдет.
- Всегда что-нибудь происходит.
- Страшное.
- Август. Роковой месяц для России.
- Может быть, может быть...
- А откуда ты?
- Прекрасное созданье.
- Нет, я правда.
- С Кассиопеи. Незаметно?
- Немного есть.
- Тебя не достало все это?
- Нет. Я сам кого хошь достану.
- Не любишь говорить правду-то.
- А ты?
- Она горька.
- Не оригинально. Сказал бы я тебе...
- На самом деле, ты уже все сказал.
- Правда? Не заметил.
- Я сказала правду...
   
...На базе к Максиму докопался Леха, явно пребывающий в эйфории временного облегчения от адовых мук. Эти наркоши получают окошко в лучшую реальность только единожды, при потреблении первой дозы, все остальные разы - только временное ослабление страданий, будто тебе дают возможность из чана с кипящей смолою взглянуть на небеса. Недолог счастливый век торчка. Но и Цой в свое время пел, что умирать надо молодым – тогда и судьбою будешь храним. Леха по жизни безобидный и добрый, а под кайфом несет всякую лабуду, выдает микс из остатков некоторых мыслей, Обломов двадцать первого века. "Я ни хрена не делаю чтобы не преумножать зло..." Тьфу! Надо перенести, эта лжеисповедь длится минут десять-двадцать. Нормальный бонус к весьма сносной арендной плате. Ч-чёрт... надо ведь скоро платить, а бабло йок. Значит, следует перетерпеть с особым усердием. Выговорится - потом будет дрыхнуть и мучительно стонать, ибо наркоманы в грезах видят только ад. На сей раз Максиму хотелось придушить наймодателя, он с видимым удовольствием мысленно прилаживал пальцы к тонкой шее москвича-деграданта...
Максим повалился на Димину койку, даже попробовал принять стандартную позу эпикурейца. Он представил себе, как еще совсем недавно именно на этом ложе неуклюжий толстяк кувыркался с почти небесным созданием с Кассиопеи. Какое нелепое зрелище. У земляка бзик: он частенько делится подробностями своего страх... то есть, траха. Это ведь своего рода извращение, злая причуда, или уродливый способ самоутвердиться. Как хорошо, что горе-маньяк с психологией патологоанатома свалил! Если б он и сейчас принялся размусоливать физиологизмы, Максим бы его удавил подушкой. Люди чаще всего и не подозревают, что впускают в себя зло всякий раз, когда хулят других либо рассуждают о людях с превосходством высшего существа. Тупые, бездушные существа, умеющие только закидывать в себя жратву и выделять гадость.
Зло всегда рядом, на стреме. Если в мире ничего не делать - во Вселенной воцарится абсолютное зло. В этом ошибка наркоши, да у Леши и извилин-то не осталось, одна аморфная серая масса, чтобы хотя бы это понять. У зла много личин. Одно из них - Коля, почтальон. Сколько у этого монстра таких вот "Леш", которым он приносит аккуратные конвертики? А сколько в мире "Коль", в миру добропорядочных семьянинов, а по сути членов секты сатаны...
Особенно бесит Максима, что и он имел дело с почтальоном в плане опытов со спайсом. Тот же Леха и свел. Паша пытался вяло отговаривать, но Максим бравировал: "Все схвачено, старик, а в жизни надо попробовать все..." В принципе, не понравилось. Хотя всего по большому счету и не распробовал. Видимо, Максим из тех счастливчиков, кого не торкает. Хотя бы один дар от господа.
У Паши где-то был запрятан травматический пистолет...  Забрал ли он его с собой? Максим вскочил и принялся лихорадочно отыскивать ствол. Вот он! Аж мурашки по членам побежали. Паша говорил, там что-то подточено и при удачном применении можно убить или хотя бы на всю жизнь покалечить. Максим вновь лег на кровать и принялся пытливо изучать железяку, поглаживая скользкое железо, переключая предохранитель. Однажды они с Лешей в парке его испытывали; банку из-под приторного пиндосского пойла пробивает насквозь.  
Пока еще Максим не осознавал, на что ему оружие. Нет. Он понимает, конечно: ЕГО следует применять. Например, защищаться. Когда Леша идет в стремные места, пушку всегда берет с собой – для уверенности. Максим и представить не может ситуации, когда надо отстреливаться. Есть ведь первый прием каратэ: сделать ноги. И конечности у Староверова некороткие и упругие. Ну, сие касается самообороны. А сейчас, чёрт его подери, в кого-нибудь пальнуть уже и руки чешутся. Добро должно быть с пистолетом, а желательно даже - с пулеметом. Доказано неоднократно: подкрепленное Законом право на ношение оружия в разы снижает уровень преступности в государстве. На тех же полицаев иногда и нападают. Но значи-и-ительно реже, нежели на безоружных граждан. Одна ремарка: в том государстве, где строго соблюдается Закон и граждане знают и свои права. Там же, где царят понятия, действует только одно право: справедливости. Впрочем, каждый понимает последнюю категорию в меру своей испорч... то бишь, воспитанности.
Культура, образование, этика… Вот думают: в жизни торжествуют лучшие. Биологические законы подсказывают: успех в гонке сперматозоидов не за хитрым или сильным. Оплодотворяет яйцеклетку самый шустрый и, вероятно, удачливый. И никаких правовых оснований! Есть только один нюанс: в яйцеклетку впиваются сонмы претендентов, а впускает ОНА в себя только избранного. Перефразируя народную поговорку: она не захочет – он не вскочит. А следовательно, сама матушка-природа установила принцип неравенства. Тысячи не могут, а один - может. И к чёрту дерьмократию и либерастику! Так и действует эволюция.
Только этот "один" пугает массы, серость прям бесится, когда перед ней непостижимое. Достаточно сказать толпе, что мол Коперник с демонами связан - толпа разорвет Коперника. Все потому что гелиоцентрическая модель Мира непонятна толпе, а модель с ангелами и бесами - понятна. Так рождается зло, которое на самом деле - неуловимая субстанция, ибо толпа и гений понимают зло, как и справедливость, в своем ключе. А еще охламонов бесят пророки в своем Отечестве. Сократ, Иисус, Кампанелла - всех порвать и проклясть! Это потомки, когда осознают, какими мерзавцами были предки, поставят убиенным памятники.   
Вот, все: "право, право, право..." Твари дрожащие. Никто не хочет об обязанностях и ответственности. В Конституции целая глава посвящена правам, что есть явное упущение. Когда ты предоставляешь ребенку определенные свободы, в обмен он обязан нормально учиться и не хулиганить. Это в семье, даже непатриархальной. А семья - ячейка государства, на эти социальные структуры распространяются одни и те же Законы - как естественные, так и зафиксированные актами. Но Законы придумываются для правильной жизни, а гении рождаются для того чтобы попирать затхлое и расширять сознание человечества. 
Если есть правоведение, должно быть и обязанностеведение. В круг обязанностей Человека (с большой буквы) входит не только защита Отечества, но и борьба со злом. "Человек" звучит гордо - потому что он способен на жертвоприношение ради спасения человеческой популяции. Если этот социальный механизм не действует, общество деградирует.
Лишь в борьбе со злом обретается право. Не будешь трепыхаться - сожрут. Вот, у гражданина государства РФ Максима Староверова есть право на получение бесплатного образования. Такового его лишили - причем, толсто намекнув на вероятность решения проблемы посредством таких волшебных цветных бумажек, которые суть есть религия современного общества. У кого много бумажек, металлов, камушков - тот и рулит, а остальные пусть все "идут в жопу" (как выражался торчащий теперь в жопе мажор). В чем сила, брат? Сила не в деньгах, а в правде. Так говорилось в фильме, ставшем пророческим в эпоху всеобщего помутнения. Но люди, говорящие правду и называющие вещи своими подлинными именами - маргинальные элементы, имеющие за душой лишь духовный опыт. И кому он сейчас нужен, если он не конвертируется? Один еврейский философ умно назвал это "духовной грязью". Скоро во всех музеях под картинами будут висеть ценники - чтобы быдло ходило и дивилось. По крайней мере, для них хождение в картинные галереи обретет смысл. А вы говорите: искусство, идеалы, принципы. Этот принцип давно обозначил другой еврейский философ, Маркс: стоимость должна приносить прибавочную стоимость. Все остальное - лирика для идиотов. 
Та-а-а-ак... наркоша Леха непонятно за что получает пенсию. Ее приносит почтальон, в сущности тщедушный мужичонка. Если так, пенсии Коля несет и в другие квартиры и дома. Следовательно, при нем значительная сумма денежных средств. Это на старте обхода.
Значит, нужно вычислись, где это старт. И уничтожить зло.
Зло не бывает абстрактным, у зла есть конкретные физические лица. У зла не может быть и юридического лица, ибо все, несущие саму идею инферно, организуют для этого структуры, состоящие из мозга и загребущих конечностей. И по Закону отвечают именно мозги. Если Закон не действует, его нишу должна занять иная сила. Этому учат все голливудские боевики, в которых добро побеждает априори.
Ну, ничего, воображал себе Максим, я уничтожу хотя бы частичку зла... да, отсижу - но это будет искупительная жертва. Если, конечно, поймают. А выйду на волю - стану правозащитником. Через ЭТО прошли многие. "Записки из мертвого дома" писал, между прочим, убийца. В конце концов, кто-то должен решительно встать на стороне добра.  
Человечество, к слову, делится на тех кто может и тех, кто неспособен. То, что произошло в одесском Доме профсоюзов, без сомнения - изуверство. Но, может быть, уничтожив несколько десятков людей, изуверы предотвратили гибель в бойне гражданской войны тысяч. Если не так - давайте проклянем пиндосов за Хиросиму и Нагасаки. Практика искупительных жертв существует на всем протяжении истории человечества. Потому что, если нет малых жертв - всегда грядут большие. Таков пока еще не признанный правительствами Закон. А религии это не только принимают, но и выносят на знаменах: "Он (они) пострадал (пострадали) за нас, грешных!"
Ну, хорошо... добро должно быть с пулеметом (вспомним черепашек ниньзя). А с чем тогда должно быть зло? Ведь, ежели некая высшая сущность допустила существование зла - ОНА его и вооружила. Да, вспомнил: зло вооружено коварством. И не надо мудрствовать о необходимости зла! Мол, даже если его искоренить, злом назначать добро, оказавшееся крайним слева. Нет! Категорический императив Канта утверждает, что зло - желание того, что себе не пожалеешь. Ах, да: там еще про "закон в тебе", иначе говоря, некую божественную сущность, обитающую в каждом. Сущность есть в каждом огурце. Он ее еще выплевывает, если дать ему перезреть. После того как овощ выполнил миссию - он начинает разлагаться и становится сгустком гниющей материи. Отсюда вывод: ни в коем случае не дать зернам, которые в тебе созрели, появиться на свет божий неспособными оплодотворить. Вкусны несозревшие огурцы - вот универсальная истина. О, до чего ты додумался, Староверов.
Только здесь ловушка: человек - не огурец и не мыслящий тростник. И вообще он является плодовым телом лишь отчасти. Человек является Человеком. Точка.
 
...Просмотры блок-бастеров и отечественного криминального телепойла кой-чему научили. Ну, не для пацифистов же их снимают! Кинематограф вообще любит освещать жизнь всякого отребья. Самый главный урок: неудачное преступление – следствие промедления исполнителя. Все решают секунды, а то и доли. И не включать механизм сомнения! Сначала мочишь – потом уже размышляешь на тему «а нафига».
Максим, делая вид что спешит, пристроился за почтальоном, отпирающим электронным ключом дверь в подъезд. Коля на голову ниже - дохляк. Для убедительности Максим позвякивал своей связкой - типа местный. Едва жертва шагнула во мрак, Староверов, сдержав дыхание и дождавшись, когда наружная дверь захлопнется, приставил ствол к Колиному виску и нажал курок. Все происходило как в замедленном повторе: почтальон попытался оглянуться, но осел. Успел прохрипеть:
- Ау-м-м-м...
И попытался выползти наружу. В тамбуре было почти темно, только узкий луч света пробивался через сквозь разбитое окошко. Максим включил заранее припасенный фонарик (ведь долго готовился и репетировал), еще раз хладнокровно пальнул - на сей раз в лицо. Попал в шею, брызнула кровь. Максим предусмотрел и это, на нем были вторые штаны, а с собой - запасная обувь.
Первым делом Максим вынул из внутреннего кармана куртки расплывшегося по полу почтальона содержимое, переложил в свой рюкзачок. Когда он принялся стаскивать сумку, внезапно открылась вторая дверь и нарисовалась тень. Максим, памятуя о принципе, выстрелил. Успел только разглядеть, что это пожилая женщина. Такое было ощущение, что действует не он, а виртуальный персонаж, Староверов же им просто управляет при помощи джойстика. Не желая дальше испытывать судьбу, он вышел наружу и быстрым шагом направился прочь...
 
...А пенсионные деньги еще до приезда полиции и скорой растащили простые обыватели. Первым решился это сделать здешний алкаш Леня. С ним была ежедневная компания таких же местных горе-бичей, с утра похмеляющихся в глубинной части двора. Органам не досталось ничего. Синяки со всего квартала пировали неделю.
В отдаленном уголке Кузьминского парка Максим сжег улики: окровавленную одежду, рюкзак, накладные бороду, усы. Очки и оружие бросил в пруд, предварительно протерев гигиенической салфеткой.
После изучил содержимое конвертов. Во всех были пакетики с серым веществом. Максим, идя к метро, выбросил их в помойку. Некоторое время покружил по веткам подземки, чтобы окончательно запутать следы. Потом рванул в свою бывшую "альма матер" - для алиби. В случае чего скажет, что целый день искал препов, чтобы договориться о пересдаче.    
Да-а-а... все было задумано неплохо, но вмешался злой рок, выразившийся в "визит-эффекте". Вероятность неблагоприятного события составляла 0,001, один из тысячи. Зря говорят, оказывается, что новичкам везет, трафит все же везучим. Впрочем, если корыстная часть не удалась, миссия все же выполнена.   
...На базе жадно смотрел по всем каналам криминальную хронику.   Сообщений не было. Ночью, как это ни странно, спал глубоко, как младенец. Утром столичный "Дежурный патруль" скупо сообщил о нападении на почтальона в Юго-Восточном округе. И никаких подробностей о жертвах!
Итак, олицетворение зла уничтожено. Да, возникли побочные эффекты, как без них. А облегчения нет, душою овладевала какая-то внутренняя пустота, менее всего похожая на буддистскую нирвану. Больше всего страшила неизвестность: живы - или? Ну, адский почтальон - наверняка уже в аду. Интернет тоже не дал нужных результатов; оказалось, во Всемирную Паутину попадает далеко не все.
Обрадовал разве звонок с малой родины: сеструха приезжает. На пару дней - узнав, что Димон (они знакомы) освободил койку на базе.
 
…Волей-неволей задумаешься о том, что некоторые особи нуждаются в намордниках. Опер "убойного" отдела УВД по Юго-Восточному округу капитан полиции Кутейкин в последнее время стал задумываться о том, что исключений нет. Каждому индивидууму нужно носить с собой специальное средство для укрощения персонального гнева. Даже Кутейкину.
Двойное убийство на улице Чугунные ворота - яркий пример изуверства, явно не присущего животным. Поймал бы - пришлепнул на месте, а пред этим еще и яйца бы оторвал. Ну ладно - почтальон, но старуху-то зачем укокашивать? Дело еще, блин, взял под особый надзор главк. В следственном управлении собираются в ближайшее время сколотить целую группу. Районные дознаватели уже как загнанные псы: вынуждены вынюхивать, выпытывать и выспрашивать. Только во дворе, где произошло преступление, какие-то партизанские настроения: каждый несет свою околесицу, а единой картины не складывается. Неизвестно даже, сколько было злоумышленников, а о фотороботе не может быть и речи.
И вот сидит перед Кутейкиным тщедушный парнишка и пытается сознаться в содеянном, которое он явно не делал. У Алексея Д. прям на табле написано: ни разу не убийца. Вероятно, наркоман: круги под глазами, истонченные руки (вот закатать бы рукава и глянуть: наверняка все в синяках), общая заторможенность. Вопрос: нафига это ему надо? Может, заплатили. Или запугали. Или... да что гадать! Пока нет подозреваемых, надо схватиться и за эту ниточку. Так потянешь - может быть, взойдешь на карьерный трамплинчик. Надо бы прошерстить круги этого идиота, авось на след выйти и получится.
В России метод дедукции слабоприменим, ибо значительная часть преступлений немотивированна. Убить могут за неосторожно брошенное слово (а то и взгляд) или потому что фэйс не понравился. Это от общей испуганности граждан; агрессия - одна из граней страха. В данном преступлении мотив явен: похищены денежные средства, значит, имеют место корыстные интересы. Почти полмиллиона - значительная сумма. Кутейкину, завязшему в кредитах, таковая явно бы не навредила. Вот бы нарыть! А дело потом замять...
У Лехи свой резон. Он жить хочет. Понимает, что, если бы все продолжится как раньше, ему останется не больше года. Дурак: надеется, что на зоне соскочет с иглы и вернет здоровье. Таким безвольным за решеткой светит иное: лишится столичного жилья, и за дозу (а на зоне поставки очень даже налажены) действительно будет готов на все. До свободы не доживет, найдут в койке охладевший труп, а квартира случайно накануне окажется отписанной либо тюремному начальству, либо конкретным пацанам (что в сущности приблизительно одно и то же). К сожалению, Леха этого не знает и продолжает сеанс самоуничижения.
Леха еще и в панике: убит дилер, где брать товар, молодой человек не знает. Почтальон, создав идеальную сеть, приучил клиентов к легкой жизни. Кошка бросила котят. Кутейкин не торопится заполнять протокол. Он, задумчиво куря (в отделе все курят вопреки Закону) продолжает выслушивать фальшивую исповедь.
Итак, одно из двух: либо дурачок знает преступника, либо имеет место импровизация, основанная на какой-то дурацкой (у дураков других быть не может) фантазии. Показания свидетелей - запутанный клубок. Камера видеонаблюдения оказалась неисправной, служебная собака след потеряла в парке. У покойного почтальона дурная репутация: распространитель зелья. Опера его покамест не трогали, ибо во-первых Коля платил за крышу (ментам, конечно), во-вторых - информировал (ментов, конечно). Мерзкий тип, такого ни на копейку не жалко. Но все же человек. А старушка все же могла бы пожить… вот с-с-скоты безбожные!
Выслушав, проявив терпение, капитан спокойно произнес:
- Спасибо. Свободны. Пока.
- Как так? - Удивился доходяга.
- Просто. Адрес вы оставили, телефон - тоже. Мы вас найдем.
- Но... глупо все.
- Вот именно. У нас теперь не правосудие по Вышинскому. Признание вины - не доказательство преступления. Или вы хотите, чтобы я вас задержал?
- Ну-у-у...
- А вы мне дайте слово, что никуда не исчезните.
- Могу подписку дать.
- Это через суд. А я готов вам поверить на слово. Идите. Я вам позвоню.
- Честно?
- У нас здесь не церковь, мы не врем... 
 
Максим Староверов между тем мучился вопросом: как потом Диме объяснить, что его травматическое оружие ушло по назначению? Надо было озаботиться приобретением индивидуального ствола... Первая мысль: пойти, выловить, отмыть, вернуть на базу. Сходил на пруд, прикинул глубину. Метра два, наверное, без тины; при желании можно и достать. Так, между прочим, "случайно" проскочил ТОТ САМЫЙ двор, мысленно посмеявшись над собой: тянет на место преступления.
Ради успокоения снова покатался на метро. Неосознанно вновь занесло на станцию "Достоевская". Там, глядя на жуткие картины и проносящихся мимо москвичей, размышлял: нет под луною ничего нового, сюжеты повторяются бесконечно, как эпизоды войны промеж землею и небом.
 
Машу Максим встретил цветами, чем ее искренне обрадовал. Нагреб денежек на торт, красную рыбу, фрукты и вино. Вечером на базе пировали. О своих проблемах с универом Максим не рассказывал, зачем расстраивать семью? А на родину не едет – потому что типа на работе занят. Между братом и сестрой хорошие дружеские отношения, что вообще редкость. Теперь Максим не слишком знает подробности личной жизни сеструхи. С кем она,  на каких условиях? И вообще: думает ли выходить замуж? Не ссорится ли с матерью, есть ли планы уехать из Мудищева... много вопросов - и немного боязно. Хотя и отличная возможность отвлечься от давящего груза.
Мария казалась таинственной, эдакой "вещью в себе". Уж не беременна ли? Поговорили немного на общебытовые, семейные темы – и вдруг:
- Понимаешь, Максимка... я ухожу в монастырь.
Брат сначала не понял. Вгляделся в светлые глаза родного человека. Изрек:
- Ты рехнулась.
- В каком-то смысле - да. Но ты не бойся: покамест я буду трудницей. Потом... может быть... меня благословят в послушницы. О постриге речи не может быть. Пока...
- А мать?
- Мама... мама не знает. Ты первый... из наших, кому я сказала. Ты умный, юрист, вообще - наша фамильная ценность. Уверена, ты меня поймешь.
- Хоть православный?
- Кто?
- Монастырь конечно. Кто еще...
- Ну-у-у... не совсем. Но не в этом дело. Я встретила человека. Хорошего. Ты не подумай что: он стал моим духовным отцом. Он... он сначала был против. Но я его убедила. Что надо попробовать...
- Но ведь... Манюся, ты же раньше не верила.
- Максим, я и сейчас не уверена, что верю. Но...
- И где он - этот твой монастырь? - Максим мучительно ломал голову: может, задумала что-то нехорошее... или... Машку втянули в какую-нибудь секту и она придумала эту сказку про монастырь.
- Отсюда - не очень далеко. От нашего дома - далече.
- Ты взрослая. Но мама, боюсь, не переживет.
- Это-то как раз переживет. Бывают дела пострашнее. Теперь уже сестра пристально изучала лицо брата. Максим ощутил, будто из полымя в огонь попал - наверняка аж зарделся. Неужто Машка что-то чувствует?!
- Манюсь... а вот без монастыря твоего этого - никак?
- Что-то никак. Правда.
- Послушай! - Максима осенило. - Как-то все это слишком банально, сеструха. Уж не задумала ли ты что? А для прикрытия придумала вот этот вот монастырь.
- Думай как хочешь, братик. Но ты же сам подчеркнул, что я - взрослая.
- Я заметил. - Максим впервые заметил, что Мария по формам очень даже женщина. - Ты именно для этого приехала?
- Тебе не довериться не могла. А потом ты все расскажешь маме. Ладно?
- Прямо так и все. Я даже толком не понял, кто он, этот твой... отец. Или как его там.
- Придет время - узнаешь. И мне кажется, вы очень даже сойдетесь. Точнее, я уверена.
- Алилуйя.
- Не ерничай. Все будет хорошо.
- Я знаю...
 
- ...Что-то потеряли?
Максима передернуло, прям сердце заскакало в груди и аж в глазах потемнело. Ведь он решился таки отыскать ствол и вернуть на базу, выбрав самое безлюдное время - сумерки. А то ведь Леха вернется - еще в полицию заявит. Не убивать же землячка в конце концов. Хотя... бог, кажется, любит троицу. Зной спал, вечера стали прохладные. Время влюбленных…
- Люблю вот так. На сон грядущий. - Максим старается выглядеть уверенным.
- Ну-ну. Хорошее дело. В смысле, полезное. У меня такой воли нет.
Максим не знает капитана Кутейкина, да и тот не знаком со Староверовым. Опер, конечно, в гражданке, только опытный преступник способен разгадать мента. Максим же преступник покамест малоопытный. Хотя и перспективный.
Само собою, сыщик в Кузьминском парке неслучайно. Оружие, участвовавшее в мокром деле, чаще всего бросают именно в водоем.  Прецедентов полно, эмчеэсники уже весь пруд ни по одному разу перелопатили. Сейчас у капитана в принципе досуг (это когда не до сук). Он вышел в зеленую зону проветрить мысли, от людей отдохнуть. Если не отдыхать - пропадет всякая симпатия к человечеству. Работник органов без жалости к людям - звероподобный монстр, данный ресурс желательно не растрачивать. И тут как раз – подозрительный парнишка сосредоточенно намеревается залезть в воду.
Что делать? Максим, истово перекрестившись, бухнулся в воду и стал осуществлять нелепые движения. Пловец из него неважный, Ртищево городок степной, в детстве негде было научиться. Исход лета, вода остуденела, какая-то она черная, мертвенная. Поплескавшись, сделав вид что получает удовольствие, Староверов, дрожа, выбрался на берег. Этот козел так и не свалил, стоит, ждет, лыбится...
- Что-то не так? - Решился спросить Максим, по возможности строго.
- Да нет... все нормально. Думаю вот о преступности.
- К чем-м-му? - Максима затрясло сильнее - и не только от переохлаждения. - М-м-место - сп-п-пакойное.
- Я о преступности власти. Больно смотреть как Донбасс уничтожается. Это же русская земля как-никак. Ночами не сплю. Даже прогулки вот не помогают.
- М-м-мысли - эт-т-то ск-к-как-к-кун-н-ны еще т-те.
- Вот именно. Но мы ведь существуем именно когда мыслим. Война - расплата народа за ошибки политиков. Если Путин с Порошенко допустили кровопролитие, значит, грех лежит на их душах. Но россияне и украинцы делегировали этим с позволения сказать людям полномочия. Значит какая-то доля ответственности на каждом из нас. Оно конечно, и им, и нам потом ТАМ отвечать, но... мы же не тот самый безмолвствующий народ Пушкина.
- П-поч-чему. Мы ж гы-гы-говорим на языке Александра Сергеича. А значит, и д-думаем по Пушкинским лекалам.
- А вы интересный собеседник. Мне повезло. Вот вы слышали, за какие дела Александр Васильевич Суворов получил звание генералиссимуса и бриллиантовую звезду? Да, кстати... меня тоже Александр зовут. 
-М-м-максим. - Староверов сунул ладонь в протянутую руку, которая оказалось столь сильной, что у Максима хрустнули косточки. Да в придачу прохожий долго не отпускал Староверскую длань, сделав ситуацию еще более неловкой. Наконец хватка была ослаблена, правда напряженность не снялась.
- Так вот. Высшего звания Суворов удостоен за то, что избежал войны. В Крыму, между прочим! Александр Васильевич организовал массовую эвакуацию из Крыма армянского и греческого населения. Могли бы зачать боевые действия, ну, там вооружить повстанцев, как это сделало наше эфэсбэ на Донбассе, послать своих военспецов... этих... вежливых людей. Но была выбрана стратегия народосбережения. Вот.
- К-к-к чему все это?
- Вот сам я родом с Волги, из города Маркс, бывший Екатериненштадт. Русская Германия. Давным-давно Россия приняла немцев, протестантов, которых тогда в цивилизованной Европе убивали католики. Да, им предоставили необжитые места, безводную степь. Они трудом превратили пустыню в маленький рай. Работали, к слову, во благо Российской империи. А потом...
- Надо же! - Воскликнул наконец согревшийся Максим. - Я тоже с Саратовской области. Ртищево.
- Вот какое совпадение. Тогда чего я вам рассказываю. Сами знаете.
- Почему? Русские ленивы и нелюбопытны. Слышал, конечно, что в войну немцев репатриировали с Поволжья в Сибирь. Только вот не знаю, кто заселил эту вашу русскую Германию.
- Если честно, сброд. Быдло, простите за непарламентское выражение. Но мы отошли от сути, не люблю стебаться. Итак, можно было организовать массовый исход русского населения с Донбасса - да и всех граждан Украины, тех, кто хочет жить и работать в России. У нас ведь на перифериях немало пустующих местностей, и не только в Сибири. Представляете: два миллиона пассионариев! Да они бы враз подняли бы нашу экономику.
- Для начала неплохо было бы их спросить. Да к тому же люди нуждаются в жилье, в соцкультбыте.
- Миллионы уже сделали выбор. В одной только Москве - сколько граждан Украины? С того же Донбасса.
- Много. Но есть люди с российских окраин. Вот мы, например. А?
- Ну, у нас на Волге пока не война. Хотя в Марксовском районе все больше казахов, это напрягает. Так вот... народ благодарен правителям, обеспечивающим мир и благоденствие. И проклинает любителей решать конфликты посредством уничтожения некоторой части подданных. Ведь так?
- Наполеон, если вспомнить, довел своими войнами Францию до ручки. Тем не менее, даже мы с удовольствием вкушаем торт "Наполеон". А некоторые вынашивают наполеоновские планы.
- Но во Франции, пока корсиканец таскал войска по окраинам Европы, царили мир и благоденствие. А вот когда в Париж пришли наши казаки...
- Прошло не более двадцати лет - и французы Бонапарту все простили. Он создал империю - вот. Отсюда наша любовь к Сталину.
- А знаете все почему у нас так?
- Что - все?
- Наперекосяк.
- Ну, могу только предполагать.  
- А я, как это глупо не звучит, знаю достоверно. Не нашлось человека способного взять на себя грехи. Я имею в виду - из верхушки. Прийти на майдан, на лобное место или еще куда - и сказать: "Люди добрые, простите меня дурака стоеросового за все и казните смертной казнью". На миру и смерть красна. 
- Стать козлом отпущения... Да вы просто идеалист, уважаемый. У меня другое мнение. Если бы все способные держать оружие мужики рванули на Донбасс и встали на защиту русских людей...
 - Оружие, говорите...
- А как без него. Это одно шапкозакидательство получится.
- По роду своей деятельности я имею дело с людьми, владеющими оружием. Скажу, что они применяют его отнюдь не ради спасения. Вот вы, к примеру, когда-нибудь применяли огнестрельное оружие? - Кутейкин пристально вонзил свой оперский взгляд в самое нутро Староверова. - Можете даже не отвечать. Просто признайтесь себе: вы, ну, к примеру, стреляли для защиты, или для сублимации агрессии?
- Вообще... - Максим замялся. - Да нет. Я по банкам стрелял. Не более.
- Коммерческим?
- Не понял.
- Шутка. Хе. Значит, оружие таки в руках держали. Хорошо, хорошо...
- Не настоящее. Травматическое.
- Здесь намедни преступление было совершено. У нас, недалеко, на Чугунных воротах. Из травматики убили. Двоих. Насмерть. Слышали?
- Район з-здесь не из спокойных. Много всего с-случается, не проследить.
Кутейкин всем существом, не хуже прибора «полиграф» почувствовал, что парнишка взволнован. Извинившись за назойливость, распрощался.  
Между тем опытный сыщик аккуратно и незаметно  проследил, куда пойдет вечерний купальщик. Первое правило опера: обращать внимание на всех ведущих себя странно, это как инстинкт, который на сей раз, кажется, не подвел. Гражданин петлял, менял направления. Но Кутейкин не из новичков. Интуиция подсказывала: удача.
Место обиталища неизвестного соответствовало адресу, сообщенному пытавшемуся взять на себя вину доходягой. Осталось только поставить капкан.
 
 …Увидев у станции метро "Кузьминки" знакомую субтильную фигурку, Максим не удивился. София, та самая девушка, которую Дима представил проституткой. Стоит как блоковская прекрасная незнакомка, вся в черном.
- Все закономерно. - Почему-то облегченно сказал Максим.
- Более того. - Добавила София. - Все неизбежно.
- Ты на что намекаешь, дитя Кассиопеи.
- Сначала было пофиг. Но однажды торкнуло. Я поняла, что ты попал в беду.
- Не верю в телепатию. Скажи... только честно: ты что здесь делаешь?
- Жду тебя.
- Как говаривал Константин Сергеевич, не верю.
- Без понятия, кто это. Твой начальник?
- В каком-то смысле - да.
- Начхать на начальство. Итак...
- Ты о чем?
- Ты мне должен все рассказать. Ну... как на духу.
- От сотворения мира - или раньше?
- Я не прикалываюсь. Расскажешь о том, что натворил - и мы вместе решим, что делать.
- Слушай... премудрость. Мы только один раз с тобой виделись. Мельком. При не слишком хороших обстоятельствах. И по какой-то причине я должен перед тобой исповедоваться. Тебе не кажется все это как минимум странным?
Между тем - час пик. Москвичи и понаехавшие вываливают из чрева метрополитена, задевая двоих и отвешивая в их адрес типовые столичные проклятия.
- Пойдем... - София потянула Максима за руку как воспитательница детского сада. И он послушно пошел. Долгая молчаливая пауза.
Очутившись в сени парка, девушка с жаром спросила:
- Ведь ты убил - да?
- Мне не хотелось бы, чтобы у нас были отношения "родитель-ребенок".
- А мне хочется знать правду.
- Горько будет.
- Ты же никогда в жизни не исповедовался. Это как разрешение от бремени. В церковь-то ты не пойдешь.
- Как будто бы ты ходишь.
- Это мое дело.
- Тогда зачем в мои-то дела лезешь?
- Не знаю. Правда - не знаю. Но часть твоей боли я должна принять на себя. Должна!
И тут Максима стало трясти. Он открыл глаза - увидел испуганное лицо наркоши.
- Ну слава богу! - Воскликнул Леха. - А то вижу ты лежишь, рядом - пистолет. Жуть.
- Где? Что... - Староверов еще никак не мог возвратиться в реальность. Ч-чёрт, все та же комната с тараканами... Никогда в его жизни не было такого реалистичного сновидения, со столь тонкими подробностями.
- Думал, ты застрелился на хрен. О, пушка-то неплохая. - Леха, задумчиво крутил в руках подобранное оружие.
- Чужое. Да и вообще - травматика. - Максим грубо отобрал пистолет.
- Ох уж эти вы мне студенты. Я не рассказывал: до вас один тут был у меня. Повесился в Кузьминском парке. Переучился, верно.
- А что - почтальон?
- Не понял?
- Ах, да. Ничего. Проехали.
- Ты уж смотри, Макс. Не дури тут. Тот все с бледьми, ты со своей философией. И я с... почтальоном. Троица, блин.
- Несвятая.
- Это уж точно.
- Значит, будем жить.
- Живи. Только за наём платить не забывай - а?..
И чёрт с ней, со старушкой, самоиронизировал Староверов, а вот то, что София – лишь фантазия… вот это точно – зас-сада.
 


Рецензии