Омут

I

Иван Боков был поэтом. Причем, уже в то время, когда его рождающееся «я» только проклевывалось сквозь скорлупу все более сложных действий, которые, будучи преодолены, вбирали в себя по крупицам ту новую, незнакомую среду, где вдруг он оказался, – очутился безжалостно, словно бы промотавшийся вконец игрок в покер вдруг проиграл этого несотворенного еще младенца, а вместе с ним и непрожитую жизнь его, страдания, уготованные ему; появился неожиданно – испугался и закричал, когда его обжег воздух родильного отделения. Уже тогда, испустив первый истошный крик, пропел малыш вдохновенную оду жизни, пропел, захлебываясь, боясь, что его оборвут.

Потом играл, все чаще один, и оказалось, что домашний холодильник, если повернуть к нему голову, звучал не так, когда маленький Иван от него отворачивался;  запахи каждый имели свое место, обыкновенные кухонные шкафы превращались в вечно спешащие автобусы с шумно закрывающимися дверями.  Хотел стать пожарным, милиционером – кем угодно, только не юристом. А поэт – это состояние души, нужно было время, чтобы его правильно настроить.

Боков посмотрел прямо перед собой. Через пять минут должна была начаться очередная лекция. Студенты тянулись бесконечной вереницей и огромная аудитория уже была переполнена, люди стояли в проходах, теснились на самых верхних рядах, шумели стульями – ожидался приход всеми уважаемого профессора Владимира Федоровича Воловича.

Это был человек, удивительным образом соединивший в себе две эпохи: советского строя и монархическую, дореволюционную – в нем сохранилось что-то высокоинтеллигентное в личном общении и непримиримое, жесткое в публичном выступлении. Причем, если в первую эпоху он жил, творил и удивлялся, то вторая, которую еще не мог застать, волновала его через предметы старины, разговоры о прошлом, безграничном пиетете перед давно ушедшими людьми науки – и даже будучи еще только  семидесяти трех лет, Владимир Федорович уже тогда напоминал какой-то музейный экспонат:  всегда носил один и тот же серый пиджак, чистый и опрятный, но с засаленными локтями, голубую рубашку и костыль для опоры на слабые ноги,  капризно и ненадежно служившие ему, под рукой имел старые и огромные роговые очки с отколотым левым заушником и надевал их, когда читал и цитировал что-то, шелестя от руки написанными листами.
 
Глаза преподавателя были очень хитрыми, но добрыми, и часто останавливались на какой-нибудь прехорошенькой миниатюрной студенточке в первом ряду, его благородный лоб разглаживался, он прерывал какую-то свою мысль, пусть даже она выходила очень витиеватой, и говорил, глядя в лицо красавице и ища поддержки у нее: «Так ведь?».

На этот вопрос следовало кивнуть как можно более воодушевленно, оратор расцеветал и между этими двумя людьми уже устанавливался негласный, но надежный контакт. В продолжение полутора часов все молодые люди и девушки, сидящие поблизости от вдохновенного старика, успевали ощутить на себе его испытующий, но доброжелательный взгляд в озерах глазных впадин – так этот оригинал здоровался не только со всеми вместе, но лично с каждым, кто пришел на его лекцию. Ученый торжественно нес свою лысину на голове, как официант дорогого ресторана представляет изысканное вино урожая 1887 года, да и вообще этот человек во всем и прежде всего был торжествен.

Открывается дверь, входит Волович, на первой встрече у него всегда больше трехсот человек, и говорит:

         – В сорок четвертый раз я выхожу к студентам второго курса читать лекции по административному праву. Это сложнейшая наука, имеющая многоаспектную, многосложную и многотрудную проблематику… - в этом месте Боков улыбнулся. «Помпезно говорит!» – подумал он. А Владимир Федорович расходился: звучали фамилии столпов дисциплины, исторический экскурс по Томскому государственному университету переходил в методы, приемы и функции,  эти последние в свою очередь неспешно обнимали предмет исследования. Неудивительно, что через двадцать минут стоял приглушенный гул, когда каждый из присутствующих что-то тихо обсуждал с соседом. Но чем громче говорили студенты, тем сильнее распалялся их соперник – это была дуэль: Волович никого и ничего не замечал, его речь лилась, как водопад, он утопал в мелочах, впечатлениях, отступлениях и датах настолько безнадежно, что Бокову, скрупулезно записывающему за ним, сложно было понять, о чем же все-таки шла беседа – он читал тему лекции и с грустью думал о том, что готовиться придется самостоятельно. Профессор вел разговор увлеченно, но вся информация так и оставалась у него рассеянной, ему сложно было сфокусировать ее в значимый  словесный пучок, поразив им, поэтому запоминали более всего самого лектора, и наоборот – стоило студенту привлечь внимание Воловича, он сразу же слушателя примечал и никогда не терял из памяти; приди этот студент через много лет на консультацию – и он не только получал обхождение, как со старым знакомым, но и безошибочный год, в котором получил диплом.
 
      Заметив эту особенность преподавателя, Боков садился за второй, а то и первый стол, чтобы никто не мешал их визуальному контакту, купил новый красивый учебник.

      – Тихомиров? – спросил Владимир Федорович в перерыве. – Да! Но Вы знаете, молодой человек, этот автор зря назвал свой курс полным. Административное право никогда не может быть таковым! – убежденно отрезал Волович и одернул полы своего испачканного мелом пиджака.

      – Ну не зря же адвокаты постоянно находят в нем неожиданные лазейки,         – веско предположил Боков.

     – Храните и никому не давайте, – мягко ответил старик, и Боков понял, что они произвели друг на друга хорошее впечатление.
Иван Боков спокойно пошел прогуляться. С ним учился один парень, которого еще с первого курса весь поток приветствовал восторженными аплодисментами. Борис Пейгин, так его звали, обладал необыкновенным, потрясающим обаянием, которого на самом деле не было.

Боков недоумевал, с чего это вдруг, за какие заслуги, аудитория едва не носит его на руках? Когда копна не стриженых, но аккуратно уложенных волос этого странного субъекта появлялась в аудитории, преподавателю сложно было продолжать вести занятие: возмутителя спокойствия приветствовали десятки рук,  боготворили десятки молодых женщин, раздавался свист, крики и улюлюкание – не студент, а предводитель разбойниичьей шайки, вернувшийся с опасного и грозного задания, цена которому – жизнь. И он бравировал этой легендой, упивался ею:  кланялся, как актер на сцене, принимал выгодные позы, но стоило ему сделать знак, все успокаивалось – этот молодец обладал какой-то странной властью над толпой.

Волович всегда начинал лекцию после перерыва раньше обычного. Его голос гремел, как колокол, призывал, убеждал – при этом профессор пачкал мелом у доски весь свой наряд, хотя никогда не писал ничего на ней, но этого из деликатности никто не замечал – он читал лекцию так, как будто говорил о Боге, потерянном и позабытом, искренним, но не любимом, проповедовал свое учение заблудшим и погрязшим во грехе прихожанам – и страшен был голос его, и горе было не внявшим ему. Боков помнил человека, который поведением не понравился Воловичу: «Я освобождаю Вас от посещения лекций!» – сурово отчеканил он, и того бородача, похожего на чеченца, к кому эта фраза была обращена, никто больше не видел на экзаменах. Еще минут пятнадцать тянулись фигуры, кто с едой, кто с напитком, а Владимир Федорович не обращал на это никакого внимания, и Боков подумал: опустей вдруг аудитория в один миг – служитель науки и тут бы не растерялся, а продолжал свою миссию как ни в чем не бывало.

Вдруг среди всего этого великолепия, в храме знаний, на пике священнодействия, когда Волович, что-то вспоминая свое, о чем никто из присутствующих знать не мог, плакал как ребенок, пил воду и снова не мог сдержать слез, которые капали и размывали листы с записями профессора,  раздался оглушительный храп. Храпел Пейгин. Без всякой задней мысли, ряду в десятом, от большой молодой русской удали, из-за того, что неудачно принял положение тела и головы и не спал ночь. Волович читал, с усилием чеканя слова, и его скрипучий голос становился все более каркающим. Пейгин храпел – с переливами, с остановками, и, казалось, раздумывал, аккомпанировать ли ему дальше солисту или уже не требуется – и это было настоящее противостояние! Волович вдохновенно  витийствовал, ничего, казалось бы, не принимая во внимание, Пейгин сотрясал воздух такими страшными колебаниями, что заглушал даже общий гул переполненного зала. Наконец, Пейгин уже просто рычал, как лев, но и Волович не отставал – он выступал так, как будто от осознания предмета и метода административного права зависела судьба народов – и вот она, многомиллионная толпа, которую ведет мессия, вот она власть, данная Богом одному человеку!

Внезапно Владимир Федорович умолк и стер пот платочком. Борис Пейгин тоже утих, как это иногда бывает дома, если вдруг телевизор резко выключить, и проснулся… от тишины. Зал замер. У провинившигося не было и двух секунд, чтобы сообразить, в чем дело. Боков не запомнил, какой чрезвычайно сложный вопрос Волович задал своему обидчику, кажется, из серии назвать номер статьи из… о размере… за непредоставление…, но понял, что ученый все прекрасно видел, отчетливо слышал и неотступно следил – и Борис Пейгин выдал блестящий, точный и единственно верный ответ.

– Что-то знаете! – примирительно сказал Волович и Пейгин понял, что прощен. Профессор любил, когда студент отвечал на его выпады кратко и точно, используя его привычные выражения, хотя сам излагал длинно и непоследовательно.
В один из университетских дней Боков увидел девушку с диктофоном.
«По мою душу!» – сразу подумал Боков. Он поправил воротник и снял черное драповое пальто, которое повесил на стул, так как не хотел стоять в очереди в гардероб. Одевался Боков неплохо, бояться ему было нечего, из себя миловиден, но какая-то внутренняя тревога перед противоположным полом все же сковывала его. Он ожидал неудобных вопросов. Студентка журналисткого факультета нажала кнопку. Боков отвечал, что у него ДЦП, что с палочкой он не ходит, экзамены сдает по-разному, отчуждение, конечно, существует, но уже привычное, знакомое и потому неопасное.
«Привычное?» – размышлял Боков, когда интервью было закончено и девушка ушла. И тут же вспомнил историю, которая формировала эту привычность.
Боков забыл ее имя да и не хотелось вспоминать его. Ходила значительно лучше, чем он. Была на один курс младше, и Бокову нетрудно было доставать для нее конспекты лекций. Иван уже решил, что у него появилась долгожданная подруга, строил планы свиданий, не замечал, как натянуто и вымученно она улыбается, думал, что общий недуг сплотит их – но все это до того дня, когда услышал в ответ краткое: «Посмотри на себя! Как ходишь ты, и как хожу я! Ложись на операцию!»

Этого Иван Боков делать не хотел, для него было проще жить так, как жилось. А вдруг после операции он сядет в инвалидную коляску и ее мерный скрип всю жизнь будет сопровождать его? Есть люди, которые всегда и во всем хотят быть первыми: поступить в лучший ВУЗ, иметь красные оценки, получить более престижную работу за солидное вознаграждение, напиться больше всех на вечеринке, виртуознее всех обмануть жену, хвалясь потом перед друзьями как подвигом. Иван вполне мог довольствоваться и вторыми ролями. Пусть лучше он будет королем эпизода. Ведь те, кто играют главные роли, нередко просто забывают текст, путаются в позах, а жизнь чаще всего не дает им даже второго дубля.

И тут Бокову стало по-настоящему страшно. Он не знал ничего о том, каковы женщины. Если даже женщина, имеющая проблемы со здоровьем, отвергла его, что же будет с внешне здоровыми, привлекательными девушками? Боков сжал себя в большую пружину и приготовился. В этот день Иван Боков стал философом и написал свое первое хорошее стихотворение на салфетке в старомодном кафе.

II

Но не таков же был и Боков? Разве сам не отвергал? Чем же тогда  отличается он от тех, кто покинул его? Боков был знаком с Ариной Москович. Но он никогда не видел более некрасивых девушек, подошел от отчаяния, беседа совсем не клеилась. Она носила рюкзак за спиной, руки были заняты костылями с пазами для локтевых суставов, ноги с трудом волочила  по земле и звук ее шагов Боков различал задолго до того, как Арина появлялась на горизонте. Поднявшись на восьмой этаж, Москович была вся в поту, Иван сидел, боялся взглянуть ей в глаза, правый из которых был с бельмом, и успокаивал ее фразами из кинофильмов: «Будь сильной!», «Ты сможешь!».
 
– Не надо говорить так, – отвечала Москович как-то не по-киношному.

–  А что тебе читают, ты ведь не с нашего факультета? – отступил Боков.

– Я с психологического. Особенности психики по возрастам. У каждого возраста она своя.
– Так давай свой телефон, посмотрим, какой у нас возраст, поговорим об этом, будем вместе гулять!

И она звонила каждый день, а он не знал, как себя вести.

 – Может быть, погуляем где-нибудь?

–  Как ты себе это представляешь?

– Взяла такси, а дальше я тебя встречу.

– Меня не пускает отец.

«Иногда в этой роли выступает парень», – подумал Боков. И Москович больше не позвонила.

Было еще много неудач, прежде, чем Иван Боков решился на самый смелый шаг. Он позвонил в студию эротического массажа. Это стоило немалых денег, пять стипендий, но Боков получал еще социальные и профсоюзные выплаты и как студент подрабатывал в офисе, делал нудную техническую работу по подготовке договоров, вбивал нужные реквизиты, заказывал и забирал нужные работодателю документы. Это обеспечивало то, что Боков был студентом не бедным.

… Боков долго отыскивал нужный дом. Совесть почти успокоилась. Ему казалось, что в двадцать пять лет уже неприлично быть невинным, томление по женщине достигло самых стыдных сновидений, Иван злился, орал на мать, был сильно раздражен и даже толком не понимал, откуда это. Дедушка Зигмунд Фрейд – мечтателю представилась благородная лысина этого известнейшего психотерапевта – будь он жив сегодня, написал бы на его тему целую диссетацию! И еще подкрадывалось ощущение, что Боков идет на преступление, поэтому Иван продвигался медленно, как шпион, запутывая следы и получая инструкции по телефону от сладкого женского голоса, по которому уже млел от одной только возможности услышать его. Вот женщина средних лет с кашелкой продуктов осуждающе посмотрела на него.

       «Знает!» – обреченная мысль умирающим лебедем осела в самой труднодоступной, почти инстинктивной, глубине боковского мозга. На лбу выступил предательский холодный пот, Боков буквально терял силы от страха, руки пересчитали в который раз деньги в кармане. «А вдруг меня убьют?» – трусливо малодушничал студент, проверяя, заряжен ли его Nokia. «Сколько было случаев отравления клофелином! А я болен, много ли надо мне? Ничего не есть и не пить, что бы мне ни предложили!» – решил любитель приключений, ковыляя по заснеженным улицам тихого города.

      Никаких вывесок, старый панельный коробок, обычный кирпичный подъезд, квартира без номера. Она открыла дверь. Фигуристая, кожа благородного каштанового оттенка, прозрачный пеньюар, умопомрачительные туфли, рослая, и, что отличало девушку, так это узость бедер: она вся, словно бы кукурузный початок, тянулась к солнцу, и ее руки и ноги для этого как будто тоже удлиннялись. Таинственная незнакомка имела узкий разрез глаз и черные как смоль волосы.
     Посреди комнаты располагался уютный матрас, вокруг которого стояли толстые ароматические свечи, кальян, в углу сиротливо прибился кожаный диванчик, на миниатюрном журнальном столике приютилась вазочка с шоколадными конфетами, комнату освещал приглушенный тон от иллюминации, раздавалась легкая музыка, настраивающая мужчину на любовное свидание и распаляющая его воображение страстными постанываниями, полушепотом на французском языке, который казался молодому человеку самым таинственным и благозвучным языком из тех, какие ему удалось слышать.

   – Меня зовут Таисия, и я буду сегодня Вашей девушкой! Проходите, пожалуйста!

     Иван Боков считал ее своей первой женщиной, хотя между ними ничего не было. Уже почти сразу парень влюбился. Они не раз вспоминали потом это свидание. Она мягко сказала, что он должен разоблачиться. Боков неумело снял черную рубашку с надписью «Lagerfeld», джинсы «Levis», опешив от такого хамского обращения, сложились гармашкой, трусы-боксеры «Hugo boss» просто вывернуло наизнанку от отвращеия. Костюм Адама хорошо сидел на Бокове, не хватало только фигового листка и студент прикрылся ладонью. Он не был некрасив. Хорошо накачанные мышцы рук почти не требовали занятий, быстрый обмен веществ давал чудесный рельефный пресс с пятью кубиками, благородная сетка вен особенно сильно выступала на кистях. Лицо могло приобретать философическое, отстраненное выражение, каким древние боги взирают на Землю, но Иван его не любил и смотрел просто, с открытым выражением лица, забыв о своих кривеньких и волосатеньких ножках.

     Таисия ни в чем не уступала своему клиенту. Она уже была почти раздета, скинула черные туфли на умопомрачительном каблуке, ее ступни в мягком отблеске свечей сохранили отпечаток линии обуви и пахли свежестью молодости, розоватые пальцы были еще слипшимися, как выходит, когда нога долго испытывает томление несвободы от пут, а потом, как присосками, ступня бегает голыми пальцами по полу. И вот девушка без одежды: она намазывает виноградное масло на тело Бокова, он помнит ее дыхание – так близко Таисия оказывается от губ Ивана – видит, лежа на спине, ее лицо, которое безмолвно и торжественно, как лицо прорицательницы, готовой установить связь с духами, и пустить их в ужасный хоровод, когда тела останутся недвижимы.

     Девушка пугала и привлекала Бокова: и он, как на качелях, двигался взад и вперед, выдавливая с усилием воздух из легких. Понятно, что мужчина пришел с определенной целью и оба знали ее, но слишком много впечатлений навалилось на Бокова: время замедлилось и то, что обычно входило в одну секунду, растягивалось на десять – как моментальный, одновременный снимок десяти фотокамер с разных точек. Маленькая грудь Таисии виделась Бокову при большом приближении, крупным планом, и ее соски напоминали наперстки, которые, как горы, возвышались над ландшафтом. Звуки тоже изменились: он слышал то, на что раньше не обращал никакого внимания: различал урчание в их животах, улавливал, как взвесь чавкала масляными губами и растекалась по их телам. Он чувствовал всей поверхностью тела, даже ноги закололо – они словно просыпались от долгой зимней спячки и дрожали, напрягались, как у белого кролика.
 
– Что-то не так? – Таисия обиженно забеспокоилась.
 
– Вы делаете прекрасный массаж, – попытался похвалить Иван Боков.

Таисия села в кресло напротив, а это означало, что его время закончилось. Надо было уходить.

Через месяц Боков снова пришел – ему казалось, что он должен что-то объяснить, повиниться, и прочитал элегию, которую написал по этому случаю. Они вдвоем забывали обо всем, были давно на «ты», шутили, смеялись, Иван всячески пытался развлечь Таисию. Однажды он даже написал шуточную одноактную пьесу для двоих, которая тут же в комнате и была разыграна. Они угадывали с завязанными глазами всякие предметы наощупь, и Боков не угадал ни одного. Они мылись под душем и, все в пене, смывали ее.

Но больше всего Боков любил, когда Таисия рассказывала ему сказки. Свет приглушался, и она в восточном костюме Шахерезады, который Боков купил в магазине интимных товаров, сладким голосом начинала ворковать:

– Жил-был на свете богатый бай! Ты знаешь, кого называли баем?

– Наверное, рассказчика!

– А вот и нет, это просто знатный человек по-нашему. У меня мать из Узбекистана. Но я православная, даже крестик ношу.

–  Я тоже одну сказку знаю! Про розу и столетник! –  возвестил Боков с таким торжественным видом, какой принимают дети, когда говорят о таинственном кладе, зарытом за сараем.

– Я первая начала рассказывать, твоя очередь в следующий раз!

– Жил-был Ходжа Насреддин и его отец…

– Это он и был богатый бай, твой Насреддин?

– Нет, богатый бай жил на другой улице, и это была присказка, а сказка впереди. Отец Насреддина был не такой богатый, иначе бы он послал в лавку не сына, а своего слугу, и не за вареной бараньей головой, а за целым барашком.

– Вполне логично.

– Вот, а Вы, мужчины, говорите, что у нас с логикой неладно!

– И уж точно, будь Насреддин богатым, – продолжала Таисия хитро, – он никогда бы не съел баранью голову по дороге так, что от нее остался только голый череп, настолько гладкий, что в него можно было смотреться как в зеркало.

– Сынок, какая странная голова, а где у неё уши? – удивился отец. – Бедняга был глухой, – ответил Насреддин. – А где у неё глаза? – Несчастный был слеп. – И кожи на ней не было? – Что поделаешь, баран был чахоточный. – Тогда зачем же ты потратил деньги и купил эту голову? – Уж очень хороши были зубы!

        Месяцы слагались в года, и, как это часто бывает, прошли незаметно. Таисия собиралась выйти замуж и уехала в Краснодарский край. За эти годы у Бокова скопилось четыре открытки, масса тайно посвященных ей стихов, он перешел уже на четвертый курс и основательно заматерел, став помощником юриста.
 
III

        Учеба продвигалась своим чередом, Пейгин на лекциях больше не храпел, а ходил с солидным портфелем, как маститый чиновник, Владимир Федорович Волович умер, успев на последней лекции покрасоваться в ярком красном свитере, а Боков заполнил зачетку росписями больше, чем наполовину, и в конце очередной сессии недоверчиво поглядывал в документ, рассматривая почерк преподавателей.
 
       Боков на четвертом курсе сдавал  финансовое право. Неимоверная скучища, надо сказать. Принимал дедок под восемьдесят. Но молодился еще, франтом был, остроносые туфли носил. Вопрос был самый убийственный: «Финансовое право зарубежных стран». Сколько ни стучись во все двери уставшего мозга, везде было заперто, а кое-где издевательская табличка «Не беспокоить!». Смотрит Боков в глаза экзаменатору и видит, что он уже оценку в уме поставил. Начал что-то мычать, как корова на лугу. Помнит, что дедок на лекции про это рассказывал, но вот что? Он не записывал. Видит, зачетка летит прямо в руки. Вышел, открыл – хорошо. Потом студенты сказали: это потому, что ходил на лекции.

       Боков решил искать другую женщину, так как еще не знал, на что он может быть способен. Правило «никакого интима», которое он годами соблюдал в отношениях с Таисией, оставаясь чистым и непорочным, больше не было актуальным…

… Боков набрал телефонный номер и скоро подъехала разбитая белая «Лада». Из нее вышел Джаальбек – сутенер, который плохо говорил по-русски, но хорошо знал людей. Он постоянно прищуривался, и это означало, что он оценивал каждого, с кем имел дело: как одевается, как говорит, сколько денег может дать, сумеет ли отстоять свои интересы, можно ли рассчитывать на постоянство. Джаальбек каким-то звериным чутьем мгновенно угадывал ответы на свои вопросы, в его быстром уме загоралась лампочка, и женщин своим клиентам он умел подобрать так, что и волки сыты и овцы целы. В первую встречу, когда человек еще во власти нового, старался выдвинуть женщин пострашнее, которых редко заказывают, если видел, что клиент важный, нужный, то учитывал его пожелания: любившим руководить предлагал развлечься с дамами властными, неуступчивыми или умеющими хорошо актерствовать, матерщинникам – куртизанок, которые за словом в карман не лезли, в том числе и за нецензурным, но Боков был просто одиноким, и Джаальбек понял, что на особый случай нужны особые меры.

– Яна, – представилась девушка, когда они вдвоем, оставив Джаальбека ожидать в машине, уединились в номере дешевой гостиницы. Он увидел перед собой усталое, но приветливое и доброе лицо.
 
– И как тебе живется с этим Джаальбеком? – спросил Боков, когда дверь закрылась. Ведь он, должно быть, берет себе часть заработка?

– О, я работала с ним и раньше: лживый, жестокий, мелочный человек! – Яна поправила блондинистую челку. – Я стала лучше разбираться в мужчинах. Бывает, и к батарее привязывают.
 
– Разве нет у тебя постоянных клиентов, у кого можно было бы попросить взаймы?

– Такое бывает редко. Я стараюсь не заниматься этим долго, сейчас мужчины совсем другие пошли, неуважительные. Меня даже резали.

– Ну, шрамов от ножа я все-таки не вижу! – засмеялся Боков, снимая рубашку. – Вот прошлый раз Джаальбек привез мне Вику – так у нее огромный шрам во весь живот. «Откуда, – говорю, – такой абстракционизм?»

«Муж!» – отвечает. «Что ж он у тебя, уголовник, что ли? – содрогнулся я. «Нет. Любит! Это он кислотой плеснул в меня!» – а сама, веришь ли, с такой гордостью об этом говорит, диву даешься! Как легли, она давай издеваться: тут можно трогать, тут нельзя, видит, что парень застенчивый, куражится.

Боков щедро дал на чай, а потому сразу же получил телефон, ее страницу в Одноклассниках, ее поцелуй в щечку: «Ты меня заинтересовал!» –  произнесла она.

«Еще бы!» – подумал Иван.

Его тянуло к Диличевской, хотя часто на встречах от нее несло пивом или куревом, от которого Боков задыхался. За пять лет таких эпизодических встреч можно было составить целую жизнь. Он знал, что у нее двое детей, оба мужа уже в могиле, бесплатно помогал готовиться к суду по потере кормильца, но все это выходило без толку: бумаги копились, пошлины платились, инструкции давались и письменно, и устно, но Яна Диличевская только глупо хлопала глазами, на главное заседание суда пришла порожняком, и в этом виноват был почему-то Боков. После этого случая Иван зарекся иметь с ней профессиональные отношения.

Он изучал ее. Предсказывал, что она наденет, но сам одевался каждый раз по-другому; дурел, когда целовал ее ноги в гостинице, распластанные на кровати и пахнущие смесью спирта, лекарств и пота больных, потому что во второй жизни девушка была медсестрой, помнил, в каком месте родинка и никогда никому в этом не признался бы, ждал поцелуя, все пять лет, жаркого, страстного, испепеляющего, но его не было.

– В губы я не целую! – сурово говорила она. – Такое у меня правило.

Иван ставил ей пиво, но много она не пила, ссорился с ней, и потом платил деньги, чтобы помириться, но, казалось, был еще дальше от искренности. Иван смутно понимал, что его засасывает водоворот, в котором постепенно, как в едкой кислотной среде, растворяется его нравственное чувство, и он стал заложником ситуации, где билет только в один конец: прогулки, улыбки, хорошее настроение, шутки – все, что у обычных людей составляет их особое, неповторимое и бескорыстное очарование, Диличевская беззастенчиво предлагала, как только поняла, что Боков не пойдет к другому продавцу.

Трения начинались, когда Боков пытался протестовать, снизить ежемесячную дань, негласно установленную в отношении него:

 – Иди к проституткам, они сейчас 3500-4000 рублей за один час, – писала Яна в ему в Watsapp. – Я не думаю, что они будут терпеть твои причуды, и в душ отправят после секса!

Бокова трясло и смартфон выпадал из рук, становилось очень холодно, даже если Иван находился под одеялом. От последнего слова ему стало совсем неуютно, его словно бы раздели на улице и поставили у позорного столба, чтобы прохожие плевали в него и всячески выражали презрение. Боков любил непопулярное, более мягкое выражение «близость», Ивану хотелось слышать его чаще, но Диличевская отказывалась его употреблять, а прямо сказать мужчина не решался.  Было чрезвычайно обидно ему самому, но мегера всегда поворачивала дело таким образом, что Боков оставался крайним, на встречи приходила злая, и Иван вынужден был искать в себе силы и идти на примирение сам, когда был не только не виноват, но жестоко оскорблен – это всегда непростой моральный выбор, христианское служение и смирение перед человеческим несовершенством. Да и мог ли Боков сам считать себя близким к небу, он, не молящийся по утрам, не вкушающий по позволению свыше хлеб свой, вынужденный часто лгать или говорить полуправду как мододой адвокат, защищающий своего клиента от другого такого же ушлого адвоката, мог ли Иван судить не строго юридическим, а нравственным судом? Кто более виноват перед законом: берущий взятку или дающий ее, и кто пал сильнее: женщина, отдающаяся за деньги по воле тяжелых обстоятельств, или он, Боков, покупающий то, что обычно не продается: личность Яны – ее сны, ее время, улыбки, которые кажутся искренними, слова, которые даже не напоминают правду… Ведь есть же у нее душа, думал студент, хоть какая-то полупьяная – в ее древнейшей профессии нельзя быть трезвой – полузабытая, незащищенная, хоть одна фраза, хоть один звонок, единственная записка, открывающая ему настоящую Яну Диличевскую, – была ли? Яна лгала сначала даже по мелочам: о том, что имеет только один телефон и не имеет любовников, кроме него, что у Иммануила Канта есть произведение «Кафка», хотя всякому известно, что Франц Кафка –  австрийский писатель; позже обманывала по-крупному: о своей якобы смертельной болезни, опухоли яичников, а покупала всего только средства контрацепции на те деньги, что выдавал Боков.

В этом смирении Иван находил единственное утешение, которое настолько было сильно в нем, без молитв, крестов, церквей и аналоев, как велики были и приступы негодования, с которыми Боков жил после того, как познакомился с Яной. Молодой человек чувствовал себя на качелях, летящих к солнечному ослепляющему свету и низвергающих на грешную землю.
 
У Диличевской был козырь, как заставить Бокова вспылить – обычно спокойный и невозмутимый, он при Яне становился вспыльчивым: она медовым голосом расписывала ему время, когда они будут гулять по городу, в мельчайших деталях подавала на дорогом блюде изысканные кушанья, но  они для Бокова оставались недосягаемы, едва только он пытался протянуть к ним руки. Если же Боков в исступлении начинал требовать их, укорять Диличевскую, то на его глазах она намеренно портила свои же яства, червь сомнения поедал их, как в ускоренной видеосъемке, и Боков видел, как портятся его мечты, как трудно дышать с Яной одним воздухом, как мало в ней хотя бы самой необходимой, самой человеческой правды, как ее обещания стали противны молодому человеку и как ожидаемы ее слова:

– В который раз я убеждаюсь, что ты жестокий, мелочный человек, Ваня!

В этот момент Боков всегда вспоминал Джаальбека.


 IV

           Боков любил наблюдать ночью за луной. Она как огромный экономичный фонарь все освещала вокруг.  Созерцающий ждал, когда луна полетит по небосводу и ее свет украдет темноту уже в другом месте, и Боков непременно вернется туда, в темноту, откуда пришел.

           Неожиданно Иван получил сильный удар в корпус, настолько сильный, что его распластало на полу. Коричневые туфли Bugatti, его туфли, надменно взирали на него, Иван чувствовал их свежий крем, затронувший нос. Синие джинсы Levis, его джинсы, были надеты на чужих ногах, и эти ноги были очень похожи на его собственные, за исключением одного: это были сильные, здоровые и гибкие ноги, которые могут бить без устали до самого рассвета. Туфли ударили Бокова еще раз и он почувствовал во рту зуб, который от этого удара стал мертвым, он лишился связи и стал одиноким.  Боков, наконец, нашел в себе силы поднять голову: его охватил экзистенциальный, холодный ужас встречи с неизведанным – он увидел самого себя.

– Хорошая кожа, правда? – миролюбиво сказал двойник. – Хорошо чувствовать себя уверенно и защищенно, а не лежать голым с выбитыми зубами. Они у тебя почему-то крепкие. Чистишь каждый день?
         
Боков почувствовал, как он спиной разбивает стекло в полете, но двойник стремительным движением удержал его и осколком ему прошило руку, кровь брызнула у двойника и ручейком побежала вниз.

    – Мне так же плохо, как и тебе! – прохрипел альтер эго. – Почему ты не уйдешь от Диличевской? А сколько она возьмет за ребенка, за спасение твоей жизни? Какой ценник у нее? Она сделала аборт и молчит. Она делает только то, что ей выгодно!

    – Я покупаю себе иллюзию счастья, и, как наркоман, не могу отказаться от того, чтобы строить ее снова и снова,  –  ответил окровавленный, израненный осколками стекла, первый Боков. – Я люблю эту привычку и она друг мой.

    Двойник взял Бокова обеими руками за торс.

   – Иллюзию? – прошипел двойник и Боков повис над пропастью. – Вот я сейчас отпущу, когда руки устанут, а левая рука повреждена.

– Ты меня не сможешь убить, ведь я – это ты. У меня никого нет, кроме нее.

–  Верно, парень. Но у меня будет еще пару секунд понаблюдать, как такой трус и засранец, как ты, будет лететь вниз с десятого этажа.

И двойник разжал руки…

Боков проснулся с неприятным ощущением во рту. «Опять отлежал себе бок»,  – подумал Иван.

Но на завтра он уже взял билет на самолет и поменял сим-карту. Он никогда больше не вернется в свой город.

2018
                                                


Рецензии
Произведение интересное, хотя и непростое для понимания, его персонажи описаны весьма рельефно, язык образный. Считаю этот рассказ удачей автора.

Алла Валько   31.07.2018 21:02     Заявить о нарушении
Конец скомкан!

Владимир Еремин   01.08.2018 09:22   Заявить о нарушении
На это произведение написано 25 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.