Серега Хрылин, чухломской ковбой

Серега Хрылин, чухломской ковбой


 


1. Сын русалки


Как там говаривал древний восточный мудрец: «Есть время разбрасывать камни, есть время таковые разламывать?..» А ведь можно найти время из собранного начать наконец что-то строить. Храм там или лачугу. На крайний случай - барак. Серега, кажется, эту истину знал с младенчества. Он очень, просто страстно хотел сотворить какую-нибудь такую… красуёвину. Чтобы люди как-то, что ли удивились, поверили в то, что мир все же прекрасен и величественен, исполнен добра и великодушия. Иначе и жить-то нафига на планете, называемой Землею?
Сергей Александрович Хрылин, житель деревни Марутино Чухломского района Костромской области, просуществовал на белом свете тридцать три года. Как Иисус или, прости Господи, Илья Муромец (тоже, кстати, святой). И что Серега наваял за свои немалые годы? Много ль разбросал камней, собрал, построил? Деревьев не насажал, потомства не произвел, дом не поднял. Как жил, так и живет в избушке на краю Марутина, бывшем колхозном маслозаводе. Один, бобылем, как он говорит, в уебинении. Это не опечатка, а суть.
Книгу, правда, написал. Ну, может и не книгу, а так – брошюрку, но все же. Серега стихами с малолетства балуется, то есть, сочиняет вирши.  В меру своего умения и таланта. Например:

Мы с тобою построим березовый плот.
Уплывем по реке от ненужных забот!
Мы оставим знакомых, мы оставим родных,
И наш парус наполнит нежный ветра порыв!
И нас в море застигнет невиданный шторм.
И мы оба погибнем – в безвестность уйдем…
Но я буду доволен, если там, на земле
Кто-то тихо обронит слезу обо мне.
Видно, стоило плыть нам ради тихих тех слез,
И наш плот колотить из невинных берез…

Гордится Серега Хрылин совпадением имени-отчества с великим Есениным. А, между прочим, Серега кумира своего уже пережил. Тому-то, когда приказал долго жить и посетовал, что в этом мире помирать не ново, всего-то тридцатник был. Надо сказать честно: ликом Сергей Александрович  Хрылин не вышел. Айседора Дункан на такого глаз бы не положила. Простое лицо, как кто-то метко выразился, «вырубленное суровым лицом скульптора». Удлиненный шнобель, уши лопухами, выдающиеся скулы, глазки как бойницы танка… Еще та рожа, одним словом. А в общем, обычный русский парень из глубинки. Правда шевелюра не хуже, чем у Есенина. И на том спасибо матушке-природе и родителям. При взгляде на Серегу почему то возникает мысль: танки грязи не боятся. Но ведь и грязь не боится танков, о чем мы нередко забываем.
Родители мир сей оставили давно. Отца Серега помнит неважно, тот помер рано, от паленого алкоголя. А мать – та вообще непутевая была, да и сгинула нелепо. Ее в деревне «Манькой-встанькой» звали. В колхозе работала «куды пошлють», честно и безропотно, но трудиться не любила. Колхоз в народе называют почему-то «Имени второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа». Народ на самом деле не дурак, он мудрый, если что переиначивает – все по делу. Все больше пьянка-гулянка у матери была в голове, песни (по преимуществу матерные) да перегарные мужики. И однажды мать забрало к себе Чухломское море. Пошла искупаться - да не вернулась. Вот и весь ее конец.
Сереге было одиннадцать лет, когда он остался один-одинешенек. В детдом не захотел, а под свое крыло его взяла тетя Дуся, одинокая комендантша школьного интерната. В интернате Серега и вырос. А, когда школу окончил и в колхоз пастухом устроился, дали ему сначала комнату при правлении (заодно он это правление сторожил), ну, когда маслозавод закрылся, эти вот хоромы. Особняк, шесть на шесть! Запущенный, правда, да и печь жрет похлеще российского чиновничества. Но лес рядом, а, значит, с топливом в ближайшие сто лет перебоя не будет.
Серега мать свою, Марью Тимофеевну, все равно любит. Он почему-то верит, что тело, выловленное в Чухломском море через неделю после пропажи матери вовсе не мамино, а чужой женщины. В нем и взаправду «Маньку-встаньку» не признали, уж очень море постаралось изменить облик человека. Втайне Серега лелеет две надежды. Либо мать как Чапаев выплыла на том берегу, возле Авраамиева монастыря и начала новую, путевую жизнь, либо вообще случилось чудо. Поэты – часть человечества, все еще верящая в чудеса. То ли Сереге тетя Дуся, большая выдумщица, напела, то ли он у Гоголя в детстве вычитал, но есть предположение, что мать стала… русалкой. Вот так: вступила в связь с каким-нибудь водяным и переселилась в пучину. Как бы то ни было, к Чухломскому морю Серега не подходит никогда, а рыбу ловит только в реке.
До сих пор, если Серега идет в Чухлому и видит издалека женскую фигуру, сердце его начинает усиленно биться: он думает, это мать. А на кладбище, к могиле, на которой уже почти сгнил крест с прибитой табличкой «Марья Тимофеевна Хрылина, утопленница» Серега тоже не ходит. Там чужой человек лежит – к чему?
Вот я все «море, море…» В какое оно к лешему море! На самом деле Марутино расположено в трех километрах от берега Чухломского озера. Но здесь почему-то его «морем» привыкли называть. Для статуса, что ли… Есть ведь на Святой земле море, которое в Библии называется Галилейским, так вот, оно даже меньше Чухломского...
Стихи Хрылин на старых бумажках пишет, он их на чердаке нашел. Это бланки нарядов маслозавода. Пишет – и складывает в ящик конторки. Их, стихи, иногда школьники читают. Они любят к Сереге приходить – особенно в июне, когда урожай клубники. Серега клубники этой соток девять растит, целые плантации. Для чего? А, нравится…  Хрылин сам удивляется, насколько легко она плодится - но это только для него удивительно, поскольку свежему искушенному в огородничестве глазу сразу заметно, с какими любовью и старанием клубничные грядки возделаны. Вся марутинская детвора пасется на Серегиных плантациях, для деревенских мальчишек это настоящая Мекка. Воровать приходят в основном ночью. Хрылин может их и попугать немного - но никогда не будет ругать. Пускай уж берут, засранцы! Не жалко... Вот если бы попросили, он не отказал бы никогда. Но на то они и пацаны, чтоб приключения на кое-что искать - сам таким был.
Один раз в ящике конторки покопался начальник районного отдела культуры Пал Палыч Угрюмов. Ему учителя марутинские рассказали про самодеятельного поэта. Надо было, что ли, властям денежные средства отмыть, вот несколько десятков бумажек со стихами начальник и отобрал. Позже выяснилось, району кровь из носу следовало похвастать местными дарованиями, поэтический сборник и порешили издать. В Чухломе с поэтами напряжонка, и Пал Палыч счастлив был, что самородка в Марутине отыскал. Так сказать, своего Платона и быстрого разумом Ньютона. Брошюрка ничего так вышла. На ней нарисован знаменитый Авраамиев монастырь, вид из Марутина, и надпись: «Сергей Хрылин. Чухломское море».
После публикации у Сереги даже поклонницы появились. Записали мужика в областной Союз писателей и поэтов. О, как! Но парень Серега застенчивый, обхождению с противоположным полом не обучен. Поклонниц (в основном, вдов бальзаковского возраста из райцентра) он отшил, и, вероятно, зря. Катался бы сейчас как сыр в масле под опекой доброй и горячей матроны, и в ус бы не дул. Хотя… в эдакой теплице давно спился бы, тем более что наследственность не очень. Серега изредка выпивает, это факт. Выпьет – дуреет, какой-то тупой он под парами становится. Но, по счастью, не буйный – и то слава Богу. И по крайне мере, в запой не уходит. Так – дня два погудит, на третий головой поболит - и к трудовым колхозным будням.
Еще одна страсть Сереги Хрылина – рыбалка. Ставит на речке Вексе хитрую снасть из ивовых прутьев, вершами называется. Снасть допотопная, но надежная. Плетнем перегораживается речка, а в небольшой проем вставляется сооруженный из ивовых прутьев “сачок”, в который рыба и прет. Если такой “сачок” поставлен на рыбу, которая идет против течения, он называется вершей. Если наоборот, ту, что по течению отлавливает - веренькой. Наловит Серега рыбы – и в деревню, продавать. Летом в Марутине много дачников. Рыбалку они любят, а особенно выпить на чистом воздухе. Ловить не умеют, а выпить хочется. Легче им купить улов у Сереги и спокойно оторваться на живописном берегу. Вечером вернуться домой, бросить улов жене: «Готовь, женщина, а я добычу обмывать…» Ну, и продолжить квасить. И всем хорошо, особенно Сереге, ведь в колхозе зарплата никакая. Рыбаки не знают, что Серега поэт, они думают: уйобище. Сами такие, ибо книжек не читают, а бескультурно бухают. А Хрылин – читает. Хотя, случается и бухает.
Ну, а от верш не слишком далек путь к виршам, то есть, стихотворчеству. Думаете, зря Иисус свой контингент набирал в среде рыбаков? Они ж потом тако-о-ого понасочиняли! Один «Апокалипсис» чего стоит. Настоящим поэтом Серега себя все же не считает, стесняется серьезно к себе относиться. А по профессии Хрылин – ковбой. Ну, если по-русски, по старине, - пастух. При ферме имеется конь по имени Буцефал, серый в мелких барсовых пятнах. Серега его сам так многозначительно назвал, когда еще колхоз жеребенка прикупил. Без Буцефала Хрылин сам не свой, пронзительные у него отношения с животным. Буцефал на ферме ночует, так метров за триста чует приближение хозяина – истошно ржет.
А как Серега рассекает на свое Буцефале по полям! Со свистом, лихо хлеща кнутом – ну чисто кавалерист! Конь поджарый, тренированный топкими низинами, с огнем в глазищах. Где-то Серега читал, что пастух – это пастырь. То есть, авторитет, ведущий стадо куда положено. А еще он слышал про «коня Апокалипсиса», несущего всадника на бледном коне. И всадник на бледном коне, и ад следовал за ним… о, как завернул!
Труд пастуха для Сереги привычный, связанный с природой. Однако, сезонный – а на северах пастбищный сезон невелик. Лето – да, надо вставать до утренней зари, в три утра, а высыпаешься в перерывах, когда дойки. Но вообще Белая Ночь не располагает к дреме, тем более ночью Серега идет верши чинить. Не путать с виршами! Векса – речка невеликая, но капризная: снасть то и дело смывает. А зима – довольно занудная спячка. Оттуда-то и стихи, которые летом только еще рождаются в душе, ну а с похолоданием изливаются на конторскую бумагу как снег на грешную Землю.

 









































2. Галич мерзкий




Четверг в городе Галиче – базарный день. Почему-то его здесь зовут «татарским» (хотя, в здешних краях монголо-татары даже во времена ига не водились). Поляки были – это факт. Грабили, убивали, насиловали. А вот татары что-то не дошли. Холодно им, что ли, на северах… И с чего это повелось: «татарский день, татарский день…» А ведь и слово «базар» - тоже тюркское. Поди, пойми Россию…
Сереге нужны были новые ботинки. Старые что-то быстро истерлись – за одно лето. Потому что итальянские, наверно. На них написано было «Карло Позолини». Не стоит доверять Европе, халтуру лепят! Летом Серега продал дачникам много рыбы, скопил денег. В Чухломе рынок слабоват, надо ехать в Галич, ведь там станция, народу не меряно, а в «татарский день» торгаши даже из Буя приезжают. Да что там из Буя – из самой Костромы!
На сей год праздник Покрова аккурат совпал с «татарским днем». К Покрове стадо обычно ставят на зимовку, и Сереге дают передых. Зимой Серега переквалифицируется в скотники, в то время как «штатный» скотник Лука Тараскин уходит в плановый запой. До весны, а то и лето прихватит. Крепкий у Тараскина организм – никакая зараза не берет.
Ехать в Галич удобно: выходишь в шесть утра на трассу, голосуешь автобус типа «Икарус» из Солигалича… немного сладостной дремы в мягком кресле - а через час ты уже в у торговых рядов, в кишащем товарами китайских народных промыслов месиве. Шум, крики зазывал-айзеров, торжественные лица покупателей. Праздник, одним словом. Я не о Покрове, а о «татарском дне».
В народе Галич называют «Галичем мерзким». Потому что полное название города: «Галич Мерьский», в честь народности меря, которая когда-то обитала в здешних местах. Пока не пришли славяне и не ассимилировали аборигенов. По полной программе – вплоть до истирания народности меря в порошок. В общем-то и Серега Галич не любит. По непонятной для него самого причине. Как и Чухлома, Галич мерзкий вольно растянулся вдоль озера, оно называется Галичским морем. Но какой-то он, Галич… разухабистый, что ли. Чухлома крепко сбита, компактна, целостна. А у Галича нет системы. Накиданы слободы по склонам горы Балчуг – и, как в народе говорят, «ни пришей ко всем делам рукав»…
В Галиче есть тюрьма, ликеро-водочный завод, вытрезвитель. Даже казино имеется, и, поговаривают, публичный дом. В общем, цивилизация! Но нет порядка и собранности. Некультяпистый город, в общем.
Ботинки Серега купил почти сразу, у бородатого мужика. Специально выбирал отечественное, чтобы не Италия. На Италии уже обламывался, то есть, подметки обламывались. Хорошие теперь купил ботинки, производство город Торжок, бородатый сказал: «Натуральная, паря, кожа, прошиты – семь лет износа не будет, фирма гарантирует!» Да, подумал Хрылин, через семь лет мне сороковник стукнет, старик буду… как этот бородатый. Но мужика сердечно поблагодарил за содействие и участие.
Осталось немного денег и решил перед отходом хватануть пивка, обмыть приобретение. До обратного автобуса пятьдесят минут; шли автобусы и позже, но в мерзком Галиче дотемна задерживаться не хотелось. Один раз, лет пять назад задержался – местная галичская мерзкая шпана звездюлеей наваляла. Просто так – за то что рожа проста и лыбится.
С утреца был морозец, иней украшал бренную землю, но ближе к полудню солнышко уже ласкало людей, даже воробьи заливно галдели, устроив свой птичий праздник псевдовесны. Уже на пороге пивнушки Серегу обхватили чьи-то ручищи и утянули к себе. Прямо в ухо хлестнул баритон:
- Блин, Серый, жив, парень!
Серега тщился узнать бритоголового бугая в кожаной куртке. Тот, видно, поняв, что его не опознали представился:
- Лешка я, Крюков. Однокашник твой.
- Эк, тебя разнесло… - Серега не умел скрывать правду, Крюкова он помнил худеньким пацаном, таким же как сам Хрылин. – где ж ты отъелся то?
- В бандитах я, Серый. Вишь, рекет собираю. Так рад видеть тебя, веришь – достали все эти хари! Тро-гло-диты. Как там в Марутине-то?
Алексей когда-то был чистым, порядочным пацаном, артистом в марутинской школе, во всех постановках участвовал. Читал патриотические стихи. Вдвоем они верши на Вексе ставили, по грибы ходили. После девятого класса уехал в Галич, в ПТУ поступил. Потом на завод устроился, есть такой в мерзком городе, на нем автокраны делают. Пока родители были живы, приезжал на малую родину. С семьей - две дочки у него, жена, симпатичная такая галичанка. Особо тесно Серега с ним не общался – так, на уровне «Привет, как дела? Ну, бывай…» - да и отдаляет городская жизнь от деревенских, новоявленный горожанин подспудно смотрит на земляков свысока, будто стыдясь. А тут – на тебе: бандит, рэкетёр… Шутит ли?
- Ну, да, хорошо, приятно было тебя увидеть. Быв…
- Да ты чё, братан? Я ж по-свойски… - земляк резко оборвал Серегину попытку отвертеться. Это здесь я король. Так жизнь сложилась. А Марутино, море наше Чухломское, монастырь знаешь как снятся. Кажную ночку! Тоска-а-а-а…. Эй ты, мымра, сюда иди, сказал!
Это Леха обратился к какой-то торговке в тулупе, с набедренным кошельком. Та чуть не подбежала, взмолилась:
- Ой, Крю-ю-ю-к, забыла я болезная, ща, ща, вот…
Дрожащими руками женщина неопределенного возраста отсчитала из пояса семь сотенных, подобострастно протянула. Леха снисходительно, яко иудейский прокуратор, взял. Ну, чисто фараон. Назидательно протрубил:
- Шибко часто забывать стала… мымра. В останний раз – поняла?
Женщина отвернула глаза и на мгновение в них мелькнул блеск ненависти. Побежала на свое торговое место как шавка какая-то. Серегу передернуло от этой мимолетной вспышки гнева в бывшем деревенском другане. Земляк назидательно пояснил:
- Не понимают, с-с-ско-ты, што мы им порядок гарантируем. По-по-нятиям. По-у-би-вал-бы. Пошли – посидим, поговорим. П душам, как грица. Только в приличное место.
Леша, бывший артистичный мальчик и поклонник тихой природы, а теперь натуральный бритоголовый бычара, кажется, не занал, что такое перечить. В кафе с названием «Паисий» народу было мало, официантка особенно суетилась возле столика двух землячков пошустрее той «мымры». «Крюк» разливал по рюмкам  непонятную коричневую жидкость из красивой бутылки с нерусским названием. Пили за родину, поминали родителей, учителей, однокашников и приятелей, которых уже нет или они далече. Двое погибли в Чечне, а четверо, дак, сидят, и не по второй ходке. Закусывали красной рыбкой, салатами, каким-то жаревом из глиняных горшков. Серега вообще в первый раз очутился в настоящем кафе и ему все было интересно. Даже не еда – люди, интерьер, атмосфера. В кафе сидели семьи, парочки, группки мрачных мужчин. Но официантка лебезила только перед Лехой, что заметно вдохновляло бугая. Явно человеку не чужды понты. Серега вдруг нелепо спросил:
- А вот, что… как жена, дети? Завод…
- Жена? А не знаю, братан, у нее свое. На детей я даю, им хватит. Завод? Я што, на мудака похож? Тут такое бабло – не поверишь. И ****и липнут, о-о-о-о… как мухи. Только щелкни. У тебя-то как – женился? – Леха критически всмотрелся в Серегино лицо, издал гулкую отрыжку, - Да. Может не отвечать, все ясно. Телок тебе хватает. На ферме. Хе-хе. С эдаким имиджем и в бригаду тебя не возьмешь.
Серега проглотил. В смысле обиду. Его свербила только одна мысль: домой, домой – и к черту.
Леха поделился новостью. «Шеф» (он не уточнил, кого именно Крюков имеет в виду) отправляет его по «делам фирмы» в столицу:
-  В самую, понимаешь, Москву. О, как: в Мо-скву! Доверяет шеф, авторитет, значит, я. Встреча у меня там будет. Серьезная. Вечером, в двадцать нуль семь поезд, вагон класса «люкс» Понимаешь, Серега? А давай-ка обмоем это дело. Статус – это тебе не хер собачий…
Серега хотел возразить: хер – такая буква в кириллическом алфавите, у собак ее не бывает. Но благоразумно промолчал. В ход пошла вторая бутылка. Не "раздавили" и половины - Леха настоял на том, чтобы они вышли на улицу. Базар уже рассасывался, торгаши, испуганно озираясь на Крюка, развозили свои тележки со шмотьем. Так коровы поглядывают на осеменатора, когда тот на ферму приходит. Поднялись на гору Балчуг. Древнее место, там по легенде первое поселение было, еще мерьское. Тогда Галич, видно, еще не прослыл мерзким… Они стояли на ветру, наблюдали закат над Галичским морем, и Леха красивым баритоном пел гимн России. Исполнив, прослезившись при словах «славься, страна, мы гордимся тобой», однокашник глотнул из бутыли и разрыдался. Как баба, которой замуж поздно – сдохнуть рано. Сквозь всхлипы едва можно было расслышать:
- Та понимаешь… ык, ык… вся жизнь, вся жизнь… атх-быр… в жопу. Тудыт его. Ну, я их… ык… У-у-у-у, мне!
Серегу тоже изрядно развезло. Похоже, последний автобус на Солигалич уже ушел, но как-то уже было все равно. Он уже не слишком уверенно понимал, что они сидели теперь в какой-то забегаловке, землячок и сам пил обильно, и подливал Хрылину. Потом платформа, свет прожектора, поезд… Казенный женский голос:
- Ну, и кто из вас едет? Мужчины…
Леха трубно заревел:
- Я – не-е-е-е! Мне домой. Спать. Хватит. Сер-р-р-рый, впер-ред! Не-воз-ра-ж-ж-ать. Он, ж-женсчина, знает, что де-ла-ет. Ну, чё встал? – Приятель буквально затолкал Серегу в тамбур. Проводница процедила:
- Так, мужчина. Билет. И паспорт.
Леха залез во чрево своей кожанки, некоторое время покопался, а между тем пискнул тепловоз и состав начал движение. Леха сунул документы проводнице, произнеся неожиданно трезво:
- Вы его берегите, женсчина. Важная фигура. Авторитет. Бывай, зёма. Воз-з-звращайся с победой.
Серега уже и не помнил, как очутился в купе. Он провалился в блаженное забытье.

 










































3. Юлия из Строгино




Серега не всегда был «ковбоем» - все же большую часть сознательной жизни он являлся обычным банальным пастухом. Своеобразной смене образа, если угодно, перевоплощению, способствовало почти сказочное событие, случившееся три года назад.
Хрылин гнал стадо мимо большого села Ножкино. Он всегда старается не повредить чужим выгонам, обходит селения стороной, но корова Таранька вдруг направилась в центр села, по большаку. В любом стаде всегда есть животное-лидер, за которым прет масса. Чаще всего эта «Альфа» - самая дурная, хотя и агрессивная, но стадо все равно уверенно марширует в будущее, веря, что оно светлое. Просто, лениво думать своими бошками. Это касается всех земных видов, впрочем, я отвлекся. В то время  доминирующим существом, всегда шагающим впереди, являлась Таранька. Она даже частенько наскакивала на других коров, имитируя любовные действия быка. «Альфа» - чего с нее взять.
Стадо пришло в центр Ножкина, к заброшенному храму. Серега пытался воздействовать на животных силовыми методами, свистом и прочими диковатыми звуками (а Хрылин это умеет), но они залегли в тени, давая понять, что это маленький бунт. В этот момент до Сережиных ушей донеслись незнакомые звуки, доносившиеся из недр храма. Это была музыка. Нежная, задумчивая – аж мурашки по коже!
Он спешился и нерешительно, крадучись вошел в пролом. В алтарной части, прямо посередине стояла босая женщина в белом платье. Она прижала ко рту какую-то дудку. Такой Серега не видел никогда. Он почему-то перестал стесняться. Сел на корточки и прикрыл глаза. Музыка буквально уносила куда-то, будто не существовало времени, пространства – вообще ничего не было кроме звуков… Громко заржал Буцефал. Серега приоткрыл веки. Она стояла над ним. Распущенные, чуть вьющиеся, ниспадающие черные волосы. Высокая грудь, насмешливые карие глаза… Русалка?!
- Абориген? – прервала молчание женщина.
- Че-го? – хорохорясь, стараясь держаться развязаннее ответил Серега. Все же он почувствовал, что на корточках как-то нетактично. Встал. Постарался ответить с достоинством: - Аборигены на островах. Здесь християне, то есть, наш брат. Что за струмент, дак?
- Флейта пикколо. Лошадка - твоя? – эдакое запанибратство Сереге как-то импонировало. Он вообще-то не шибко свободно ведет себя со слабым полом, но сейчас чувствовал себя необычно смело. Даже смотрел незнакомкепрямо в глаза. Хотя и глуповато улыбался.
- Буцефал. Колхозный.
- О, как,  - грубовато отреагировала она. - Юлия. - она протянула руку.
Серега вначале не понял. Потом все же пожал, точнее, обхватил белые, податливые пальцы. – Так ты кто, восторженный пейзанин?
- Дак, это… пастух.
- Пастух и пастушка… Ковбой, значит. Покатаешь?
Серега замялся. Конечно, коров упускать не хотелось, дотемна ведь потом собирать будет. Впрочем, опытный взгляд разглядел, что буренки залегли в тени храма надолго. А чего не покатать, коль просит? Щас, только седло протрет, пыльно ведь.
Он ее посадил. В седле Юлия держалась уверенно, поглаживала Буцефала по холке. Тот удивленно косился на всадницу, редко он чужих-то возит. Некоторое время Серега вел коня под уздцы, после чего она вопросила:
- Ой, не знаю, как звать-то…
- Сергей.
- Надо же… Даже не думала, что такое имя. Сергей, я в церкви сумку забыла. Там, у стены. Принеси…
Серега вернулся в храм, отыскал торбу из джинсовой ткани, Когда вернулся, ни Буцефала, ни наездницы не было. «Все, - мелькнуло в Серегиной головушке, - облажался…» В этот момент конь с Юлией выскочил из-за бугра. Она, заметил Серега, довольно уверенно управляет лошадью… Буцефал явно был недоволен манерой управления наездницы, нервно крутил глазищами, но почему-то слушался безропотно. Она подскочила к Сереге и чуточку приподняла Буцефала на дыбы. Воскликнула:
- Хорош жеребчик! А ну, садись за мной, ковбой, покатаемся!
Серега вскочил, пристроился сзади. Было неловко, он не знал куда деть руки. В конце концов женщина сама расположила Серегины ручищи на своем мягком животе, хлестко стукнула босыми ногами по крупу – и Буцефал поскакал. В сторону Чухломского моря.
Серега вовек бы не сунулся на берег. Но со странной женщиной в белом платье ничего не было страшно. Женщина успела о себе рассказать:
- Паломническая группа у нас. Мама моя верующая, вот, привезла. В монастыре служба, а мне скучно. Хорошо хоть, тебя нашла…. Убьем время.
На берегу, когда они спустились с Буцефала, сели на поваленное дерево. Она достала из своей торбы бутылку, на которой было написано нечто нерусское, два пластмассовых стаканчика, три банана. Спросила ехидно:
- Пьешь, ковбой?
- На хлеб намазываю. – Серега помнил армейские обычаи. Он хотя и во вспомогательных войсках служил (на свинарнике, при военном аэродроме), крепко усвоил простые нравы, не приемлющие церемоний. С этой женщиной ему было как-то легко.
Юлия разлила, зачистила банан, сунула Сереге. Тот скуксился, типа : «русские не закусывают». Она запросто произнесла: «Ну, за знакомство!» Пригубила чуточку. Серега охлобучил все сто грамм. Жидкость оказалась необычно жгучей, аж дыхание перехватила. Очень быстро по телу стало растекаться тепло. Посидели молча. Юлия разлила еще:
- Ну, вздрогнули… Ты где живешь-то, ковбой?
- В деревне Марутино. Недалеко.
- А я в Москве, то же в деревне. Строгино называется.
- Неужто в Москве деревни-то есть?
- В Москве есть все. Забавный ты. Женат?
Сереге стыдно было признаться. Захотелось уйти от правды. Попросил:
- Поиграй еще... – Серега наглел. По крайней мере, ему хотелось выглядеть уверенным перед такой незакомплексованной женщиной. – Ловко у тебя выходит.
- Легко. – Она вынула из сумки флейту, встала, зашла по колени в воду, продула инструмент, и вскоре над Чухломским морем полились нежные звуки. Серега слушал, разинув рот. Кажется, никогда он не испытывал эдакого блаженства.
Потом выпили еще. В голове Хрылина зашумело, Юлия виделась уже как-то нечетко. Серега вдруг стал читать свои стихи. Просто так, навскидку, но с выражением:

И когда пора сомнений
Мне являлась вновь и вновь,
То в тумане самомненья
Обнаружил я любовь.
И она пришла нежданно,
И сказала мне: «Дерзай!
Не  считай все это странным,
От меня не убегай.
Знай, не буду благосклонна,
Не облегчу бытия.
Но зато весь мир наполню
Для тебя надеждой я!
Выбирай: или страданья,
Или мертвенный покой.
Либо больно сердце раню,
Либо долгий век с тобой…»

Женщина снисходительно послушала, спросила:
- Бродский? Вознесенский? Пастернак?
Сереге захотелось побравировать:
- Так, вспомнилось. Вдруг. Сочиняю на досуге.
- Почитай еще… - Она прижалась к нему, обхватила руку.
Серега уже смутно понимал, что происходит. Декламировал:

Я журавль. Я лечу над Россией.
И душа моя птичья подранена.
Я кричу… я кричу что есть силы.
Тонет в осени голос мой жалобный
Подо мной проплывают просторы,
Города, и леса запустелые.
Знаю я: они скроются скоро
Под снегами, как облако, белыми…

Реальность стала уплывать, но, кажется, его губы сомкнулись с ее губами, он млел от легкого дыхания женщины…
…Очнулся он там же, возле сухого дерева. Ее не было. На песке аккуратно, каким-то школьным почерком было выведено: «Прощай, ковбой, с тобой прикольно! Юлия из деревни Строгино». Буцефала нигде не было. Серега заметался, По счастью, коня он нашел возле храма. Стадо собрал быстро. Как ни странно, голова была свежа, мыслилось легко. Было ли у них еще что-то с Юлией после того как он забылся? Непонятно. Хотелось думать, что было.
Позже Серега задумывался: а вдруг эта Юлия и вправду… русалка? Приворожила, нечистая… А все же эта внезапная встреча в заброшенном храме осталась ярчайшим воспоминанием некультяпистой жизни Хрылина.



















































4. Слишком огромный странноприимный дом




Как там в приличном обществе говорится: «лучше один раз напиться крови, чем всю жизнь питаться падалью». В конце концов, если не сейчас – никогда он уже не увидит Юлию. А там – как Господь положит.
В общем, Серега, когда более-менее оклемался в купе типа люкс, в котором он ехал один, и стал понимать ситуацию, особо переживать не стал. На столике лежали билет, паспорт Крюкова Алексея Васильевича. Серега полистал документ. А ведь фотография в паспорте очень даже похожа на него! Да-а-а-а… реальный сегодняшний бычара по кличке Крюк когда-то был простым сельским пареньком… Новые ботинки производства город Торжок стояли внизу, на изящном коврике. В дверь постучались. Вошла проводница. Глянула строго, осуждающе. Серега подумал: «Все, сейчас сеанс разоблачения, изгнание, позор…» Но проводница неожиданно ласково произнесла:
- Пассажир, через два с половиной часа Москва. Чай, кофе?
Конечно, трубы горели здорово. Серега прикинул, сколько у него денег. Та-а-ак… рублей девятьсот. Ну, хотя бы до деревни Строгино доберется, а дальше будь что будет. А обратно электричками да кукушками, на перекладных. Как-нибудь, как-нибудь… А пожалуй, на пивко-то хватит:
- Пиво есть? – Хрылину казалось, что его голос звучал уверенно. Проводница ответила нагло и ехидно:
- Чё, не хватило? Ладно. Сто рублей.
- За полторашку?
- Поллитра. Балтика, номер три. Брать будете, мужчина?
…Голову после нескольких затяжных глотков можно было поворачивать, не боясь, что мозги пронзит тупая боль. За окном уже мелькали пригороды великого города. Что там сейчас думает Леха, бывший земляк? А сам виноват, надо уметь контролировать себя. Алкоголь – зло. Не всегда, конечно, только если его слишком много. Но почему обычно его всегда много?

На платформе №2 Ярославского вокзала стояли восемь полицейских, мрачно  и внимательно вглядывались в пассажиров, сошедших с поезда «Абакан-Москва». Хладнокровные взоры выискивали жертв. Сергей Александрович Хрылин, чухломской ковбой, и, возможно, сын русалки, этого не знал. Серега просто торопился найти дорогу в деревню Строгино, прикидывая, у кого бы спросить.
- А нут-ка, сюда иди, - младший сержант хватанул Серегу за отворот куртки и вытянул из толпы. – Документы…
Серега смотрел на полицейского чисто и безгрешно. Ну, мало ли недоразумений. В Москве вон, как страшно, если по телевизору судить: взрывают, убивают, грабят. Пускай проверят…
Разговор продолжился уже в тесном, мрачном помещении. Да и какой разговор? Двое полицейских, младшие чины, внушали Сереге, что он, вероятно, прибыл в столицу нашей родины с экстремистскими целями. Может быть, в марше несогласных собрался участвовать или каком-нибудь, прости Господи, флеш-мобе. Серега не знал, что такое «флеш…» ч-ч-чорт, даже и не запомнишь. И марш каких-то несогласных… В Марутине телевизор две программы принимает, первую и вторую, там про несогласных ничего не говорят. Может, педерасты какие или трансвеститы? Про таких много рассказывают, особенно в американских фильмах и передаче «Пусть говорят». Ну, конечно, Хрылин пытался убедить сотрудников органов, что у него с ориентацией все о`кей.
Как ни странно, полицаи схватились и за эту идею:
- Ага, значит, проституцией сюда прибыл заниматься? Ух ты, блин, Элтон Джон поганый! Это тебе дорого обойдется, скотина, ща кинем в чистилище, тебя быстро опустят! - Глаза младшего сержанта пылали азартом. – Вот тут у нас ориентировочка есть, гражданин… э-э-э-э… - Мент посмотрел в паспорт Крюка – Крюков. Вчера в Басманном районе совершено разбойное нападение на гражданку, похищены сумочка и мобильный телефон типа «айфон». Тэ-э-э-эк, вот приметы нападавшего: рост средний, шапочка, какая у тебя, нос длинный… ну, что, колоться будем?.
Серега все же возмутился:
- Так это… товарищ сержант. Я ж с поезду, вчерась в Галиче еще…
- А билет, билет-то где, Крюков? Хотел, понимаешь, в толпе затеряться…
Серега вспомнил: билет-то они оставил в купе, на столике! Он почувствовал, как по его спине потекли ручейки холодного пота. Он готов был уже припасть перед этими двумя на колени и взмолиться: «Отпустите, дяденьки, не виноватый я, мне домо-о-ой охо-о-о-та!» Сержант протянул Сереге какую-то бумагу:
- Ознакомьтесь, гражданин. Ну, пиши, паря. Ты же хороший мальчик, и все у тебя будет хорошо. Итак: «С моих слов записано верно…»
В этот момент в комнату ввалился третий полицай, младший лейтенант:
- Ну, чё, мужики, на вас пива-то брать?
- Да подожди, - фамильярно ответствовал младший сержант, - вот этого вахлака раскрутим – и в отрыв.
- А чё вы с него хотите-то? – Младшой лейтенант вальяжно закурил хорошую сигарету, от которой по каземату разлился аромат. – О, рожа то. Будто из наших, из костромских. Эй, боец, ты откуда будешь-то?
- С Чухломского району, дак.
- О, как. А я с Парфеньевского. Станция Никола-Полома. Слыхал, что ль?
- Бывал. – Серега почувствовал какое-то участие, которое исходило от младшого. – И в посад Парфеньев заносило.
- Да ну! Ну и как там сейчас?
- Обычно. Запустение.
- Да-а-а-а… За что вы его, мужики?
- Пока не за что. Че, земляк, что ль?
- Почти. Дай-ка ксиву… - Младший лейтенант полистал паспорт. – Да, регистрация и вправду Чухломской район, деревня Марутино. Слышал такую, вроде, не врет. М-м-м-да, ты, дак, молодой покрасившее-то был. Ага… двое детей записаны.
Хорошо, подумал Серега, что Крюк прописку не поменял. Щас бы попалился. Офицер присел, сделал еще несколько глубоких затяжек, завел почти светскую беседу:
- По делам, земляк?
- Есть такое.
- Хорошо. Москва деловых любит. Она лохов не любит, вот ведь оно как. Мой тебе совет: идешь по улице – не прячь рыло в землю, смотри прямо, нагло. Наш брат вычисляет вашего по застенчивости. Понял? Вот ксива твоя, и хреначь отсюдова, щас другая смена придет – у них своя песня. Ну, бывай!
Серега и не помнил, как очутился на улице. Долго искал, где войти в метро, у людей спрашивать стеснялся. Даже схему метрополитена нашел, оказалось, в деревне Строгино есть своя станция, так и называется: «Строгино». Москва! В каждой веси, похоже, здесь есть свой метрополитен! Отстоял в кассу, и тут выяснилось, что денег-то у него – нету! Только мелочь, шестнадцать рублей в кармане куртки. О, попал… В вестибюле тоже стояли полицаи. Один из них нетерпеливо постукивал дубинкой по своей ладони. Внизу оставаться что-то не хотелось, Серега поднялся наверх, вышел на площадь.
Там толпились люди. Серые какие-то мужчины, с помятыми лицами. Далеко не все – русские. Искрящаяся на дымчатом солнце снежная пыль все же настраивала на хорошее. Дышалось легко. Но надо было где-то раздобыть денег. Вернуться в отделение полиции и пожаловаться на беспредел? Не-е-е-е… Ежели зёма сменился, ловить там нечего. Где-то он слышал, что на московских вокзалах грузчиком можно подработать. Но где искать то место? Тут в толпу врезался прилично одетый мужчина с барсеткой:
-Та-а-ак. Нужны четверо. Полтыщи на нос, три часа работы…
Толпа загалдела: «Я!.. Начальничек, меня!.. Отвали!.. Ну, мне же… Ой, блин!!!...» Мужчина вытянул за рукава четверых. Шум постепенно затих. Серега все же решился спросить у одного из таких же, как он, бедолаг:
- А что здесь, уважаемый?..
- Что-что, - нервно ответил сосед, - жрать хочется, вот, что! Курить есть?
Серега не курит. Поняв это, бедолага отвернулся от Хрылина. В этом мире, кажется, всяк сам за себя. Никому ты не нужен, но нужны твои деньги.
Серега присмотрелся к окружению внимательней. Некоторые имели очень уж запущенную внешность. Фингалы под глазами, разбитые губы, оплывшие лица. Были и культурные лица. Но мало, и тоже мрачные. Какое-то печальное воинство.
- …Эй, кто хочэт много заработать? Сэмэро мне нужны! – это некто нерусской наружности, в кепке и красивом пальто, с кожаным портфелем. Серега рванул в его сторону, кажется, отпихнув кого-то локтем. И его пытались придержать за край куртки, но Серега мужик крепкий, на натуральном молоке вскормленный. В общем, он одним из первых очутился возле нерусского с портфелем и в кепке. Очень скоро их, семерых, запустили в теплые недра «Газели». Счастливцы излучали счастье, нерусский разъяснял:
- Повэзло вам. Попали на вэликое дело. Пят днэй работы, три тыщи получите на рыло. Кушать хотите?
Счастливцы промолчали. Да и чего говорить – по виду ясно, хотят. У того же Сереги ой, как в желудке сосет… «Газель» остановилась возле красивого здания, нерусский приказал ждать, минут через десять принес большой пакет, из него вынул и раздал всем странные бутерброды: круглые булки, внутри кусок мяса, сыр, зелень. Пили чай из больших красных стаканов, нерусский вещал:
- Слышали про башню «Свэтая Русь»! Самый большой нэбоскреб в Эвропе! Будэте работать на нем, там все объэснят. Выпало вам, мудзики, вэликоэ счастэ.
Тащились долго – и все пробки, пробки… Сереге показалось, Москва тянется километров на пятьсот, а то и на всю тысячу. Серега узнавал здание ФСБ, Детский мир, Большой театр, Госдуму, Кремль, Новый Арбат, Белый дом… Раньше все это он видел только по телевизору и на деньгах. Крутил головой во все стороны, восхищенно раскрыв рот. Но более всего был поражен, когда они вышли из «Газели» в окружении высоченных домов. Вспомнилось из детства: «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой, то бледнею, то краснею, то теряюсь головой…» И где это Серега слышал? Нерусский вещал:
- Самый прэесжный мэсто Москвы, называется Сити. Дэловой центр мира. Будущий. Вы будэте работать на башне «Свэтая Русь». Дэтали объэснят там. Пока што сдавайтэ документы.
Собрав паспорта, нерусский отвел семерых в какое-то теплое помещение. Там их встретил уже русский, в синей форме, белой каске. Разъяснил задачу. Есть помещение, его надо освободить. Деньги по окончании работы. Ночевать будут здесь же. По времени – как справятся, но по опыту видно, работы где-то на неделю. Дальше человек в синем повел «команду» в «Святую Русь». Кругом было грязно, глина липла к ногам. Но ведь всякая стройка такая. Перед входом в башню приказали очистить обувь. Потом завели в лифт. Ну, подумал Серега, сейчас он увидит белокаменную с высоту птичьего полета! Синий нажал на кнопку «-5».




































5. Святая Русь




А все же отрадно было на душе у Сереги, что приобщился простой чухломской парень к великой стройке века. Саму эту башню «Святая Русь» во всей своей красе он пока что не увидел, ибо как опустили «команду» на минус пятый этаж, так счастливцы (или бедолаги…) на нем и зависли.
Представьте себе громадный мрачный каземат, доверху набитый однотипными тюками. На всех надпись: «URSA-Чудово». Тюки сильно повреждены, из дыр торчит коричневая вата. Синий разъяснил задачу: в тюках стекловата, он нее надо очистить помещение, поднять на верхние этажи. Наверху свои люди, «команда только зачищает помещение и отправляет тюки наверх. Ночевать будут здесь же, в комнатушке, в которой постелены матрацы, есть подушки и одеяла. Еду будут приносить, удобства здесь же, даже душ можно принять. В общем, почти халява – за три-то тыщи на рыло.
Начали работать сразу. Выданные респираторы помогали плохо, частички стекловаты все же проникали в легкие. Кашель, мокрота… Неудобство скрасила еда, принесенная двумя то ли узбеками, то ли таджиками в оранжевой униформе. Армейские термосы содержали наваристый борщ, гречку с тушенкой и компот. Хлеб без ограничений.
Как-то семерка счастливчиков не слилась в дружный коллектив, но с двумя Серега все же сошелся. Первый – Вася, низенький, крепко сколоченный мужичара лет сорока пяти. Малоразговорчивый, сосредоточенный, как принято говорить, «себе на уме». Кто он, откуда, не говорил. Но глаза Васины – глубоко посаженные, устремленные как бы в нутро носителя - всегда почти говорили о том, что мужик все понимает и заранее принимает свой рок. Второй – Рашид, худой суетливый татарин неопределенного возраста, все старающийся доказать, что он фермер из богатого села Елюзань, что в Пензенской области, ограбленный на вокзале и просто желающий заработать на обратный билет, чтобы выбраться из чрева шайтан-города.
На перекурах (курили трое из «команды», но на перекуры отвлекались все, чтоб никому не было обидно) они спорили. Преимущественно о сущности и назначении государства. Ночами не спорили – все моментально провались в тяжелый сон, даже не слыша хор из хриплый кашля. Большой спорщик был Рашид – он все отстаивал позицию, согласно которой во главе государства должна стоять сильная рука. Типа Сталина. Молчаливый Вася умудрялся быть против. На долгие Рашидовы рулады, витиеватые доказательства неизбежности Путина в качестве национального лидера Вася рубил с плеча: «Ага. В ГУЛАГ он тебя загонит, твой Путин». Или: «Медведев твой пусть в Твиттере сидит, блох выводит!»
Серега не знал, что это за твиттер такой, он подозревал – нечто типа триппера. А с блохами ковбой знаком. Спросить про твиттер не решался, стеснялся своей невежественности. Впрочем, Серега делал попытки отстаивать свою идею: народу все же нужен царь. Или царица. Хотя бы марионеточный - но самодержец, как в Англии, Швеции или Голландии. Это как традиция, а не система. Как хорошо в старину-то было! У Гоголя Николая Висилича кузнец, кажется, Викула отправляется в столицу, чтобы черевички царицины достать. Любимой подарить. Красиво! А сейчас для чего в столицу едут? Бабла заколотить! Половина той же Чухломы, говорят, в Москве на шабашке. Еще четверть – в Ленинграде. Где романтика, поэзия, наконец? Вот был бы царь… он бы, может, о деревне наконец подумал, как тот же Александр Второй Освободитель…
Серега – товарищ грамотный, на пастбище он много книжек читает, тем паче в Марутине неплохая сельская библиотека. Про своего двойного тезку и кумира Сергея Александровича Есенина он прочитал две биографические книги, и знает, что тот тоже когда-то из деревни приехал Москву покорять. Все у Сергея Александровича Первого получилось. Почему бы не попробовать Сергею Александровичу Второму, коли такая оказия? Работал Есенин корректором, на самой низкой должности. И вона, к каким высотам взлетел! Правда, и пал тоже низко. Сереге очень хотелось, конечно, поглядеть, что такое «весь тверской околоток», побродить старинными улочками, вдохнуть воздух, который с младых ногтей питал Пушкина, Лермонтова, Пастернака. Опять же Рубцова Николая, кстати, родившегося на Вологодчине, в семидесяти верстах от чухломского моря. Но это потом, когда разживется, обзаведется средствами. Вот, найдет деревню Строгино, повидается с Юлией, и…
Пока же он вынужден был дышать колючим воздухом минус пятого этажа «Святой Руси». Заказ продвигался трудно. Уже и неделя прошла, а противоположной стены каземата видно не было. Синий увещевал: плохо работает «команда», без задоринки. А ведь пахали по шестнадцать часов. Частенько отключался лифт, но работнички неустанно подтаскивали тюки к дверям. Кашляли все чаще и раскатистее. Гулкие коридоры, ой, как разносили надрывное доханье счастливцев…
Стена показалась на десятый день. Дабы свершить дембельский аккорд, таскали дольше обычного, свалились без чувств уже за полночь. После богатырского сна их, чистых, сытых и гордых подняли на поверхность. Казалось, солнце сияет, хотя на улице стояло промозглое пасмурное утро. Все тот же нерусский с портфелем посадил «команду» в «Газель». Выдал каждому по четыре тысячи рублей:
- Хараш-ши, орлы, па-с-с-старались! Бонус получаете от фирмы. А фирма наша вэникоф нэ вяжет… Документы вот, получите, спасибо да доблэстный труд, таарищи!
Снова продолжительное путешествие по столице. Яркая реклама, спешащие красавицы, синие мигалки, стремительно проносящиеся мимо… Жаль, что так и не поднялся на «Святую Русь». Ну, да фиг с ней, в конце концов, спасибо, счастье подвалило – денег заработал. И на том спасибо Руси! А вот и знакомый уже Ярославский вокзал. Серега тепло попрощался с приятелями. Вася пробурчал: «Свидимся… может». Рашид причитал: «Ой, скорей бы домой, Москва эта вот тут сидит, - он выразительно постучал себя по шее, - и что б я хоть раз сюда!...» Итак – скорее в метро, дорогу Серега запомнил. И к Юлии…
Едва семеро вышли из «Газели», она мгновенно умчалась. Тут же к ним подступили несколько крупных парней в форме и с дубинками: «А ну-ка, пройдемте…» Стражи порядка были настроены агрессивно. «Команда» очутилась снутри автобуса типа «ПАЗ». Капитан вальяжно вещал:
- Ну, што, гости столицы нашей родины… Хорошо ли потрудились? Вася пробурчал себе в нос: «Б..я, снова-здорово. И скока раз…» Все деньги полицаи отобрали. Рашид чуть не на колени падал, умолял. Капитал умело ударил татарина кулаком в скулу:
- Это наш город, скотина, и будешь жить по нашим порядкам…
Включился Вася. Он перехватил ручищу капитана и спокойно, с достоинство произнес:
- Что ж ты, парень, ведешь себя как оккупант? Ты Бога не боишься?
Двое мусоров скрутили Василия и начали избивать ногами. Капитан прошипел:
- С тобой, сволота, мы отдельно разберемся…
Шестерых вышвырнули из «ПАЗика», автобус с полицаями и Васей уехал. Серега стоял довольно долго раскрыв рот, он не мог поверить в эдакую подлость, но вдруг его осенило. Хрылин обратился к Рашиду:
- Друг, есть выход, пошли!
Он повел татарина в то самое отделение, в которое его отвели после того как он сошел с поезда «Абакан-Москва». Хрылин надеялся, что там найдет своего земляка, младшего лейтенанта. О, счастье, младшой был там – сидел в дежурке! И он узнал Серегу. Внимательно выслушал сбивчивый рассказ Хрылина. Серега и про Васю поведал. С интересом слушали и другие полицейские. После младшой рассудил:
- Они не нашего ведомства. Мы полиция на транспорте, те – ОМОН. Бизнес у них такой. Гастарбайтеров после выдачи зарплаты на вокзал привозят, а перед тем фирмачи в ОМОН звонят. Бабло потом делят.  Беспредельщики… - Младшой грязно выругался, обозвав ОМОНовцев нехорошими словами. – Ладно, кой-что исправим.
Младшой куда-то позвонил, после чего сообщил:
- Васю вашего выпустят. А бабло не вернут, уже поделено. Ну, да ничего, и это исправим. А ну-ка мужики, скинемся – не обеднеем!
Сереге, и Рашиду досталось по две с чем-то тысячи. Есть же порядочные люди на земле! Сереге хватило ума не напоминать младшому, что когда-то его и здесь, в этом отделении обобрали. Однако, правда-то есть в подлунном мире! Младшой на прощание вновь напутствовал:
- Ту вот, что, Крюков. Не стой ты на этом рынке рабов, там, на плешке, только кидалово одно. Если что, запиши номер моей мобилы – звони. Чую, приключения сами на твою жопу липнут. Ну, бывай и не вешай шнобеля!..
Возле касс распрощались с Рашидом. Татарин крепко обнял Серегу, произнес (правда, сильно закашлявшись):
- Брат, ты приезжай ко мне в Елюзань. Барана для тебя зарежу, беляш, чек-чек жена испечет. Спасибо, брат!
На площади, куда вышел Серега, стоял шум. Прямо по проезжей части шла громадная толпа, состоявшая преимущественно из молодых мужчин. Все они были одеты в черное, многие с белыми медицинскими масками на лице, у некоторых вместо лиц зияли черные шапки с прорезями для глаз и рта. Какой-то ку-клукс-клан… Молодежь кричала: «Бей хача, жида и очкарика, слава России, это наш город!!!» Серегу передернуло: только недавно от ОМОНовцев он слышал про «наш город»… Кто же владеет Москвою, черт возьми? Толпа нахлынула на Серегу, поглотила его… Кто-то обратился к Хрылину: «Славянин, ты с нами – или против нас?» Что ответить… Серега просто растерялся, он уж понял, что столица не терпит сопротивления. Могучая сила повлекла его в неизвестность.








6. Это чей город?





Толпа необузданной стихией неслась в сторону Центра. По пути громили лотки с товарами, били стекла торговых павильонов, переворачивали автомобили, жалобно пищащие сигнализациями. Скандировали: «Москва – русский город! Долой империю лжи! Мусора – позор России! Хватит платить дань Кавказу!» При словах «Слава России!» вскидывали руки в нацистском приветствии. Серегу передергивало, что-то жуткое было в этом действе. Массовое безумие. Но он тоже вздымал правую руку, правда, молчвл. Просто, ему было боязно поступать не так, как все… И рефреном, всю дорогу: «Это наш город, это наш город, это наш го-о-о-о-!!!...» Изредка на улицах видны были полицаи, стыдливо отворачивающиеся в сторону - типа ничего не происходит.
Вот уже видны стены Кремля. Сердце России, и Серега в нем! Закричали: «Только русские, только победа-а-а-а!!!» Кругом зажглись яркие, чадящие факела. И снова нацистское «зиг хайль» - теперь уже в сторону Красной площади… Появились наконец ОМОНовцы, много. В зеркальных касках, как астронавты, со щитами, дубинками. Кругом заорали: «Сосали, сосете и будете сосать!» Зачалась драка. Какая-то нелепая: астронавты организованно вклинивались в массу, вырывали кого-то из толпы и, скрутив, утаскивали в «ПАЗы». Сереге вспомнилась давнишняя кинокартина «Война миров», которую показывали в сельском клубе. Поэтическая он все же душа… В сторону астронавтов полетели петарды, камни, урны, обломки скамеек. Снова крики: «Это наш город, это наш го-о-о-о!!!...»
И тут – что то переменилось в атмосфере. В нос стала бить струя едкого газа, отчего глаза заслезились и запершило в горле. Раздались истошные крики, толпа начала отступать. Астронавты, похоже, получили подкрепление и начали выдавливать массу. Один из них пытался схватить Серегу за рукав, Хрылин разгляде сквозь зеркальное стекло бешеные неземные глаза. Он вывернулся, вырвался из цепких лап марсианина - и побежал. Сзади свист, шипение, вопли, сирены… ад кромешный! Вместе с парой десятков парней Хрылин бежал тесным переулком, потом они юркнули в подворотню, затырились во дворе. Один из серой массы сорвал с лица черную маску и Серега увидел молодое, благородное, пышущее жаром лицо. Парень смотрел на Серегу подозрительно:
- Чё-та не узнаю. Не провокатор?
Серега не знал, что ответить. Но все же замычал:
- Не местные мы. С Чухломы, из деревни. Хрылин я…
- Ладно, ладно… Уходим, заляжем на дно…
Петляли мрачными дворами, узкими переулками, наконец, зашли в подвал. Там было уже много народу, исключительно молодежь. Тот парень, что заподозрил в Сереге провокатора, протянул руку:
- Руслан. Располагайся, отдохни. Сегодня у нас, брат еще одна акция. Надо поднабраться силенок…
В детстве Серега зачитывался книжками про пламенных революционеров. В сельской библиотеке таких полно. Для него они были как сказки про удивительных героев, побеждающих зло во всех ипостасях. Эта подвальная молодежь вернула Хрылина в то время, когда мир представлялся прекрасным и непостижимым. Чистые сердцем люди, искренне желающие изменить мир, сошли с небес на грешную землю. Какие просветленные лица, хоть иконы с них пиши! Есть и девушки – серьезные, сосредоточенные. Даже не верилось, что всего-то час назад эти милые, доброжелательные люди переворачивали машины и громили ларьки. Принесли пакеты с бутербродами, такие еще тот нерусский покупал, что в «Святую Русь» Хрылина со товарищи отвозил. Квас в больших бутылях, колбасу, сыр. Все раздали по возможности поровну, досталось и Сереге. Подсел Руслан:
- Не страшно идти?
- Куда? – Серега растерялся. Опять идти куда-то… Господи, когда ж покой-то будет?
- А не все ли равно? Бороться. Ты, я смотрю, свежачок, не обтесался еще. Ничего – пообвыкнешь. Небось и в ментовку ни разу не попадал?
Серега закашлялся. Замкнутое помещение теперь, видно, не для него. Или еще стекловата на выветрилась… Как раз про это дело он что-то сказать мог:
- В отделение-то? Бывало. – Чуток Хрылину было приятно осознавать, что некоторый опыт общения с московской правоохранительной системой у него все же есть. В Марутине милиционера вообще нет, участковый – и тот в Чухломе обитает. Хотелось поерепенться, вспомнился совет землячка. – Что нам менты? С ними так: идешь, рыло прямо держишь, ведешь себя нагло.
- Это правильно, нечё их бояться. Ладно, передохнем…
- Ты погоди… - Серега решился задать вопрос. – Вы… то есть, мы за что боремся?
- Как всегда. За справедливость. Задолбали эти подонки у власти. Клептократы. Снюхались с гопотой да чернотой. Абромовичи сраные. Ободрали страну, сами-то своих детей в Лондоне держат, подальше от нас, демоса. Скоро мы для Державы вернем Крым, а они не понимают, какую силу гнобят. Мы демос – не плебос – понял? Потому что нам не все равно, что с нами сотворят, и мы не быдло. А я тебя чё-то не понял. Ты не согласен, что ль? А?
- Дак, как… Все точно. Ладно. Проехали.
- Мы русския – с нами бох… - Голос Руслана звучал как-то механически, вроде из старого патефона. О, как: с ними Бог. Но в последние дни Серега что-то не чувствовал, что Бог видит его и знает о нем. Происходящее вокруг и внутри него больше всего походило на круги ада…

…Разбились на группки по пять человек.. Договорились соединиться на площади Европы. Что делать – там скажут. Наконец-то Серега спустился в метро - впервые в жизни. Красиво, просторно! Только людно. Хрылин все посматривал на пассажиров и удивлялся их мрачным лицам. Он вообще заметил, что москвичи и одеваются как-то серо, и совершенно не улыбаются. Как будто непрерывные поминки какие-то. А ведь в каком великолепии живут!
Вышли на станции «Киевская». Уже в полутьме выдвинулись на открытое пространство. А там… Одна «стенка» - русские. Другая… Во мраке не было понятно, но там кричали со слишком знакомым акцентом: «Щ-щ-ща-а-а-а… получите, свиньи! Алла Акбар!!!» Их человек триста, наших – около пяти сотен. С нашей стороны тоже закричали: «Кав-каз не пройдет, Кав-каз не пройдет! Слава России!!!...» Сереге представилось: сейчас выйдут пара нанайских богатырей, схлестнуться один на один, а войска будут стоять и наблюдать. Типа спорт. Но нанайцы не выдвинулись. Кто-то первый закричал: «Дави хачей!» - и стенка схлестнулась со стенкой. Алла Акбар и Слава России…
Заблистали ножи, замахвли невесть откуда взявшимися дубинами, кто-то даже размахивал цепью, сквозь нецензурщину послышались хлопки, напоминающие выстрелы. Запахло порохом и свежей кровью. На Серегу навалились двое. Нутром он понял, что хотят пырнуть «пером». Рукой перехватил вражескую руку, хитро вывернул ее, нож упал на асфальт. Армейская школа – деревенские ребята ее проходить умеют. Второго Серега повалил подножкой, еще успел пихнуть кулаком в темя. Подобрал с земли кусок арматуры, стал махать налево и направо. Но вообще-то захотелось свалить с этой площади Европы подальше – Серега так и не понял, зачем весь этот… идиотизм. Какое-то средневековье. Рядом возник Руслан:
- О, брат, классно ты! Давай, давай, мочи-и-и-и-у-у-ум….
Это кто-то охреначил Руслана по чайнику. Он осел, схватился двумя руками за голову, высоко завыл. Серега понял: пора! Раскидывая пацанье, он ринулся в темноту. И тут его руки перехватили будто тиски. Спокойный голос: «Ага, этого в автозак, попался… сойдет за главаря»… В замкнутом тесном пространстве Серега понял: полицаи не встревали в мочилово, мудро ожидали в стороне. Отлавливали поодиночке. В автозаке уже было битком. Кто-то всхлипывал как нашкодивший ребенок, кто-то стенал: «С-с-с-уки, повязали…», кто-то стучал в стенку. Детки в клетке…
Судья районного суда Шарашкина оказалось женщиной приятной и приветливой. Правда, от нее сильно разило перегаром, но это к делу ведь отношения не имеет. Шарашкина мило побеседовала с Серегой, расспросила о жизни на Костромской земле, и впаяла Хрылину (по документам, конечно, Крюкова) пятнадцать суток административного ареста. За организацию массовых беспорядков. Он среди задержанных был самый старый, и его действительно сочли за главаря. О, как Крюку «повезло»!
Надо сказать, в СИЗО №5, а именно туда поместили Серегу, было очень прилично. Да, тесновато, но зато кормежка по расписанию и сытная, легкая «общественная» работа, хороший коллектив – сплошь гопота да неформалы. Интересные беседы на высокие темы, светские споры о философии. И ни слова матом! Во, попал-то, считай, в самые сливки общества вляпался. По самое небалуйся. Серега отдохнул не хуже чем в санатории. В соседним с Чухломой городе Солигалич есть свой санаторий. Серега бывал в нем и надо сказать, там хуже, нежели в московской тюряге. Там, в Солигаличе удобства не в камере, а на этаже и белье не такое свежее, как в тюрьме. О, как.

 











7. Деревушка Строгино





По выходе на свободу Серега без удивления обнаружил, что деньги у него все же стырили. Спасибо, паспорт Крюка вернули – и то слава Богу. Ну, и рублей шестьдесят наскреблось в куртке мелочи. Что ж, самое время к Юлии. В метро Хрылин ориентироваться уже обучился. За час он доехал до станции «Строгино». Вышел – вокруг коробки, коробки… Все серые, одинаковые, невзрачные. А где деревня-то? Снегу, однако, уже навалило, хорошо, новые ботинки производства Торжок не подводят – ногам уютно, не зябко. Курточка, правда, болоньевая уже тонковата для морозца-то.
Спросил у полусонного мужика, тоскливо сосущего джин-тоник из банки. Тот переваривал, переваривал вопрос… и все же изрек:
- А пошел ты нах….
Ладно. Москва слезам не верит, соплям не вторит. Нахватался мудрости Серега в тюрьме-то. Четвертый или пятый человек, гнусавый очкарик, разъяснил:
- Здесь две деревни рядом: Троице-Лыково и Мякинино. Строгино была такая деревня, ее снесли, микрорайон построили. На сто тыщ населения. Может, вам все же Троице-Лыково?
Может, может… Серега и помыслить не мог, что прекрасная Юлия просто пошутила. «Деревня» для нее – так, прикол. Глупо… Ну, хорошо, логическое завершение должно быть. Серега расспросил у доброжелательного интеллигента, как пройти в это Лыково. Он, кстати, слышал про эту деревню. В газетах Серега читал, что в ней писатель Солженицын проживал после того как в Россию вернулся. Ну, в такой же халупке, что и в Вермонте. Эх, был бы Серега знаменитым поэтом! Его бы встретили в столице тоже по первому разряду, разместили в приличной гостинице. Союз писателей наверняка бы помог. Но Серега всего лишь пастух. Пусть и ковбой. А значит, терпи, Хрылин. Стисни зубы – и терпи.
Об этом размышлял Серега, идя в сторону деревни. Вышел на берег большого озера, уже затянувшегося льдом. Вспомнилось родное Чухломское море. Оно зимою такое же, с чарующими горизонтами. Правда, летом – страшное. Серега побрел вдоль берега, прислушиваясь к своему нутру. Очень уж хотелось жрать. На склоне резвились три фигурки, катались с ледяной горы. Смех девушки Серега, кажется, узнал. Подошел поближе… Господи, Юлия!
Она была в компании двух парней, все выпимши, а веселье свое сопровождали грязными матюками. Серега постоял немного наверху, понаблюдал за Юлией. Он никак не мог понять: вроде та, а вроде бы… Один юноша прикрикнул с оттенком агрессии:
- Эй, ты, уродище, чё встал? Вали отсюдова. Понаехали тут…
Серега почувствовал, что готов взорваться. Но, сконцентрировав волю, с достоинством ответил:
- Так… воздухом дышу. Юля, - обратился он к девушке (на несколько мгновений снова вмешалось сомнение, но все же убедился: она…), - вы меня помните?
Юлия снизу довольно долго и растерянно вглядывалась в Серегино лицо. Потом ответила таким знакомым голосом:
- А вы кто, дяденька?
- Чухлома, монастырь, ковбой. Стихи на берегу…
Глаза Юлии вспыхнули, озарились чем-то светлым. Но очень быстро затухли.
- Нет. Не помню. Идите, куда шли.
- И все? – Серега почувствовал досаду.
- Что-все?
- Значит, ничего не было?
- А что должно быть? Велено валить – вали. Не понял?
Один  из парней сурово зарычал:
- …………… (в смысле, выдал многоэтажную матерную конструкцию)!
Юлин приятель (или черт знает кто) стал подниматься по склону. Он уже было взобрался наверх, замахнулся – но Серега охреначил парня по башке – ладонью, плашмя, как своего Буцефала иногда бивал по крупу – и тот кубарем покатился вниз. Тут же, грязно выражаясь, полез второй, но и его Хрылин пихнул обратно. Несколько раз Серега отоваривал юношей, которые так и не смогли наладить коллективные действия. Юлия завизжала:
- Ты, козел деревенский, не ясно – проваливай? Я щас… в милицию позвоню!
- Звони. – Серега с достоинство отвернулся и не спеша побрел обратно, к метро. Двое отморозков не решились за ним бежать, только поливали Хрылина всякими нехорошими словами. Отойдя метров на двести Серега все же обернулся. Никого не было видно; может быть, ушли, может за горкой сховались. Но до него донесся крик Юлии:
- Прощаа-а-аа-й, ковбо-о-о-о-й!!!...»
«Все же она»  - подумал Серега, за эти двести метров он убедил себя в том, что опознался. А еще в последние две минуты он крепко-накрепко понял, что все же он и вправду «козел деревенский». Какого хрена он потащился в столицу  - за какой-то непонятной мечтой? Тоска заела по чуду? Выдумал себе «прекрасную флейтистку»… идиот сельской жизни.

…И снова площадь перед Ярославским вокзалом. И денег – четыре рубля. Опять идти к землячку, младшому лейтенанту? Серега уже знал, что тот ответит: «Если человек умер – это надолго. Если он мудак – это навсегда». Клочок бумаги с записанным земляком телефоном Серега бросил в урну. Мимо рынка рабов Хрылин прошел равнодушно. Ему не жалко было обреченных на обман людей, с надеждой выглядывавших на «плешке» вероятных работодателей. Зайцем, что ль, электричками домой рвануть? Серега нашел место, в котором лихие парни перемахивали через полупрозрачный забор на платформы. Но уже хотел и сам преодолеть препятствие, но тут услышал окрик:
- Эй, поэт!
Вгляделся в лицо человека, наполовину закрытое капюшоном… Вася! Тихий Вася, бывший соратник по труду на «Святой Руси». Обнялись. Серега коротко поведал о своей судьбе, пытался выведать о том, что с Васей случилось после того как они расстались в полицейском автобусе. Вася сказал кратко и туманно:
- Бывает зверь жесток, но и ему знакома жалость… Но попадаются и порядочные люди даже среди зверей. Все нормально. Вижу, ты голодный. Пойдем…
Прошли через торговые ряды, заснеженные склады, пересекли железнодорожные пути. Под толстенной трубой, на листах картона лежали несколько тел. От трубы жарило теплом, было довольно уютно. Василий откопал откуда-то кусок курицы, хлеб, початую бутыль пива:
- На, бедолага, подкрепись…
Это было пиршество! Вася тактично отвернулся, пока Серега набивал утробу. Серега решился спросить:
- А ты чего в бомжах-то?
- Да, как сказать… - Василий почесал затылок, хитро улыбнулся.- Свобода – это мое. Ни от кого и ни от чего не зависишь. Просто живешь – и все.
- То ведь где-то у тебя есть дом. Родина…
- О-о-о-о-о… Я знаешь, кто по профессии? Физик-ядерщик. Меня в цэрн приглашали, тему давали. Андронный коллайдер слышал? Но я понял, что мы, люди, слишком дерзить начали. Вертикальное развитие цивилизации… А, впрочем, ладно. В общем, родины у меня нет.
Серега не стал уточнять, что такое цэрн, огромный калайдер, вертикальное развитие. Просто Васе здесь хорошо - ясный пень. А где Сереге-то хорошо? Вдруг Серега отчетливо понял, что в родное Марутино его вовсе не тянет. Какая-то пустота внутри… Оставаться в бомжах? Серега всмотрелся в мятые, распухшие лица спящих под трубой людей. Один из них, то ли мужик, то ли баба, приоткрыв глаза, жалобно заскулил: «А я е-е-е-ду, а я е-е-е-ду за дурмаа-а-а-ном, за дурма-а-а-аном и за з-з-апахам теньги-и-и-и!..» Прорыв художественной самодеятельности прервал Вася:
- Ты вот, что, братан. Дам я тебе адресок. На электричке с Каланчевки доберешься. Я там с месяц работал – не вынес. Бабла нарубишь – это точно. Вроде, мужик ты крепкий. Пойдем, провожу…
Пока шли через пути, через склады, по площади, Серега все же пытал Василия:
- Как с тобой полицаи-то поступили тогда?
- Обычно. Выписали звездюлей и отпустили с Богом. Чё с меня взять-то?
- Ну, а родные у тебя есть? Семья там, дети.
- Теперь уже не знаю. Да и не хочу об этом. Прости.
- Это ты извини. За все…
- Не за что тебе извиняться. Святой ты…
- Да, брось. Мне кажется – это ты вроде как праведник.
- Вот еще, придумали лизать друг дружку, как в прайде. Я, Серега, великий грешник. Искупать да искупать еще. А ты, парень, и нагрешить-то не успел толком. Все у тебя впереди. Ну, бывай здоров!..
…В электричке Серега думал о своем ангеле –хранителе. Кажется, он все же существует.












8. Маде ин Германия




Привыкать к работе Сереге было непросто. Она, эта работа, шибко сволочная и вонючая. Впрочем, через две недели запаха фенола он уже не замечал. Полуподвальное помещение на территории воинской части, под городом Видное, было разделено на две половины. В одной находился цех, в другой – жилые помещения. Их, мужчин и женщин, в цеху работало тридцать две души. Хорошие сплошь люди, причем, что характерно, все - русские.
Делали они резиновые перчатки. На упаковке указывалось: «Made in Germany», но на самом деле эту пакость творили в пригороде Москвы. Подпольный цех крышевал командир воинской части, толстый полковник; он запрещал рабочим светиться где бы то ни было. Свободное время, вечером, не превышало двух часов, Серега рад был бы в есенинские места Белокаменной съездить, но за такой срок в центр столицы не смотаешься. А выходных дней положено не было.
На бытовые условия, правда, жаловаться было бы грех. Комнатки, в которых жили по четыре души, уютны, чисты, и, что главное, сухие и без грызунов. Наличествовал душ с теплой водой, подающейся утром и вечером. Трижды в день приносили еду из солдатской столовой. Полковник, которого рабочие звали «Барином», без задержек, дважды в месяц выплачивает зарплату. Да, есть у Барина служба охраны, которая следит за поведением рабочих: бугаи в штатском не разрешают рабочим «светиться». Два нарушения, включая выпивку, - все, досвидос! Без выходного пособия и выплаты за отработанное. А потому дисциплина в перчаточном производстве блюлась.
Работа Сереги  заключалась в том, что он заливал в чан реагенты, размешивал и разогревал. Дальше напарник, Лешка, заливал смесь в формовочный аппарат. Распрямляли и фасовали эти гадские перчатки женщины. Лешка уже второй год в этом дерьме. Он кашляет как туберкулезник. Вообще, считается, что «перчаточник» живет три года. Потом он сдыхает – от рака или от эмфиземы легких. Все надеются вовремя «соскочить», ибо Барин хорошо платит. Некоторые «соскочить» не успевают…
Интересная судьба у Лехи. Леха жил в городке Обоянь, что в Курской губернии. Точнее, в пригородном поселке Плодовый. Относительно недавно поселок был центральной усадьбой крупнейшего в стране плодосовхоза. Леху после техникума поставили бригадиром; в зоне его ответственности были 300 гектар элитных яблоневых садов. Но поработать парню удалось всего-то полтора года, ибо в плодосовхоз пришли инвесторы, которые все разорили. А ведь Леха уже и семьей обзаводиться собирался, гнездышко свое в Плодовом хотел свить… Но, после того как случилась катастрофа, девушка уехала, многие спились, а значительная часть народу повадилась ездить в Москву на это гадское перчаточное производство. В гастарбайтеры, значит, подались…
Леха – потомственный садовод. Его отец, дед, работали в саду. А самые старые яблони высаживал давным-давно прадед. Парень любит садоводство, и душа за погубленное дело предков болит у него до сих пор. Никто толком не понял, каким образом крепкое хозяйство, с богатыми традициями и великолепной урожайностью стало банкротом. За два года яблоневые сады, лишенные ухода, заболели, запаршивели и перестали родить. Две тысячи гектар трупов.
А ведь как все начиналось! Надеялись, что с инвесторами придет капитал, будет модернизирована база, придут новые технологии… Областные власти, тоже, видимо, движимые благими намерениями, отремонтировали дорогу, ведущую в Плодовый. Чтоб, значит, инвесторы остались довольны. А «инвестором» оказался какой-то питерский бандюга. Он, сколотив капитал на отъеме чужого бизнеса при посредстве фээсбэшных дружбанов, хотел вложить лишнее бабло. Первое, что сделал «инвестор» - демонтировал котлы из нержавейки на совхозном консервном заводе и продал их. А ведь при советской власти консервный завод производил яблочный концентрат, который за валюту продавали в Европу!
С этим бандюгой здорово влетел Лехин старший брат, Витька. Перво-наперво «инвестор» поставил Витьку управляющим. Не было денег на весеннюю страду, а «питерский» прислал своих «кунаков», бросивших на Витькин стол пачку баксов, пятнадцать косарей. Витька обменял доллары на рубли – и купил семена, удобрения, топливо, пестициды. На все, как положено, взял чеки и счета-фактуры.
Летом приезжают все те же «кунаки»: «Давай тугрики!» Витька удивился: «На посевную же потратили… вот документы!» - « Какие нах… документы? Тебе в долг давали – возвращать положено!» В общем, Витьку «поставили на счетчик». Пришлось брательнику дом продавать, машину… а у него двое детей…
Потом питерский «благодетель» перепродал совхоз «благодетелю» московскому, господину Батурину, хозяину фирмы «Интеко-Агро». Ну, тому, которого потом его же родная жуликоватая сестра в тюрягу упекла. Тот поступил вообще по-скотски. В совхозе были тысяча работников, и, соответственно, наличествовало тысяча земельных долей. Семьсот человек свои доли инвестору продали (по цене приблизительно холодильника), а триста остались при своих. Умные, значит, не поверили… Задумали «непродавшиеся» засеять поле ячменя, двести гектар – для корма своей скотине. Кое-какая техника нашлась, мужики все наладили, семян прикупили… Прослышал об этом новоявленный маркиз Батурин-Карабас. И вот, что приключилось: наслал москвич на Плодовый бригаду механизаторов из соседней области, комбайны «Джон Дир», которые быстренько ячменное поле убрали и обмолотили. Зерно бросили посередь поля, в рядом поставили вооруженную охрану. Населению было сказано: «Смотрите, быдло деревенское, как ваше поганое зерно будет гнить!» Оно и сгнило под осенними дождями. Старики припомнили: «А ведь при немцах-то, в оккупацию… фашисты такое себе не позволяли!»
Суть конфликта вот, в чем: земельные доли совхозных рабочих прописаны лишь на бумаге. И питерские, и москвичи имеют армию юристов, которые быстренько заказали кадастровый план и все права на землю оформили по букве закона. Согласно кадастру «непродавшиеся» посеяли ячмень на земле москвича. Он оскорбился и решил «быдло» наказать.
Все в Плодовом знают: «инвесторам» не сельское хозяйство нужно, а недра, скрывающиеся под землей. Земли плодосовхоза расположены над богатыми залежами железной руды. Вот она, правда «инвесторов»! А скотину населению пришлось пустить под нож, ибо кормить ее стало нечем…
…Никто и не помнит, кто первый из обоян «проторил дорожку» в это подпольное перчаточное производство. Но суть-то не в этом, главное – народ нашел заработок. Да, за деньги расплачиваются здоровьем. Но на них можно содержать семью. Своей семьи у Лехи нет, зато он помогал выбраться из долговой ямы брату. Он так считал: «Еще чуточку подышу фенолом – и соскочу! Ну, еще чуть-чуть…»
Так же решил и Серега: накопит денег, тыщ сто. Купит продержанный «МТЗ-80», вернется в Марутино и крепко займется сельским хозяйством. Выкупит у колхоза Буцефала и, наконец, заживет. Плантации клубники расширит, будет ягоду в этот мерзкий Галич возить. Может быть, и в Кострому, если с Крюком не замирится. Рыбу научится коптить. Картошки насодит гектара два, построит овощехранилище. Пока намешиваешь гадость в чане – много всяких таких мыслей в голову лезет…
…«Отдушиной» для Сереги в его перчаточном житии были вечерние два часа отдыха. Хрылин ловко научился дурить охрану, перескакивать через забор части (тем же путем и солдатики в «самоходы» бегают), пробираться «партизанскими тропами»… За забором поле, часть которого застроена коттеджами сильных мира сего. Аляповатые дворцы, сопрятанные за высоченными заборищами, походят на средневековые крепости. Кто они, современные феодалы, настроившие эту пакость? Как минимум одного Серега уже знает: это Барин. Ну, еще несколько офицеров части, вроде бы, отстроились… Но это так – на уровне сплетен, которыми злоупотребляет женская часть коллектива. Среди женщин, кстати, трудится одна из города Мантурово Костромской области. Она кашляет похлеще Лешки, но у нее двое детей, которые сейчас на бабке с дедом а мужа нет. Зоя Федоровна (так ее зовут) тоже надеется вовремя «соскочить»…
Пройдя поле, Серега привычно шагает в лес. Сам из лесного края, Хрылин прекрасно знает, что лес впитывает злую энергию и а подпитывает - доброй. Он когда-то учился искусству очищения легких у колхозного кузнеца Василича. Тот рассказывал притчу: жил кузнец в одной деревне, а кузня была в другой. Ходьбы на работу час, в одну сторону. Жители той деревни, где была кузня, пожалели кузнеца и построили ему дом. Кузнец переехал – и через месяц помер. Потому что легкие у него перестали очищаться…
Обычно Серега сквозь лес шел к трассе. Там он любил провожать солнце. И еще кое-что Серега привык наблюдать – так сказать, непристойное. А именно – жизнь «ночных бабочек». Вечером полицейский автобус привозит на трассу проституток. Автобус загоняют в «аппендикс», а на трассе стоят «мамочки». Бл….и греются в салоне, и, как только подкатывают клиенты, выскакивают наружу и строятся в свете фар. Хрылину смешно наблюдать эту «пионерскую линейку» (ну, прям как школьницы!) и пошлый спектакль выбора «невест». Других развлечений нет – а потому Сереге занятно.
Изредка полицаи, которые (как понял Хрылин) крышуют этот бизнес, привозят телевизионщиков. Те снимают репортаж про задержание бл…й, и начальник, бравый майор, перед камерами что-то эмоционально вещает (Серега не слышит, он прячется за деревьями). До сей поры Серега проституток не видел, и ему все это чудно. Хрылину (чего скрывать…) тоже хочется женской ласки. Но ведь говорят, это удовольствие дорогое, не для работяг… Хотя, как заметил Серега, за б…ми приезжают не только на «мерсах» и «хаммерах», но и на простеньких «девятках».
Понаблюдал, подышал морозной свежестью – и на базу, в воинскую часть. И кашель не так сильно забирает, и сон крепок. Перед сном послушает еще рассказы своего говорливого напарника Лехи. По документам-то Крюка Серега тоже Алексей, их тезками считают. Серега уже и привыкать стал к новому своему имени. Где-то Хрылин читал, что древние китайские мудрецы тоже меняли имя и род занятий, когда чувствовали, что вступили в пору кризиса. Что-то в этом такое есть… благородное, что ли.




















































9. Голубочки





Как-то на закате, идя уже привычной тропкой, Серега чуть не лоб в лоб столкнулся с девушкой. Обычная на вид проститутка – мини-юбка, черные колготки, сапожки, лицо намалевано, аккуратно уложенные прямые короткие черные волосы. Заметила Хрылина – взвизгнула. Серега извинился, отвел глаза (он подумал, девка писает – она сидела на корточках в «позе хача»), но угловым зрением приметил: что-то у нее не так… У девушки в руке был шприц, рукав кофты закатан, запястье перетягивал резиновый жгут. Глаза девушки будто стеклянные… Она отвернулась, обронив:
- Ну, чего уставился? Иди, куда шел…
Серега понял, в чем дело. Он бы и пошел, но какая-то сила не пускает… Он решился спросить (получилось как-то глупо):
- Ты с ними, что ль? С этими… на обочине…
В ее глазах затеплился свет. Зелье, что ли, подействовало? Девушка (курносая, подведенные брови, неестественно красные губы, ямки на щеках… неужто, своя, с Севера?), усмехнувшись, ответила:
- Ну, и фигли… Ты солдатик?
- Что, похож? – Серега осмелел. Ему тридцать три, старый уж, а за солдата приняли. Бойцы действительно, когда в «самоход» бегают, в гражданку переодеваются. – Я тут временно. Зарабатываю…
- Я тоже.- Девушка уже вовсю улыбалась. – Ну, и как тебе тут?
- В каком смысле?
- Зарабатывается?
- Пока не жалюсь.
- Я тоже…
Так состоялось знакомство Хрылина с Надеждой. Надюхой, как он потом привык ее называть. Наркоманкой Надя стала всего полгода назад – чтобы побороть стресс. Ее с подругой забрали на «субботник» какие-то бандюги из Домодедова, вроде как, работники охранной фирмы. Изуверствовали эти нелюди долго, отпустили девушек едва живых, дав денег только на такси. До того злополучного вечера Надя только два месяца была в этом бизнесе, и пережить позор и боль было очень трудно. У нее уже и мысли о петле возникли, но «помогла» одна из девочек – дала «ширнуться»… Кстати, полицаи потом тех охранников наказали за девочек – устроили на их фирме порядочный шмон (водила автобуса рассказал). Наде от осознания мести легче не стало.
Серега начитанный, знает, что рассказы падших женщин – собрания сказок Шахерезады. Всеже, если поверить словам ночной бабочки, в проститутки Надя попала, сама того не ведая. Она действительно с Севера, жила в Архангельской области, в городке Няндома. В семье трое детей, отца нет… Мать на станции работает, сцепщицей, младшие брат и сестра учатся… А Надя окончила техникум и никуда устроиться не смогла. Кризис. Тут одноклассник (вместе когда-то гуляли) звонит из Москвы, куда пару лет назад уехал на заработки: «Надька, тут классно, я в фирме, менеджер по продажам. Приезжай, помогу устроиться в нашу торговую сеть!»
Надя на все плюнула, переругалась напоследок с матерью – и приехала. Друг отвез Надю на окраину Москвы и передал какой-то женщине. Та взяла паспорт и сказала, что сейчас придет – принесет анкету. Женщина (шикарная пышная – в норковом манто, в изящной шляпе) вернулась и сокрушенно заявила: «Все, девка, ты попала… надо отработать – и все у тебя будет хорошо!»
…Отсыпались они, «ночные бабочки», в подвале жилого дома в районе Орехово-Борисово. Ближе к вечеру приезжал полицейский автобус – и отвозил девушек на «точку», на «Варшавку». Условия в подвале не самые скверные. Но девушек постоянно охраняют двое бугаев. Дамы попали в путаны разными путями: кто-то вот так же, по глупости, кто-то сознательно. Не сказать, что девушек прямо таки унижают: забирают ровно половину выручки, девушек раз в неделю осматривает врач, так же, раз в неделю их возят в супермаркет на «шоппинг». Заработанное Надя отсылает домой. Звонит матери: «Мам, у меня все о-кей, работаю менеджером!»  Надя поначалу думала: «Соскочу, соскочу… Ну, еще чуть-чуть – и все!» Теперь она не думает вовсе.
Некоторые из девушек действительно съезжают из подвала и на точке не появляются. Они не звонят, а потому никто не знает, куда они девались. Девушки верят, что исчезнувшие находят свое счастье: их берут в жены богатые клиенты, они становятся добропорядочными матерями и все такое. Я ж говорю: мы верим в добрые сказки, в которых побеждает свет. Надя особым успехом не пользуется. Клиенты говорят про нее: «У этой слишком жалостливые глаза!» В основном выбирают ее дяденьки в возрасте. И часто почему-то называют «дочкой»…

…Итак, Серега познакомился с Надей. Они теперь почти каждый вечер встречались в лесу. Хрылин очень переживал, если она не приходила. На следующий день, когда Надя появлялась, он был сам не свой от счастья. Счастья? Отчего это вдруг?.. Читал ей свои стихи, например:

Тепло всей земли собирается в стаи,
Чтоб нас облаками порадовать вновь.
Мы в мир запускаем бумажный кораблик,
Бумажный кораблик с названьем «Любовь».
И он поплывет по морям-океанам,
Подвластный ветрам и холодной волне.
А там, за морями, скрывается тайна,
Какой не понять ни тебе и не мне.
Все ждет его в мире: разлука и горе,
И радость свиданий, и горечь потерь,
Но лишь бы от зноя не высохло море,
И холода лед не пустил бы нас в дрейф…

Она задумчиво слушала. Общение продолжалось минут сорок, а то и полчаса. Тем не менее, они успевали поговорить о многом. Надя кололась далеко не каждый день. Всякий раз Серега, отвернувшись тактично, ждал… Она понимала, что скатывается в пропасть, но не знала, как спастись. Серега уже имел план.
В женском коллективе скрыть что-то проблематично. Девушки знали – и что у Нади в лесу завелся «хахаль», и что у них «плутонические» (так девки шутили) отношения. ****и прозвали Серегу и Надю «голубочками». Серегу к тому же считали «тайным олигархом» (который типа сбегал от жены из коттеджа ради… проститутки). «Ночные бабочки» вообще в большинстве своем остаются детьми – с какими-то сказочными представлениями о жизни. Или – прячут свою беду за инфантилизмом? Все знала мамочка. Но почему-то не реагировала. Вероятно, до поры до времени не давал отмашки хозяин.
У Сереги созрела такая идея. В Костроме наверняка есть наркологическая клиника. Надо туда Надежду пристроить, а он пока что рядышком как-нибудь перекантуется. В столице научился выворачиваться, а уж в Костроме пообвыкнется наверняка! Черт с ним, с паспортом Крюка, пусть у Барина остается! Уж наверняка Крюк плюнул, обзавелся новым. Но чем платить за Надино лечение, как поддерживать ее семью в Няндоме? Серега решил чуть еще поработать,  поднакопить бабла. Так что побег был запланирован конец весны.

…Они должны были идти через лес – к станции Бутово. Оттуда электричкой доехать до Курского вокзала, дальше на Щелковский автовокзал – и в коммерческий автобус, прямиком до Костромы. В поезд без паспорта не посадят… Трудности начались сразу. У Нади сапоги на каблуке, в них идти по лесу невозможно. Не подумала… он вообще вела себя как сомнамбула, будто расквасилась в воде – и плывет по течению… Серега большую часть пути тащил ее на себе. Она просила сделать привал, «ширнуться», но Серега не дозволил, а шприц, пакетик, зажигалку и ложку выкинул. Два раза Надя порывалась идти назад, даже матюками Хрылина поливала, но как-то вяло. Тащились долго, и уже за полночь вышли к шумной трассе.
Машины, светя фарами, стремительно проносились мимо. Серега знал, что станция где-то рядом (он хорошо изучил карту) – надо успеть к последней электричке. Но он не ведал, где переход. Рвануть решил напрямую. Они уже перебежали несколько полос, как вдруг возле затормозил полицейский «Форд». Двери его распахнулись, выбежали двое полицаев и набросились на Хрылина с Надей. Он не сопротивлялся – думал, недоразумение… не будут же вязать за переход дороги в неположенном месте. В «Форде», куда их затащили, один из полицаев, капитан, куда-то звонил: «Да, да, взяли этих голубочков. Да куда они денутся, раздолбаи!..»
Проехали немного, свернули в пустырь. Хрылина вытащили из машины и стали тупо, как японские барабанщики, избивать резиновыми дубинками. Капитан почти шептал: «Не встревай в бизнес, ублюдок, не влезай в серьезные дела…» Один полицай сидел в машине, держа пытающуюся вырваться Надю; одной рукой он зажимал ей рот – другой – сдирал юбку… Серега кричал: «Надюха, держись, держись, не давайся!» В этот момент с трассы на пустырь свернула машина…
Это был армейский «УАЗ». Из него выскочил… Барин, хозяин перчаточной фабрики. Несмотря на полноту, двигался полковник расторопно. С ним еще трое – охранники… Серега сразу вспомнил, что о побеге рассказал только Лешке. Значит, стукач. Все, и эти добьют…  Охранники не стали добивать Серегу. Они молча скрутили полицаев, Барин деловито заявил: «Это почему моих людей обижаете? Нехорошо как-то, не по-людски, капитан…» Капитан виновато и одновременно задиристо ответил: «Полковник, вроде, не в свое дело влезаешь. У нас приказ: задержать подозреваемых в разбое, на них ориентировка…» - «Отставить, капитан. Парнишка на меня верой и правдой работал. Сваливайте подобру». Полицай принялся переваривать информацию. Немая сцена длилась с полминуты, после чего капитан достал телефон, начал набирать номер. Барин перехватил руку капитана, мобила упала на  землю. Капитан, выругавшись, подобрал телефон и приказал своим: «Ладно. Уходим…». Надя выскочила из «Форда», споткнулась, упала почти к ногам Барина. Тот ее поднял, произнеся: «Эх, дочка, чего босиком-то?..» Прежде чем захлопнуть дверь, капитан сквозь зубы процедил: «Твое дело, полковник. Я доложу. Но смотри: твой бизнес и от моего шефа зависит, я так понимаю…» Барин ответил: «Передай своим, капитан: мы тоже кой чего могём…»
«Форд» укатил во тьму, Серега, стеная, встал. К нему подбежала Надя, прижалась, заплакала… Хрылин приобнял ее, зашептал: «Ничего, ничего, Надюха, все у нас будет…» Барин приказал им садиться в собачник «УАЗа». Сказал: «Отвезем до вокзала. Ты молоток, парень. Но мы ж тоже люди, если б сказал правду сразу – все бы вышло красивше…» Когда ехали, Барин протянул назад, Сереге, что-то (в мраке видно не было): «Ее паспорт. Не спрашивай, откуда, это наши заморочки. Ну, и твоя ксива, Крюков. Или как тебя там… Как белые люди поедите, в поезде, в отдельном купе…»

…Скорый поезд мчался по Подмосковью. Надя спала, положив голову Сереге на ляжку, но очень нервно, все время вздрагивая. У нее, кажется, начиналась ломка. Хрылин тупо смотрел в окно, во тьму с мелькающими огнями. У него слипались глаза, но он боялся заснуть, не веря, что все кончилось. А если бы Леха не настучал Барину? Ох, сколько было за прошедшую зиму этих «если бы»… Серегу донимал препротивный кашель; последний месяц он дохал почти непрестанно. И все же дрема сразила Хрылина - он провалился в сладкую пустоту. "Голубочки" смешно сопели яко младенчики. Впереди у них было еще очень, очень много непростых задач…








Послесловие к «Сереге Хрылину, чухломскому ковбою»

Здесь – очерк про человека очень похожего на Серегу Хрылина по духу, но не по судьбе. Андрей Оськин уже женился, у него подрастают дети. И герой очерка продолжает творить скульптуры, не покидая родную деревню Мундырь. Изредка мы, кстати, созваниваемся, делимся новостями. Итак, очерк про настоящего русского крестьянина-интеллигента.


Скульптурные мысли крестьянина Оськина
 
Две деревеньки рядом — Балдино и Мундырь. Населения на обе — 60 душ. Вокруг заросшие бурьяном поля, у горизонта — лес. Летом, в зелени, картина отрадная. Зимой — пустыня. И как-то я понимаю Андрея Оськина, деревенского скульптора: среди унылых равнин хочется чего-то выпуклого, нарушающего однообразие пространства.


 

Он живет в деревне Мундырь, когда-то славящейся дородностью и зажиточностью людей. Мундырь — самая старая деревня в округе, а по убеждению Андрея люди не стали бы селиться на скудных землях. Бабушка Андрея Мария Яковлевна рассказывала, что у людей были амбары, большие дворы. А жили хорошо потому что много работали. Подкосила война: лишь в один двор из пяти вернулись хозяева. Кстати, как говорила бабушка, название деревни произошло от слова “мундир”, переделанного на крестьянский лад. Петр Великий когда-то проезжал по Сибирскому тракту (он проходил в нескольких верстах от Мундыря) и подарил здешнему жителю, по видимому, изношенную часть своего одеяния.
В Мундыре две трети домов безлюдны. Одну из изб под скульптурную мастерскую занял Андрей. Там у него мольберт, софиты, запас глины. В Мундыре есть ферма, в которой тридцать голов дойного стада. Как говорят, скотину общественную держат только для того, чтобы окончательно хозяйство не загнулось. Как не смешно, ферма — завидное преимущество Мундыря: в окрестных селения не осталось и такой роскоши.
Две коровы, два теленка семьи Оськиных — самое крепкое хозяйство в деревне. Детей у Петра Дмитриевича и Галины Александровны Оськиных трое. Андрей — старший, ему 28. Младшему брату Ивану 17лет, сестра Елена чуть старше Вани. Аккурат на днях приехала. Из Костромы. Учится она там в техникуме - на строителя. Смотрит вокруг себя с какой-то тайной ухмылкой, снисходительно. Видно, надышалась городского воздуха и одурманил он ее. Деревня для нее — недоразумение, считай, темная часть биографии. Да и логика проста: “Зачем возвращаться туда, где лет пятнадцать уже ничего не строят, а только растаскивают на дрова?”

 

Особенно ей непонятен и даже страшен Андрюха. Ну говорит ей брат, что любит землю, природу. А статуи эти для чего ему? Зачем выделяется? А для Андрея скульптура — вторая жизнь. А, может быть, и первая.
Он хотел куда-нибудь поступить после школы, ведь он лепит что-то из пластилина и глины, сколько себя помнит. Но отец подался в очередное свое плавание и на Андрюхе осталось хозяйство, младшие брат и сестра. Отец — моряк, он часто и надолго пропадает. Однажды брал на Дальний Восток жену, и так получилось, что родился Андрей в городе Находке. Ну, что делать: душа отцова морская, любящая вольные ветры. Андрей другой. Он любит основательность и созерцание. Андрюха явно не герой фильмов «Облако-рай» и «Коля – перекати поле».             
До армии он успел поучиться в ПТУ на мастера-резчика, но специальность из-за того, что уволились преподаватели, ликвидировали. Когда вернулся из армии (Андрей служил на границе), совхозу уже никто не был нужен. Пошел работать в зону, которая возле ближайшей от Мундыря станции Поназырево, охранником. Вот ведь судьба: в армии границу охранял, на гражданке пришлось охранять зеков (и там, и там ему довелось стоять на вышке). Работа охранника неплохая, ведь после смены остается время на хозяйство и на творчество. Но через три года вышел конфликт: поступил он на юрфак, а начальство настояло: “Или ты на вышке, или в институте. Выбирай…”  Андрей бросил и то и другое – такой у него характер, не любит, когда давят – и не жалеет об этом, говорит: “Ну, какой из меня юрист?..” У него другая любовь: лепка. Его “библия” и одновременно настольная книга так и называется: “Лепка”. Написал ее великий скульптор Лантери, и Оськин считает великой удачей, что книга эта попала к нему. Края страниц у книги засалены, обложка потерлась, а он все читает, читает…
После зоны Андрей трудился у одного предпринимателя на лесоповале, сучкорубом. Там был обман, хозяин всегда недоплачивал, и Андрей ушел на “шабашку”, то есть на случайные заработки. И лишь недавно он нашел место в райцентре, в пожарной охране. Режим работы — сутки через трое — позволяет уделять время и земле, и все той же “шабашке”, и творчеству.


 

Себя он не считает скульптором. Оправдывается:
- Я сейчас из себя ничего не представляю. Это просто мое увлечение.  Художник — особое состояние, когда умеешь свою душу показывать. Я начинал в дереве работать; познакомился с хорошим мастером-резчиком из города Шарья,  Масленниковым Николаем. Понаблюдал — и понял, что он под структуру дерева подлаживается. Для меня это — не то, мне свободы выражения хочется. Пробовал рисовать, но мне не хватало объема. Вроде рисуешь лицо, но так и тянет обе руки задействовать, чтобы форму чувствовать. Оттого и пришел к глине, к гипсу. Но пока у меня не то получается. Не то…
Лепит Андрей в основном односельчан. Толика Юркова, Володю Старостина, брата, сестру, маму. Сейчас работает с Витькой Голубевым. Витька — один из Андреевых “подопечных”. Он с братом почти ровесник, оба готовятся в армию пойти и для Андрея эти парни как дети. И Ваньку он с младенчества растил, и Витька ему не чужой. Парень живет с бабушкой и сестричкой Анькой, потому что мама их погибла, а отец пропал. Вместе — Андрей, Ванька и Витька — “калымят”: доски грузят на пилорамах, строят, срубы рубят (это уже в сообществе с отцом). И сенокос у них вместе, и картошка. Пчелами занялись, перенимают бесценный опыт пчеловодства у Толи Юркова, опытного пасечника.
Сейчас “мундырской тройки” появилась цель: заработать денег, купить подержанный трактор и начать серьезно обрабатывать землю. С целью прибыли, а не для удовлетворения потребностей натурального хозяйства. Андрей считает так:
- Нам, конечно, не повезло, что мы молодые Когда в совхозе все “раздербанивали”, я юношей был, технику не смог взять. Но если у нас получится — будем развивать у себя сельское хозяйство: скотину расплодим, пасеку увеличим, целину распашем. Я вот, что думаю: с работы могут нас уволить, а с земли никто не уволит!..
Андрей много экспериментирует с разными культурами. Картошку он сажал на всевозможных почвах и нашел, что на смешанных землях картошка лучше растет, чем на глиноземе или на песке. В заветных местах (а земли сейчас свободной хоть отбавляй) он получает с ведра картошки пятнадцать, а то и двадцать ведер. Причем, отборной картошки, а не гнилья, которое и половины зимы не переживет. Он уверен в том, что именно сейчас, когда деревня северная нарушена основательно, настало время крестьянина, только крестьянина думающего:
- Кушать-то все хотят, а производителей почти не осталось — разбежались по городам или спились. Здесь когда был совхоз, думали, что пусть все будет так, как есть, не искали новых путей. А деревню можно поднять. Нужно только, чтобы отношение людей изменилось. Чтобы не потребительская точка зрения была во главе угла, а… душа. Земля без нашей души благодать свою дарить не будет. Но нужно частное хозяйство. Свое. И будет тогда сила, чтобы вставать до рассвета и ложиться поздно!
…Конечно Андрей — идеалист. Но он — счастливый идеалист, так как рос уже после советской власти, не знал рабской философии. Жаль только, его крестьянские стремления приходят в противоречие со страстью к скульптуре:
- В городе скульптурой лучше заниматься, потому что с натурой проще. Да, я здесь могу лепить коров, лошадей, кошек. Деревенских наших людей лепить могу. А вот тело человеческое… Здесь у нас в деревне менталитет какой: начнешь натурой обнаженной заниматься — сразу разговоры всякие начнутся. Четыреста мышц у человека, больше трехсот костей — где все это изучить? Я даже одно время думал поступать в медицинский институт — только для того, чтобы анатомию изучить. Но это так, в порядке бреда… В материальном плане, конечно, в деревне хуже, да и с информацией плохо (ну, где ж мне про скульптурное искусство новости узнать!). Но — душа… Друзья. Природа…Приезжают сюда товарищи, из тех, кто в городе осел. При машинах, при деньгах, говорят: “Вот, у тебя в твоей деревне ни кола, ни двора. Дурень…” Если бы я выпивал, я бы пропустил мимо ушей. А здесь… Вообще-то и кол и двор у нас есть. И проживем мы своим хозяйством при любой власти — не случайно в годины войн людей деревня спасает! А все же обидно. За брата Ваньку обидно, за Витьку Голубева. Они чистые, честные пацаны. И землю любят побольше меня!..
…Вообще-то, если рассудить, Андрей Оськин, “скульптор от сохи”, живет в согласии с собой и миром. Разве только страдает от того, что его увлечение никому в деревне не нужно. Но разве не такова участь всех художников? С другой стороны, у каждого художника планида своя. Как впрочем и у каждого из нас.


Рецензии