Побегушки

Друзья, этот сборник из четырех больших рассказов входит в состав книги "Страсти N-го уезда", которую бесплатно и без регистрации можно скачать с адреса, указанного на главной странице. Книга богато иллюстрирована!

Но это еще не всё! Существует и вариант в формате аудиокниги. 

Аудиокнигу "Побегушки" Вы можете бесплатно и без регистрации так же скачать с моего сайта, зайдя в раздел "СВОИМИ УСТАМИ" (колонка слева). Приятного чтения либо прослушивания!




Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

Александр Пушкин




















АПОКАЛИПТИКА


Титанический юбилей

Эта история началась 15 апреля 2012 года. В районном доме культуры проводилось мероприятие, посвященное 100-летней годовщине трагической гибели парохода "Титаник". Все серьезно: детские танцевальные, хоровые и театральные коллективы подготовили грандиозную программу, красной нитью через которую проводилась простая мысль: ничто не вечно под планидами, и капец поджидает всегда. Чуть не месяц дети разучивали трагические и драматические песни и пляски на тему победы Великой Любви над Смертью, вдохновляемые, конечно, известной голливудской кинопродукцией. Тем паче недавно по широким экранам успешно прошел "Титаник 3D". До нашего городка Сиринска он, правда, так и не докатился, но есть счастливцы, увидевшие очередной шедевр в областном центре, а то и в Москве.
 Часть номеров (наиболее пронзительных и трогательных), кстати, вскоре должна была войти в праздничную программу, посвященную очередной годовщине Чернобыльской катастрофы. Радиоактивная туча тогда, 26 лет назад, пронеслась совсем рядом с городом, отчего часть территории района была признана "зоной отселения". И десяти лет не прошло, а статус втихую сняли. Нашлись умники, которые ходили по инстанциям и тыкали в чиновничьи морды результатами замеров: мол, ни фига радиация не ушла, а только переродилась в более коварные формы. Ну, их, конечно, виртуозно послали... в суд. А в Расее как принято: что в суд, что в болото - один черт увязнешь.
Шибко дотошные, как бяка партошная! У кого приборов нет, прекрасно живут себе во всяких таких зонах, и даже размножаются. Это ведь психология: ты нагрузишь себя инфой о том, что скоро всем кирдык - так весь смысл твоей жизни будет строиться вокруг ожидания очередного, тысяча сто пятьдесят первого конца света. Такая вот... эсхатология. Скажу, что вся такая апокалиптика в истории, которую я хочу поведать, сыграла не последнюю роль.
Тут недавно теория появилась: якобы умеренная доза радиации весьма благотворно влияет на биологические организмы. Оно конечно, в первые годы после катастрофы много народу сбежало из зоны отселения - несмотря даже на то, что их нигде не ждали. А старики в большинстве своем сказали: "Тута, на нашей вотчине и будем помирать!" И вот, что интересно: о-о-чень много народу из отселившихся перемерло, а оставшиеся в зараженной местности старики преимущественно пока что коптят небо. Среди них немало долгожителей - это те, кому за девяносто. Ученые говорят: "Ну, да - в старческом организме процесс обмена веществ замедлен - вот и не накапливаются радионуклиды. Дети-то в зараженной зоне сплошь щитовидкой страдают, бедолаги..." Тоже верно: с детьми экспериментировать не след. А вот невольный эксперимент со старичьем все же показал любопытные результаты. А ты говоришь: "Титаник..."
В официальной части титанического мероприятия, еще перед началом представления, глава Сиринского района Лука Фомич Негодяев подчеркнул, что де в лайнере "Титаник" плыли люди разных сословий и со всякими финансовыми и физическими возможностями (как говорится, и отребье, и благородный истеблишмент), но в итоге на дно пошли все. Многие из присутствующих в зале при этом вспомнили, что в кино, кажется, пассажиров третьего класса на хрен заперли в трюме, отрезав дорогу к спасению. Но даже умники учтиво промолчали. Надо было начальству что-то сказать - оно и ляпнуло, базар не фильтруя. Тем не менее, хочу подчеркнуть: Лука Фомич - руководитель из старой советской когорты, человек совестливый и ответственный. Его фамилия - полный антипод характеру. Не всегда поговорка "как корабль назовешь - так он и поплывет" действует железно. Собственно, "Титаник" - яркий пример.
По окончании праздничного действа, само собою, грянула дискотека с бойким названием: "На плаву!". И не надо злословить: живым - жить! Тем паче, аккурат настало Светлое Христово Воскресение... кто постился, а кто не очень - сам, как говорится, Господь велит разговляться. Уж что-что, а разговляться наша замечательная молодежь умеет. Как по поводу, так и без такового.
Именно здесь, как говорится, "на плаву", и состоялась встреча наших героев. Ну, не буду ее называть знаменательной - может быть, она именно что роковая. По крайней мере, никто не доказал, что воображенье, из которого слеплены влюбленные, безумцы и поэты, есть продукт, приносящий пользу. А вот вреда – сколь угодно. В конце концов, и Чернобыль, и «Титаник» плоды инженерной фантазии влюбленных в науку и технику романтиков.
 Ритмичное подергивание и прочие телодвиженья групп юных пылких душонок вполне себе невинно. Ну, пляшут себе - и пляшут, пущай… в конце концов, энергию куда-то девать надо. День вообще-то был прохладный, вечер тем более, а весна между тем задержалась, и никто не торопился вываливаться из затхлого помещения в натуральные дубяк, слякоть и мрак. Оно, конечно, жизнь в стране налаживается и Россия встает с колен, но в нашем городе пока что ночью освящена только одна улица - главная, которая называется Советской/Дворянской. Второе название, оно же - первое, то бишь историческое, таки вернули, но стариков, которые строили светлое будущее, решили пока что не обижать. Пускай сначала вымрут, ну, а там уже смело можно будет распрощаться со всем советским и коммунистическим. Может, к тому времени и новое дворянство народится. Главное, чтоб мы к крепостному праву не скатились. Хотя, если честно, уже катимся. И все-таки при советах освещены были все улицы, без исключения. Хотя, в истории славного Сиринска были времена, когда ночное освещение не работало даже на главной улице - не только из-за нехватки денег, но потому что сперли все лампы и провода.


Электричество

Между Олей и Игорем какой-то ток проскочил еще на торжественном мероприятии. В составе хореографического коллектива "Любава" Оля должна была танцевать партию феи Надежды в композиции "Реквием". Девочки готовили номер и для "Титника", и для "Чернобыля", и для областного конкурса художественного творчества. Ну, очень старались, ведь коллектив уже лет сорок носит звание "образцового" - марку-то надо держать. На ней было одето легкое голубое полупрозрачное платье (шила мама), венок из искусственных весенних цветов (отец специально доставал атрибут в областном центре). Оля "растягивалась" в фойе перед выступлением, и рядом остановился чернявый парнишка.
- Ну, и чего, блин, упулился? - запросто вопросила она.
- Да так... понравилась. - искренне ответил долговязый паренек. Оля успела приметить его длинные ресницы, тонкие губы. Еще пролетело в голове: "Уж не гей ли... шибко смазлив".
- За погляд денег не берут. - (почему-то вспомнились бабушкины старинные слова...) - Но шел бы ты... с богом, что ли.
Юноша помялся, нерешительно так сделал вид, что вовсе никуда не торопится, но тут худрук, женщина строгая и внушительная, дала команду строиться - и девочки толпой прошелестели за кулисы.
Оле впервые в ее 15-летней жизни, в связи с танцевальным триумфом, с овациями, цветами, криками "браво", было дозволено остаться на вечернюю дискотеку. Того парнишку Оля быстро приметила в полутемном пышащем перегаром фойе. Цветомузыка на мгновение вырывала из тьмы фрагменты праздничного бытия, чтобы вновь обратить их в ничто, но девушка успевала улавливать его восхищенный (по крайней мере, ей так казалось) взгляд. Оле нравилось внимание юноши, молчаливо стоящего у стены, она уже старалась предугадывать моменты, когда это место вновь будет охвачено пучком света, чтобы углядеть довольно нелепую фигуру.
Странно... Оля знает, что она не дурнушка. В школе, на всяких мероприятиях она частенько замечала, что кто-то на нее заглядывается - и всякий раз она от неприличного внимания раздражалась. Сейчас же девушка впервые открыла для себя, что это может быть даже приятным! Оля без ума от танцев. Ощутив свободу, она придавалась власти музыки, демонстрируя все, чему научилась в образцовом коллективе. Практически она летала! Подходили разные парни (двое из своих, артистов), три раза она танцевала дуэт. Она настолько уже осмелела, что готова была подойти к незнакомцу и втянуть его в свой праздник.
Но юноша пропал. Светомузыка рыскала по углам зала, и, конечно же, Оля всякий раз пыталась разглядеть... но парень исчез. Ее охватила даже какая-то досада. Почему-то ей представилось, что она подошла к подлецу, так внезапно вышедшему из непонятной игры в "гляделки" - и отвесила пощечину. Вот, глупо-то...
Оля ушла с дискотеки, ей стало скучно. Знакомый обалдуй вызвался ее проводить, но она грубо его отшила. Была договоренность с отцом: в десять вечера он подъедет к РДК, чтобы забрать дочь. Было без пятнадцати десять. Оля не стала звонить отцу, ей хотелось побыть наедине с собой. Вообще говоря, городок наш спокойный, поодиночке не особенно боятся ходить даже юные создания - в том числе и в темноте. Но Оля - случай особенный, можно сказать эксклюзивный. Отпрыск такого отца! Девушка не хотела возвращаться в смрад - по правде говоря, дискотека ей не очень-то и понравилась - Оля любит несколько иную музыку, мелодичную - но ведь по сути девушка вырвалась на "оперативный простор" впервые, очень уж хотелось оторваться и оттянуться. Ну, оторвалась - и что? Тоска...
Олю немножко подташнивало. Пятачок перед РДК был совершенно безлюден, девушке стало жутковато. Она вошла в сень сквера, где было совсем-совсем темно, к тому же ей хотелось быть незаметной, а машину отца она узнает и сквозь кусты. Хотелось перевести дух, переварить сегодняшние впечатления. Но тут совсем радом раздался грубый окрик:
- О, как! Пацанка. Ком цумир, майн дарлинг!
 И крепкие клещи ухватили ее за запястье. Она попыталась вырваться, закричать, и - о, кошмар! - почему-то из груди ее вырывался только жалкий клекот. Именно за грудь ухватились другие руки (а она у девушки уже вполне сформировавшаяся) - и железная сила понесла девушку в черноту...
Но тут вспыхнул свет. Яркий пучок ослепил - но Оля увидела искаженное лицо, обезумевшие глаза... Свет пропал. Схватившие ее, кажется, опешили. По крайней мере, они молчали. Наконец Оля смогла закричать - благим матом, да, собственно, она визжала как поросенок. Из тьмы кто-то подскочил, завязалась непонятная возня - и тут будто несколько разрядов молний - и запах паленого мяса. Тиски, сжимавшие Олю, ослабли. Теперь уже кричали злодеи - изрыгали мерзкие ругательства. Еще два разряда молнии, Олю подхватили руки - и понесли. Знакомый голос:
- Спокойно, спокойно... все хорошо...
...Оля на улице. Она узнала того парня, который так на нее запал. Она к нему прижимается, он гладит ее по голове. Девочка старается "держать хвост трубой:
- Блин, чем ты их?..
- Обычный электрошокер. Я Игорь. Будем, что ли, знакомы?
Наконец, появился знакомый силуэт машины отца...


Майя

Одного из двух напавших на Олю местные полицейские задержали очень скоро. Оказалось, "химик". Километрах в сорока от Сиринска есть зона-поселение, на месте закрытой шахты. Ну, вот эти отморозки и решили... погулять. Оформлять преступление не стали - отмутузили дубинками по самое небалуйся, бросили в обезьянник - и отправились искать второго.
Оля искренне рассказала папке о спасителе. Игорь любезно был приглашен в дом Меркуловых. В большом зале, с камином и лепниной, с красивым ружьем, с саблями на стене, пили чай со сладостями. За столом Оля и Игорь сидели напротив друг друга, а кроме Павла Петровича, присутствовали еще мама, Анна Дмитриевна и старший брат Святослав, плечистый, коренастый парень, эдакий чернявый "бычок", да еще имеющий привычку глядеть исподлобья. Старшие попивали столовое вино. Игорек искренне докладывал:
- ...уже домой пошел, вижу: парочка странная. У нас в районе тоже ходят... такие. С ними надо ухо востро, они разбоем себе на наркоту промышляют. За угол клуба этого вашего завернули, затихли. Ну, и я тоже в тень, значит. Дай, думаю, понаблюдаю, что будет. Я ж не тороплюсь. Мне вообще прежде странным показалось, что тихо себя ведут. Я и не видел толком, что это она вышла, - Игорь кивнул на Олю, которая то восхищенно на него глядела, то стыдливо тупила взор, - просто, ясно, что натуральные злодеи. Ну, и...
- А интересно, - пробасил Славик, - шокеры у вас все носят?
- Да нет, конечно... Может, только у нас в районе.
- Эт чё за район?
- Не фамильярничай! - осек отец. - Мало ли там у них районов...
- Называется Зюзино, - Игорь говорил вполне искренне, - ну, там всякие ходят. Вот, привык.
- Не знал, что у вас свой Гарлем. Круто!
- Да хватит, наконец. - Павел Петрович вконец обозлился. - Святослав, ты или молчи - или иди. У тебя вон, сессия на носу...
Меркулов-старший волк старый, с людьми работает не первый год. Он чувствовал неприязнь, которую испытывал к гостю сын. Чудно это... ну, да ладно - бывает. А вот то, что с мальчиком заигрывает дочь.... Да-а-а-а... не заметил ты, старик, что Ольгунька уже почти взрослая. Вона, как гормоны-то гуляют. И жена как-то чудно всматривается в этого Игоря. Надо у нее наедине спросить...
- Ну и пойду! - Славик решительно встал - и горделиво умотал. Вот хамьё! Стыдоба...
У Павла Петровича зазвонил смартон. Знакомый мент сообщил, что задержан второй злодей, спрашивал: оформлять, или как с первым - дубинками отоварить. Глава семейства одобрил второй вариант. А говорил тихо, в стороне, чтобы еще раз не травмировать дочь. "Да, - думал он, - рановато я ей волю-то дал... таких дур под замком держать! И этот еще откуда-то свалился... смазливый. А спрошу-ка по-простому..." Павел Петрович и сам удивился своей прямоте:
- А скажи-ка, дорогой... ты ведь в нашем городе не проездом. Ты вообще чей будешь-то? Может, мы даже и какие далекие родственники. Тут у нас подобное сплошь и рядом.
- Да вряд ли. Мои тут недолго живут. Беженцы. - Игорь не знал о событиях, которые случились в Сиринске в конце прошлого века. Но он помнил: отец велел "не светиться", и потому парнишка предпочел увильнуть от ответа: - Да уже и все, каникулы кончились... ночью поезд.
- И кто ж они, эти... беженцы, как ты изволил выразиться? Давай, колись! У нас городишко-то маленький, все на виду.
Оля своим не испорченным еще бытовой рутиной женским чутьем поняла: надо выручать!
- Ой, а вы верите в то, что конец света скоро? Говорят двадцать первого декабря...
Анна Дмитриевна быстро перекрестилась. Вот ведь, подумал Павел Петрович, молодая еще женщина, чуть за сорок, а ведет себя как... набожная старуха. М-м-мда, нет - как-то испуганно глядит она на мальчика. Что-то коровье в ее взгляде. Надо после, конечно, спросить: что не так?
- Наслушались всякой хрени, начитались в интернетах... - Меркулов-старший даже себе удивился, ведь говорит сейчас тоном ретрограда-домостроевца. - Историю-то в школе проходите? Их уже столь было, концов-то...
- А все же... - (да, точно: рисуется деваха перед мальчиком...) - календарь майя кончается.
- Ну, а ваши какие мысли на сей счет, молодой человек? -  Павел Петрович понимал всю бессмысленность трепа, но хотелось вовлечь в разговор и юношу – уж как-то совсем он неуютно себя чувствует, сидит вот как на сковородке. Игорек несколько снисходительно так улыбнулся, стрельнул глазами в сторону девушки и выцедил:
- А мне... мне как-то фиолетово.
- И что сие означает? Фиолетовое, в смысле...
- Паш, ну, это их сленг. - Жена тихонько усмехнулась неосведомленности супруга. - Отстал ты, отец.
- Нет, все это правда! - Глаза дочери горели, как у пионера-героя. - Пап, ты не веришь, а зря. Конец света будет. Вот увидишь...
- Да ну вас. Оптимисты. Твой конец света чуть сегодня не настал. Ходите на свои эти светопреставления – и еще думаете, что... - Отец осекся. Зря он: не стоит напоминать дочери о скверном.
- Может быть, в Землю врежется метеорит. Такое уже бывало. Я читала. Или эпидемия неизвестной болезни. Игорь, ну разве не так?
Юноша ничего не ответил. Он и вправду не знал, как себя вести в такого типа "светских" беседах. С братом девушки уже рассорился, расстраивать едва завязавшиеся отношения с девушкой из-за какого-то там дурацкого календаря майя не хотелось. Неловкость ситуации уже чувствовали все. На прощанье глава семейства сунул пацану пятитысячную купюру. Юноша пытался отказаться. Не получилось: деньги силой перекочевали в его карман. Оля, когда Игорь уходил, внимательно всматривалась в его лицо, прижавшись к матери.

Павел Петрович решился спросить жену о причинах ее беспокойства уже когда они легли в постель. Аня, неожиданно тесно прижавшись к нему, прошептала:
- Паш, что-то недоброе в это мальчике. Боюсь, что...
Она умолкла. Меркулов погладил ее по голове, поцеловал в лоб:
- Ну, говори солнышко. Чего уж...
- Наверное, будет беда...
В дверь постучались. Это была Оля. Сказала: "Мам, пап, меня что-то колотит, никак не могу заснуть..." Жена пошла засыпать с дочерью. У нее начался "отходняк", заряд адреналина иссяк, пошел в атаку стресс. В беде человеку одному оставаться никак нельзя...

Игоря на станцию провожали дед с бабушкой. Идти недолго, минут сорок. Древний домик предков не на главной улице, тащились с фонариками. Деду с бабулей, Олегу Ивановичу и Евдокии Федоровне под восемьдесят, шагать им трудновато. Бабушка сквозь одышку продолжала "петь" свою обычную "песню":
- Игорек, светик... Ты передай отцу-то: пусть приедет, дед совсем плохой, вдруг не увидимся живыми-то... Сколь годов не виделись...
- Ну, передам, передам... уж замучился обещать. Пусть лучше дед курить бросит. Это я от отца и передаю. Вон, сколь смолит. Дедуль!
- Ась... - Олег Иванович, заслуженный работяга, всю свою жизнь трудившийся в должности сапожника, теперь уже без палки не ходил. Молчаливый, сосредоточенный, по полдня сидящий на веранде, с папироской в углу рта починяющий обувку. В последние дни в вправду частенько хватается за грудь, трет плечо.
- А ты веришь в конец света?
- Зачем это тебе?
- Так... вспомнилось.
- А ты?
- Я - нет.
- А я, Игорь, верю. Кто богу верит, тот и в конец света не может не верить.
- Ты, дед, даешь. И когда ждать?
- Для нас он уже настал.
- Ну, дедуль, завернул.
- Скоро все узнаешь...
- Да хватит вам! - Нехороший разговор пресекла бабушка. - Не говорят об этом всуе. Да и ты, Иваныч, что-то раздухарился. Уж не выпил ли? А нут-ка, дыхни...
Дед вообще-то любит это дело. У него на веранде всегда чекушка в запасе. Уже и сердце никакое, а ведь - привычка.

...Дед с бабушкой знали, конечно, что Игорь и Святослав - братья. Но сын велел молчать, и старики, обладающие старой советской закалкой, старались инициативы не брать. Хотя и переживали, ведь Славика они успели понянчить во младенчестве. Приезд второго внука для них явился значимым событием, но все эти "тайны мадридского двора"... Жалко им. И детей, и внуков - всех. Придумали себе приключения, отчего и страдают. А ведь так в жизни получается, что за наши грехи расплачиваются наши дети.


Дикий, дикий Восток...

Павел Петрович Меркулов и Дмитрий Олегович Рогожин были когда-то районными комсомольскими вожаками: второй и первый секретари райкома. Линию партии и правительства ребята в конце 80-х поняли правильно, затеяв свое дело, еще будучи на высоких райкомовских постах. Ну, а когда кончился социализм, бойкие и без сомнения талантливые ребята ловко прихватизировали одно из ведущих предприятий Сиринска, консервный завод, по дешевке скупив у рабочих акции.
Оно конечно, без крыши не обошлось. Пришлось учиться отстегивать часть прибыли и влиятельной группировке, представляющей известный бандитский регион, и своим сиринским ментам, и налоговой, и районным чинушам. Все ради безопасности и надежности бизнеса. Паша и Дима - пацаны грамотные, сметливые: они взяли хитрый кредит и купили современную линию по разливу соков, и, не поскупившись на откаты, наладили рынки сбыта. Не сказать, чтобы тандем сказочно богател - все же они производители, а не спекулянты (правда, первоначальный их капитал связан был с товарными кредитами, но от этой пакости они быстро отвернулись...) - но денежки все же водились.
Нормальные деловые отношения подломились на ниве личной жизни. Дмитрий был женат, и у него имелся сын Святослав, а вот Павел обременять себя семьею не торопился. И вот однажды случилась банальнейшая сцена, практически - анекдот: Дмитрий застал в своей квартире друга и бизнес-партнера в роли полового партнера своей жены Анны.  Скандала не было. Рогатый муженек, забрав только самое необходимое, молча уехал. Как выяснилось, безвозвратно.
Надо сказать, в качестве компенсации за разбитую личную жизнь Дмитрий прихватил львиную долю совместного капитала. Как бывший «первый», кассу предприятия контролировал именно он. Это произошло в середине 90-х, и в те времена уже не так просто было спрятать концы в воду. Конечно же, информация о беглеце до Сиринска дошла. Дмитрий купил квартиру в Москве, завел себе бизнес и новую жену. Новое его дело было связано как раз со спекуляцией. Заочно дал первой жене развод, и, кстати, до совершеннолетия Святослава, которое состоялось совсем недавно, присылал на содержания сына солидные деньги – так что морально и по Закону он чист.
Павел вначале раздумывал: а не послать бы в Белокаменную знакомых братанов - чтоб они, значит, физически наказали бывшего друга. Бабла тот присвоил немало, практически, предприятие осталось без оборотных средств... Но сильно помог дефолт 98-го года: отечественная продукция стала необыкновенно востребованной и предприятие выплыло. А наказывать бывшего "первого" бывший "второй" все же не стал. Один умыкнул деньги, другой - женщину. Неизвестно еще, кто в итоге выиграл и наоборот. Зато теперь Павел стал полноценным "первым" - по крайней мере, в масштабе Сиринского района. Здесь он – самый крутой предприниматель и несомненный авторитет. А Дмитрий в Москве – микроскопическая сошка.
К тому времени Павел с Анной уже жили вместе, и более того: у них родилась дочь, очень, кстати, похожая на Павла. Деловых партнеров Меркулов теперь уже не заводил, да и вообще старался быть осмотрительным - и не только в делах. Консервный завод вырос в приличный холдинг, семья Меркуловых переехала из квартиры в основательный трехэтажный особняк, защищенный двухметровым забором. Уже по виду замка смело можно судить: жизнь семьи удалась.
Так вот... Игорь Дмитриевич Рогожин - сын того самого беглого бывшего первого секретаря райкома и компаньона, от второго брака. Ольга Павловна Меркулова - дочь бывшего второго секретаря и первой супруги Дмитрия Олеговича Рогожина, Анны. Они же, Павел и Анна, воспитывают и Святослава, который уверен в том, что Павел Петрович - его родной отец. Ради этого Святославу поменяли и метрику, изменив фамилию и отчество. Вот такая "латиноамериканская" коллизия...
Игорек вообще-то приехал в гости к бабушке с дедушкой - на праздники. Они звонили умоляли, плакались: дед уж очень внука увидеть. Дмитрий Олегович ругался на них – но сына все же отпустил, только с зароком «не светиться». Два дня Игорек поскучал - на третий пошел в РДК – хоть какое-то событие. Если бы не забавная афиша - "Титаник" в наших сердцах..." - да никогда бы!..
У Дмитрия Олеговича Рогожина бизнес идет скверно. Деньги, которые он увел у партнера, хранились в "деревянных", и в 98-м он здорово погорел. Торговлю пришлось урезать до магазинчика в спальном районе. Нормальной крыши у дела не было, связей - тоже. Но семья на ногах стоит, да к тому вторая жена, Люба, работает в банке и, даже будучи на невеликой должности, зарабатывает очень даже ничего.
Игорек в последнее время забаловал. Не сказать, чтобы совсем уж отбился от рук, но в учебе скатился на трояки. А ведь уже десятый класс оканчивает, следующий - выпускной. Не по годам самостоятельный, вольнолюбивый. Хотя, спортсмен-воллейболист, не курит (в отличие от большинства своих ровесников), в употреблении алкоголя и наркоты не замечен.
Отец дозволил сыну смотаться к старикам, но взял слово, что с понедельника Игорек возьмется за учебу по-серьезному. Парень-то смышленый, разве только подустал от школы-то. У матери времени нет перманентно: она из своего банка порою заполночь домой приходит, а, случается, и в выходные на службе. А мальчику чуток все же надо развеяться, отключится от рутины. Они детей в школе совсем уже нагрузками задолбали - все впихивают, впихивают в бедолаг знания... а потом удивляются: и чего это они из окон бросаются?..


Бастион

Весть о смерти деда, Олега Ивановича Рогожина, пришла 30 апреля. Как обычно колотил, колотил Иваныч на своей веранде обувку - и тут тишина. Бабушка нашла уже бездыханное тело. Дед лежал в позе младенца, с улыбкой на лице, с закрытыми, будто в  блаженстве, глазами. Рядом валялась початая чекушка, по веранде расточалось амбре пролитой плохой водки. Праведникам - легкая смерть.
Хоронили 2 мая. Церковный сторож, городской чудак и оригинал Вася, глядя за ритуалом, задумчиво произнес: "Соли-и-идныя похоронА. Не по чину..." Бабушке, когда полупьяные мрачные могильщики засыпали могилу, стало плохо, ее увезла скорая.
 С кладбища шли пешком. На одном из перекрестков, прямо посередине стояла машина. Толпа (а провожающих было человек семьдесят) стала ее обтекать.  Среди серых молчаливых людей выделялась долговязая угловатая фигура Игорька. Стоявший возле иномарки мужчина вдруг окликнул:
- Эй, Димон. Здорово, что ль...
Толпа утекла. Возле авто остались двое: Павел Петрович Меркулов и Дмитрий Олегович Рогожин. Нервно оглядывалась одна из женщин, Меркулов ей бросил: "Люба, я догоню. С приятелем вот... побазарим".  Хозяином положения чувствовал себя Меркулов:
- Прими соболезнования. Покурим?
Закурили. Помолчали. Инициатива за Меркуловым, он первым нарушил тишину:
- Нечастый ты у нас гость-то. Совесть не пускала?
- Не тебе говорить о совести, Петрович.
- Да ладно. Проехали. Ты сына-то своего когда в последний раз видел? МАсквич.
- Полагаю, Святослав - твой сын. Во всех смыслах. А материально я его до восемнадцати поддерживал, ты знаешь. Как Анна?
- Пока слава богу, жаловаться грех. А у тебя теперь, значит - банкирша. Под ней, наверное, надежно.
- Не ерничай. Ты сердишься, Юпитер, значит, ты неправ. Анне передай: зла на нее не держу. А Святослав... знаешь, мне думается, правда только все усложнит. Думаешь, мне не хочется увидеть! Но я ж о вас думаю, бедолагах.
Закурили еще по одной. Павел Петрович как-то издевательски произнес:
- Игорь, значит - твой...
- Не буду спрашивать, откуда знаешь, Петрович, но скажу: да.
- А скажу. Гер-р-рой твой второй сынок. Сподобились, вот... познакомиться. Только ты вот, что передай своему гер-р-рою: пусть подальше держится от моей дочери. И от моего дома - тоже. Уяснил?
Игорь ничего не рассказывал отцу о своем сиринском приключении. Он вообще - парень скрытный. То есть, Рогожин-старший не понял в принципе, о чем предупреждает его бывший друг и компаньон:
- Петрович, объяснись. Мы ж с тобой не чужие. Были...
- Что слышал! - неприлично громко прорычал Меркулов. Он прыгнул в салон своего авто, со всей силищи пытался хлопнуть дверью (она, умная, смягчила применение грубости, прикрылась мягко...) - и, газанув, умчался, оставив за собой шлейф пыли. Дмитрий Олегович еще какое-то время, будто в оцепенении, стоял в мареве. Пыль осела. Рогожин, произнес вслух: "Ну вот, значит, и встретились...", медленно зашагал в сторону отчего дома.

- Ну, типа здравствуй!
Оля вздрогнула, бросила молниеносный взгляд, опустила голову - и пошла по пустынной улице, ускорив шаг. Сумка на длинном ремне колотила по бедру. Игорь подскочил и ловко ее выхватил.
- Щас закричу.
- Кричи. Пусть все слышат.
- Тебя в полицию загребут.
- Ну, значит пострадаю. Есть, за что.
Оля промолчала. Квартала два шли молча. В садах пели соловьи, да и вообще весь город утопал в цветущих плодовых деревьях. Оля свернула на третьестепенную улочку. Игорь, стараясь своими длинными ногами приноровиться к ее частой походке, шествовал чуть сзади. Первой длинную паузу прервала она:
- И когда домой?
- А, после праздников. Девять дней деду будет - мы после этого сразу...
- Еще, значит, пять...
- Чего?
- Да так. Ничего. Папа сказал, если меня с тобою увидит - пришлепнет.
- Кого?
- Не уточнил. Обоих, наверное.
- Круто. Значит, вместе пострадаем.
- Это за что?
- За любовь.
Девушка вообще-то сияла. Она была счастлива, что Игорь с ней рядом. Отец, откровенно говоря, ее настолько запугал, сказав, что бошку свернет как цыпленку, что девушка не верила в возвращение прекрасного принца. Отец слов на ветер не бросает. Да еще брат масла в огонь подлил, с ним Оля жестоко рассорилась - потому что Славик матерно и оскорбительно прошелся в адрес Игоря... ему-то, лбу, какое до этого дело! А мама дистанцировалась - будто это не ее дело. Непонятно - с чего это они? Прям травля какая-то! Конечно, она провоцировала юношу:
- И в кого же это ты так влюблен?
- В тебя. В кого ж еще?
- Ух ты, какой быстрый. Да ты еще и целоваться-то не умеешь. Чтобы любить.
- Не-е-ет, умею. Хошь, докажу?..
...И вот на заброшенной усадьбе, за полураспавшимся саманным домишкой, под вишней Игорь демонстрировал свое умение. Особо искусством ласки Игорь не владел, и Оле от этого было радостно: значит, некому было еще научить-то... Да и сама девушка практические уроки любовных ласк до этого получала разве что в кинофильмах. Чистая правда, что для обоих настала первая в жизни серьезная влюбленность.
Игорь - парнишка скорее робкого десятка, почти что ботаник. Электрошокер он взял только для поездки в незнакомый город, у приятеля напрокат - да и использовал он его только однажды в жизни, 15 апреля возле клуба. Он и сам не знает, откуда в нем взялась эдакая смелость, что он вступил в поединок с двумя взрослыми мужиками. М-м-мда... В Сиринске в жизни Игоря все почему-то случается в первый раз.
Чего уж тут ханжеством заниматься... в сени расцветающих вишен у нашего Игорька кой-что кое с чем произошло и где положено помокрело. Девушка не слишком поняла ситуацию, а парень очень даже понял. Застеснялся, конечно... Ну, да у кого первый опыт красивым бывает?.. Оно конечно, парень с девкой половозрелые - но все же дети. Всемирная Паутина много всякой информации дает - в том числе и о сексе - тайн практически нет, но в жизни все как-то иначе. Прозаичнее. По счастью, наши герои юны и наивны, им го-о-ораздо легче, ибо еще не накопили комплексов. А то, что учиться святой науке любви они начали друг у друга... Это ли не счастье?
Девушка буквально плыла в объятиях любимого человека. И о каких "половых неудачах" здесь может идти речь? Да это же сплошная Победа Великой Силы Любви! А ведь, между прочим, после первого контакта мои герои сохранили невинность. Хотя, где она - эта непонятная грань между "еще не было" и "уже было"! Ну, а ежели тебе, читатель, думается, что автор уж слишком топорно описал эротическую сцену... ну, не стреляй в пианиста - он играет как может...

...Донесли с-с-скоты. Кто-то угодливо сообщил Павлу Петровичу, что дочь была замечена с долговязым возле школы. Меркулов-старший никогда не бил дочь, но на сей раз отвесил такую пощечину, что она отлетела к камину. Оля не плакала; свернувшись калачиком, молча сидела в углу. У нее был отнят мобильник, в доме отключен Интернет, и отец строго наказал: до десятого мая из дома - ни ногой! Арест, значит...
Павел Петрович следовал проверенным временем истинам: "с глаз долой - из сердца вон" и "девичья память коротка". Он надеялся, заточение поможет. Эх, надежды, надежды...


Каин

Центральная площадь, базарный день. Игоря окликают:
- Эй, переросток!
Он оглядывается: Святослав. Подходит. Глядит Игорю в солнечное сплетение. Он на полголовы ниже, но и шире раза в полтора. Качок... Старается вести себя по-хозяйски:
- Ну, и чё ты тут... ш-ш-шпаньё.
- А чё? - старается хорохориться Игорь.
- От сеструхи - отвали.
- Почему?
Славик призадумался, не знает что сказать. Почесал правый кулак, изрек:
- Я те не обязан расписывать. Отвали - и все тут.
- А если не отвалю?
- Будешь долго, мучительно с-с-страдать.
- Ты можешь внятно объяснить: почему нам нельзя?
- По-то-му.
- Ну, знаешь, братан...
- Какой я тебе брат-тан! С-с-скот-тина. Прыщ-щ-щ. Я все сказал.
- Я все понял. Спасибо за вразумление. Можно и без логинов.
Секунд пять они смотрели друг другу в глаза. Первым отвел очи Игорь. Да-а-а... тяжелый взгляд у Святослава. Вон, бицепсы какие – рука небось как молот. Такому на большой дороге в одиночку грабить.

...Паркур - занятие опасное и бессмысленное, но изредка все же полезное. Игорек преодолел таки высоченный заборище, хотя и не без труда - поверху идут два ряда колючей проволоки. Джинсы все же порвал, да и поцарапался изрядно. Как там поется в старой киношке про неуловимых мстителей: "Спрячьте ее за высоким забором - выкраду вместе с забором!"
И вот он на территории противника. Ночь лунная, все видно довольно четко. Двор - подобие "альпийской горки" - камни да кустики. Под одним из кустов залег. Наготове электрошокер - на случай собаки или чего-нибудь такого еще. Теперь бы угадать, которое окно - ее. Достал инфракрасную указку. Лучик неуверенно проник в одно из окон на втором этаже. Поплясал - затух. Тишина... Снова луч рыскает там же... и тут растворяется узкая створка соседнего окна. Она... знакомый полушепот:
- Ты светил к брату. Жди...
Из форточки свесилась веревка, связанная из постельного белья. Игорь уже подобрался к стене подергал средство подъема на предмет прочности, но Оля знаками дала понять: "Не лезь! Жди..."
...И вот они лежат на спинах, на траве, под звездным небом. Рука держит руку. Оля шепчет:
- Я знала, потому на ночь Трезора заперла. Он бы тебя разодрал. Странно, что брат не проснулся. Он сказал, что тебя... это... уроет. У тебя нет ощущенья, что все это когда-то уже было?
- У меня ощущение, что завтра уезжаю.
- Стоит ли... вот ты не веришь, блин, а, может, мы последний год живем.
- Почему не верю? Откуда нам знать...
- Не веришь.
...Довольно долго они лежали молча. В сарае завыл пес. Издалека ему стали подвывать другие собаки. Между тем, на землю опускалась изморозь. Луна скрылась за горизонт, стало почти темно.
- У меня такое ощущение, что мы одни - во всем мире...
- Очень может быть...
- Игоряша... я тебя очень, очень люблю.
- Маленькая, глупая девочка... - юноша повернулся на бок и стал гладить девушку по голове. - я тоже тебя люблю. И ни-че-го не боюсь. И ты не бойся, зайчонок. Очень скоро мы встретимся.
Игорь нежно поцеловал Олю в лоб. Как ребенка.
- Давай уйдем.
- Конечно...
- Надо продумать.
- Зачем?
- Чтоб с голоду не околеть.
- Уж лучше с голоду, чем так...
- Вот вернусь - тогда и...
- Правда не боишься?
- Нет.
- Ты не спросил, чего.
- Ну, и?
- Что я стану... другой. Я, может, и сейчас ненастоящая.
- Ты, зайчонок, всегда для меня будешь такой какая ты есть сейчас.
- А какая я?
- Божественная...
Эдакое воркование двух созданий могло бы продолжаться долго, но прохлада уже переросла в изрядный дубяк. Оно конечно, Игорь порывался подняться вместе с Ольгой в ее комнату (вот уж наглость!) но девушка выступила решительно против. Они обнялись, юноша помог любимой забраться к себе, дошел до стены - и услышал окрик:
- С-с-стоять, с-с-соколик!
Он подпрыгнул, стал подтягиваться, но некто из тени подскочил к Игорю, схватил за куртку и резко дернул. Юноша, упав, пытался вынуть из кармана электрошокер. Удар - прибор отлетел в сторону. Игорь вообще-то сильно перепугался, буквально не мог ориентироваться в пространстве. Что-то тупое врезалось в лицо - сначала яркая вспышка в глазах - после его отнесло в сторону, плечом сильно ударился о стену. Игорь инстинктивно прикрыл голову руками, резкая боль пронзила живот… Пауза. Игорь увидел над собой тень, которая резко произнесла:
- С-с-ккотина, с-с-осунок, ты куда залез, п...р... Я с тобой по с-с-свойски разберусь, гавнюк.
Что-то щелкнуло. Игорь неожиданно резко извернулся, уцепился стоящему за ноги, повалил его. Схватился за что-то твердое, дернул - раздался хлопок, запахло порохом. Противник обмяк, почти прохрипел:
- Прид-д-дурок... Я хотел тебя только попугать...
Подбежала Оля, склонилась над телом:
- Славик, Славик, ты жив? О, Господи...
Брат только нечленораздельно хрипел. Из дома выскочили мать с отцом. Игорь, произнеся: "Уходим...", неожиданно ловко подсадил Олю, взлетел наверх сам. Они, конечно, сильно поцарапались о колючую проволоку, до крови, но через несколько мгновений их приняла в свои объятия свобода.
 

Полет ненормальный

Непонятно, отчего, их принесло на городское кладбище. Наверное, самое спокойное, а, возможно, и безопасное место. По крайней мере, они хотели дождаться рассвета - там ведь заросли - и никто не шляется. На Оле домашнее трико, легкая кофточка, и что самое обидное, не было обуви. Игорь обернул ноги любимой в свою майку, вместе же они накрылись его курткой - с головами. Сидят они на скамеечке, в ограде одной из могил. Чьей, неизвестно - темнотища.
Город погряз в тиши, как будто ничего не произошло. Лишь изредка глухо полаивают собаки, да поют первые петухи. Юноша и девушка молчат, тщатся внутри себя разобраться со случившемся. Думать о том, что Славик, возможно, умер, сильно не хотелось. Хотя, в любом случае мосты сожжены. Кто будет разбираться в тонкостях момента? Павел Петрович обещал сгнобить пацана - он человек слова, четкий мужик.
Оле вспомнилось, что как-то отец обронил: "Лучше один раз напиться крови, чем всю жизнь питаться падалью..." Что ж... слова материализуются. Человечеству осталось трепыхаться на планете Земля чуть больше полугода - так надо их и прожить-то... повыразительней, что ли. Как в танце!" Эх, жаль, Игорек не танцует. Какой бы у них получился дуэт...
Мыслительная деятельность Игоря работала в несколько ином направлении. Вина не его - он всего лишь оборонялся.  Но кто будет на его стороне, если все произошло на частной территории? И куда бежать-то... Сколько-то денег у него есть, но их не хватит даже на дорогу в Москву. Искать убежища здесь, в городе, который тебе, ну, совершенно незнаком? Да Оле сейчас ни у одной из своих подруг не появиться! А в доме предков уже, наверное, засада.
Тут послышались осторожные шаги. Беглецы затаились, почти перестали дышать. Шаги приблизились... неуверенный голос:
- Эй... хто тута?
Конечно же, наши бедолаги молчат. Надеются на темноту. Оля совсем вжалась в Игоря, дрожит. Человек вроде как топчется, не уходит. Через полминуты:
- Да я вижу, вижу вас. Откликнитесь, хоть.
- А вы...  не мертвец? - вдруг вкрадчиво вопросила девушка. – Игорь не смог сдержать смешок.
- Ну, ты даешь, радость моя. Бояться надо живых. Да вы, слышу, взмэрзли совсем. Пошли, что ли, ко мне - погреемся...

...Васина избушка в стороне от кладбищенской церкви, в глубине кладбища. Внутри не слишком уютно - везде в беспорядке навалены книги, фотографии, старинные виниловые пластинки. Но все же довольно чисто, пахнет ладаном и медом. Вася, церковный сторож, личность в городе довольно известная и таинственная. Говорят, это лысый тщедушный мужичонка был когда-то ментом, даже начальником отдела по борьбе с организованной преступностью. Об этом Оле рассказывала мама. Прищучил капитан Василий Викторович Щелкунов шайку-лейку, увлекшуюся бессовестным прихватизированием народного добра. Те хотели офицера купить - он ни в какую: "Воры должны сидеть в тюрьме!" Ну, бандюки подмазали начальству повыше. Те с радостию поймали Василия Викторовича на превышении должностных полномочий, завели на опера уголовное дело. И сломали таки мужика - вылетел капитан Щелкунов со службы с волчьим билетом. Бывший служака вынужден был расстаться с семьей, друзья и бывшие коллеги от принципиального и честного мента отвернулись. И стал Василий Викторович городским чудаком-отшельником и оригиналом. Ну, и ходячим символом: "не становись, мол, поперек горла у системы!" Пожилые люди при виде Васи всегда сокрушенно качают головами и почему-то цокают языками. А реально выручил человека только батюшка, приняв сторожем в кладбищенскую церковь - за жилье и еду.
Втроем пьют чай с пряниками, Вася рассудительно вещает:
- ...Старость, видно, на пороге - ночью сон никакой. Слышу ведь - двое проскочили, а ныне мода: цветмет с памятников похищают. А вы значит, в оградку прошмыгнули - и затихли. Днем, вечером на погосте-то всякое случается, живым - жить и радости вкушать, мертвые ж страму не имуть. В ночи же к нам идти бояться, в чертовщину, значит, верят. Вы вот, что: вижу, намаялись. Вот тут поспите, а утро - оно будет мудренее...
Вася предоставил молодым свою кровать, довольно, кстати, чистую. Хотя и тесную: юноша с девушкой на ней уместились только боком. Оба тотчас ощутили смертельную усталость - и почти тотчас провалились в сон. Вася, опершись на руки, локтями поставленные на стол, довольно долго и внимательно на них смотрел. На самом деле у него есть две дочери, уже взрослые. Они забыли отца, уехали из Сиринска, как видно, навсегда, выпав из поля дотошного зрения сиринских обывателей, охочих до грязных сплетен. Одна из них точно вышла замуж, родила и "выписала" к себе мать. Квартиру та продала, и тоже пропала. Вася даже не знает, внук у него или внучка. Он уже стал забывать свои фамилию и отчество - просто Вася и все тут. Обыкновенный городской чудак на букву "м". Как это в науке называется... "внутренняя эмиграция". Тут ведь даже получается эмиграция и от себя - отказ от собственной личности.
Что думал Вася об этой сладкой парочке? Прежде всего, то - что дети попали в беду. Все остальное - лирика и ненужный пафос. Вася не первый год на кладбище, знает: ночами сюда забредают не шибко и часто, а по большому счету не забредают в принципе. Значит, произошло нечто неординарное. Ладно - ты прав, старик: утро все высветит. Вася чуть не ударился лицом о стол - его таки сморило. Старик погасил свет, пристроился на широченном сундуке, устланном телогрейками - и тоже уснул.

...Игорь вздрогнул от скрипа, напрягся. В ярком пучке света, бьющем из узенького оконца, нарисовалась плотная фигура. В голове пронесся сонм мыслей: "Попались, ловушка, господи, какие мы наивные, бежать, а она - где..." Двинул рукой, там, где должна быть Оля - пусто! Как будто душа провалилась...
- Ну, ты и дрыхучий! - Слава Богу, ее голос. Оля подошла, присела на краешек постели, протянула вперед ноги: - Зырь, какой у меня прикид!
На Олиных ногах красные резиновые сапоги. Голос Васи (это он только что вошел, скрипнув дверью):
- Все, что нашел в церкве. А старухи-то, которы на службу приходили, уже кой-чего поведали. Токмо не что ты, деваха, докладывала.
- Игорек, - виновато промямлила Оля, - я дяде Васе все рассказала. Все...
- Как на духу. - Подтвердил старик. - Да ты вставай, что ли, паря. Уж двенадцатый час на массу давишь.
Сарафанное радио - вещь помощнее всех интернетов. Молва уже убила Святослава, причем, зверски, а картина, нарисованная народным воображением, такова: отморозок Игорек Рогожин сколотил банду, которая злодейски похитила Оленьку Меркулову. В городе говорят: девочку сейчас держат в застенках и пытают. Откуда-то родился слух о том, что разбойники требуют выкуп в миллион долларов. Дмитрий Олегович Рогожин задержан, его подозревают в соучастии. С Любови Филипповны взята подписка о невыезде; она сейчас в больнице, с бабушкой, которая и без всех этих ужасов плоха - как увезли ее с похорон деда с гипертоническим кризом - так Евдокия Федоровна до сих пор не отошла.
Как бывший опер Вася умеет фильтровать информацию. Святослав сейчас в областном центре, в реанимации. Упокаиваться эдакому бугаю рановато - да и рана, несмотря на кровопотерю несмертельная: прострелено плечо. Если будет проведена грамотная экспертиза, наверняка установят, что стрельба-то велась из ствола, принадлежащего Павлу Петровичу, тем более что на месте происшествия изъято именно меркуловское ружье, а вкупе и гильза. Жаль, что в свое время из органов вытрясли хороших и честных сыщиков... Теперь в угрозыске профи не осталось, да и в честность нынешних ментов... нет - теперь полицаев, верится с трудом. Но ведь надежда умирает последней. Хотя, главное сейчас не стратегия, а тактика. Ребята в результате стечения обстоятельств отправились в "свободный полет". Полет явно ненормальный, это натуральный гон, и против двух молодых людей - вся система.
- Эх, дети, дети... - Вася напряженно поглаживал свою блестящую лысину. - Шош мы жить нормально никак не научимся, все ищем на свои задницы приключений...
- Дядь Вась, - заискивающе заверещала Оля, - мы вас не будем долго собой грузить. Из города мы все равно убежим - этой же ночью. Пешком уйдем.
- Если бы все было так легко, деваха. Когда такие чепэ, сюда серьезные бригады присылают - из области. Думаю, они уже начали зачистку, вас на выходе прищучат в три секунды...


Гон

- Что-тут нечисто, Петрович. Непонятки. Ты все ли вообще договариваешь-то?
В особняк Рогожиных заехал глава района Лука Негодяев. А то как же: чепэ районного масштаба - похищение дочери крупного предпринимателя с покушением на убийство. Весь город только об этом и говорит - снова начнется песня о бессилии правоохранительных органов... Раненый Рогожин-младший в реанимации, с него показаний снять не могут - вот и получается, что злодей - шестнадцатилетний пацан.
- Да что сказать-то, Фомич... Ну, да - не буду скрывать, дочь путалась... с этим. Она ведь ребенок, а этот...
- Тот мальчик всего на год старше твоей дочери. Оно конечно, бройлер, но мозгов-то, небось, как у кролика. Мы ж с тобой, Петрович, старые волки, понятно, что у мальчика с девочкой чувства. Может, тебе с ними надо было как-то, что ли, потактичнее...
- На-а-ада-а-а! - Рогожин почти кричал. - У тебя-то, небось, дочь не похищали. И неизвестно, что у этого отморозка на уме. Та еще семейка.
- Мне начхать на все дела, что промеж вами были. Я не забыл, чей отпрыск - Святослав. Ты же не хочешь сказать, что... - глава осекся, понял, что нажимает на самое больное место. Но ведь он для того и пришел к Рогожиным, что они крутят, юлят.
- Да я, в общем-то, тоже... все понимаю, ядрена вошь. - Павел Петрович взял себя в руки. - Тут ты прав, Фомич. Разбрасывали камни - теперь вот, собираем.
- Ты уж прости меня, Паш. За резкость-то. Я ведь не последний в районе человек - да и для тебя, надеюсь, тоже. Мне-то уж доложили, что у следствия несостыковки. Есть свидетели, что у этого парня и Славика на рынке был конфликт. Ты вообще не боишься, что вся правда откроется?
- Фомич, я уж свое отбоялся. Мне бы дочь спасти.
- От кого? От себя Оля уже не спасется.
- Зря ты так. Навешал это выродок дочке какой-то лапши - она и поплыла...

...Чего уж лирику разводить - на Васиной постели, пока он таскался по городу в поисках выхода, как он выразился, "из западни", у Оли с Игорем получилось то, что рано или поздно должно было получиться. Проще говоря, они стали супругами перед Матушкой-Природой. Дело молодое, и вряд ли найдутся теперь такие, кто устоит пред вечным зовом. Уж что вышло - то вышло, мои герои в этом жанре далеко не первые. Ну, не предохранялись - это да. Но ведь все по взаимному согласию. А пятнадцатилетняя девочка по своему экстерьеру уже вполне себе женщина - все формы налицо.
Оля, таинственно улыбаясь, возлежала, Игорь гладил ее по животу. Девушка вполне искренне изрекла:
- Эх, блин - жаль не удастся теперь... родить.
-Глупый ты, глупый зайчонок! Может, еще ничего и не получится. И потом... что за фигня - почему не удастся?
- Двадцать первое декабря...
- Ха! А как не случится?
- Что?
- Ну, ты даешь. Сама ведь замутила эту мифологию. Конец света - что...
- Жители Атлантиды тоже так думали.
- Ну, так то - океан. А здесь... представь, зайчонок, я даже не в курсах, как здешняя речка называется.
- Битюг.
- Кто-кто?
- Речка так называется. Би-тюг.
- Ну, и жопа у вас тут. Мухосранск.
- Зря ты так. Родина предков все же...
...Два юных сердца впервые физически сблизились настолько, насколько это вообще возможно, а говорят о всякой хрени. Впрочем, не стихи же им друг другу читать. Каждый из них на самом деле думал о своем, в каком-то смысле высоком. Игорь - о том, что стал настоящим мужчиной. Ну, и чуточку переживал, что получилось у него не так продолжительно, как, наверное, должно. Оля пыталась осознать, получила ли она нечто в смысле чувственного наслаждения. Что-то такое было - но как-то... неубедительно, что ли. К тому же отсутствовал якобы обязательный признак потери девственности. Но она уже слышала, что и такое бывает.
Обоим еще, к слову, было больно тискать друг друга - куда не ткни - всюду царапины от колючей проволоки. На самом деле молодые люди уже ступили на стезю обыденности - ту самую, о которую с такой легкостию ломаются даже самые высокие страсти.
Кто-то скажет о половой невоздержанности "сладкой парочки", а, может быть, даже и о том, что дескать с детства им не внушили понятие богобоязни. Это - да. С сексуальным воспитанием проблемы налицо. Идешь на свидание - возьми хотя бы упаковочку презервативов. Даже если ни черта не планируется. Оно конечно, страсть - стихия слепая, и даже богобоязненные далеко не во всех случаях устоят от искушения. На то она и жизнь, чтобы учиться всегда быть во всеоружии.

- ...Эх, Аня, Аня, не здесь бы нам встретиться...
Анна, используя связи мужа, пробилась в райотдел полиции. Им дали отдельную комнатку, в которой стоит перегар, а времени дадено минут десять. Меркулов-старший как-то резко постарел... или обстоятельства столь придавили? Сидят с двух концов письменного стола, опустив головы. Сначала, конечно, обсудили ситуацию со Славиком: парень еще в реанимации, в бессознанке, но врачи утверждают, что опасность для жизни миновала - "до свадьбы все заживет". Сейчас кризис, высокая температура, жар - но это нормально, ведь организм борется.
- ...Я ведь, Аня, навсегда вычеркнул вас со Славиком из жизни. Так бывает.
- Да нет, Дима. Такого не бывает, чтобы навсегда. Жизнь-то, наверное, одна.
- Спорить не буду. Но ведь я тебя знаю - говори: зачем пришла? Где ОНИ, не знаю. А наговаривать на кого-то я что-то не намерен.
Как не понять мать: сын тяжелоранен, дочь - пропала. В такой позиции и к дьяволу, и к богу на поклон пойдешь. Эх, уговаривал Меркулов стариков-то своих в Москву переехать - ни в какую: "Тут родились - тут и помрем!" Вот удалось бы оборвать все нити - ничего бы не наворотилось. Теперь вот расхлебывай...
- Дим... ну, прости ты меня, дуру стоеросовую! Люблю я тебя. До сих пор люблю. С Пашей ведь как вышло: он настойчивый, а ты вроде как не противился. Вот... избил бы ты, что ли, меня вовремя, с Пашей бы поговорил. По-мужски...
- Знаешь что... Ан-нюта. Ни в чем ты передо мной не виновата. А свои сопли - оставь. Москва слезам не верит.
Анна действительно сидела со взмокшим лицом, с глаз стекала краска. Меркулов, едва увидев бывшую жену, сразу подумал: "Вот ёкалэмэне! Такие дела - а она намазалась..." И все равно мужчина и женщина сидели на расстоянии друг от друга. Дмитрий боролся с желанием подойти и пожалеть. Э-эх... люди встречаются, влюбляются, женятся - стоит ли из этого размусоливать мелодрамы... Последние несколько часов его, собственно мучило только одно: где же он, Меркулов-старший, допустил родительскую ошибку, вследствие которой Меркулов-младший превратился в неуправляемого и непредсказуемого... преступника? Ведь Игорь - его чадо, он как отец должен хотя бы предполагать, на какие действия отважится сын. Да - слишком мало в свое время уделял времени Игорьку. Бизнес, понимаешь, парадигма успеха. Вот - получи расплату...
- И все равно - прости. Ради всего святого...
- Да ну тебя. Если тебе это так необходимо - прощаю, и... как это... отпущаю все твои грехи. Но тогда и ты меня уж прощай...
Не дождавшись, пока Дмитрий договорит, Анна бросилась к нему, припала но колени, схватила руку мужчины и принялась истово ее целовать.
- Ну, это лишнее... женщина. Черт-те-что...


...Вася не появлялся уже несколько часов, а день между тем клонился к вечеру. Молодые уже успели и пресытиться физической близостию. Хотя, конечно, тел друг дружку они толком и не познали. Игорь решил: по любому с темнотой они постараются убежать из города. План был - уйти подальше, а утром попытаться проголосовать на трассе. Или сесть на каком-нибудь полустанке на местную "кукушку" и умотать на перекладных хотя бы в соседний регион.
Одна тема для Игоря с Олей оставалась табу: они - несмотря на Васины убеждения - были уверены в том, что Святослав мертв. Это и был главный фактор, исключавший возможность сдачи. Вот ведь интересно: ни разу в интимных беседах не коснувшись данного вопроса, молодые люди пришли к согласию. Без слов.
...В дверь не слишком решительно постучались. Наши герои заметались, засуетились, не зная, куда спрятаться. Вот ведь наивные - даже не продумали, куда ховаться в случае тревоги... впрочем, влюбленных, кажется, Господь хранит? Уже думали схорониться в чреве сундука - Васин голос:
- Да я это, я, я. Свои. Мало ли тут у вас что...
Что сообщил старик: нашлись свидетели, видевшие юношу и девушку роковой ночью. Кольцо сжимается, уже завершается зачистка частных подворий - с минуту на минуту СОБР приступит к проверке кладбища. Опытным глазом бывший опер определил слабые места противника. Суетиться не надо - но стоит поспешать, чтобы выскочить из петли. Варианты есть.

...Миновав дырку в заборе, вышли на территорию райбольницы. Больница - сборище бараков в лесу. День праздничный, больных отпустили по домам, в общем - тихо, пустынно. Вася напутствовал беглецов:
- В общем, все просто: за тем вот леском консервный завод. Ну, ты знаешь, деваха. Обходите справа, вдоль забора. За вышкой, чуть левее, спускаетесь в овраг. Идете ручьем вверх - там садовые участки. Осторожнее- ща много народу на фазендах. Ну, на вас бушлаты - за своих сойдете. Дальше - железка, идете на восток. Платформа там тихая, небось не засветитесь. С Богом!
- Спасибо, дядя Вась! - Оля чмокнула старика в щечку.
- Бог-то спасет, - зардевшись пролепетал Вася, - а вот свиньи - сожрут.
Сторож пожал Игорю руку, потрепал за плечо:
- Идите уж... Ромео и Джульетта.
Молодые, конечно, поняли намек. Но ничего не ответили. Едва они прошли барак с надписью "Хирургическое отделение", услышали резкий окрик:
- Эй, стоять, мелкота!
Они замерли. Из-за угла выступили двое в голубоватой полицейской форме. От другого барака подбегал еще и третий. У всех были наготове автоматы. Трое обступили юношу с девушкой. Тот, кто окрикивал, скомандовал:
- На колени, руки за голову.
Дети послушно сделали то, что велел мент. Тот, кто подбежал, принялся ощупывать задержанных. Со стороны картина: арест полицаями партизан. Прям щас расстреливать поведут.
- Ну, что, кас-сатики, попались? - спросил один из бугаев, когда полицаи убедились, что ничего опасного беглецы с собой не несут. Сообщили по рации "Свинтили каких-то. Пока неясно. Да. Хорошо". Впрочем, настроены менты были незло. - Та-а-к, девочка... тебя сейчас домой, к папочке с мамочкой, а вы, молодой человек, ручки сюда. Быстро, без фокусов.
И крупный, похожий на Шрека мент достал из-за за спины наручники. Оля с Игорем не двигались, все так же стояли на коленях - руки за голову. Полицай, до того настроенный благодушно, начал нервничать - звякнув "браслетами" богатырь рыкнул:
- Делай что сказано!
В этот момент с нечеловеческим криком на ментов налетел... Вася. Раскидывая вояк (каждый из которых, кажется, был на голову его выше), старик успел произнести:
- Действуйте - не ждите...
Конечно, наши герои бросились во всю прыть. Не так, как было заранее оговорено - напролом. За спинами они услышали громкие щелчки. У Игоря хватило соображения резко свернуть - они сделали изрядный крюк, и в итоге вернулись на маршрут, предписанный Васей. Оба задыхались от бега и волнения, упали на траву под деревом. Кругом лес, по крайней мере их не видно. Тихо... уже сумерки, а в чащобе - так вообще темно.
Отдышались. Игорь заявил:
- Зайчонок... а, наверное, тебе и правда лучше к папе с мамой. По крайней мере, скажешь, что мы не звери.
- Ты чё - совсем? - резко ответила девушка. - И для чего тогда мы все это...


Птички небесные

Первый же водила, остановившийся на трассе, внимательно и задумчиво изучив внешность наших героев, потребовал за извоз плату "натурой" - Ольгою. У дороги свои законы. А повез четвертый по счету из остановившихся - но только до Ельца. А это как раз соседний регион. Повезло. Оля дремала - Игорь поддерживал разговор: дальнобойщик жаловался на хозяина, который не дает напарника, на гаишников, которые безбожно стригут шоферьё, на Путина, который... Водилу надо уметь слушать - за "уши" и поддакивание он готов пред тобою распластаться. Себя же беглецы представили растратившимися студентами, стремящимися скорее вернуться домой.
Трижды на трассе машину останавливали. Оля с Игорем прятались на спальном месте, водила (Вован), привычно вздохнув, доставал очередную тыщу из поясной сумки. Вован, когда в очередной раз отъезжали от поста ГАИ, ворчал:
- Вот бисово отродье - стоят долдоны, дань собирают... отпричники. Хотя бы поинтересовались щё везу...
Поскольку Вован - мужик по-южнорусски разговорчивый, он расписал, конечно, что везет из Краснодарского края винный концентрат. На подпольном заводе в Ельце разливают фальшивый французский алкоголь. Обычный бизнес - не лучше и не хуже других - разве что в обход закона. Краснодарский полуфабрикат по качеству даже круче оригинала. А в том, что производство загнали на фиг в подполье - верхушка виновата. Сами построили эту коррумпированную систему. На эту больную тему Вован мог лясы точить часами - был бы только слушатель.
Чуточку не доехав до Ельца, молодые сошли. Вован лишних вопросов не задавал - привык ко всей этой... жизни, параллельной официальной. А свое он получил - в виде благодарной аудитории.
Ночевали на развалинах какого-то монастыря, на нижнем ярусе колокольни. Натаскали травы, постелили - было мягко и ароматно. Где-там, под самым куполом ворковали горлицы. У них своя жизнь... Говорили Оля с Игорем между собою мало. Настал момент протрезвления, и в головах стали плодиться всякие рациональные мысли. План-то был прост: пробраться в Москву, в мегаполисе затеряться легче. Игорь в своем районе знает много мест, где до времени реально затаиться. Ну, а дальше-то - что? Одни, понимаешь, суета да томление духа.

Конечно же, Игорь не знал, что в эту ночь скончалась бабушка, Евдокия Федоровна Рогожина. Умирала тяжело, металась, кричала - всех извела своей агонией. Звала сына, внука... да куда там: один сидит, другой - в бегах. Врач скорой сделал укол - вроде притихла, задремала. Так и не проснулась.
А в областной больнице пришел в себя Святослав. Его перевели из реанимации общую палату. Утром у него был Меркулов-старший. Разговор был жесткий - без оглядки на состояние:
- Зачем ты взял ружье?
- Ну, пап... неизвестно, кто там. Темно. Я ж только пугнуть.
- Пугнуть, говоришь... А надо для этого было брать еще и патроны?
- Я б в воздух пальнул. Для острастки. А этот...
-Эх, сынуля... заварили мы с тобой. Гремучую смесь. Матери-то что сказать?
- Я ей сам позвоню. Как она?
- Ниже среднего. Ты молодой... прикинь: где нам Ольгуньку искать?
- Так не поймали?!
- Нет.
- О, дела... Я бы на их месте, конечно, рванул бы в столицу...

...Яркое соловьиное утро. В город из слободы торопятся две пожилые женщины - короткой тропой, через лог. В самой низине из кустов вдруг выступают две фигуры с черными лицами. Встали на тропинке, один из "черных" тот, что повыше, грубо кричит:
- А ну все деньги сюда! Если жить хотите...
Женщины замерли, раскрыли рты. Такого в жизни не было, чтоб в слободе разбойничали. Высокий, снизив тон, процедил:
- Ну, давайте, что ль. Не поняли?
В руке злодея что-то блеснуло. Одна из женщин залебезила:
- Возьмите, мылыя. Все, что есть, касатики, ей-богу...
Вытащила из сумки кошелек, протянула. Длинный воскликнул:
- Сюда кидай... те. А вы что медлите - ну?
Вторая женщина посмелее. Ей не шибко хочется со своим-то расставаться. Явно есть, с чем. Вообще говоря, она раздумывает: завизжать или побежать? Тут "черный человек" ростом поменьше резко к ней подскакивает и молча вырывает сумку. Женщина таки визжит. Маленький, убегая, успевает вырвать кошелек и из руки первой женщины. Злодеи скрываются в кустах. Женщины убегают в сторону слободы.
...Когда подсчитали куш, получилось 10700 рублей. Ненужное барахло юноша с девушкой аккуратно сложили в сумку, которую оставили на дороге. Половинки колготок, своеобразные "дресс-коды" налетчиков, Игорь аккуратно положил в карман. А тесак, которым еще недавно так лихо размахивал, бросил в ручей. Когда шли лесополосой, Оля изрекла:
- Какие мы все же мерз-з-авцы!
- Это - да. - Подтвердил Игорь. Им нужны  были деньги - и они их наконец добыли. Повезло не с первого раза: у ребенка и у старика, которые попались чуть ранее, при себе были сущие копейки. Да уж... вынуждены теперь наши герои существовать по закону джунглей. Вот такая... любовь.

...Отчий дом Меркуловых. За столом сидят Анна Дмитриевна и Любовь Филипповна. Тихо - совершенно, даже ходики молчат - некому заводить. Женщины разговаривают как давно знакомые люди, хотя, очно познакомились полчаса назад.
- ...А то иди к нам ночевать. Паша - со Славиком, я ведь тоже одна.
- Не знаю... с утра еще столько дел. Засну ли вообще.
- С делами поможем. Я людей пришлю. Они и могилку выроют, и поминки приготовят.
- Спасибо, Аня. А по дому я - сама.
- Ох, Любаша, Любаша... и что ж у нас, Господи, все так... наперекосяк...
- Видно, нагрешили.
- А кто не грешит.
- Вы бы поговорили за Диму-то... Муж здесь не при чем - ему и мать надо бы похоронить. По-человечески...
- Попробуем. Ты вот, что думаешь: у Ольгуньки с Игорем... серьезно?
Любовь долго не отвечала. Она как будто изучала лицо Анны. В конце концов, произнесла:
- А что вообще в нашей жизни серьезно-то? Вот, мы все на работе, а Игоряша - сам по себе. Ты много знаешь о своей дочери? На что девочка способна?
- Это - да. Легче сказать, на что она неспособна...


Окупайабай

На Чистых прудах громадная толпа, в ней легко затеряться. Все против чего-то протестуют, в особенности - супротив Путина. Игорь в теме, он за этими "белыми ленточками" с декабря 2011-го следит. Пару раз, еще зимой, с друзьями тусились на Болотной. А вот Оля - создание провинциальное, для нее вся эта хипстерская маета - проплаченный "Березой" (Борисом Абрамовичем Березовским) гешефт. Отец с братом, воспитанные на центральном телевидении и правильных понятиях, только об этих "госдеповских игрищах" и бубнят.
Но, собственно, нашим героям вся эта хиромантия глубоко "по". Они видят коллектив преимущественно хороших людей, среди которых - завсегда окруженные фотокорреспондентами и телохранителями - изредка появляются известные фигуры типа светской львицы Ксюши Собчак или короля бандерлогов Алексея Навального. Ну, с волками жить - по волчьи выть. Оно конечно, еда, спальные мешки - все это есть. Но за постой приходится подставлять мозги для промывки. Такой, понимаешь, стокгольмский синдром.
Как это ни странно, более всего протестными настроениями уверенно и неуклонно проникается Оля. Она уже повязала белую ленту в косу, а, когда собирается группа и поет под гитару, девушка подтанцовывает. Молодцу все к лицу - у Оли получается блестяще, и она уже потихонечку становится звездой протеста. Прям "танцующий ангел свободы"! По счастью, государственные каналы показывают сплошь оппозиционных уродов, потому наши беглецы не попадают в телеэфир. Попали бы - родители быстренько... зачепурили своих чад. Но на страницах закордонных журнальчиков и в блогах фоток с Ольгунькой уже завались. Но данную продукцию по счастью (для моих героев) потребляют далеко не все.
Уже несколько раз менты проводили зачистки - но Игоря с Олей не винтят. Юноша с девушкой не кричат, ни к чему ни призывают. Они просто искренне наслаждаются тем, что они вместе, вдвоем. Менты тоже люди, они это видят. Правоохранителям настоящих буйных вожаков подавай, а шваль для правоохранников - несущественная массовка.
Итак: вечер, очередной тусняк. Две гитары, бубен, молодежь поет чуть сорванными голосами. Мимо протекла кавалькада свиней, точнее, людей, переодетых свиньями. Им свистят: "Валите к Суркову с Васей, нашисты сраные!" А совсем недавно на сквер приводили корову. Живую, не чучело. Пытались доить. Не получилось. Оля хотела показать, как это делается правильно (ее бабушка в деревне научила), но обступившие перепуганное животные корреспонденты подойти не дали. Игорь становится все мрачнее, замыкается в себе. Дело в том, что он глубоко переживает тот факт, что его возлюбленная в этой странной "креативной" среде вдруг почувствовала себя в своей тарелке. Юноша начинает ревновать свою прекрасную половину даже не "к кому-то", а ко всему - даже к идеалам свободы. А либеральную идею наш Игорек возненавидел уже, как принято говорить, "всеми фибрами своей души". Яркий пример того, что во всем надо искать "шерше ля фам".
Оля чувствует слабость своего друга. И, следуя противоречивой девичьей натуре, играет на эскалацию. Почему-то ей приятно позлить Игорька. Ох, доиграется...
Только что подвалила группа возбужденной молодежи, галдят, перебивая друг друга:
- Полчаса назад... на Арбате... у Окуджавы... повязали... пятнадцать человек... наши пошли отбивать в увэдэ!
- А давай Окуджаву споем!
- О, кей!
И полилось над Чистыми прудами нестройное: "Группа крови на рукавэ-э-э!" В общем, весело. Наши герои имеют довольно смутное представление о том, кто такие Окуджава, Цой. Может, потому они и счастливы. Да в этой тусовке, наверное, только дедушка Абай выглядит не слишком счастливым. Но он же - памятник.
Что удивляет в сборище анархистов - они какие-то все типовые. Внешне - разнообразны, даже глаза рябит от пестроты одежд и причесок, но говорят - как будто это один человек.  Игорь-то знает: мозги причесала блогосфера. Всемирная Паутина как глобальный цирюльник, служа суррогатом Бога, наплодила продвинутых болванчиков с наштампованными чипами в лобной части серого вещества. Вроде бы нормальные, правильные идеи.  А копни поглубже - получится перманентное: "Переме-е-ен! Мы ждем преремен".
Хотя, есть и пипл с независимым типом мышления. Парнишка с красно-синим "ирокезом" на черепе, умело используя "профессорские" интонации, вещает:
- ...Не стоит уповать на позитивное действие масс. Обывателю нужен покой - пусть он настоян на системной нищете. На этом краеугольном камне стоит путинский клептократический режим. Гебисты внушают массам, что они де окружены врагами и запад только ждет подходящего момента, чтобы поработить страну уж до конца, дорваться до недр...
Ну, да, про себя рассуждает Игорь, наверное твой клевый хаер пришел к нам не с запада. Уж поработили давно... Вообще, Игорь привел Олю в лагерь оппозиции еще и потому что слышал: там платят деньги. Но бабло не давали - только еду и спальные мешки. Это скверно - да и вообще пора куда-нибудь валить, власть всю эту малину скоро обломает. В конце концов, не вечно же им с Олей тут париться... Демагогу с "ирокезом" возражает девушка в очках с толстыми стеклами и вытатуированной лилией на самой нижней части спины (приниженная "по самое небалуйся" линия талии джинсов, обнажая половинки жопы, не препятствует созерцанию искусства):
- Нет, у всякого народного терпения есть предел. Наша задача - не дать перерасти возмущению в бессмысленный беспощадный бунт. Мы как буревестники предупреждаем народ о грядущей катастрофе и даем серьезный посыл власти. Должен быть найден разумный компромисс...
- Да какой на фиг компромисс, - раздражается "ирокез", - этот режим опирается на быдло, которое до сих пор верит в злых бояр и доброго царя. Скажи им: "Все гомики нелюди..." - они пойдут стрелять голубых. Так было в фашистской Германии...
- Нет, трагедии в истории повторяются как фарс. А режим опирается на силовые структуры, готовые подавлять что угодно. Кроме преступности. А народ...
- Да что ваш народ! Он вон - с восторганием слушает бред Гундяева и готов нас задавить, как...
- Достали вы наконец своим звездобольством! - внезапно воскликнул Игорь. В нем вскипало, вскипало негодование, и вот - взорвалось. - Вы что - не видите, что над вашим тандемом и так все смеются. Они с народом уж напрямую боятся общаться - специально обученных долдонов привозят. А вы, блин, создаете им фон - чтоб видимость была, типа несогласные отморозки. Не зря мой отец говорит: собака хорошо лает возле столба, к которому привязана.
"Ирокез" смачно цокнул языком:
- Ну ты, пацанчик, даешь.
Оля наоборот возмутилась:
- Ну, Ихгорь, да ты что... Они же искренне, желая помочь стране...
Забыл сказать: Сиринск - город черноземной зоны, тамошнее население букву "г" произносит по-южнорусски мягко: "гхэ". Оля - не исключение. И если честно, этот провинциальный умягчитель русского языка - единственное, что чуточку раздражало Игоря в Оле с изначала. А жизнь учит тому, что легкое раздражение всегда почему-то все тяжелеет. Тут, уж коли парня понесло, он и по этому поводу сказал свое "фи":
- Достала своим "гхеканьем". Уж лучше молчала бы.
Оля искренне расплакалась, убежала в лагерь, залезла в спальный мешок, свернулась калачиком. Очкастая с лилией обратилась к Игорьку:
- Молодой человек, вы неправы. Девушка говорит на хорошем русском языке - нам бы у нее поучиться. Идите и попросите прощения.
Игорь, ничего не ответив, пошел. Но не к Оле, а в противоположную сторону. Сел на берегу пруда и призадумался.
На самом деле, первая ссора должна была случиться. Здесь помог детонатор - экстремальные условия. Мы вообще-то все через это проходим - хуже, если груз недостатков партнера начинает давить уже когда создана семья и есть дети. Ну, а что касаемо данного случая... наши влюбленные в это ночь спали в разных концах лагеря.

- ...Граждане, ваше пребывание на данной территории незаконно, немедленно освободите газоны, иначе, в соответствии с решением суда к вам будут применены жесткие меры!
На самом деле, ОМОНовцы уже приступили к ликвидации лагеря. Сонных оппозиционеров брутально вытряхивали из мешков - и как стадо баранов гнали в сторону памятника Грибоедову. В лучах только что вынырнувшего из-за домов майского солнышка картина смотрелась не так и драматично. "Ирокез" вырвался из оцепления, взобрался на Абая и истошно закричал:
- Сатра-а-апы! Душители свабо-о-о-оды!!!
Менты в шлемах космонавтов его стащили и принялись лениво отоваривать дубинками. "Даже своих слов не нашел - кидается мемами..." - успел подумать Игорь. Он заметил Олю в толчее, и попытался пробраться к ней. Не получилось - в стадо, несущееся по газону, вклинился отряд "космонавтов", рассекший толпу надвое. Масса соединилась только возле куба станции метро. Игорь метался - но своей любимой он не находил. Юноша набрал побольше воздуха в легкие и выдохнул:
- Зайчо-о-оно-о-ок!
В этот момент железная сила затолкала юношу в чрево метрополитена...


Конец света - начало тьмы

Два отца наконец стали действовать сообща. Помог Святослав. Едва он пошел на поправку, у парня появились ноутбук с Интернетом. В первый же день Славик набрел в Сети на фотки сеструхи на Чистых прудах. На самом деле это не так и трудно - они в топах. А вот Игоря на фотках не наблюдалось, что порождало недоумение. Дмитрия Олеговича наконец-то из ментовки выпустили, хотя, мужик крайне зол: эти скоты не дали ему похоронить мать. Хорошо, выручили Меркуловы - дали для похорон своих людей.
Дмитрий и Павел уже третий день живут на квартире Рогожиных, продолжая свои пока тщетные попытки отыскать иголку в стогу сена. Квартира на удивление бедна. Оказывается, дела Рогожина-старшего далеко не на взлете, он погряз в кредитах и долгах. Банк, в котором работает Любовь, на грани банкротства. В общем, черная полоса жизни.
Мужчины, конечно, перелопатили весть круг приятелей и одноклассников Игоря. Зацепок нет, все вроде бы как искренне утверждают: "После праздников не видали..." Сейчас идет зондаж злачных мест района - папаши планируют охватить и весь мегаполис. Хотя, это уже безумие.
Что касается Чистых прудов - там уже засеяна молодая травка, а оппозиционеры рассеялись по другим точкам. Мужчины бывали и на Кудринской, и на Арбате - в общем, везде, где толкутся все эти "оккупаи", но и там положительных результатов что-то немного. По фотографиям многие узнают их детей - в особенности, конечно, Ольгуньку - но никто с точностью сказать не может, видели их "он-лайн" или "офф-лайн". Вот ведь насколько ныне все перемешалось в наших головах...
Четкого плана действий у Павла с Дмитрием нет, но двадцать часов в сутки они упорно отдают поискам. Интуиция говорит: в Москве есть болевые точки, где наверняка пасутся все блудные дети страны, а то и оборзимой… то есть, обозримой Вселенной. Если, конечно, они живы и здоровы, появятся непременно!

У Игорька своя поисковая операция. Он, конечно, миллион раз себя проклял, ведь еще поэт учил: "С любимыми не расставайтесь!" Но что выросло - то выросло, забрался в жопу - вылезай. А Игорь сейчас натурально в жопе, ибо вынужден ночевать с бомжами под трубами, рядом с путями Казанского вокзала. Парень уже и попахивать стал соответствующе. Один раз, поздно вечером, приезжал в свой район. Видел в окне родной комнаты свет. Зайти не решился, хотя очко жалостливо зажалось.
Он тоже, понятное дело, тусуется там, где собираются "белые ленточки". Игорек не знает, что два раза он чудом разминулся со своими отцами - разница была в несколько минут. Основное его подозрение - на того, с "ирокезом". Уж очень как-то неравнодушно смотрела на него Оля в последний вечер. Но этого демагога что-то нигде не видно. Игорь близок к отчаянию и почти что готов сдаться. Но держится пока что - и даже сохраняет конспирацию.

Ну, а что же наша Ольгунька? "Ирокез" здесь, как говорится, и рядом не лежал. Философ с крашеной шевелюрой сейчас отбывает 15 суток - за оказание сопротивления "космонавтам". А девушку прибра... то есть, приютила та самая – очкастая, с лилией на заднице.
Зовут ее Вероника, и эта женщина является адептом общества, которое занимается... спасением. Ну, сектой данную организацию назовешь едва ли, там нет тоталитарных устоев, тем не менее, группа соратников верит календарю майя и реально ждет конца света. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека - вот и снюхались... ангелы апокалипсиса. Лидер общества внушил апологетам, что шанс на спасение имеет тот, кто начнет жить праведной жизнью в согласии с природой. Адепты скупили целую деревню на Алтае. И Вероника сагитировала Ольгуньку рвануть туда - вместе.
Вообще говоря, Оля жаждет найти Игоря. Она, естественно, хочет вновь обрести возлюбленного, которого давно уже (по крайней мере в душе) простила. Но этого не хочет женщина с лилией на заднице, являющаяся отъявленной феминисткой и мужененавистницей. Короче: Вероника навешала лапши девочке, что ей надо покамест отсидеться, а поиски дружка она якобы берет на себя. Оля в столице раньше не бывала, большого города она панически боится, а потому целиком доверилась своей новоявленной сладкоголосой подруге. В конце концов, спасение вдвоем (с Игорем, конечно) в таинственной алтайской деревне - вариант для них идеальный.
Однажды Вероника действительно увидела Игорька. Но никому она об этом не сказала. Ей надо "дожать" девочку – чтобы она стала послушным верным пажом – не хватает еще двух-трех дней. Ну, сказать дурочке, что застала ее парня в обнимку с другой - всего-то и дел. А там уже и соблазнить малышку недолго.

...Святослав, лежа в областной больнице, "от нефига делать" юзал социальные сети. Оля с белой ленточкой в волосах, украшающая сотни постов в блогах, была только первым его виртуальным открытием. Вторым явилась правда о себе самом.
Один из одноклассников ее мамы выложил на своей страничке старую черно-белую фотку. На ней он узнал свою молодую мать и себя - совсем маленького, а так же на фотографии за праздничным столом сидели еще один малыш, а так же женщина и двое мужчин. Один из них, незнакомый, приобнял мать как обычно обнимают близкого человека. И в голове у Славика, конечно же, зародились мысли.
Он позвонил матери и в присущем ему агрессивном стиле, конечно же выведал правду. Уже через пятнадцать минут он продал ноутбук медбрату - и рванул на перекладных в Москву.

Между тем папаши смогли выйти на след Игорька. Один из обалдуев, тусующихся на Арбате у Окуджавы, таки рассказал о том, где кантуется этот, как он выразился, "пост-мажор". Рано утром они выдвинулись в сторону трех вокзалов.


Перекресток

Вероника со своей задачей справилась блестяще: не зря получила два высших образования. Вдвоем они пребывают в купе поезда "Москва-Абакан"; проводница только что сказала, чтобы провожающие освободили вагон, ибо через пять минут отправление. Женщина и девушка сидят друг напротив друга у окна, Вероника держит Олю за руку и вещает:
- Да не надо им верить. Они же козлы. Им только одно надо. Солнышко, это ведь к лучшему...
Только что подошел поезд "Лиски-Москва", из нее вываливают серые, утомленные дорогою пассажиры. Среди толпы - Святослав. Молодой человек бредет по платформе так же уныло, как все, удрученно глядя под ноги. Вдруг он резко останавливается, оглядывается направо. В окне узнает Олю. Девушка тоже узнает брата, улыбается. Поезд дернулся - и бесшумно потянулся на восток. Славик, энергично жестикулируя, говорит что-то, но сестра его не слышит. Она вырвала руку у очкастой и положила ее стекло. Состав ускоряется, Славик едва поспевает за ним. Он колотит кулаком по окну, но там стеклопакет - бесполезно. Славик резко вырывает трость у бредущего по платформе старика - и стекло таки разбивает. Он выхватывает сестру, вытягивает ее наружу. Это происходит на самом краю платформы. Поезд уносится вдаль, в разбитое окно высовывается недоуменное лицо в очках.
В этот момент успевают подбежать менты с охранниками - Святослава валят наземь, бьют ногами. Оля пытается оттащить бугаев от брата. Святослав, пока его дубасят, спокойно вопрошает:
- Ольгунька, тебя куда несло-то, малыш...
В конце концов, обоих винтят, тащат в отделение. Лицо и руки Славика в крови. И тут, на площадке, где начинаются (или заканчиваются - это уж с какой стороны глядеть...) пути, среди толпы любопытствующих выделяются Павел Петрович и Дмитрий Олегович. Мужчины несколько секунд пребывают в недоумении – но вскоре бросаются к родным. Один из них глубоким баритоном кричит:
- Вы чё творите, ур-р-роды?!
Подбегают другие охранники, отцов вяжут. Отделение недалеко. Дежурный мент командует:
- Всех покамест вон в ту камеру, разбираться будем по одному. Оставьте пока... вот этого, буйного. Отцов и Олю заталкивают в узкую комнату-пенал. Там, в дальнем углу, на своеобразном подиуме восседает... Игорь. Оля бросается к своему возлюбленному. Игорь встает, девушка наскакивает на него как на столб, обвивает его руками и ногами. Дели сливаются в страстном поцелуе.
- Ну, вот, снова-здорово. - Недовольно ворчит Павел Петрович.
- Дай им самим совершить свои ошибки... - рассудительно парирует Дмитрий Олегович.



















ДРУГАЯ ЖИЗНЬ


Весь день она лежала в забытьи,
И всю ее уж тени покрывали.
Лил теплый летний дождь – его струи
По листьям весело звучали.
И медленно опомнилась она,
И начала прислушиваться к шуму,
И долго слушала – увлечена,
Погружена в сознательную думу...
И вот, как бы беседуя с собой,
Сознательно проговорила
(Я был при ней, убитый, но живой):
«О, как всё это я любила!»

Федор Тютчев


Прыжок

...Внизу шумел двор. Детишки визжали на площадке, переругивались выпивохи, сцепились языками две старушки. Привычная музыка бытия. Еще шелест ветра в кронах деревьев, гул улицы, стук открывающихся и закрывающихся окон... Теплый, солнечный вечер, к тому же после недавнего дождика - свежо. Здесь, в вышине хорошо видно, что небеса огромны, а двор, зажатый хрущевками - мрачный колодец, в котором копошатся какие-то там людишки.
- Данилка, подойди сюда. - Ирина подтянула к себе сына, поцеловала в лобик, поставила на бортик ножками. - Посмотри, какая красота. Я обещала показать тебе наш город с высоты - вот...
- Ух ты-ы-ы! - Воскликнул шестилетний пацан. - Мамка, здо-о-орово!
Ирина двинула мальчика в попу, пытаясь столкнуть. Это движение в голове она прокручивала много раз. Казалось бы, что может быть проще: р-р-раз - и полетела душа... в рай. Говорят, все убиенные младенцы в рай попадают. Но в последний момент будто какая-то сила остановила руку. Нет - не пересилить материнский инстинкт. Что же... приступаем к плану "б". Ира составила сына с бортика, произнеся:
- Ты вот, что, сынок. Иди вниз, спускайся. А мама скоро придет. Придет...
- Нет. - Твердо, по-взрослому заявил мальчик. - Я без тебя не пойду ни-ку-да. Давай вместе спускаться.
- Маму надо слушаться, сын. Иди.
- Ни за что.
- Хорошо. Ладно. Посидим.
Сели на тот же бортик, вплотную друг к другу. Ира закурила, удивилась, как у нее дрожат руки. Думала: "Даже преступникам, говорят, перед смертной казнью дозволяют перекурить. Вот, докурю - тогда..."
План "а" был таков: сначала отправить в рай сынишку, а после отправиться за ним... только - в ад. Может, там лучше, нежели здесь. Перед смертью не накуришься. Сигарета истлела слишком быстро. Пока еще действует заряд адреналина, надо ловить момент. "Боже, какой я буду там, внизу... наверное, вся в крови, с искореженными конечностями. Может быть, лицо станет страшным - и глаза открыты..." А, теперь уже все равно.
Ира оттолкнула ребенка, который, будто чуя беду, вцепился ручонками в ее предплечье, резко вскочила на краешек, прыгнула, закрымши глаза, распростерла, как птица крылья, руки - и-и-и-и... Она успела услышать звонкий крик сына: "Мамулечка, что ты, что-о-о!.."
Вот, говорят: "вся жизнь пролетела перед глазами". Оказывается, так действительно бывает.
Как обычно грузят адвокаты в суде (а Ира с судебной практикой очень даже знакома): "в результате сложившейся цепи обстоятельств..." Нормальная риторика защитников. А ведь действительно обстоятельства сложились не лучшим образом. Долги, болезнь матери, жестокий запой отца - на полгода, а то и более - проблемы любимого мужчины и отца ребенка... Вдобавок - как обухом по голове - открывшаяся правда: отец и мать вовсе не родные, Иру взяли из дома малютки. Отец (как оказалось, приемный) с бодуна признался. И них своих детей не получилось - рискнули. На свою шею, как выяснилось. Вот и взорвалась "генная бомба" - в том смысле, что яблоко от яблони падает недалеко. Кто они - ее кровные родители? Неизвестно. Они (или только мать, что скорее всего) отказались от малышки, практически - отреклись. Какова вероятность, что они хорошие люди? Да никакой.
Любимый, бесподобный Андрей, мужественный красавец и настоящий мужик, сейчас на зоне. Это у него вторая ходка - она за разбой. Первая - за наркоту. Андрюша звонит, говорит, что любит ее и сына, требует денег. На ширево, конечно - он героиновый наркоман. Кредитов Ира взяла уже четыре. Ее зарплаты рядового бухгалтера не хватает.
Ире много раз говорили: "Ирка, ты дура, с кем связалась! Он же погубит тебя, ур-р-род! Ну, что тебе с Серегой-то не живется - душка же..." Сергей - одноклассник. Такой... положительный, позитивный. Он, наверное, с седьмого класса в Ирину влюблен, практически боготворит. Она ведь не уродка какая-то, очень даже миловидная дама. Одни только ресницы чего стоят. Ира, на волне страдания, когда Андрюху в первый раз посадили, пыталась с Серегой жить. Тут все чисто - они же с Андреем не расписаны. Родители радовались. Однажды даже с Серегой в деревню, на историческую родину отца ездили отдыхать. И деревенские старухи от этого "позитивчика" в восторге: и дров нарубит, и воды принесет, и вообще... почтительный. А Ире он не по нутру. Скучно с ним. Он адреналину не напускает. С любимым столько ругани, однажды Ира даже ножи в него кидала, да и Андрюха ее побивал - и крепко. А все же интересно и прикольно - захватывающая, полноценная жизнь.
Они с Андрюшей было разбежались еще перед первой его ходкой. Очень непросто терпеть в доме наркомана. И непонятно, отчего он подсел. Ведь спортсменом был и вообще подавал надежды. Да и семья ничего так - интеллигенты. Не то что у Иры – натуральные, законченные работяги. Андрей - человек страстей. Ира такая же. Он ведь, когда отходил после вспышек гнева, такие букеты ей притаскивал! Неважно, что он их воровал, главное - от души. Не на последнем месте и сексуальная совместимость. Он неплохой любовник. Хотя и грубоватый. А Серега какой-то пацанчик в любви. Не берет, а выпрашивает. Таких бабы не любят в принципе.
Два раза Ира помогала Андрюхе в разбоях. Он отнимал, угрожая ножом, у несчастных мобилы, быстреньки передавал их в подворотне подруге - и дальше бежать. Этот "разбой" всего лишь забавное приключение. Андрюхе нужны были башли на ширево, а у Иры таковых не было. Вот, помогала. Ну, а кто не пойман - не вор. Он, кстати, попался по глупости: не заметил, что в двух шагах наряд полиции, ломка затмила мозг. А сидеть ему еще четыре с половиной года - рецидивистам условно-досрочное освобождение не светит. И свидания только раз в год.
Когда у Иры пошло все наперекосяк, не заладилось и у родителей. Первым сдал отец: впал во власть зеленого змия. Мать завела себе мужика, строителя-молдаванина. Отца выгнала в деревню, да он, кажется, тому был рад. А, когда мать хватил инсульт, молдаванин свалил. Прихватив, к слову, семейные накопления. Столовое серебро-то и прочие побрякушки Ира давно умыкнула и продала, так что особо молдаванину и прихватизировать было нечего. Отец вернулся. Держался долго, ухаживал за матерью, пока на ноги не встала. А поставил (не до конца - та ходила с палочкой, рука висела и плела неразборчиво, поглатывая части слов) - снова запил.
Ира считает себя сильным человеком: сколько раз любимый не предлагал ширнуться - она ни в какую. Даже нюхать отказывалась. А вот с алкоголем и с куревом пришлось дать себе послабление. Они снимают стресс.
Но все же - даже несмотря на силу духа - кривая привела на край пропасти. Так сложилось. Звонил Андрюша: срочно, кровь из носу, нужны сорок косарей. В банках отказали: плохая "кредитная история". На работе никто не одалживает - Ира и без того половине коллег по две, а то и по пять тысяч должна. Последняя надежда - Андрюхины родители. Поход к его предкам окончился скандалом: Иру вышвырнули - не из квартиры даже - из подъезда. Родичи от Андрея, чада своего, отреклись.
И тут повторно звонит Андрей. Прознал о неудаче, поливает ее самыми последними словами. Такое и раньше случалось - человек он импульсивный. Но здесь... короче, любимый сказал, что она у него не одна и он других "дур" потрясет. Еще добавил, что Данилка - "вы****ок", он не считает его своим сыном. И выключился. Ира думала, у них с Андреем уникальные отношения, которые больше, чем любовь. Да, отношения с сыном (Андрей на то процентов отец Данилки) не очень-то у любимого складывались. Но Ира свято верила, что все еще устаканится, перебесится - и... В общем, впала Ира в депрессию. А результат - решение: если так, если никому мы не нужны, значит, нет смысла. План "а". Не сработал. Зато вполне получился план "б".


Выжила

Сознание включилось как домашний компьютер "эйсер". Который давно уже продан - для того, чтобы купить ширева и водки. То есть, медленно, со скрипом загружались какие-то обрывки воспоминаний, но из кусочков бытия пазл складывался с трудом. Белый потолок, с желтыми подтеками, чья-то тихая речь... Ира пыталась повернуть голову. Получилось, но было больно, причем, иглами боль пронзала руки и мозг. Она поняла: это больничная палата, в ней много кроватей, на которых лежат или сидят люди. Голоса - это разговор двух людей. Они сидят рядом, тихонько воркуют. Один из них, мужчина, оглянулся на Иру. Улыбнулся. Ира в ответ тоже пыталась скорчить некое подобие улыбки. Мужчина произнес, обращаясь к сидящей рядом:
- Смотри-ка... твоя соседка вроде как в сознанку пришла. Сколько дней минуло, как ее с реанимации сюда приволокли?
- Вроде как, три... или два. - Ответила женщина. - Уж забыла, ну, после того как отсюда ту, беспокойную унесли.
- А-а-а... эт которая все супчику просила. Ну, и что с ней.
- Преставилась. - Сказала соседка - таким тоном, будто речь шла о сдохнувшем хомячке.
"Значит, выжила..." - не без удовольствия подумала Ира. Немного неприятно, что о ней говорят как о каком-то неодушевленном домашнем цветке, типа: «Глянь, амазонская лилия расцвела!" Ну, да можно простить - ведь это все же наяву, а не... ну, не в аду же она! Здесь нет, чертей, сковородок. А есть равнодушные к ее положению люди. В аду такое невозможно... наверное. Правда, запах... ну, не "шанель номер пять". Нормальный запашище человеческих страданий, коим исполнены все казенные дома.
- Деваха, - обратился мужик к Ире, - может, тебе позвать кого, а?
- Паш-ш-шол ты... - Выругалась Ира. И сама не узнала свой голос. И то спасибо, что хоть обратился, значит, она не совсем еще... овощ.
- Ну, как знаешь... - Нейтрально откликнулся посетитель. Он отвернулся и продолжил задушевный разговор с Ириной соседкой. Человек человеку волк. Это Ира знает слишком даже хорошо. А значит, надо скрепить зубы - и терпеть. Конечно, зверски хотелось жрать и пить. Но Ира сразу себе приказала: "Не проси! Это твое испытание, пройди его с достоинством..."
Вот ведь, как бывает: надо умереть или хотя бы попытаться сделать это - только по-настоящему - чтобы заценить жизнь. Вряд ли стоит говорить, какие чувства пожирали Иринину совесть: короче, было хреново. Зверски хотелось еще и курить, но в палате этого не разрешали. А всякая попытка пошевелиться отзывалась резкой болью.
Все, что было до прыжка, она помнила. Все, что после - нет. Позже она узнала, что это посттравматический шок. Оказалось падение смягчили ветки деревьев, к тому же она упала на разрытую, взбухшую от дождя землю. Интересная фигня получается: Ира с родителями, еще маленькой девочкой, сажала хлипкие деревца. Вот они выросли - и спасли ей жизнь. Но неизвестно, чем все закончится, ибо множественные переломы, в том числе основания черепа, ног, рук и, что самое скверное, позвоночника. По сути, Ира закована в гипс, как куколка. Лечащая врачиха, почти старуха, Карина Аршаковна давала прогноз "фифти-фифти". То есть, Ира вполне могла остаться недвижимым инвалидом-колясочником. Самый ужас - физиологические проблемы. Поскольку обстоятельства известны были всей больнице, сестры и санитарочки проявляли сердоболие: ухаживали за Ирой старательно и аккуратно. Так что не надо ж совсем корить людей за равнодушие. Милость к падшим мы проявляем все же чаще, чем многие думают. Потому-то человечество еще и не провалилось в тартарары.
Приходил Серега, принес хризантемы, фрукты и нерадостные вести. Данилку забрали в приют. Чиновники из отдела опеки сказали, будут подавать в суд на лишение родительских прав. С матерью после того как узнала о происшествии, случился повторный инсульт. Отец пропал. На следующий день его нашли в парке повешенным. Мать отдала Богу душу, так и не придя в сознание, в той же больнице, в которой лежит Ира. Обоих два дня назад отвезли в отцову деревню и там закопали на погосте. Так дешевле - на городском кладбище место стоит баснословных денег. С похоронами помог Сергей, если бы не он - вообще неизвестно, что получилось бы. У Сереги своя машина, старенькая, но надежная "четверка", извозом на которой он зарабатывает на жизнь. На ней гробы и свезли. Наверное, попали бы несчастные родители на участок бомжей, где колышки с номерами. А так - хотя бы крест над двумя холмиками. Ира, услышав печальный рассказ, прежде всего пожалела о том, что не успела спросить у людей, вырастивших ее (но, поучается, скверно воспитавших) знают ли они хотя бы что-то о ее кровных родителях. Лежа в палате, она твердо решила: едва встанет на ноги - непременно найдет родную мать. И даже - если не встанет...
Молодость и невыразимая витальная сила победили: уже через неделю Ира научилась приседать. Серега принес книги, Дюма-отца и Мориса Дрюона. Она, уходя в мир французского высшего общества, более-менее отключалась от постоянного прокручивания в голове своего глупого, безрассудного поступка. А еще через десять дней она уже могла, опираясь на выданные казенные костыли, кое-как пробираться в туалет. По крайней мере, там разрешено было курить. Правда, там еще было зеркало, смотреться в которое совсем не хотелось - страшно.
Ире повезло: травма позвоночника оказалась не такой и фатальной. Карина Аршаковна, добродушная армянка, искренне радовалась удаче своей пациентки.  Наверное, дурам действительно везет. Однако, следовал новый круг ада - постановка на учет в психдиспансер, с подозрением на суицидальный синдром. Психиатр, сорокалетний грузный мужик с густыми бровями и обширным лбом, отнесся к Ире жестоко: хотел дать направление в областную психбольницу - на детальное обследование. И снова помог Серега, дал эскулапу энную сумму денег. В противном случае Ирина могла бы из дурдома не выбраться - вела себя она не совсем и адекватно, точнее - агрессивно и вызывающе.
Вердикт армянки при выписке был нерадостен: ходить будет, но стройность, изящество приобретет вряд ли. Слишком сложная сочетанная травма, органические изменения претерпел поясничный отдел. Скорее всего, всю оставшуюся жизнь ей придется проходить на костылях. Если уж совсем повезет и будет над собой работать, заниматься лечебной физкультурой - с палочкой. Но "хромоножкой" она будет до крышки гроба. Оптимистично. Но за все поступки в этом мире приходится расплачиваться. Это Ира понимала.
Забирал ее все тот же Сергей. Сразу предложил свозить на могилу отца с матерью. Ирина отказалась. Но попросила подбросить до приюта. Он находится в бывшем детском садике, в глубине заросшего лесом двора. Ира велела Сергею ехать домой, сама же по тенистой дорожке пошла к зданию. Наверное, был тихий час. Она звонила в дверь, но долго никто не открывал. Она постучала по железу, крикнув:
- Эй, есть там живые-то?
 Наконец, со скрежетом дверь отворилась, в щели показалось заспанное мужское лицо:
- Чё надо?
- Сына повидать. Данила Кутепов. - Это фамилия Ирины - по приемным отцу с матерью. Андрей настоял, чтобы сыну не давали его фамилии. Да и вообще не записывали в метрику отцовство.
- Не положено. - И дверь начала затворяться.
Ира ловко просунула больничный костыль в щель (костыли ей любезно были подарены). Железяка вновь отворилась, теперь - настежь. Охранник вышел и уверенно встал напротив Иры - лицом к лицу:
- Ты чё, не поняла, уродина? Не положено.
- Как-так?
- А вот так. Костыляй отсюда. - Обрадовавшись удачному словесному обороту, охранник засмеялся.
- Данилка, сынок! - Крикнула Ира. - Это я!
- А ну пшла отсюда, мр-р-разь! - рыкнул мужик.
- Ты што сказал, барбос, блин?! - Ира замахнулась на охранника костылем. Тот перехватил костыль, ловко сгреб Иру в охапку - и гордо, как охотник добычу, вынес ее за калитку. Скинул как мешок картошки - правда, аккуратно, на травку. Все это происходило на глазах Сергея, который не уехал, остался ждать у калитки. Он воскликнул:
- Каз-зёл, Ты чё творишь!..
Охранник не отвечал. Он просто замкнул калитку, старательно навесил замок, закрыл его - и ушел в здание. Ира ругалась отборными трехэтажными словами. В это момент к калитке бежал Данилка:
- Мамка, мамуле-е-ечка-а-а!..
Он был босиком, в трусах и майке. А на улице, между тем, холодновато. Подбежав, Данилка схватился ручонками за решетку. Ира, забыв про свои костыли, подползла к сыну, обхватила его горячие кулачки:
- Сынок... радость моя. Здесь я, здесь...
- А мне сказали, ты помёрла. Ведь ты жива?
- Да, конечно. Я всегда буду с тобой. Всегда...
Подбежал охранник, стал отрывать мальчика от решетки. Данилка сопротивлялся, но силы были неравны. Сергей начал забираться на забор. Он уже готов был перепрыгнуть на территорию, но в этот момент подъехал наряд полиции. Свинтили обоих, причем, и его, и ее крепко избили. Когда заталкивали в собачник, Ира услышала:
- Мамка, я тебя буду жда-а-ать!..
- Я приду, приду, сынуля! - успела крикнуть Ира, пока не захлопнулась дверь.
Из отделения Сергея свезли в суд, а Иру отпустили. Сказали: "Гуляй, покамест, уебище, а с этим твоим в особом порядке разберемся..." Дочапала Ира на костылях до своего дома. Там старухи, жалостливо и одновременно испуганно сообщили последние новости сарафанного радио: Сергею за хулиганство впаяли десять суток. В тот же вечер Ира напилась до бесчувствия.
На следующее утро ее разбудили две тетки: чиновница из отдела опеки и ментесса, уполномоченная по делам несовершеннолетних. Состоянием Ириным они были явно недовольны. Практически, опустившаяся женщина. Предупредили: родительских прав ее по любому лишат. Если осмелится приблизиться к приюту или установить контакт с сыном - прямая ей дорога в тюрьму. Но есть шанс, лучик надежды ей таки дарят: будет нормально себя вести, устроится на работу, бросит пить и не порвет со своим наркоманом - может быть, комиссия подумает о воссоединении.
Кому на работе нужна падшая женщина, да еще и на костылях? В общем, сходив после обеда в свою контору, Ирина вынуждена была подписать заявление об уходе по собственному желанию. Начальник сказал запросто: "Не захочешь по собственному - уйдешь с черной меткой в трудовой книжке..." И во второй вечер Ира горько напилась.


Благодетели

С зоны позвонил Андрей, говорил очень нервно, как будто готов взорваться: "Ир, блин, я должен уже двести косарей, меня эти троглодиты поставили на счетчик. Вся надежда только на тебя - они же порешат, и фамилии не спросят! Погибаю, бубенать... Через две недели, кровь из носу, нужно бабло!"
А что у Иры есть? Только квартира и есть - двухкомнатная, пусть и кухня шесть метров, зато третий еврейский этаж. Жаль, дом в деревне не одному только отцу принадлежал, а и его сестрам. А то можно было бы и его загнать. Конечно, трудно будет это квартирное дельце провернуть самой. Ну, там, проблемы с наследством, с долями, с какими-то экспликациями... На то есть ведь риэлторы, они - грамотные, ученые.
Сергей, едва его только выпустили, пришел к ней домой. Ира его грубо отшила, наговорив много обидных слов. Почему? Под руку попался в минуту отчаяния, да и не любит она Серегу - и все тут. А между тем одноклассник пострадал еще и материально: брошенную в момент задержания у приюта "четверку" угнали - это в нашем городе означает: с концами. Сергей выслушал Ирину тираду, нехорошо как-то улыбнулся - и молча ушел. Ирина осталась одна. Хотелось утопить смятение в спиртном. Но кончились деньги - выходное пособие, которое дали при увольнении из недавно еще "родной" конторы. Вот, подумала Ирина, и наступает жизнь обычного синяка. А ведь еще недавно она этих животных, перебивающихся от похмелки к похмелке, надменно презирала. И действительно - ни от чего в жизни нельзя зарекаться. А выпить хотелось - водка хоть как-то окрыляет Собрав пустые бутылки в авоську и вооружившись костылями, Ира заковыляла к выходу.
...Риэлтерская контора в центре города блистала респектабельностью. Название к тому же приятное: "Агентство недвижимости АВАТАР". Предупредительные вежливые менеджеры предложили несколько вариантов. Ира остановилась на усадьбе в поселке Лесной. Это недалеко от города, к тому же доплата - целых шестьсот тысяч. Как раз хватит на спасение Андрея, расплату с долгами, да еще и на жизнь останется. Два менеджера, Леонид и Борис, свозили Иру в Лесной и показали аккуратный такой бревенчатый домик с мезонином. Там и садик очень даже ухоженный, и аккуратный зеленый забор. Ира всегда мечтала жить за городом, а тут - эдакая удача. Молодые люди уверили: исходя из положения женщины фирма оказывает ей практически благотворительную помощь, пусть считает, что наконец она выиграла в жизненную лотерею.
Более того: фирма, исходя из соображений гуманности, выдала аванс в размере тех самых двухсот тысяч. Ира сама их возила на зону. Дорогу в поезде и автобусе пережила тяжело, но что такое тяготы пути по сравнению с благородным делом! Свидание было запрещено, передавать пришлось через "доверенных правильных пацанов". Чему Ира была в общем-то рада – зачем любимому ее видеть в эдаком состоянии? Вот, когда она выправится и выздоровеет... Андрей не знал о попытке Ириного суицида. Она не сказала ему о своей ошибке - больше всего она боялась, что Андрей ее бросит. Он звонил, благодарил: "Ирка, блин, по гроб жизни тебе обязан, ведь ты мне шкуру спасла! Жди, любовь моя - откинусь и обязательно буду с тобой и сыном!" Ира и забыла, как хахаль совсем еще недавно ввел ее в депрессию.
С квартирой, в которой она выросла и столько всего пережила, Ира прощалась легко. Она чувствовала, что в ней витают духи покойных род... то есть, людей, которые ее вырастили себе на голову. Ей не хотелось нести этот груз вины. Да вообще, они сами виноваты: избаловали приемное дитя, потакая ее капризам. "Ах, тебе красивые джинсики нужны! Купим. Ах, у тебя троечки в школе! Это учителя тебя не любят. Ах, с мальчиком сошлась... Наверное, это любовь, а если будет ребеночек - мы понянчим!" Была бы Ира родная, может, при помощи ремня и мата направили б ее на верный путь. Вот она - оборотная сторона жалости. Своего Данилку Ира иначе воспитает.
Менеджеры АВАТАРА, следуя принципу, как они выражались, "социально ответственного бизнеса", предоставили грузовик и двух грузчиков для переезда. Скарба, который годился для жизни в новых условиях, не так и много, а техника и домашнее серебро давно были обменены на Андрееву наркоту. Последние бумаги Ира подписала на кухне. Леонид заверил, что остаток доплаты будет завтра-послезавтра перечислен на Ирин счет, и вручил свидетельство на обладание новым объектом недвижимости, в экологически чистом пригороде. Ира даже не верила, что так удачно все разрешилось. Вот, обживется на своей усадьбе, подлечится на природе, будет заниматься восстановительной физкультурой, купанием в речке, найдет хоть какую-то работу... тогда и Данилку получится вернуть. С кредитами, можно сказать, покончено, завтра еще и дадут деньги...
Почему-то водила не стал останавливаться возле дома с мезонином - машина неслась дальше. Ира схватила было его за руку - "Эй, шеф - вот же!" - но "шеф" невозмутимо ответил: "У меня адрес записан: Заречная, 17" - "Да разве это не Заречная?" - "Не - это Садовая. Нам дальше... да сиди ты - не дергайся, в кювет съедем!"
Заречной улицей имел наглость называться незаасфальтированный переулок за вонючей канавой. Остановились у полуразвалившейся саманной халупы, крытой соломой. На глиняной стене красной краской было намалевано: "Зарэчноя 17 перэфэрия грёбаная". Ира поняла, что ее тупо, банально кинули. Вот тебе и благотворители, победа в лотерее и прочее. Рабочие торопливо выкинули скарб и грузовик умчался. Неважно, что все более-менее сносное они выкинуть забыли. Даже холодильник "ЗИЛ", скоты увезли, а ведь он такой древний, что разве только в музей годится. Ясно было, что в данном положении это уже не так и важно. Лишь бы деньги перечислили - хотя бы так Ира подберет все свои "концы" и как минимум избавится от финансовой кабалы.
В халупе оставалась примитивная деревенская мебель, так же в ней были свет и газ. Видно, еще недавно жили здесь дед с бабкой. Дед, наверное, был сапожником: в сенях на полках аккуратно были расставлены колодки. А бабуля пряла: в горнице стояла прялка. А вот иконы из Красного угла выгребли. И все равно в доме уютно, даже беленая печь на ощупь казалась теплой, хотя давненько ее никто не топил. Мелькнула крамольная мысль: "А вдруг эти… менеджеры их пришили и прямо тут закопали?.." Да, двор, соток восемь, сильно зарос кустарником и крапивой, но и это поправимо. "А ты, прям, губу-то раскатала, всерьез думала, тебя хоромы ждут, - успокаивала себя Ира, - ведь это не тюрьма, в конце концов, а свои дом и земля!" Она обязательно расчистит двор, насадит огородов, цветы непременно разведет. Может, и домашнюю скотину получится заиметь. Начнет, конечно, с кошки. Деревенский опыт-то у нее есть. Пусть ноги слабы, зато руки покамест на месте.
Конечно, утром Ира рванула в АВАТАР. Ехала в битком набитом автобусе, стояла со всех сторон подпираемая работягами, торопящимися на смену. В поселке Лесном работы нет, все, кто имеет хоть какое-то желание, ищут ее на стороне. Менеджеры на сей раз уже не были предупредительными. Но старались все же быть сдержанными. Тот самый Леонид довольно грубо парировал, когда она попыталась качать права:
- Гражданочка, а вы вообще читаете документы, которые подписываете? Вы были в добром здравии? Ну, тогда - досвидос. Если вам что-то не нравится - обращайтесь в суд.
Ира не стала спорить. С сильным не дерись, с богатым не судись. Сама лошара - вот и расхлебывай. Она только спросила:
- Деньги-то когда ждать?
- Скоро. - Ответил самоуверенный клерк. - У нас что на витрине - то и в магазине. Все - у меня больше нет времени. На выход строится! Или охрану позвать?..
У Иры техникум за плечами, она дипломированный бухгалтер. Училась-то она не ахти, но что-то ведь запало. В общем, вернувшись в свой новый дом, она бросилась читать договор. Многое было непонятно, но финансовую часть она просекла. Первый транш, те самые двести тыщ, был прописан четко. А про второй неопределенная формулировка: "будут перечислены по мере необходимости". Ни срока, ни определения этой самой "необходимости".
Нетрудно сообразить, что "необходимость" придет нескоро, а точнее, не придет вовсе. Только через неделю Ира поняла это окончательно. Идти жаловаться ментам, прокурорам? А чем они помогут... одним ведь миром мазаны - у них круговая порука.
Около двух недель Ира посвятила обустройству своего нового обиталища - готовилась к приему комиссии по делам несовершеннолетних. Конечно, не пила, даже пробовала бросить курить. Параллельно пыталась оформить пенсию по инвалидности. Не получилось: во-первых, врач сказал, что еще не прошли сроки временной нетрудоспособности, ну, а во-вторых, недвусмысленно назвал сумму, могущую "ускорить процесс прохождения документов", которая для Иры была неподъемна. Пока же Ирине удавалось наскребать на хлеб сбором порожней стеклотары.
Тетки из комиссии осматривали бытовые условия с явной брезгливостью:
- Неисправен газонагреватель!
- Ой, мыши!
- Да здесь нет даже холодильника, чтобы осмотреть его содержимое!
- Сырость-то!
- А где запас дров?..
- На работу не берут? Плохо ищете!
Вердикт: неудовлетворительно. Недостойна Ира, чтобы воспитывать ребенка. Документы на лишение родительских прав передаются в суд, который обязательно назначит медосвидетельствование на предмет психической вменяемости.
Ира пыталась звонить Сергею. Может быть, одноклассник чем-то поможет. Сергей был недоступен. Сорвалась женщина. Пошла, купила две бутылки портвейна - и напилась. Тем же вечером позвонил Андрей: «Ир, я влетел. Тридцать косарей – как кровь из носу. Выручай, не подведи…» Ира, будучи под шафе, ответила: «Все… кончилась твоя дойная корова. Больше с меня брать нечего» - «Как так?» - «Ресурсы истощены до нуля».
И любимый человек наговорил Ире столько нехороших слов, сколько Ира относительно недавно – Сереге. А, может, и вдвое больше того. Ира поняла, наконец: любимый банально ее разводил, использовал. Лучше поздно въехать в тему, чем никогда.





Похищение

Особо Ира ничего не планировала - пусть все будет как выйдет. Она хочет, чтобы сын был с ней, и никакой черт не помешает. Помогли костыли: она сумела погнуть прутья забора и протиснуться в прореху. За последние месяцы Ира сильно сбросила вес, почти что превратилась в былинку. Было часов одиннадцать вечера. Свет горел только в двух окнах - наверное, там воспитатели и охрана. Пробираясь вдоль стены, Ира пыталась тянуть или толкать окна в надежде, что хотя бы одно откроется. Тщетно.
В потемках она наткнулась на ступеньки: они уходили вниз, в подвал. Дверь подалась - а за ней было светло и жарко: кочегарка. Ира услышала храп. На темляке предавался грезам истопник, тщедушный лысый мужичонка в возрасте. Видно, накидал угля в топку, чтоб надолго хватило - и на массу. Ира обыскала пиджак, накинутый на стул. Взяла найденные две сотенные бумажки, и, что самое главное, связку ключей. Среди них был магнитный - там ведь, на входе дверь на домофоне, и велика вероятность, что ключ от нее. Хотелось как-то поприкалываться над соней, например, вымазать его морду сажей. Здравый смысл возобладал, но на всякий случай Ира прихватила лопату и подпела дверь в кочегарку снаружи.
Дальше она действовала предельно осторожно. Подкралась к окну, в котором горел свет, и подтянулась к подоконнику, чтобы взглянуть, что там. К своему неудовольствию она увидела того самого охранника, который тогда ее вынес за территорию приюта. Он неторопливо занимался любовью с женщиной. Как она этого остолопа ненавидела! Т-а-а-к... В другой светлой комнате не было никого. Значит, шанс подарила сама судьба. Всякая тварь при соитии теряет бдительность - эту истину Ира знает очень даже неплохо. Пусть поплатятся!
Ключ подошел - но дверь при открытии запикала. Она успела прошмыгнуть и спрятаться в темный угол. Охранник все же проявил служебное рвение: вышел из комнаты, окликнул:
- Юрич, ты, штоль!
- Ну, иди же, иди... - Донеслось из комнаты. - Мало ли что.
Послушай женщину и сделай наоборот. Этот козел послушал. Но наоборот не сделал - вернулся и затворил за собою дверь. Ира разглядела номер комнаты. Над столиком охраны со щита взяла ключ, висящий под тою же цифрой "3". Она очень тихо подобралась к двери, почти бесшумно вставила ключ в скважину и аккуратно повернула. Там постанывали - это было кстати.
Дальше она пошла по коридору. Вошла в первую комнату, произнесла:
- Дани-и-илка-а-а...
Она нащупала выключатель и нажала. Восемь кроваток, на каждой спит ребенок. Вгляделась в ближнего: девочка. Другая малышка, из глубины палаты, пискнула:
- Тетенька, вы к кому?
- Данилку знаешь? Кутепова.
- Не-е-ет. А может, меня возьмете? Не хочу тут...
- Как-нибудь в другой раз. А мальчики - где?
- Там, там, там. - Девочка неопределенно махнула рукой.
- Ладно. Понятно. Спи. Спокойной ночи, лапочка.
Ира выключила свет. Ну, и где это "там-там-там"? Ладно, мальчиков и девочек должны разделять территориально. Проверю палату в том конце.
Едва она включила свет, раздался пронзительный визг. Видно, какой-то малыш перепугался. Наверное, у Иры зверский вид. Подчиняясь стадному чувству, благим матом закричали и другие детишки. Делать нечего - надо форсировать события. Она закричала:
- Данила, это я, мама. Я пришла, пришла!
Едва она вышла в коридор, в нее воткнулся сын:
- Мамулечка, мама, я знал, знал...
- Где твоя одежда? На улице холодно.
- Они от нас прячут на ночь. Чтоб не убё-ёгли.
Раздался стук. Комнату номер три выламывали изнутри. Охранник - мужик крепкий, у него получится. Ира, взяв одной рукой ручонку сына, другой держа костыли, заторопилась к выходу. Случилось невероятное: на обе Ирины руки нависли еще трое детишек. Они галдели:
- И меня возьми.
- Не хочу оставаться-а-а-а!
- Ты - моя мама!
Между тем, дверь под номером три начала отваливаться. Ира отбилась таки от чужих детей - и они уже просто семенили на ними с Данилкой, вопя каждый свое, а вместе все звуки приюта сливались в жуткий трамтарарам, какой-то последний день Помпеи. Момент, когда охранник таки выломал дверь (она упала плашмя), беглецы уже были у выхода. Ира не знала, где кнопка, которую надо нажать, чтобы дверь отворилась! Она крикнула:
- Данилка, где тут кнопка?!
Но шум стоял такой, что сын, кажется, не расслышал. Он недоуменно и глупо-счастливо, как теленок, смотрел в глаза матери. Охранник, расталкивая детей, мешавшихся ему под ногами, приближался к Ире:
- Ты што, уебище, совсем обнаглела? Теперь ты у меня получишь по полной программе...
- Не подходи, не подходи... убью! - Прохрипела Ира.
- Ща, убьешь. Иди сюда, уродина. Теперь-то я тебя...
Плохо иметь дело с матерью, которой руководят инстинкты. Это каждый охотник знает. Ира совершила маневр: она шагнула влево, сделала резкое движение левой рукой. Вертухай поставил защитный блок - вполне грамотная реакция. Одновременно Ира размашисто и резко махнула правой рукой. Костыль попал бугаю в висок - и он замертво упал. Кто-то из ребятишек радостно закричал:
- Обманули дура-ка на четыре кула-ка! А-а-ха-ха-ха-ха-ха-а!
Рядом, прижавшись к стене и испуганно вылупимши глаза, стояла женщина, воспитательница.
- Ну, чё замёрла, тетка? Одежду дай мальчонке и дверь открой. Если жить хочешь. - Ровно, спокойно произнесла Ирина...
...Смысла ехать в поселок Лесной нет - там повяжут. Надежда только на одноклассника. Серега живет на восьмом этаже девятиэтажки, с матерью. Та, может, проявит благоразумие и не настучит. Перекантуются у них - чего-нибудь придумают еще. Наверное, на юг подадутся. Или в Москву - там есть, где затеряться.
Прежде чем позвонить в дверь, Ира глянула в окошко на плохо освещенный двор. Да, подумала она, если бы с этой высоты сиганула - шансов выжить ноль целых ноль десятых. Тщательнее продумывать надо поступки. Даже неблаговидные.
 За железной дверью послышалось:
- Кто?
Его голос. Слава Богу, дома.
- Я, Серень. Выручай.
Сергей изучал их двоих довольно долго, до конца, между прочим, дверь не открыв. Все же произнес:
- Похитила, значит.
- Нет. Забрала свое.
- Понятно. Заходи.
Данила проскочил в недра квартиры, и в этот момент... дверь - захлопнулась!
- Ты чё? - Взвизгнула Ирина.
- А то, - раздался глухой голос за бронью, - ты же меня под статью подводишь. Соучастие в преступлении. Вот что, послушай меня внимательно...
- Впусти - послушаю.
- Не впущу. И слушай, наконец. Ты потеряла человеческий облик. Да, я любил тебя, Ир, но теперь - проехали. Жалкая, опустившаяся ниже плинтуса женщина.
- Ну, Данилка-то здесь при чем...
- Ты же не хочешь его погубить.
- То есть...
- Мамка, они, они... а-а-а! - донесся приглушенный голос сына.
- Отпусти ребенка, каз-зел!
- Мы спасли его. И вот, что, Ирина. Слушай меня внимательно. Слышишь?
- Ну...
- Даю тебе десять минут. Ты уходишь - и пропадаешь. Навсегда. Если не уйдешь - я вызываю полицию. Хочешь в тюрьму - кам бэк. Только своему этому... наркоману ты компанию не составишь. Тебе дадут строгача и увезут куда-нибудь в Шахово. Туда тебе и дорога. За сына не беспокойся. Мы о нем позаботимся и сделаем из него человека. Человека - поняла?
- Ты... шутишь?
- Два раза повторять не буду. Прощай.
Ира отошла к окну. Посмотрела на круг от фонаря - там, внизу. Нет - на сей раз попытки ухода из жизни не будет - не дождетесь, с-скоты! Что же - пока что вы меня переиграли. Но ведь еще не вечер...
Ира ошибалась. Действительно, был "не вечер" - но не "еще", а "уже". Была ночь.


Былье

Ощущение загнанного волка - не самое приятное. Были у Иры шансы вернуть сына легально, пусть они невелики - но все же они были. А сейчас шансов осуществить даже преступный план - ноль целых ноль десятых. Это последствие безрассудства, спонтанного поступка. Чудо, что Ира вызволила Данилку из приюта. Возможно, ценою убийства человека. Но подвел тот, кого она фактически предала - Сергей. И чудо вылилось в кошмар.
 Ира, выйдя на улицу, здоровой ногой пинала столб, на котором висела единственная на весь двор рабочая лампочка. Хотела еще и костылем – вовремя одумалась. Она вообще за минувший час стала иной. Более рассудительной, что ли. Или - перебесилась, наконец. Часа два назад она наверняка поклялась бы замочить Серегу, причем, каким-нибудь зверским способом. Теперь Ира уже не клялась. С ней был сын, кровинушка, мальчишка жался к мамке, он любит ее даже несмотря на тот ад, который мать для него устроила, она добилась своего, пусть и на какие-то минуты, но… Глупо так люто презирать. Тем более что у Сергея как раз больше резону ненавидеть Ирину, нежели наоборот. От любви до ненависти, как известно, меньше полушага. Сама доигралась. А не была ли вся ее жизнь занимательной, опасной ареналиновой игрою, ставкой в которой была... да, собственно, уже и неважно. Гейм овер.
В кармане лежали хотя бы какие-то деньги. Кроме жалких сотенных, украденных у истопника, там, в приюте она отобрала кошелек у воспитательницы, да еще успела хладнокровно прошмонать поверженного охранника. Ира знает все точки в этом районе, где круглосуточно торгуют шнягой. Известны ей и адресочки дилеров, за время совместной жизни с Андреем довелось... познакомиться. Да и притоны тоже ведь знает, там при желании можно залечь на дно. Но туда Ира не ходок. Она презирает наркоманов, да и сама боится подсесть на какую-нибудь дурь. А вот алкоголь - вещество иногда и полезное. В общем, купила Ира у знакомой прошмандовки два пузыря - и рванула за город, в направлении на Восток. Сама не знает, почему именно туда - все получилось спонтанно. Шла темными переулками, чтобы никто не приметил, и к рассвету уже чапала густой лесополосой.
Утро выдалось солнечное. Красное колесо светила весело выкатилось, слепя глаза, и очень скоро начало припекать. Устроившись в густой траве, она залпом высосала полбутылки и почти тотчас провалилась в небытие. Спала до полудня, после шла лесом, утоляя голод сыроежками, поджаренными на огне.
Однако, она все же женщина. Провоняет как бомжиха - от нее все нос воротить станут. Надо хотя бы какие-то гигиенические правила соблюдать. А между тем природою овладело бабье лето. Ира искупалась в лесном озерке с ледяной водой, простирнула вещи. Нежась на солнышке, она изучала свое белое тело: да, той стройности, изящества уже нет, но она все еще привлекательна, и почти без изъянов. Грудь еще ничё так... почти девичья. Все же Андрюшу она еще способна возбудить... наверное.
 Ближайшее свидание в феврале - может, к тому сроку окстится... Ой, да что ты несешь, сказал внутренний голос - какое на хрен свидание! Да, кажется, он тебя, Ира Кутепова, и не примет. Да-а-а... попала. Ближе к закату солнце греть перестало. Иру стал бить мандраж. Водку она пить боялась - вдруг отключится и замерзнет? Она видела таких овощей без кистей рук и ступней: они засыпают в мороз на улице и обмораживают конечности. Надо искать тепло. Одев еще сырые тряпки (забавно, но это наоборот вынудило организм производить тепло и ей даже стало жарко) Ира отправилась искать приют.
Таковой нашелся у кромки леса. Там строится средней шикарности особняк, рядом стоят три вагончика, из каждого торчит труба, источающая дым. Она постучалась в крайний, произнеся:
- Тут-тук... ваша мама пришла, кой-чего принесла!
Дверь отворилась - высунулась удивленная нерусская морда. Вылупив маленькие хитрые глазки, чуркаизучал Ирину - с ног и до головы. Наконец, цокнув языком, произнес:
- Вай-вай, красавиц, што такой грусный - захады, гостэм будешь...
Полторы бутылки зелья уговорили быстро. Еще бы - их восемь человек, то ли таджики, то ли узбеки. Сначала с четверыми сидела, после еще четверо подвалили, из соседнего вагончика. Имена у всех мудреные, Ира и не запомнила. Добрые попались чурки, накормили ее лапшой "диширак", давали запивать пивом. Заходил и славянин, верно, бригадир. Повел носом, стрельнул взглядом, оставаться не стал, сказав только:
- С утра только чтоб ни в одном глазу - у нас замесы!
А потом... а вот этого я ни в каких подробностях описывать не стану... Да, она и не сопротивлялась - какое-то на нее напало равнодушие. И все же Ира спала в тепле. Хачи бросили тряпки в углу, возле выхода - как собачонке, которую пожалели, взяли пригреть. Ире даже показалось, эта нерусь к ней и относится не как к человеку, а как... к забавной зверушке Она не сетовала: одной, ночью в лесу или в поле, ей было бы страшнее. А что касается вероятных последствий… То ли от стресса, то ли от исхудания у нее уже давненько месячных нет. Ирине снился сон: они втроем - с Андреем и Данилкой - гуляют по главной улице города. Сын гордо держится за руку отца: смотрите все, мол, какой у меня красивый и сильный папка! Ира идет без костылей, без палки, плывет яко пава. К стене дома прижался грязный, смердящий нищий, между ног у него шапка с жалкими копейками. Ира всматривается в его лицо... Господи, Серега! Она обращается к несчастному: "Что ж ты так... опустился-то?" - "Разве ж мы от этого заречены? Вчера - ты, сегодня - я" - "Ну, ты же такой… правильный был..." - "А скушно все правильно делать-то. Вот и у тебя... жизнь пролетит - и ничего не вспомнишь" - "Ты изменился..." - "Нет. Изменилась ты. Иначе ты меня бы и не узнала..."
- Эй, вставай... как тебя там.
Ира открыла глаза: бригадир.
- Дай еще поспать-то...
- Знаешь что... мне объект сдавать надо, а ты тут дисциплину мне расшатываешь. Как звать-то?
- Мария. - Соврала Ирина.
- Маша, Маша, три рубля - и наша... Вали атсуда, блять.
- Эй, насальник, - откликнулся один из чурок с нар, - засем зенщина обижаешь?
- Заткнись, монголо-татар. Развели тут... гарэм.
- Девуска холодно, девуска спать хосет.
- Те чё, больше всех надо? Ща в двадцать четыре часа уедешь в свой Чуркистан. Там и разводи... гарэм.
- Ладно, - сказала Ира, - понятно. Досвидос, мальчики...
Она встала и поковыляла, ни на кого не глядя - в сторону восходящего светила.
- Эй, - окликнул ее бригадир, - ты вообще откуда?
- Откуда и ты, - огрызнулась Ира, - из пязды.
- Ну, и у****ывай.
Вот и поговорили. Ира шла по степи. А в паху у нее между тем, все болело. Намяли, абреки. Шла степью, среди волнующегося от ветра былья. Дойдя до самого высокого места, она упала в траву и горько разрыдалась.
Когда Ира выплакалась - фактически, вычистилась - она увидела человека, сидящего неподалеку. Такой, лысенький сухонький румяный старикашка с седою бороденкой, густыми бровями, в серой телогрейке, в сапогах. Чем-то напоминает Льва Толстого, портрет в школьном учебнике. Он не смотрел на нее, будто был погружен в себя.
- Ты кто? - Спросила Ирина.
- Как, кто... человек. - Ответил старик неожиданно высоким голосом.
- Чего ты тут...
- Тебе же плохо, вот, чего. Как звать-то?
- Капитолина.
- Зачем врешь?
- А что - не надо?
- Сейчас - нет. Ты же одна на Божьем свете. Таким врать не на што.
А ведь и правда: вся причина Ириного отчаянного положения в том, что осталась она... как обычно в книжках пишут... Божьим перстом. Никто нигде ее не ждет. Андрею она нужна только как поставщик бабла, сына они перекуют, мозги промоют, научат презирать непутевую мать, Сергея Ира по своей дурости превратила во врага. Если она таки убила охранника, ее еще и разыскивают как убийцу. А у мужика, может, семья и дети. Если бы Ира повесилась сейчас как приемный отец - мир бы облегченно вздохнул.
- И что делать то... - Ирина обращалась не к старику, а скорее, к себе.
- Камни собирать. - звякнул дед.
- Чаго?
- Да ничаго. Меня зовут просто: Василий. Пойдем, что ль...


Странники

Василий ниже Ирины ростом. Ну, надо сказать, Ира, в общем-то не из мелких - 1.72 - при удачном стечении обстоятельств она могла бы стать и моделью. Ира представляла себя с дедом со стороны, и мысленно усмехалась: ну, чисто лиса Алиса и кот Базилио! А не смешно. Отморозки какие-то в поисках ледяной свежести. Или - смешно? Нет - так Ира и не поняла своих ощущений. В той жизни она бы подумала про старика: бедный бомжик, как его жизнь-то переломала.
Но, Если приглядеться, Василий вполне опрятен, не воняет (или к своей "бомжатине" принюхалась?), опять же, нраву сносного и не злобивый. У Иры кончилось курево - он зашел в поселок (не спрашивая, между почем, почему она не хочет "светиться") и купил сигарет. И самое главное: Ира и сама не поняла, почему она безропотно увязалась за стариком. Думалось, здесь повлияло не только отчаяние. Была в Василии какая-то притягательная, твердая сила.
Дед не донимал лишними вопросами. Из поселка принес не только сигареты, но и еду: колбасу, хлеб, молоко. Перед трапезой, под плакучей березой, пробубнил молитву. Но ненавязчиво, так сказать, для себя. Потом отдыхали. Иру мучило похмелье, но при этом пилигриме (или как его там...) стеснялась признаться в своей слабости. После еды отдыхали, слушая стрекот кузнечиков в жесткой траве и жужжанье осенних мух в неподвижном раскаленном воздухе. Старик пробормотал:
- Эх, грехи наши тяжкие. И как же ты жила-то, радость моя...
- А вот так, - расслабленно ответила Ира, - как Бог на душу положит.
- Бог ли.
- А хрен его знает. Я всякими такими вопросами не задавалась. Любовию жила.
- А может, страстью?
- Разве есть разница?
- Эт смотря для кого. Есть жалость, есть страсть. А любовь - она из других эмпирей.
- Из каких это?
- Слова, радость моя, лишь сотрясение воздуху. Ответь себе-то: давеча у тебя было много физической близости.
- Откуда вы...
- Жизнь научила читать человека как книгу. Так вот... это не любовь, конечно. Точнее, отсутствие любви. К себе, радость моя.
- Нешто себя любят-то.
- Как без этого. Ты ведь - созданье Божье, родилась-то ангелочком. И в себе самой ты так же любишь Господа, а потому не стоит бояться себя любить.
- То есть, ты, дедушка, хочешь сказать...
Ира повернулась в сторону старикана, оторвав глаза от широкого синего неба. Он сопел яко младенчик. Сморило мыслителя. Ира осторожно его обыскала. Нашла паспорт на имя Потехина Василия Афанасьевича, уроженца города Калач Воронежской области. Та-а-ак, прописка... выписан из города Елец Липецкой области - и нигде не прописан. Отметки о браке и детях, воинская обязанность... Да обычный дядька. Только на фотке он без бороды, трудно узнать – он ли. Может, украл чью-то ксиву, и с ней таскается тут. Денег при нем - около двух тысяч. Можно взять - и свалить. Но куда, блин, идти-то: к узбекам? Или под суд... Дед вроде неагрессивный, ненавязчивый. Надо покамест с ним перекантоваться - а там видно будет.
Ира некоторое время изучала лицо старика. Он старше покойного приемного отца, наверное, в дедушки ей годится. Ой, забыла год рожденья посмотреть! Да так ли важно... Морда вытянутая, порубленная меленькими морщинами. Брови как у Деда Мороза. Маленькие ушки смешно торчат, приплющенный нос. Лысина покрыта редким седым пушком. Такой... божий одуванчик. Лицо старика будто светится спокойствием - сон безгрешного человека.
Захотелось пошалить. Ира сорвала травинку и костерой принялась щекотать волосатую ноздрю. Морда сжалась, отчего морщины приобрели глубину, старик вобрал воздуху - и смешно чихнул. Ира рассмеялась. Старик раскрыл голубые свои глаза, немного запеленанные катарактой, вначале выразил неудовольствие, после - широко улыбнулся, показав остаток зубов.
- Можно я тебя дедулей буду звать? - Испросила Ирина.
- Да хоть чолдоном.
- И куда мы пойдем?
- Радость моя, сие ведь не так и важно.
- Странный ты.
- А ты?
- Не знаю.
- Я-то иду потому что не могу не идти. Но, если у тебя есть цель...
- Как не быть? Например, никогда я не видела свою мать.
Ира и сама не слишком поняла, с чего это вдруг она сказанула эдакое. Наверное, в глубине сознанья гуляла такая идея: взглянуть хотя бы разок на ту женщину, которая ее кинула.
- А у тебя ведь была мать, которая тебя ростила. Где она?
- Долгая история.
- Понятно. Вот, на ночлег расположимся - расскажешь. Ладушки?
- А оно надо?
- Твое дело. Ну - благословясь, пойдем...
...Василий проявил чудеса мастерства. Достав из кармана заплечного мешка охотничий нож, за полчаса он нарубил веток и соорудил два шалаша, с подстилкой. Едва стемнело, они сидели у костра, уминали еду, которую дед назвал "юшкой". Он побросал в котелок разную снедь, нарвал какой-то травы, порезал и засыпал в кипящую воду забранную из родника. Сказал, выдав Ире ложку:
- Без горячего человек долго не протянет. Кишки наши - они тоже полезности требуют...
Снова молился перед трапезой, Ира в этот момент из почтительности старалась не курить. С Василием легко - это факт. Есть же такие люди - они, кажется, харизматичными называются. Были моменты, когда Ира так же чувствовала себя с Андреем. Возможно, если бы он не подсел на дурь, все могло бы иначе повернутся, и вышла тогда у Ирины с Андрюхой нормальная такая семья. Ира родила бы еще, и еще. Чтобы были два сына и дочь. Но что такое это "если бы"... Одна сослагательная блажь.
За один вечер старик вытянул из Ирины все. Ну, точнее, не все - только то, что она захотела сказать. Например, она "вычеркнула" из своей "легенды" Серегу. Мол, не получилось у нее похитить сына - и все тут. Ире стыдно за то, что она так безрассудно отмела единственного союзника. Василий слушал, глядя на огонь, вид у него был такой, будто дед мучительно размышляет. В итоге сказал:
- Бог все одно видит и ведет нас. Он всегда прощает - вот, в чем засада-то. А нам со всем этим жить.
- Туманно ты говоришь, дедуля.
- Да я так, о своем. Не слушай старого дурака. А утро вечера мудренее. Давай спать...

...Ира с удивлением для себя открыла, что ей не хочется выпить. Ведь на кладбище обычно приходят выпивать - типа помянуть. Такова русская исконная традиция. Вот, стоят они с дедом на сельском погосте, над двумя холмиками, ввалившимися вглубь. Видно, гробы хлипкие, не вынесли тяжести земли. А крест воткнут равнодушным человеком: уже завалился. Ира совместно с дедом его выправили, вбили поглубже. Рядом заросшие бурьяном могилы родителей отца. Некому ухаживать-то. Их Ира помнит смутно - рано умерли. Тоже, говорят, выпивали.
 И все равно у Иры нет каких-то чувств по отношению к несчастным своим приемным родителям. Между прочим, слышала она, что самоубийцы – грешники; в старину на кладбище их не хоронили - стыдливо прикапывали в стороночке. Она и спросила:
- Дедуль, а удавленники - в аду?
- Откель мне знать-то, радость моя...
- Я думала, ты все знаешь.
- Только идиёты все знають. А ежели строго судить, есть и прижизненные самоубийцы. Вроде как ходют, дышуть, утробу набивают. А все одно - мертвецы.
- Ты на кого намекаешь?
- Тут вот, какая петрушка: нам не дано понять, кто из нас прижизненный мертвец. Но мы сейчас не о том, радость моя. Ты должна сейчас уяснить в душе своей, что здесь лежат твои подлинные родители. Люди, чей дух ты сейчас в себе несешь. С годами ты все глубже будешь это осознавать. И жалеть.
- О чем?
- Не о чем, а кого. Родителей своих жалеть. Ведь страдали они.
- Может быть, тебе дедуль, виднее - у тебя опыт. Только скажи: для чего мы все-таки сюда пришли. Три дня ведь потеряли.
- Не потеряли, а приобрели. А пришли для того, чтобы у тебя был образ.
- Чаго-о-о?
- Теперь они будут приходить тебе в твоих снах. И ты станешь с ними разговаривать. И все чаще прислушиваться к их советам. Жизнь, понимаешь, состоит из двух половин. В первой родные и близкие теряют авторитет в твоих глазах, во второй ты пытаешься его восстановить. Многие не успевают.
- Ну ты, дед, оккультист.
- Это не мистика, а психология, наука о человеческой душе.
- Нешто она есть - душа-то?
- Как не быть? Науку о душе даже в институтах постигают.
- Ну, прям.
- Если бы все было прямо. А у нас все - криво.
- Ладно. Ну, и что теперь.
- А, погуляй. Я помолюся.
Ира боялась заходить в деревню - могут узнать и доложить куда следует. Деревня осенью пустеет, остаются зимовать десятка полтора старух. А они вредные, не любили они Ирину – за норов. Уж как пред ними выёживался Серега! И так, и сяк, и пятое-десятое. Бабки ей уже то не простят, что такого угодника отшила. Простить... А мы вообще умеем прощать-то? Только и копим ненависть.
А все же что-то живое в Ире всколыхнулось: она с детства каждое лето в этой деревне, каждую кочку, всякий кустик знает. Вон там родничок безымянный выбивается из земли, в том перелесочке лисьи норы, а в озерке караси водятся. Был момент в ее прошлой жизни, когда все это ее так прям достало! Ну, глаза б не глядели на все это периферийное убожество. Ира стыдилась того, что ее отец деревенщина, а в школе рассказывала, что летом отдыхала на море - в Сочи, Анапе или Ялте. Тем более было что предъявить: отменный загар. И ведь верили, языками цокали: "Да-а-а, в деревне такого шоколада не приобрете-е-ешь!"
Ира отыскала свою любимую с детства липу. В ее кронах она когда-то устроила себе домик, сколотив из досок пол и крышу. Она воображала себя храброй разбойницей, защищавшей обиженных и наказывающей всех нерадивых. Мечтала там, конечно, о прекрасном, сильном и единственном любимом. Это было лучшее время в ее жизни. Она была здоровой, юной и все еще маячило впереди. А теперь там, в кроне липы – одна гниль, ступишь – чебурахнешься. Нет - плакать об утерянном она не будет. Вспомнилось, как отец однажды сказал: никогда не возвращайся туда, где тебе было хорошо. Да. Никогда...


Целеполагание

Оказалось, не так все и сложно. Василий имеет, видно, солидный опыт добывания нужной информации. В городе всего-то два дома ребенка, и достаточно добраться до архивов, чтобы раздобыть нужные сведения. Ира не спрашивала, как продвигается дело; просто, дед с рассветом уходил в город и ближе к вечеру возвращался. Почему-то день побегал быстро, большую часть времени она отдавала обустройству быта меленького лесного лагеря, меньшую - размышлениям и физическим упражнениям. Ирина поверила, что сможет-таки избавиться от костылей. И прогресс был: суставы становились подвижнее, да и нога лучше слушалась приказов мозга. Уже не отзывался острой болью каждый почти шаг - вполне реально было перетерпеть. Ира даже пыталась ходить без помощи костылей. Получалось скверно - но все же получалось. Вечером когда дед возвращался, они кушали (готовила Ира), немного о чем-нибудь говорили, и, помолясь (конечно, молился только Василий) ложились спать. Подъем ранний, еще до рассвета. И новый день обещал открытия.
Конечно, Ира много узнала о старике. Да он особо ничего не скрывал. Кто он? Сейчас таких принято называть "нищебродами". Если сказать более вычурно, Василий - профессионал дороги, по сути, живущий только в движении, в пути. Ира думала, такие "калики перехожие" бывали только в старину. Ну, таскались себе от монастыря к монастырю, от прихода к приходу, и чем Бог даст, перебивались. Оказывается есть еще... рудименты.
Дед, как показала практика общения, не такой и святой. Нет-нет, а в его речи проскальзывают матерные словечки, да еще после еды он громко пукает. Разве ж святые воздух-то портят? А молитвы, которые произносит дед, какие-то неправославные. Ира в церквах бывала и ничего подобного не слышала. Там все больше по церковно-славянски поют и причитают, малопонятно - и не цепляет. А у деда все просто, без вычурности, например: "Господи, ведь ты видишь меня, так послушай раба твоего. Славлю имя твое, верю, что ты не оставишь меня и всегда, все и вся творить буду во славу твою..." И еще один нюанс: если проходили мимо храма или часовни, дед не крестился. Наверное, думала Ира, какой-нибудь сектант или еретик. Да, впрочем, какая разница, каким способом человек выражает свою веру - это ж интимное дело. Главное, чтоб мерзостей не творил.
Василий родом из маленького степного городка, затерянного во глубине Черноземья. Изначально жизнь его ничем не отличалась от жизни простых обывателей: после армии женился, работал на звероферме - выращивал ценных пушных зверей. А тут удача: на птицефабрику под городом Ельцом требовался опытный зоотехник. Василий как раз учился по этой специальности, вот и пригодился. Елец, по выражению Василия, "город святой и воровской". Там столько русского намешено, что не только немцу какому-нибудь, а даже исконному россиянину не понять. Василий, выросший в городке хохляцком (и сам он наполовину хохол - по матери, да и жена - украинка из чисто хохляцкого села) проникался духом старины и русской истории. Там-то и родилась у Потехина идея познать, как он выражается, "нутряную Россию".
В Ельце жил в семейном общежитии и строил дом. Собственно, это и вся жизнь. Была бы... Но так получилось, что жена в сорок пять лет умерла - сгорела от рака. Две дочери вышли замуж; одна уехала, а другая с супругом и ребенком осталась жить в отчем доме. У них свой устав, согласно которому все старики (а Василия они считали таковым) обязаны уступать дорогу молодым и не мешать никаким боком. Даже в песне поется, что молодежи у нас везде дорога, а старикам - только почет. Ну, и почувствовал Василий, что, мягко говоря, он в тягость. Хотя, зять говорил более жестко: "Василь Афанисич, а не пора ли тебе пора - зажился уж!"
Была у Василия Афанасьевича мечта: мир постичь. Детская еще. И однажды утром он вышел из дома - и двинулся на Юг, с целью, как уже говорилось, Русь мыслию и душой охватить. Дочерей обманул: сказал, уехал в Калач, якобы на родине у него осталась хатка. А никакой хатки нет – в ней давно живут чужие люди.
До Калача он, впрочем, дошел - могилам предков поклониться, да и по пути ему было. В тайном месте, на Пеньковской горе, громадиной возвышающейся над городом, животновод запрятал свои документы. Сам не понял, зачем. Василий слышал, что на Кавказе, в горных лесах обитают отшельники-старцы, познавшие подлинную сущность вещей и явлений. Очень ему хотелось хотя бы на одного такого посмотреть… вероучителя. Ну, и при удаче поговорить о смысле жизни и вообще. Что характерно, это ему удалось. Только - в необычной форме.
Дело в том, что Василия забрали в рабство. Если кто-то думает, такое в нашем Отечество невозможно, пусть так думает. А все же есть, брат Горацио такое, что и не снилось нашим молодцам. Все произошло банально: шел себе по горной дороге (это происходило уже в Ставропольском крае), остановилась возле него белая "Нива", выскочили двое джигитов, избили, связали, закинули на заднее сиденье - и... Очутился в итоге странник в глухом ауле, зажатом промеж высоченных Кавказских гор. А вместе с ним "кавказскими пленниками" были Тимоха, юный солдатик-срочник, да Серафим.
Последний, ровесник Василия, как раз был из тех... отшельников. Вынули его из келии яко медведя из берлоги - и спаси Аллах. Ночевали трое несчастных рабов закрытыми в подвале, цепями к стене прикованными, а днем работали по хозяйству. Кормили, правда, довольно сносно - даже мясо давали, если не было мусульманского поста. Хозяин, Аслан – уважаемый человек, какой-то даже средний чиновник – там, в долине. А здесь, в ауле предков он придерживался древних традиций своего народа. Да - средневековых, диких, но проверенных веками. Восток - дело сложное, хотя знающий Кавказ и восточный менталитет не даст соврать: там принято вести две, а то и несколько жизней. И, главное, не поймешь, какая настоящая. А, пожалуй, все - так даже интересно. У Аслана здесь же, только не в погребе, а в гареме, содержались три похищенные девушки, которых джигит именовал "женами". У них тоже клетка была, хотя и золотая. Как без рабов - ведь в условиях феодальной войны это не только бесплатная рабсила, но и надежная валюта. Все как у порядочного горского князя, не хуже чем у людей.
Мальчик Тимоха пребывал в депрессии, а Василий с Серафимом ничего так - держались. Ну, и старались морально подстегивать юношу. У каждого из пленников тожеслучались минуты слабости и отчаянья. Но, ежели относиться ко всякому положению как к вызову со стороны судьбы, и коли рядом есть такие же бедолаги, как-то легче. Это я вообще-то слова Василия привожу - сам бы я точно загнулся в зиндане в три дня.
От Серафима Василий и нахватался всей этой... святости. В хорошем, конечно, смысле этого слова. Правда, христианское вероучение бывший животновод переиначивал на свой лад. То же молитвословие, в частности. Но у Серафима своя философия, согласно которой всякий поворот судьбы есть испытание, ниспосланное Богом, а, ежели Бог испытывает человека - значит, любит. Практическое приложение данной парадигмы - принятие рабства как проявления Божьего благословения. И каждому в конце концов воздастся по вере его, вера же в трактовке Серафима есть смирение с Божьей волей. Вообще говоря, отшельнику было улучшение по сравнению с его предыдущем отшельническим состоянием. Да, ему удавалось пребывать в общении с Господом без отвлекающих факторов. Но надо было добывать хлеб насущный днесь, бороться со стихиями, а тут - харчи и кров. И даже в случае чего медицинское обслуживание – хозяин обязан заботиться о своем имуществе. Не случайно, видно, еще Эйнштейн утверждал, что все в нашем мире относительно.
Несмотря на внешнее сходство со Львом Толстым, Василий не слишком приветствовал теорию непротивления злу насилием. Короче говоря, он искал возможности к побегу. Тимоха в напарники не подходил - отсутствует воля к жизни. Серафиму с его духовным конформизмом везде хорошо, может быть, даже в аду. В общем, вынашивать план избавления Василий вынужден был в одиночку.
Не зря, наверное, в народе говорят, что Бог любит троицу. Первые две попытки к бегству закончились позорной поимкой и жестокой экзекуцией, руководил которой сам князь. Василий терпел и копил опыт. Да и кожа на спине и чуть ниже после обильных экзекуций (побиения плетьми) упорно нарастала. Как ведь русские люди частенько заклинают: нас бебут, а мы крепчаем. К третьей попытке Василий знал все горные перевалы и местные обычаи, умел более-менее понимать по-горски и знал: четвертого раза не будет, ибо Аслан дал слово вольного сына гор, что лично отрежет отступнику яйца. Василий, избавившись от кандалов при помощи похищенного кинжала, умело переделанного в ножовку, довершил подкоп, не побоялся броситься в горный поток - и был спасен. Только отвага способна творить чудеса.
В общей сложности, в рабстве ему пробыть довелось чуть меньше двух лет. За этот срок он вполне окреп морально и понял: не суйся в места, где царят средневековые нравы! А это у нас не только Кавказ. Юноша и непротивленец так и остались в горном ауле. Василий, впервые после долгого перерыва попав в город (в предгорьях Кавказского хребта), пошел в милицию (она в ту пору полицией еще не стала). Объяснил, что так и так - томятся два хороших человека в заточении, это ведь преступление и беспредел. Его выслушали. И отправили в тюрьму - до выяснения личности.
Недели через две после этого самого "выяснения" Василия погрузили в собачник и повезли в горы. Василий уже стреляный воробей: сразу понял, что менты продали его в рабство. Ну н-е-е-ет! У него уже такой опыт и развитой инстинкт самосохранения, что мама не горюй! Попросившись до ветру, животновод ловко растворился в кустах, оставив ментов (или бандюг - кто ж их сейчас разберет...) с носом.
Теперь он уже двигался на Север. Устав, приболев, нанялся Василий трудником в один не шибко именитый монастырь - перезимовать. Он многому от апологета Божьей воли Серафима научился, в частности - красиво складывать духовные слова. Это нетрудно, кстати - надо только говорить в меру туманно - и то, что хотят от тебя слышать. Стали приходить к нему люди, за советом и добрым словом. Мы ведь в большинстве своем как устроены: нам посох подавай в жизни, желательно - зрячий. Своей-то головой думать не приучены, проще положиться на мнение авторитета. Потом, если что-то в жизни не получится, можно оправдаться: "Это не я, не я неверной дорожкой пошел! Меня направили, не мы такие - жизнь такая сволочная..."
Как раз авторитетом Василий и стал. Одно дело, советуются с тобою свои, трудники. Но ведь поперлись в общежительный барак и послушники, и даже ортодоксальные старухи. Особо Василий не утруждался, он нутром своим, обнаженным болезнею и страданиями, чувствовал, что слова утешения или наставления не он произносит, а кто-то другой; сам он лишь языком шевелит да нагнетает в голосовые связки воздух. Чувство, кстати, противоречивое - ведь ты обретаешь некоторую власть над людьми, которые тебе доверяют порой даже самое сокровенное. Это же вариант медных труб - не всякий в силах такое вынести. Василий выносил. Хотя трудно было, время от времени подмывало высказать что-нибудь эдакое: "Что ж ты, дубина стоеросовая, своей-то тыквой не петришь, ведь ты зависим от воли какого чужого тебе дядьки!" Но всякий раз сдерживал себя, хотя и с трудом неимоверным.
Отцы святые не приветствовали необычное явление подъема авторитета какого-то там приблудного мужичка. Институт Церкви - структура жесткая, как и все разумные человеческие устроения. Здесь, конечно, сыграла роль банальная зависть, которая суть есть основа всякого зла. В обители есть свои старцы, у которых духовные дети и прочая. Но даже правоверные воцерковленные християне в какого-то бодуна идут к обычному, неизвестно откуда взявшемуся труднику! Не иначе как прелесть на нем, иными словами говоря, диавольский знак. Вводит во искушение мирян и братию, подрывает устои.
Короче говоря, сдали Василия в органы. Продержав странника с неделю в городском тюремном замке, милицейское начальство его все же выпустило: дядька хороший, добропорядочный ничего такого не свершил. А то, что он бомж без документов... Щас столько таких маргиналов по Руси шмондыляют! Пусть сам пропитание себе ищут, а на казенной хавке и в тепле настоящие подлинные злодеи посидят, тем паче нет у нас закона возбраняющего бомжевание. Добрый, короче оказался милицейский командир. Только предписание дал: валить из региона поскорее - от греха.
Да, сложно странствовать по земле русской. Но, согласитесь, интересно. Вон, пролетарский писатель Максим Горький сколько понаскитался. А потом книг-то понаписал! И сплошь все правда голимая, по душе скрежещущая. Возмутилася душа Алексея Максимовича, и призвал он справедливость в лице гордо реющего буревестника. Но в лице морской птицы подвалили большевики - и тут началось... построение светлого коммунистического будущего. Опомнился пролетарский писатель, сидячи на своем Капри, да поздно было. Демонов призвать ума не надо. А вот выпроводить... они обычно уходят сами, забрав ровно четверть душ. Это даже в Апокалипсисе прописано. Так-то...
Василий вернулся в Калач и документы-то откопал. Оказалось, действительно непросто в нашем царстве-государстве существовать без ксивы. С той поры он - в неспешном движении в направлении "куда Господь направит". А пути Егойные неисповедимы... Если строго сказать, кой-чего Василий у кавказского отшельника Серафима все же перенял.
...На пятый вечер старик принес наконец радостные вести. Есть адрес Ириной кровной матери. Ее Зовут Ольга, фамилия - Малышева, а когда писала отказ от Иры в роддоме, проживала она в областном центре. Да, город большой, населения чуть не полмиллиона, но ведь ищущий всегда найдет. Стремиться не грех, а кривая да выведет.


Кривая

- Шол ты, дед. К лешему. А с этой… мы разберемся. Как-нибудь.
- Сынок, а, может...
- Ничего не может. У нас ориентировка. Не на тебя. На нее. - Младший лейтенант выглядел усталым - наверное, конец смены. - Ну, не стой, не канючь. И без тебя забот полон рот...
Повязали Василия с Ириной на обочине трассы местного значения. Вообще старик предпочитает идти проселками - и мягче, и спокойнее - но тут разверзлись небеса, пути-перепутья превратились в обычные осенние хляби. Вот и вышли... себе на злоключение. Остановился ментовский "Форд", и правоохранители потребовали предъявить документы. С Василием все чисто, а Ирина ксива осталась в халупе, в поселке Лесном. Да и наверняка ее уже и конфисковали. Там, на обочине дед почти что "отмазал" спутницу, сказал ментам: "Сыночки, веду, вот, внучку к целительнице, вишь, болезная она у меня..." А Ирка возьми - да брякни:
- Чё за дела, офицер? Согласно конституции эр эф я должна бережно относиться к удостоверению гражданина...
Взыграло в ней прежнее, блатное. А полицаи не любят, когда права-то качают. Сиди себе в своей норке тише воды - ниже травы, тихонечко подворовывай, твори мелкие мерзости - ничего тебе не будет. По крайней мере, в этой жизни. А вякнул - изволь ответить за базар.
Обезьянник захлопнулся. Ира осталась в клетке, старика грубо вытолкали из отделения.
- Деду-у-уля, пропаду-у-у! - успела малодушно проскулить женщина.
- Ать! - услышала она тонкий голос. Что дед сказал на самом деле, она не разобрала.
Близилась ночь, которую Ирина должна была просидеть под замком. Впервые, между прочим, в своей жизни. Внутри нее колотилась какая-то странная энергия; не было ни злобы, ни отчаяния, ни страха. Эх, если б щас на волю! Да она бы горы свернула!..
Оставшись одна в вонючем околотке, Ира вспомнила книжку, которую она проглотила в больнице: Дюма, "Граф Монте-Кристо". Серега подсуропил... Что там главное надо делать, если тебя свободы лишили... ага: не впадать в уныние. Выход всегда есть - и не только, кстати, один. Эдмон Дантес, настоящий благородный герой, и.... Господи, а не он ли завалил нашего Пушкина?! Как все сложно, непонятно... Вообще-то морально Ира уже готова к Шахову (это ближайшая к родному городу женская зона), в конце концов, и это можно пережить. Главное - не терять воли к победе. И однажды она обязательно воссоединится с Данилкой. Только, она уже будет совсем-совсем другим человеком. Она искупит грех.
Ночью Иру пытался домогаться дежурный полиционер. Но ведь, как обычно говорится: сучка не захочет - кобель не вскочит. Мент попался вспыльчивый, шипел, что загнобит. Но даже у Дюма-отца сказано, что не надо верить, бояться и просить.
Несмотря на бессонную ночь. Ира утром чувствовала себя бодро. Она готова была идти на любое испытание. В камеру зашел толстый полицейский, целый подполковник. Долго и с любопытством рассматривал пленницу. Изрек:
- Иди уж... инвалид. Свободна.
На улице ее ждал дед и... Сергей. Ира бросилась к Василию, обняла. На Серегу посмотрела зло, враждебно:
- Дедуль... зачем он?
- Радость моя, этот человек много сделал ради тебя. Если бы не Сергей, куковать бы тебе...
- Где сын? - обратилась она к однокласснику.
- За него не беспокойся. С ним все хорошо. - Обиженно ответил Серега.
- А с какого бодуна я должна тебе верить?
- Ира, Ира... - Умиротворяюще встрял Василий. - Данилка сейчас в надежных руках. Он любит тебя так же, как и ты. А, может, и более тебя. Но нам надо идти.
- Куда?
- Ты забыла... у нас ведь есть цель.
- Не знаю теперь, дедуль... есть ли смысл?
- Как не быть. Он в том, что поставленной цели надо всегда добиваться. Если, конечно, по твоему убеждению цель – святая. Без стремленья ты кимвал звенящий. Прощайтесь, что ль.
Ира, стоя рядом с дедом, брезгливо произнесла в Серегину сторону:
- Может, и увидимся. А все равно не прощу.
- И не надо. - Неожиданно уверенно и твердо ответил Сергей. - Еще неизвестно, кто, у кого и за что должен просить прощения.
- Вот и поговорили. - Ироничным тоном произнес Василий. - Обменялись... любезностями. Ну, пока, муж-чинка - бывай здоров и весел.
Дед пожал Сергееву руку, повернулся и пошел. Ира молча увязалась за ним. Отойдя шагов тридцать обернулась - и... встретилась взглядом с глазами Сергея. Так получилось, что мужчина и женщина обернулись синхронно - как по приказу. Хватило одной-двух секунд - и скоро пара странников и дядька продолжили взаимное удаление. Сергей шел и думал: "Странно... вот, не знал бы Ирку, подумал бы: какая-то убогая нищая на пару со старым козлом. Отвратная в общем-то компашка, такие по церковным праздникам на паперти шакалят..."
Ирины мысли были таковы: "Надо же, как меня жизнь обломала-то: покорна теперь любому повороту судьбы. А вот, интересно... дедуля вообще состоятелен как самец? Тьфу - какая хрень в голову лезет..."
Дед размышлял об ином: "Дети, дети... на пустом месте придумывают на свою жопу приключений. После сокрушаются: ах, такой я весь несчастный - жизнь не удалась! Недотепы".






















В ЯБЛОЧКО


Мы молоды и верим в рай —
И гонимся и вслед и вдаль
За слабо брезжущим виденьем.
Постой же! Нет его! угасло! —
Обмануты, утомлены.
И что ж с тех пор? — Мы мудры стали,
Ногой отмерили пять стоп,
Соорудили темный гроб
И в нем живых себя заклали.

Александр Грибоедов


Завалил

Труднее всего было то, что затекали ноги и болели ягодицы. С пяти вечера Слава торчит на своем номере, в грубо сколоченной будке в кроне дуба, а между тем овсы уже накрылись мглою. Как и учили, Слава с отвращением пожевывал сосновые иголки. Хорошо, он курить бросил, а то бы от желания курить вообще бы... с катушек соскочил. Прохор сказал, медведь выходит ближе к закату. Закат вроде бы уже случился, а хозяина этого гадского леса (ух, как Слава уже его ненавидел!) нет и нет. Задерживается, скотина – прям как Путин.
Впрочем, накатило какое-то радостное облегчение: значит, на сегодня отбой, всех соберут с номеров - и на заимку. А там водочка, огурчики, сало. Весело, шумно, полный релакс. Все как положено: русская охота. Егерь, "классический" бородатый охотник Прохор, когда обучал обращению с оружием и правилам поведения на овсах, сказал: "Завидую тебе, Вячеслав Евгеньевич! Ты целочка еще, а целкам везет. Косолапый твой, бля буду!" Видимо, сглазил лесной гуру Прошка.
Слава на охоту поехал не только потому что мужики позвали, но и ради разнообразия впечатлений. Зовут во всякие увеселительные предприятия, но он не каждой бочке затычка. Вроде, все в жизни испытал, попробовал. А еще никого не убил или хотя бы не поучаствовал в убийстве. Рыбу ловил - даже из подводного ружья подстреливал. А вот зверя пока что не брал. Чем Уткин хуже того же Путина Владимира Владимирыча, который тоже того... всем хочет успеть порулить и потеребить. Нормальная для альфа-самца потребность: испытать весь спектр мужских ощущений.
Уже несколько лет Славу донимает чувство, название которому он узнал лишь недавно: буржуазная тоска. Вроде, все есть - а чего-то не хватает. Эдакая сытость без насыщения... как там в святых книгах: "и будешь ты иметь все богатства мира, но, если..." Ах, да: там же про то, что все хреново, коли у тебя нет любви. Уткин давно не читал книг, старые впечатления о прочитанном истерлись - все путается. Кажется, так говорил кто-то из апостолов: про тварь дрожащую и кимвал звенящий. А все же клево, что здесь, на лабазе много мыслей в голове понеслись. Это ж тоже любовь: к познанию, что ли.
Вот, сидит сейчас солидный мужик Вячеслав Евгеньевич Уткин на дереве как Винни-Пух, и надеется, что ему повезет: мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенки поет, и – бац! – выйдет на него. Палить надо вроде как в голову, но... темно ж, подит-ка, разбери, где башка, а где жопа. Под воду ночью, к примеру, не погружаются. Одно время он увлекался дайвингом, даже прошел обучение в клубе, получил сертификат. Но в Средней полосе в мутной холодной водичке не наплаваешься, а Красное или Эгейское моря далеко. Денег не жалко - время теряешь, опять же, климат не тот. Да и атмосфера иная, нерусская. А Слава любит по-нашему: чтобы в простоте и без заморочек.
Увлекся пару лет назад художественной фотографией. Купил дорогущую зеркалку, набор объективов. Прошел индивидуальный курс у маститого фотохудожника. Смотался в фототур в Венецию - тоже под руководством фотомастера. Себе даже персональную выставку сделал, за рекламу бабла отвалив (а как теперь без нее). А стал публиковать свои фотки в Интернете - отклики типовые: "унылое говно". И уже не прокатывает, когда коллеги, глядя на фотоработы шефа, цокая языками, восклицают: "Вячеслав Евгеньевич, да это шедевр!" Попробовал бы сказать по-другому, лизоблюд.
Нет - ни от дайвинга, ни от фотографии Слава не отступает. Он не из таких, кто бросает дело на полпути - негоже признаваться, что за интересное и модное дело принялся зря. Но как-то лениво стало, драйва (от сына модное словечко перенял...) нет. Вот, хочется самовыразиться - и все тут. Отчего эта "буржуазная тоска": на заре карьеры ты работаешь, реально пашешь на капитал и авторитет, и наступает момент, когда капитал и авторитет уже работают сами по себе - и на тебя. Это как запуск и отладка механизма. Динамо крутится – ты отдыхаешь. Образуется временной лаг, иначе говоря, время для досуга.
Пустоту надо чем-то заполнять. Любовницы? Нет - Слава приверженец крепкой семьи и христианского уклада. Жена, Лена, человек хороший, сына Андрюшку воспитали достойным парнем, сейчас он студент, неплохо, кстати, учится. Уже девушку домой приводит - самостоятельный взрослый человек. Время заняться собой и расширять жизненный опыт? Случайные игры не в счет - бывает, шлюх подгоняют в интересах бизнеса. Психостимуляторы, подпольные казино... есть у Славы приятели, которые подсели. Жалко на них смотреть, они рабы своих зависимостей, а практически - живые трупы. Ну, хорошо: в жизни многого не попробовал и не испытал - потому что не имел возможности и средств. А, значит, бедность (относительная) защитила от многих искушений. Есть еще спорт - фитнес, плавание. Слава старается не пропускать тренировок, у тренажеров потеет трижды в неделю. Но почему-то "большая трудовая мозоль", то бишь, увесистый момон, от этого не рассасывается. А зеркальная болезнь - то есть, это когда достоинство свое только в зеркале можешь разглядеть - только развивается, причем, неуклонно. Врачи говорят: жрать надо меньше. А еда - к тому же нормальное средство для снятия стресса. Ну, не водкой же снимать, черт подери! Хотя, бывает, что и ей.
В лесу тихо-тихо. Прошка говорил, тишина обманчива, ибо косолапый подходит бесшумно. Да-а-а... а ведь неплохое все же дело - охота. Ты можешь сделать паузу, просто - задуматься. Вот, дорос ты, Уткин, до зама главы управы по ЖКХ. Наверху тебя ценят, ибо ты требовательный и дотошный. И закрывают глаза на твои бизнес-игрища. То, что две управляющие компании, записанные на родственников, на самом деле управляются тобой - это никого не колышет. Ведь, главное - они порядок в районе обеспечивают. Что закупки идут через откаты и левые фирмы... ну ведь, закупаем же. И благоустраиваем. Изредка некоторые неуравновешенные граждане пишут в органы пасквили: что, мол, ворует ЖКХ, обманывает и жульничает. Начальник райотдела по экономическим преступлением не один раз показывал эти доносы. Мерзкие бумажки, большинство из них - происки конкурентов. С ментами и прокурорскими Слава по-свойски разбирается - это же система. Главное ведь, дело делается - и даже очень неплохо. В прошлом году район по благоустройству занял второе место.
Слава понимает, что и подчиненные всех уровней имеют моржу. Рука человека так устроена, что гнется в одну сторону - к себе. Он тщательно следит за уровнем воровства (везде у него свои люди, которые докладывают), и если человек обнаглел и стал брать по слишком уж крупному, разговор с ним короткий: досвидос. Коли у тебя сорвало кран и ты забыл о тех, для кого работаешь (то есть, о нуждах народонаселения), значит, не место тебе в системе. Например, Слава не приемлет такой тип благоустройства детских площадок, когда игровые комплексы срываются и перевозятся на другую территорию, а тамошние горки и качели идут на первое место. Эдакая рокировка - беспредел. За такое яйца отрывают. А хитрые откаты - показатель все же интеллекта. Таких специалистов, которые воруют с умом и по-божески, надо ценить и воспитывать. Этих уберешь - придет неизвестно кто. Уткин - хозяин, вот правильное слово. В этой стране без пахана вообще никак - иначе бардак и коллапс, а то и оранжевая революция.
Слава знает толк во всей этой административной херне. Тут что главное: не выбивайся из общей струи и следи да движениями рук вышестоящих руководителей. Всякого рода чинуш на Уткинском веку столько сменилось! Одни наворовывали - и валили из Рашки. Иные проявляли самодурство - и, будучи практически честными, попадались на самоуправстве и превышении должностных полномочий. Кой-кто и сел. Но не крупная рыбешка, тек - плотва. А Уткин, извиняюсь за каламбур, на плаву. Потому что меру знает. Еще античные греки говорили, что мера - основа всего.
Он в молодости мечтал стать инженером-конструктором или на крайний случай институтским преподавателем. Потому и поступил в политех. С третьего раза, между прочим – сотни раз перегрызя гранит знаний. В армию сходил, так сказать, исполнил долг. Ну, это при советской власти было, когда слово "инженер" звучало гордо. Успел даже в партию вступить, в смысле - коммунистическую. Партбилет до сих пор хранит яко реликвию. Ну, не получилось влиться в ряды технической интеллигенции. Однако, нашел себя Уткин на иной стезе - эдаком стыке административной работы и бизнеса.
А что касаемо партий - Слава теперь нос по ветру держит, всегда близок к партии власти. Сейчас вот - к "Единой России". Там, кстати, нормальные люди, по сути своей - те же коммунисты. Да, система, может, и поменялась (хотя и не факт), а в головах сидит все то же советское чинопочитание. Но разве это плохо? Вот, в основе армейского устава та же фигня, в смысле, беспрекословное подчинение. Без этой фигни армия - сборище бандитов. Се истина, а не игрища дерьмократов. Скажут вступать в "Народный фронт" - Уткин вступит. Потому что порядок - истинная Славина религия.
...Заверещали птицы, засуетились. Слава помнил Прошкины слова: "Косолапый себя явит через птиц. Дрозды, зырянки начнут свое "дыр-дыр", засуетятся - первый признак медведя..." Слава всматривался в сумерки - но ничего не замечал. Ему казалось, сердце его бьется на весь лес, и хозяин, наверное, слышит. А как медведь заметит его и полезет на дуб? Говорят, он мастак лазить-то... Слава невольно пощупал вспотевшими ладонями жерди - крепкие ли.
И тут - шорох! Едва различимая тень выделилась из леса и стала двигаться по овсяному наделу. "Главное - не торопись. Цель надо подпустить ближе. Овес для мишки как наркотик. Он отъестся, расслабится - будет кататься, удовольствие, значит, получать. Тут ты его, Вячеслав Евгенич, и..." Слава приготовил карабин, положил на курок палец. Ч-чорт - ни хрена не видать. Куда, бляха-муха, целиться-то?
Тень остановилась. Кажется, медведь встал на задние лапы, вслушивается. Или внюхивается. Слава слышал, у медведя стоймя - угрожающая поза. Неужто почуял чего? А ведь мужики засмеют, коли он упустит такую удачу. Прошка говорил, мишки на месте не стоят, чтобы подстрелить, надобна сноровка. Как выцелить-то? Ну, бог не выдаст - свинья не съест! Надо бить посередине, чтобы наверняка. Косолапый дернулся - и зашагал обратно, в сторону леса. Эх, блин - прошляпил! Слава прицелился чуть впереди хода тени - и дернул курок в момент, когда мишень только-только должна была войти в точку, куда Уткин стрелял. Дом-м-м-м-м... После часов тишины выстрел ударил по перепонкам, будто истребитель в пяти метрах преодолел звуковой барьер. Уши заложило, только противный звон в голове. Резко запахло горелым порохом.
Объективно говоря, вся цепь событий начиная от появления тени и до выстрела вместилась в секунд в десять-двенадцать. Славе показалось, прошло минут двадцать, никак не меньше. Он высунулся из лабаза и осторожно всмотрелся. Кажись, попал.
"Нельзя к раненому зверю подходить сразу, убедись, Вячеслав Евгенич, что он исдох. Раненый зверюга в тыщу раз страшнее здорового.  Дыхание мишкино слышно, а если дышит – значит, в любой момент вскочит – и тебе кирдык. Добивай в голову - чтобы наверняка. Хрен с ней, со шкурой - вопрос стоит о твоей жизни. Это поединок - и победить должен ты".
Спустившись с дуба, держа ствол наготове, Слава осторожно зашагал в сторону зверя. Было тихо (так заложило уши) и совсем темно. Но в белых овсах черная туша была отчетливо видна. Оставалось шагов пять. Слава остановился, пытаясь разобрать: жив или как. И тут до него донеслось - с той стороны поля:
- Ну, что, Вячеслав Евгенич, завалил?
- Да, вроде бы... - Скорее себе самому сказал Слава.
И в этот момент туша шевельнулась. Слава, памятуя об опасности, вскинул карабин и выстрелил – три раза. Это был весь его боезапас, а перезарядить он был не в состоянии, ибо шибко нервничал. К нему подбежали Тимоха и еще двое охотников:
- Ну, что, Евгенич, с почином тебя. Теперь ты уже не целка. Давай смотреть, что за монстр.
 Врубили фонари - сразу два. И, как пишут в плохих романах, обомлели.


Гон

В помятых овсах, в луже крови лежал человек.
- Вот, бля, - выругался Тимоха. - это не косолапый...
Славу начала бить нервная дрожь. Он произнес:
- Какая-то ошибка. П-п-прикол?
Набежали охотники со всех номеров. Обступили тело. Никто не решался подходить. Егерь сказал:
- Врачи есть?
Таковых не было. Все сплошь чиновники да предприниматели. Наконец, кто-то взял руку лежащего. Ощупал шею, вынес вердикт:
- Готов. Царствие небесное. Посветите на лицо.
Все увидели: это судья, Николай Васильевич Потапов. Он стоял на номере через одного от Славы. Судья такой же чайник, как и Уткин, на медвежьей охоте впервые. Видимо, первым не вынес ожидания, спустился с лабаза - и пошел... себе на погибель. Сказано ведь было: ждать приказа егеря. Вот, лох-то.
Все стояли в оцепенении и не знали, что предпринять. Мысленно народ уже находился на заимке и многие уже подготовили занятные тосты и анекдоты. А тут - такое.
- Это же несчастный случай, несчастный случай... - Лебезил Уткин.
- Несчастный, говоришь... - Ехидно высказался Бурков, начальник пенсионного отдела, его Слава неплохо знает. - Зачем добивал, Вячеслав?
- Так это, как это... - Пытался оправдаться Уткин. - Я же... испугался.
- Вот, что... - Изрек Тимоха. - Евгенич, я тут типа главный. По охоте. Согласно инструкции я обязан тебя задержать и доставить. Куда положено. Но даю тебе шанс, все-таки, ты уважаемый человек и все такое. Ты иди с Богом. А ствол-то оставь. Ну?
Тимоха - хитрый мужик. Он знает, что Уткин не имеет охотничьего билета и де-юре вся ответственность лежит на человеке, давшем Славе ружье. То бишь, на нем - на Тимохе. Позже следователям он скажет, что гражданин Уткин, введя всех в заблуждение, завладел оружием и использовал его... по назначению. Тогда у егеря есть шансы отмазаться. А те мужики, что здесь, наверняка будут путаться в показаниях и в конце концов настолько запутают следствие, что напросится вывод: Уткин испугал людей и убежал. Может, он сводил счеты с судьей - или что-нибудь в этом роде. Главное, егерь в этой версии как бы в стороне. Убийство судьи - дело резонансное. Тимоха наверняка пострадает, но стрелки все же полезно перевести.
Слава безвольно передал карабин:
- И что теперь?
- Иди. От греха...
- Куда?
- А все равно, главное, откуда.
- А, может он... жив?
- Может. Но это уже не твоя забота.
Слава пожалел, что отдал карабин. У него был бы шанс застрелиться.
- Ну, мужики... как-то, что ли, глупо все.
- Пшол отсюда.
И Слава, ломая овес, пошел. Не оглядываясь.
Вообще Уткин обладает средствами, чтобы купить виллу в Испании или на Кипре. Соскочил бы, переселился с семьею за кордон - к цивилизации. Но все думалось: а что я без России, кому я там нужен, нафига менять такую отлаженную жизнь? Некоторые из Рашки свалили. Приезжают изредка, нажираются водки и плачутся: "С-с-слава, там спокойно все размеренно. Порядок, чистота. Но там ничего не происходит. Понимаешь: ни-че-го! Тос-с-ска..." Это "ничего" и удерживало. Слава много раз бывал в разных странах и гипотетически выбирал место для ПМЖ. И в Греции хорошо, и в Италии, и даже в Чехии. Но всякий раз он представлял: ну, два месяца, полгода... а после он просто загнется от всего этого правильного гламура. Всякий раз после туристического путешествия или загранкомандировки Слава испытывал ощущение, что его на неделю, на две выпустили из дурдома на каникулы, и он туда же вернулся. Но это родной дурдом, к которому он в общем-то привык. Да, в Рашке все неправильно. Зато – нескучно.
До сегодняшнего вечера можно было сказать, что жизнь Уткина удалась. Квартира в престижном районе, дача эдак в два с половиной этажа, тачка не хуже чем у других. Все как положено. Дачной жизни вот только Уткин не любит - тоска. А сидеть на фазенде, за двухметровым забором - оно, может, было бы полезнее. По крайней мере, вероятность найти на задницу приключений минимальна. Но ведь охота - скорее церемониальное действо: на ней образуются устойчивые дружественные связи и тебя вроде как держат за своего парня, которого надо поддержать и в случае чего выручить. Вот - выручили... с-с-скоты. Система просто выплюнула человека - и все тут. Егерь отмазался, а все эти «друзья» молчали. Коз-лы. В детстве Слава слышал: не довольство, а охота человека тешит. Хотел испытать на своей шкуре. Вот, испытал... на чужой.
И что делать: идти и сдаться? Тогда зачем уходил, когда мужики погнали? Сбежал – значит, виновен. К тому же... но разве Слава виноват? Просто, стечение ряда нелепых обстоятельств, приведших к трагедии. Но кому это теперь докажешь. Даже жене не позвонишь: все охотники оставили мобилы на заимке - чтоб, значит, ни у кого невовремя гудок не заиграл.
В самом конце августа ночи холодные, и Слава почувствовал, что замерзает. Наконец, удалось взять себя в руки и взвесить здравую мысль: а куда его, собственно, несет? Та-а-ак... где-то найти телефон и позвонить - в первую руку юристу, Павлу Сергеевичу, который давно и успешно прикрывает уткинскую жопу... то есть, его бизнес. Значит - искать населенный пункт. Они охотились в довольно глухом месте, в самом отдаленном районе области. Но, кажется, где-то на востоке есть крупный поселок, бывший леспромхоз. Время около полуночи, тьма-тьмущая, а сквозь кроны звезд не разглядишь, чтобы сориентироваться по Полярной. А может... вернуться? В конце концов, семь бед - один ответ. Юрист отмажет, Пал Сергеич - волчара опытный. Да!
Слава повернул назад. И сразу же уткнулся во что-то теплое, тяжело дышащее. Во тьме ничего не разобрать, но противная вонь не дала ошибиться: медведь! Неужто шел по стопам?! Кажется, Слава видел горящие возбуждением глаза, оскал желтых зубов. Он как-то бабски пнул нечто мягкое, податливое ногой и побежал, не чуя ног. Казалось, ноги вязнут в трясине и он не двигается. А между тем, Славу вынесло на поляну. Раздался угрожающий рык. В Славе вдруг включилось рассудство, победившее панику. Он вспомнил импровизированные лекции Тимохи: "От косолапого не убежишь, он быстрее человека. И бежать не надо - он подумает, ты жертва. Кричи что есть мочи, создавай шумовые эффекты, покажи, что ты не боишься зверя и равен ему. А сдрейфишь, побежишь - тебе, блин, пипец..."
Слава остановился и обернулся. Преследовавший его мишка (кстати, не такой и большой - на четырех лапах только по пояс Уткину) тоже затормозил. Какое-то время они стояли метрах в пяти друг от друга. После лесной чащи казалось, что на поляне светло, а ведь ее освещали разве что звезды. И вот хозяин леса вскочил на задние лапы и угрожающе зарычал. Слава, повинуясь своему поистине звериному инстинкту, приподнял руки, и, пародируя косолапого, тоже рыкнул. И вдруг он рванулся вперед. Психическая атака возымела действие: косолапый опустился на четыре конечности, развернулся - и бросился убегать. Слава не помнит, сколько он бежал за медведем. Издавая жуткие крики человека каменного века, он гнался за косолапым, пока не почувствовал, что уже не хватает дыхалки. Уткин буквально летел - и ноги его несли сами, будто в них автономный моторчик.
Это была маленькая победа человека в поединке с дикой природой.


Чечены

- ...Сложная ситуация, Старик. Оставление места происшествия - это ведь, сам понимаешь...
- Но Паша, ты мне веришь, что я не виновен?
- Я-то, может, и верю, а вот - они... Слушай, Слав. У тебя по большому счету один вариант: явка с повинной. В конце концов, на суде шансы у нас будут. Исходя из обстоятельств, правда, предварительного заключения уже не избежать, учти. По-дружески скажу, есть второй вариант: идти против закона. Сейчас ты в бегах, и, если есть где укрыться, можешь продолжать. Слушай, старик...
- Что?
- Я уже навел справки. Помнишь дело Питалева?
- Это жековского начальника?
- Да. Из твоего района. Так вот, судил его Потапов. Как ты помнишь, Питалев получил условный срок.
- К чему ты все это...
- А к тому, старик, что ты по делу фактически был потерпевшей стороной, ведь Питалев обокрал твою лавочку.
- Да там, кажется, сколько-то кровельного железа умыкнули - всего и делов-то.
- Всего, не всего... Вячеслав, ты же не думаешь, что они на все закрывают глаза?
- Кто - они?
- Послушай, не включай дурака - на следствии включишь. Они - это правоохранительные органы. У них все твои ходы записаны. Такие крупные рыбы как ты мимо сетей не проплывают. Ясно, что Питалев отмазался, дал на лапу. А ущерб тебе не возместили.
- Паш, ты меня уже замотал. Короче.
- Короче, в твоих действиях могут найти злой умысел. Ты мстил судье. Куда короче?
- Вот, с-суки...
- Это - да. Слушай меня внимательно, старик. Я коротко, как ты просишь. Только договоримся, что ты мне не звонил и базара между нами не было. А?
- Ну?
- А вот и ну. Иди на дно. Ты пропал - и все. Не пробуй меня найти, не пытайся связаться с семьей - возможно, их телефоны уже на прослушке. Я Алене твоей позвоню, все скажу. Сделай паузу, хотя бы на полгода. А там - как карты лягут. Понял?
- И все?
- А что ты хотел? Пока, старик...
И юрист бросил трубку. Не любит Слава этого запанибратского "старик". И вообще юристов не переваривает - скользкое отродье. Должен же понимать, гавнюк, что надо человеку хотя бы в бытовом плане помочь, а этот Паша сделал вид, что типа хата с краю - ничего на знает. А ведь бабло когда-то брал, и немалое - за то, что прикрывал не слишком законный уткинский бизнес.
- Вот гнида продажная! - Зло выругался Вячеслав.
- Эй, зачем так про человека... - Умиротворяюще произнес Асламбек.
С юристом, Павлом Сергеевичем, Уткин связался из "чеченского" поселка. Занесла вот... нечистая. Асламбек - лесник. Это бывший леспромхозовский поселок некогда был шумным, а теперь - три четверти домов пустуют. А в четверти живут чеченские семьи. Поселок в народе уже и называют "чеченским", и заходить в эту своеобразную "маленькую Ичкерию" остерегаются даже менты. Слава вот - решился. Сказал: "Заблудился вот, надо своим позвонить..." Да, собственно, других вариантов у Славы и не было - кругом глухомань. Одному в комнате с телефоном ему остаться не дали, Асламбек разговор слышал. Надо теперь оправдываться. Слава не стал врать - выложил все как есть. Пожилой чечен мучительно размышлял, аж видны были движения мысли в его худом небритом лице (просто подергивались лицевые мышцы). Сказал:
- Наверно, думаешь, у нас тут государство в государстве. Но, как что случается, они ведь, следователи и опера, сразу к нам, с омоновцами - и зачищать. Уж измучились наши от этих шмонов. Думают, чеченец - значит, бандит. К полудню полиция уже будет здесь, это как пить дать. И спрятать мы тебя не можем. Если найдут - нам уже здесь не жить. Но пока ты мой гость - и я не смею тебе причинить зла. Можешь отдохнуть, жена тебя накормит мантами. Пошли...
Поселок имел видок, будто здесь лет пять проходила линия фронта. Дома как разбомбленные, но возле некоторых копошились женщины в черном, шла стирка сушилось белье. Мужчин не было видно.
- Все в лесу уже, валят, сучкуют... - Будто читая мысли Славы, произнес Асламбек. - А детей мы отвозим в школу, в село. Они же должны учиться.
Зашли в один из домов, внутри которого было светло и уютно. Молчаливая женщина накрыла стол, поставила посередине источающую пар кастрюлю. Хозяин предложил:
- Водки хочешь? Я не буду, у нас пост, священный месяц. И есть нам днем нельзя. А ты кушай - наедайся...
Слава наворачивал на полную катушку – зверски хотелось жрать - Асламбек рассказывал.
- Я же в советской армии служил. Был прапорщиком, на Украине, к нам, чеченцам и тогда плохо относились - не давали особо по карьерной лестнице идти. А все командировки в горячие точки - наши. Когда нас в Чечне первая война началась, уволился, вернулся на родину. В нашем селе боевиков не жаловали, мы, мужчины, дудаевцев, а потом масхадовцев к себе не пускали, старались покой наших семей оборонять. И с федералами не заладилось: они приходили и брали все что хотели: женщин, ценности, еду... И как-то мы пытались воспротивиться. Они к нам с зачисткой. Забрали десять мужчин. Позже мы узнали: их расстреляли. После этого многие из наших ушли в горы. Когда стала у нас свободная Ичкерия, вернулись. Кто-то к Масхадову и Басаеву ушел, кто-то на земле работал. Но тут вторая война. А мой тейп не в ладах с тейпом Кадыровых. Мы не кровники - но... в общем, хорошего нам не светило. Сначала я сюда переехал, потом еще несколько семей перетащил. Здесь спокойно...
Славу клонило на сон, но он старался крепиться. Неизвестно ведь, что от чеченов ждать. От выпивки отказался - вообще сморит. Эта "маленькая Ичкерия" производила впечатление какой-то временности - будто кочевники заселились перезимовать. А ведь когда-то здесь жили наши люди. Леспромхоз гремел на всю страну, тут даже пара героев соцтруда имелось. И куда все провалилось? Лес - вот он, его хватает. Между домов штабели напиленного леса, и все хвоя, толстенные бревна. Чечены его рубят продают, по слухам (а про этот чеченский поселок всякое говорят...) деньги с леса уходят на финансирование "лесных братьев", а здесь боевики типа как отдыхают, набираются сил.
Раньше Слава представлял: тут вооруженные отряды ходят, тренируются, проводят учебные стрельбы. Ну, вроде военной базы. А оказалось, все боевики на лесоповале. Если Асламбек не врет. Поди их, раскуси... басурман.
Слава чиновник опытный - знает, что все сказанное надо умножать или делить надвое, натрое, а то и на порядок. Люди обычно говорят не то, что есть, а то, что, по их мнению, должны о них думать. Этот закон касается не только чеченов, но и всех. Короче, надо быть осторожным. Да, позвонить юристу удалось, свой облом Слава получил. Значит, зависать не след, тем более что сам хозяин отправляет к лешему. Уткин, извинившись за беспокойство и поблагодарив за помощь, поспешил распрощаться.
Напоследок Асламбек сунул Славе полиэтиленовый пакет и наказал:
- Здесь тормозок. Понимаю, тебе сейчас непросто, ты как загнанный волк. Нас не бойся, из наших никто не выдаст. Тебя здесь не было - знай. Точнее, наши скажут, что видели мужчину похожего на тебя, но укажут в сторону противоположную той, куда ты уйдешь. Скажу по своему опыту: есть у тебя решимость - выкарабкаешься из любой ситуации. Из любой - исключений нет. Смалодушничаешь - тебе капец. Ты себе и представить не можешь, сколько пережил я. И ничего. Жив... пока. А выправится у тебя все - заезжай, гостем будешь. Жаль, в Чечню не могу тебя сейчас пригласить, а там хорошо. Красиво. Ну, бывай...
- Послушай, Асламбек... - Спросил вдруг Слава. - А ты - человека...
- Ты хочешь сказать, убивал ли я людей. Я военный человек, убивать была моя профессия. Чувствую, ты на самом деле хочешь спросить... про совесть.
- Ну, да.
- Это жизнь, Слава. А устроена она так, что расплачиваться придется за все грехи. Когда-нибудь. Аллах все видит и он всемилостив. Ты верь.
- Спасибо. Постараюсь.
- И про совесть. Мы часто путаем совесть со страхом. Ты боишься наказания, а это к совести отношения не имеет. То, чего ты боишься - всего лишь людское наказание. А у Всевышнего свой счет. Ты кого убил?
Славу передернуло от слова "убил". Впервые пришло осознание: ведь он и в самом деле обыкновенный убийца.
- Как кого... человека. Ну… случайно.
- Вот именно что случайно. У этого человека, верно, есть семья, близкие. Когда-нибудь придется посмотреть им в глаза.
- А ты - смотрел?
- Молодец, задал хороший вопрос. Думаешь, у нас, чеченцев, все по-особенному: кровная месть и все дела. Нет - у всех людей одно и то же: мы грешим и каемся. Да, бывало, я смотрел в глаза тех, кого убил. Такое случалось редко - но было.
- И что ты делал?
- Чаще всего, просил прощения. Ни разу не было так, что я убивал вне поединка. Но это же война, а на войне стреляешь - и не знаешь, в кого попадешь. Хотя, нет, соврал: однажды в Афгане я застрелил мальчика. Ему, наверное было не больше двенадцати. Мы ехали колонной мимо кишлака, он вылез из-за бугра - и наставил на нас ствол. Нас на броне было пятеро, и стреляли трое. Кто-то из нас попал. Посмотрели - а в руках у пацана обычная палка. Выбежали женщины, плакали, осыпали проклятиями. Наш переводчик им пытался объяснить, что пацанчик сам виноват. Я, помню, посмотрел в глаза матери, молодой таджички, наверное, моей ровесницы. У нас бывали случаи, когда маленькие засранцы палили из-за угла, и у нас уже реакция четкая: сразу - и на поражение. Это же инстинкт самосохранения. Так вот... ее ненавидящие глаза я вижу каждую ночь. Это тот ад, который я ношу с собой. Да, мне стыдно, что я тогда не попросил прощения. Но за это я отвечу перед Всевышним.
- А вдруг не ты попал в мальчика?
- Разве это важно?
- Да.
- Тебе виднее...


Переезд

Днем Слава отсыпался. На лесной поляне, в густой траве. День выдался пасмурный, но не дождливый и не холодный. Вспомнилось: сегодня же первое сентября, сын пошел учиться. Обычно вечером они собирались семьей в кафе и отмечали это дело. Традиция. Может быть, Андрюшка привел бы свою девушку. Сон был беспокойным, в голове крутилась всякая хрень - какая-то каша из мыслей и кошмаров. Проснулся ближе к вечеру. Башка разламывалась, хотя и не пил вовсе. Может быть, надо было. И куда тащиться? От себя-то не убежишь.
Слава приблизительно помнил, где должна быть железная дорога. У него есть родная сестра, Лида. Живет в городе Валуйки Белгородской области. Вышла замуж - уехала из отчего дома давным-давно. Муж был военным, а как ушел в отставку, поселился на Юге России. Отсюда Валуйки далеко, но других вариантов нет. Удобно, конечно, вернуться в свой город, там сесть на скорый поезд - и вперед... ту-ту... Жаль, паспорт дома остался. А права - с собой. Ах, да... своя машина! Она ведь сейчас на даче стоит, а это опять же в пригороде, в другом направлении от той жопы, в которую годил Уткин. И друзей-то у него нет надежных, которые наверняка выручат. Сдадут - и с превеликим удовольствием. Ч-чорт, вот дурак! Алене своей, жене все же надо было позвонить - зачем слушал этого хитропопова юриста? Щас с бы договорился с женой - и хотя бы был на колесах. Бабла бы с собой взял - волшебные бумажки способны творить чудеса. Там, где не работают деньги - вполне справляются очень большие деньги.
С сыном бы связаться, сказать все как на самом деле было. А то ведь ЭТИ такого небось нагородили! Если вообще хотя бы что-то сказали. Да, это вариант: затаиться у сеструхи, у них там частный дом. Пару раз Слава с семьей туда ездил, по прямой это восемьсот сорок километров. Муж у нее нормальный такой мужик, Борисом зовут. У него маленький бизнес: скупает мясо по деревням и на колбасные заводы отвозит. Правда, хохол, а украинцев Слава недолюбливает. Но не еврей же.
В пакете, кроме сытой чеченской еды, обнаружилась бутылка русской водки, под названием: "Праздничная". Праздничек, значит. Открывать Слава не стал, решил подождать темна - тогда ужо он сугреется. Шел долго, до заката, который в этот вечер выдался особенно кровавым: облачность снесло, солнце в открывшуюся прореху подсвечивало облака, и казалось, на небесах пролетарское полотнище. Подстегивало, что хорошо слышен был стук железных колес по стыкам рельсов; казалось, железка близко, но чащоба все тянулась и тянулась, и лесу не было конца. Уже в сумерках вышел таки на железнодорожную магистраль. Довольно трудно размышлял: к дому двигать или от дома? Решил-таки в пользу родных пенат - в чужом регионе он наверняка растеряется и вконец расклеится. Тащился вдоль линии с пяток километров, за это время мимо пронеслись два товарняка, и набрел на переезд. Такой, третьестепенный - с грунтовой дорогой и без шлагбаума. Рядом километровый столб с числом "916". Табличка испещрена черными точками, видно, кто-то пристреливал ружье. Неуютное, безлюдное место. Зато у переезда стояла будка, пустая, жуткая как гроб, а чуть вдали, в уютном садочке - избушка в два окна. И в них горел свет. Подумалось еще: и нахрена в этой дыре гроб, халупа? Прям царство Бабы-Яги. Тут, может, раз в год какая-нибудь сволочь проезжает. Или охотники тупорылые.
Слава придумал легенду: он грибник, заплутал вот, надо бы переночевать. Расплатится едой и водкой, если хозяева заерепенятся. Наверняка живет здесь старик, ну, может быть, старуха. С клюкой. Или сразу вдвоем. У входа конура, из нее выскочила собака - и, рвя цепь, истошно залаяла. Казалось, глаза рыжего пса налиты кровью. Уткину стало почему-то от этого легко, точнее, он знал, отчего такая глупая радость: старики сейчас пожалеют путника, им будет стыдно за то, что их шавка на привязи облаяла хорошего человека.
Дверь тяжело отворилась и в щель высунулась голова. Это была голова женщины. Хозяйка криком "Ша!" окстила собаку и та, скуля, скрылась в конуре. Правда, лязг цепи не прекращался, животное, видно, и там суетилось в возбуждении. Кажется, эта женщина моложе Славы. Каштановые волосы распушены, на плечах серый пуховый платок, глядит строго и недоверчиво. Уткин замялся от неожиданности и не знал, что сказать. Она сказала сама:
- Ну, и...
- Да вот... заплутал... - Заранее приготовленные слова Уткин забыл.
- И что?
- Идти некуда.
- Есть, куда. Вон, в той стороне через девять километров полустанок. В пять тридцать кукушка.
- Так ведь... ночь впереди.
- Ну и что? Вы же мужчина. Перетерпите как-нибудь.
Уткин не знал, что сказать. Железно говорит леди. Произнеся: "Ну, да...", Слава покорно улыбнулся и пошел. Действительно: а чего это он разнежился-то? Уж как-нибудь. И тут его осенило. Слава остановился, обернулся - и вскрикнул:
- Ой, спросить-то забыл... - Женщина не ушла в дом. Она стояла на пороге и смотрела на Уткина все так же напряженно и внимательно. - Кукушка-то в какую сторону?
- В город, конечно.
- О, как... а мне в другую. - Солгал Уткин. - В другую-то когда?
- Врешь ты все. - уверенно произнесла женщина. - Ну, ладно. Заходи. 
Женщину зовут Мария. Оказалось, живет одна. Она полновата, черты лица довольно грубые, крупные мужские руки, грудь кормилицы. В темных волосах много седины. Мария рассказывала:
- Муж два года назад ушел в лес и не вернулся. Милиция, лесники пробовали искать, но бестолку. Не знаю, как я теперь - вдова или как... Может, и сбежал. Нам трудно было горе-то нести, стыдно друг пред дружкой. Мы жили в Таджикистане, в городе Курган-Тюбе, если слышал. Надо было раньше бежать, когда еще был мир, но мы верили, что наши вояки, из двести первой, быстро придут и наведут порядок-то. Но они не пришли. Мы нормально там жили: муж был энергетиком, уважаемым человеком. Двое детей у нас... было. Мальчик и девочка. Вася и Даша. Когда поняли, что кранты, кой-какой скарб закидали в нашу "Ниву" и поехали в Душанбе. А на трассе нас остановили. Не знаю уж, вовчики или юрчики, но вооруженные до зубов. Нас выволокли, мужа избили до полусмерти, а меня потащили в кусты - насиловать. Старший, Васька на них с кулачками: "Не трогайте мамку, оставьте!" Один из этих... его и пристрелил. А заодно и Дашеньку. Когда все кончилось, я мужа-то привела в сознание. Мы похоронили детей у обочины - и пешком в Душанбе, через перевал. Там нам повезло: федералы приняли к себе на базу. Расследовать ничего не стали, там ведь тысячами убивали. И с оказией отправили нас с мужем в Россию. А кому мы здесь нужны? Мужа взяли путевым обходчиком, я вот, смотритель на переезде. Зато домик этот вот дали - на том и спасибо. Мы плохо с мужем жили, не справлялись с горем. Стыд его подтачивал - за то, что на трассе остановился тогда. Могли бы и проскочить. Уж не знаю, повесился муж, или сбежал... Господь ему судья.
Мария пригубила водки, совсем немного. Слава успел осушить больше половины бутылки "Праздничной". Но не пьянелось. Перед ним сидела сильная женщина, для которой то, что произошло с Уткиным - тьфу. Ну, случайно застрелил человека... Но ведь все нормально с семьей, никто ничего не отнял. Вот, что бы делал Уткин, если бы бандиты изнасиловали жену и убили сына? Ну, не повесился бы. Но все средства бы потратил, чтобы отомстить. Слава спросил:
- Но разве там... на небесах - те ублюдки не будут наказаны?
- Много раз думала об этом. Зачем вообще кого-то наказывать? К батюшке ходила, а он говорит: "Радуйся, мать, ибо твои дети в раю и они - ангелы, ибо спасены". Не слишком охотно в это верю. Потому что есть, может рай в небесах, но ад - он точно на земле. Мы с мужем оказались в земном аду. Не в смысле быта, здесь нам... то есть, мне неплохо живется. Безмятежно - это как минимум... - Мария эти слова почти кричала, ибо по железке громыхал товарняк. - А что еще нужно человеку кроме покоя. А?
- Ну, не знаю. - Крикнул Уткин. - Счастье, наверное!
- Счастье, говоришь. В твоих глазах иное написано. Колись, мужик - говори всю правду, что у тебя стряслось? Тут милиция днем приезжала: спрашивали, не видела ли я подозрительного мужчину. А ведь это они тебя имели в виду. А?
Слава все рассказал. Не стал юлить как перед стариком-чеченом. Мария налила себе треть стакана, молча выпила. Спросила:
- И что чувствуешь?
- Хорошего - ничего. Но... ты о чем?
- Ну, когда убиваешь - что чувствуешь?
- Я же не человека убивал.
- А есть разница?
- Не знаю.
- Я слышала, кто один раз смог убить, уже убивает как блины печет.
- Ты хочешь сказать, что если я убил - значит, патентованный убийца?
- Ничего я уже не хочу сказать спать давай...
...Утром, прощаясь, Слава обратился к Марии, напустя на себя солидность:
- Если выкарабкаюсь - приходи ко мне работать. Начальником участка поставлю, жилье найду. А?
- Тоже вариант. - Уверенно ответила женщина. - Только мне здесь лучше.
- Чем?
- Спокоем. Здесь я на месте. А там - не знаю. К тому же... а вдруг муж придет?
- Ну, маловероятно. К тому же ты не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Ты молодая, новую жизнь начать вполне можешь.
- А старую куда девать?
- Забыть.
- Как все легко-то у тебя. Раз - и стер. А ты сам - пробовал?
- Да. То есть, нет: не о том мы все говорим. Похоже, мне предстоит попробовать. Если выйдет - вернусь, скажу. В смысле, получилось ли.
- Ладно. Прощай.
Мария поцеловала Славу в губы - по-французски, с языком. Слава почувствовал, что ему это очень даже приятно.


Перепутье

Он стоял на перекрестке дорог и размышлял, какую выбрать. Поймал себя на чувстве, что доставляет удовольствие сам процесс выбора, а куда идти - в сущности неважно. Куда не направишь стопы - везде будет хреново. Дабы насладиться моментом, он лег в мокрую еще траву (роса не успела высохнуть) и подставил лицо скупому солнцу.
Минут через двадцать, наверное, он услышал чьи-то шаги. Разглядел мальчика лет десяти. Когда пацан поравнялся с ним, приподнялся, окликнул:
- Молодой человек, а вон та дорога куда ведет?
- В Куркино... - Неуверенно ответил ребенок. Он остановился и смотрел на Славу как смотрят в зоопарке на гамадрила.
- А-а-а... Хорошо.
- А вам - куда?
- Мне-то... В Куркино как раз и надо. А что это за Куркино такое?
- Странный вы. На что вам Куркино, если не знаете, что это такое?
- Да вот, странствую. Потому и странный. Хожу по земле русской, слоняюсь... типа вечный жид.
- И как? Ты везде пешком ходишь?
Тон обращения мальчика стал совершенно иным. Только что, это был испуганный маленький человечек (и впрямь - а вдруг это мужик какой-нибудь маньяк-убийца?..), теперь же ребенок обращался к Уткину как к равному себе, и даже чуточку надменно.
- Да. Хожу вот.
- А где ты ночуешь? Чем питаешься? Где деньги берешь? - мальчик проявлял искреннюю заинтересованность.
- Ночую где придется, ем то, что Бог пошлет, а деньги мне не нужны.
- Неужто так можно..
- Нельзя. Но на Руси многие так-то вот. Как псы неприкаянные.
- Ты - бомж?
- Не совсем. Я грешник. Вот, скажи: ты плохие поступки совершал?
- А кто их не совершает.
- И что ты делал?
- А что надо делать?
- Ну, там, прощения просить. Или каяться, что ли.
- А-а-а... Коли не попадался - не просил. Дурак я что ль?
- А как же - бог?
- То есть...
- Тебя разве родители не учили, что есть на небе бог, который все видит и от него не скроешься и ничего не утаишь.
- Ну, ты, дядя, даешь. Коли бог есть и он все видит - почему он позволяет одним людям убивать других людей?
- Хороший вопрос... как тебя зовут?
- А тебя?
- Меня - Слава.
- А я - Колька. Ну, и...
- По большому счету, я не знаю.
- А я - знаю. Бог не такой и всемогущий, как многие думают. Иногда он видит нас, а иногда - нет. Вот, когда он людей оставляет - тогда и творится все это...
- Кто же тебя этому научил, Николай?
-Сам допетрил. А чё - думаешь, не так?
- Черт его знает. Ну, а про дьявола ты слыхал?
- Ну, да. Но это не то, что в книжках написано. Нечистая сидит внутри каждого из нас. Вот, когда Бог отворачивается - она и приказывает нам делать нехорошее.
- Ты философ, Колька.
- Что такое - фелософ?
- Человек, который пытается все объяснить.
- Не. Дураки эти твои фелософы, С-слава.
- И почему?
- А потому что не объяснять надо, а понимать. Пусть учителя объясняют.
- Хорошо, а вот, ты скажи мне, Николай: что мне делать? - (А ведь в правду устами младенца глаголет истина, подумал Уткин.)
- В каком смысле?
- В глобальном.
- А что это такое?
- Ну, в смысле - вообще.
- А-а-а... Ясное дело: идти.
- Куда?
- К себе. Домой, то есть. У тебя ведь когда-то был дом.
- Точно.
- А ты не отдавал себе отчет - почему ты его потерял?
- Ну, ты, Николай, загнул.
- Слава, это самый главный вопрос. И, как я понял, ты на него еще себе не ответил.
- Здесь ты, брат, попал в яблочко.
- Вот от этого и пляши.
- А разве он нужен, дом?
- Тогда для чего вся твоя предыдущая жизнь, чудак? Ты же его строил.
- И не один.
- Опять мимо. Ты не о том доме говоришь. Твой дом - один, другой будет разве что в иной жизни.
- Не, все же ты философ. Сам-то понимаешь, что говоришь?
- Ну, по крайне мере, пытаюсь понять.
- Все. Спасибо, Николай. У меня больше вопросов нет.
- А у меня есть. Один. Можно задать?
- Валяй.
- Что, по-твоему, - любовь?
- Ну, брат... тыщи лет лучшие умы бьются и не могут ответить. Точнее, ответов слишком много. Мой любимый: любовь - способность раствориться в другом человеке.
- Как это?
- Пожертвовать ради предмета своего обожания всем, что у тебя есть.
- Ты кого-нибудь любишь? Или - любил...
- Я не знаю, я врать не хочу.
- Я вот, тоже не знаю. Мне нравится одна девочка, а признаться ей боюсь.
- Почему?
- Пацаны засмеют.
- Тобой движет страх. Ты раб страха. Просто прислушивайся к голосу своего сердца. Бог, о котором ты говорил, входит через сердце. Надо только не прятать глаза от бога, иначе он тебя на найдет.
- Ты так думаешь?
- Я так чувствую.
- А почему ты спрятал? В смысле, глаза.
- По кочану. Счастливо, Николай - я пошел.
- Я тоже. Хотя, с тобой интересно. Ты живой и у тебя душа болит.
- Ну, тебе виднее.
...Две фигурки в поле, изрезанном дорогами, стремительно удалялись друг от друга. Скорее всего, эти два человека не встретятся уже никогда. Пройдет много лет, и в Коле будут жить лишь смутные воспоминания о встреченном на дороге страннике. Коля не запомнит, что говорил необычный человек, что вещал сам, но вот, слова старика о том, что глаза от Бога не стоит прятать, накрепко западут в душу. Тогда он признался девочке в своих чувствах и был осмеян. Не мальчиками - предметом своего обожания. Прострадав с неделю, Коля окреп, понял, что в жизни есть не только сладость и вожделение, но и горечь. Он, конечно, следил за судьбой девочки, которая была его первой любовью. Глядя на взрослую, потерявшую формы тетку, он даже радуется тому факту, что в детстве она его отшила. У Коли своя семья; да - в ней тоже имеются проблемы, но к жене через пару десятков лет брака он не испытывает такого отвращения как к той, повзрослевшей девочке, в которую он был влюблен и боялся ей в этом признаться.
Ну, а что касается дальнейшей судьбы Уткина Вячеслава Евгеньевича, об этом сведений у меня нет.

























Изгнанник


Оседлаю коня,
Коня быстрова
Я помчусь, полечу
Легче сокола.
Чрез поля, за моря,
В дальню сторону –
Догоню, ворочу
Мою молодость!
Приберусь и явлюсь
Крепким молодцем,
И приглянусь опять
Красным девицам!
Но, увы, нет дорог
К невозвратному!
Никогда не взойдет
Солнце с запада!

Алексей Кольцов




1

По рынку носился Женя-алкоголик, истошно туберкулезным рыком вопя: «Аллах акбар-р-р-р!!!» Клокотало противно, но все же привычно. По крайней мере, обитатели рынка на Женьку вообще не обращали внимания. Или делали вид, что не обращают… Вполголоса дядя Вова пробормотал: «Воистину акбар…» Да уж, провинциальные хроники. Треть взрослого населения города Акбарска спилось. Русский город, здесь мусульман-то с гулькин нос… А может, и вправду сюда исламистов нагнать? Те, говорят, не злоупотребляют. Хотя бы.
Дядя Вова знал этого Женю мальцом, тот ровесник его безвременно ушедшему сыну. Учились вместе, до поры дружили. Помнит, как вел своего Генку в первый класс. Было дождливо, холодно, первый звонок дали в спортзале. Стояли плечом к плечу с Женькиным батькой, шутливо спорили, чем отличается «Геннадий» от «Евгения» в смысле перевода с греческого. Забыли, кто из них «родовитый», а кто «благородный». Сошлись на том, что имена по любому удачные, все у сыновей будет хорошо. Продолжатели рода! За то и выпили в привокзальной тошниловке, где в затхлом табачном дыму колыхались проклятые акбарские души.
Отец Женин был хорошим человеком. Даже не злоупотребляющим. Но, когда мужики из Акбарска потянулись в Москву на «шабашки», Василий (так звали батьку Жени-алкоголика) там пропал. Так никто не узнал, погиб ли мужик, попал в рабство, или просто дал деру в более справедливые края. Ну, а что делать мужикам-то? В Акбарске Механический завод встал, а это, наравне с железной дорогой, градообразующее предприятие. В лучшие времена он на оборонку работал, производил (теперь уж чего военную тайну скрывать-то…) гидравлические узлы для самолетов дальней авиации, кресла-катапульты. Дядя Вова и сам на заводе начинал свой сознательный путь, дорос до начальника литейного цеха. В перестройку бросил, одним из первых в городе свое дело завел. Наверное, вовремя, а то ведь все эти двадцать лет, на заводе будучи, только и созерцал бы умирание огромного монстра. Вон, Женька-то тоже на заводе пахал, фрезеровщиком. Может и спился только оттого, что досада взяла на все это безобразие.
У дяди Вовы на рынке две точки. Были… Хозяйственный магазин «Мойдодыр» и цветочный «Зинаида». Последний - в честь покойной супруги, Зинаиды Семеновны. Сгорела от рака, за полгода. Все болезни от нервов, и данный случай не исключение. После того как Генку дядя Вова из Питера привез… в гробу, пышная женщина стала сохнуть, и, вот, зачахла. Горе иссушило, а рак – дело вторичное.
«Империя Пустового» - одиннадцать магазинов в городе, шесть - в селах. транспортная фирмочка, пункт приема цветного лома, деревоперерабатывающий цех, Дом быта, товарная база. «Социально ответственный бизнес» - он в лучшие свои годы любил покичиться. Кабинет дядя Вовы до сих пор увешан дипломами, грамотами да благодарностями рай- и обладминистрации за «внимание к людям». Но дядя Вова долгие-долгие годы считал, что на людей-то ему насрать. Еще студентом Пустовой по-своему прочитал Марксов «Капитал» и понял, что Капитал – инфернальная сущность, живущая вне зависимости от людей. Ты сколотил Капитал, а он тебя в оборот взял. Стоимость сама требует кормежки в виде прибавочной стоимости, и ты, каким бы крутым ни был, вынужден бросать в топку всевозможные средства. В том числе и людские. И ты сам – тоже средство. Сам как раб Капитала, и он тобою крутит яко хвост собакой.
Да еще все эти просители, просители… Едва обрастаешь – даже не Капиталом, капитальцем – вкруг тебя растараканивается ворох дармоедов. У того мамка помёрла, у этого сын родился, кто-то с кредитом попал на проценты… а у тебя «социально ответственный бизнес», одних твоих работников триста пятнадцать душ. И каждому жрать охота. Вот, для чего дядя Вова открывал все новые и новые магазины да палатки? А рабочие места давал людям. Благодарили? Да ни черта! С-с-скоты.
Генка метился в беспрекословные наследники. Бабам дядя Вова не доверяет, даже собственным дочерям. Они с Зинаидой пацана отмазали от армии, и за немалые деньги пристроили Генку в Питер, на юрфак университета. На свою беду… Недоглядели Пустовые сына, избаловали наследничка. Парень пустился на свободе во все тяжкие, учебу забросил (три раза мотался дядя Вова в Северную Пальмиру с пачкой баксов на рандеву с деканом!), и в итоге, ввязавшись в кабаке не Васильевском в драку, напоролся на нож кавказца.
Энное количество денег помогло найти злодея. Его отловили в горном ауле, в Дагестане. Судили, дали восьмерик строгача. Ну и что? Генку-то не вернешь… Дядя Вова после того как судья произнес: «…признан виновным…» встретился глазами с потухшими глазами отца джигита. Ненависти в дяде Вове не было. Была пустота. Как и сейчас.
Старик не знал, почему он сейчас решил свернуть на рынок. Может быть, глянуть на имя своей покойной супруги. Или захотелось напоследок окунуться в людское море. Его не узнавали. Сик транзит глория мунди. Мало ли стариков побирается на майдане в надежде набрать бутылок?
В школе еще Вовка Пустовой выучил стихотворение: «Когда же через шумный град я пробираюсь торопливо, то старцы детям говорят с улыбкою самолюбивой...» Лермонтов, «Пророк»: «Посыпал пеплом я главу, из городов бежал я нищий, теперь в пустыне я живу, как птица, жаждой Божьей пищи…» Надо же, в войну еще учил, ан запомнилось! Есть разница. На лермонтовского пророка пальцами тыкали. Хотя бы обращали внимание. На дядю Вову, ну, совершенно никто не смотрел. Ладно, ладно, думал старик, это к лучшему, что не узнают. В противном случае сдадут черт знает куда…


2

Исподтишка дядя Вова выглядывал Женю-алокоголика, силясь узнать в нем тогдашнего первоклассника. Не получалось. Вот что время-то делает. Дядя Вова вспомнил, что из того класса, где Генка учился, уже, кажется шестерых парней закопали на западной окраине Акбарска, на новом кладбище. Пытался не думать о своих ровесниках, которые уже не топчут сию бренную землю. Всех пережил, однако… курилка. И ведь тридцать с лишком лет смолил, пока не донял бронхит курильщика, но бросил. А все равно, получается, курилка.
Женя вел себя нагло, правда, уже не кричал «Аллах акбар», но все же расхлябанно приставал к продающим редисочку и морковку старухам, бессовестно отламывая от пучков закусь. Старухи помалкивали, испуганно пряча глазенки в землю. Привыкли к хамству-то. Как опытный работодатель, дядя Вова знает, что такая порода, как у Жени-алкоголика непереводима и неисправима. Так-то они незлобивые, а нахрапистость в них оттого что за спиртным прячут свою природную застенчивость. Такой, когда трезвый, истово будет на работу проситься, а хотя бы грузчиком или уборщиком. Лебезить они умеют, некоторые и на колени пред тобой: «Батюшка родный, не дайте сгинуть…» Артисты. Едва первая капля попадет – они мстить начнут. За свое унижение. Быдластая порода.
- Владимир Михалыч, вы ли… - старушьий окрик, тихий, вкрадчивый, из-за спины. Дядя Вова отрастил бородку, шапка шерстяная до глаз, ан узнали… Хоть кто-то. Не оглядываясь, вдруг, пробурчал:
- Брошу все, отпущу себе бороду, и бродягой пойду…
Это он с юности запомнил, Есениным тогда многие увлекались. Все же оглянулся. Узнал. Наташа Нестерова, давнишняя «девушка мечты». Гуляли когда-то, когда ремесленное оканчивал. Трогала Вовку Пустового шикарная светло-русая коса, глазки голубые, «как цветочки полевые». Ее отец был большой шишкой на станции, начальник вагонного депо. Перед тем, как уехать поступать в техникум, думал: сохранить ли отношения, ведь такая деваха – находка. Плюнул. А из Саратова вернулся другим человеком, да еще с невестой. Жизнь – она колесо, не знаешь, когда тормознет и как повернется. Игра судьбы: на каникулах приехал бы в Акбарск, а не в студенческий отряд рванул – может быть, все по-новому с Наташей закрутилось бы. Но ведь не приехал…
А теперь стоит на рынке сморщенная старуха в потертом зеленом пальто, в ботах типа «Прощай, молодость», луком торгует… Если бы не голубые глаза, ни за что не узнал бы. Наташа была замужем, дочурка у нее, на станции бухгалтер. Мужа, Витьку Попова, года два назад похоронила. А голос - будто молодой:
- Про вас столько всего говорят-то. А я не верю, что вы с… - запнулась, зарделась.
- А не молчи, Наташа. Договаривай. С ума сбрендил? Похоже?
Дядя Вова сдернул шапку. Седой ежик, седая же борода, глаза от утреннего ветра слезятся. Недавно посмотрел не себя в зеркало и вспомнил, что такого типа на картинке видел. Хемингуэй, бляха-муха.
- Нет, что вы, Владимир Михалыч. – Да, глаза у нее все те же. Глубокие… С несколько секунд они молча всматривались друг в друга. Наташа училась в Москве, кажется, на филфаке. Потом вернулась в Акбарск и всю жизнь в школе детишек учила литературе. Верно, художественной, ну, такой, где все красиво и благородно. Лук на рынке продает, потому что пенсия нищенская. Дядя Вова достиг всего, стал одним из тузов города. Начальник вагонного депо для него – шваль. Была… А теперь стоят на грязном рынке две ненужные старые клячи, выкабениваются. Отработанный материал.
 – Знаете, я много думала о вас. Наверное, правы классики: за все надо платить.
- О, как завернула. И что это ты на «вы»? Я ничего ни у кого не украл, Наташа, пахал как сволочь. И против закона чист, и против Бога.
- Бога вспомнил… ли? - В голубизне Наташиных глаз блеснул злобный огонь. – В школе юбилей был, к вам коллектив обращался, просил помочь, проспонсировать. Много дали? Вы ведь вы, Владимир Михалыч, в ней учились…
Ох, сколько их было, просителей! Чуть не через день юбилеи, свадьбы, похороны. Идут вереницами, болезные. Сколь лет яко шлейф за кометой носились! Да… видно не расслышал, что для СВОЕЙ школы просили. Бога вспомнила? А сама-то чиста пред ним? Бог есть любовь…
- Не любишь ты нашего брата, Наташа…
- Ну, почему… - Опять старуха пристально смотрела прямо в глаза. Нет, огонь ненависти в тоскливой глубине погас, там читалась только жалость. – Я, Володя, возле милиции видела бумажку, там твое лицо, и написано, что де «пропал психически нездоровый человек, может быть опасным для общества». Жить здесь тебе не дадут, Володя.
У дяди Володи вдруг возникла крамольная мысль: интересно, а сколько в ее жизни было мужчин? Помнится, Зинаида частенько говаривала: «Женщине одного мужчины достаточно, а нескольких – мало». Он так и не узнал, изменяла ли ему жена. Дядя Володя в командировках, случалось, и предавался, так сказать, радостям жизни. Как там у молодых говорится: «Случается всякое…» Сладка только первая измена, потом все уже не так, обычно. Хранила ли Зинаида верность… Не все ли теперь равно. А вот про Наташу он подумал, что, даже еще будучи красавицей, она была верна мужу.
- Знаю, Наташа. Се ля ви, шерше ля фам. И чего нам бояться-то в наших годах? Везде теперь засада. А вот признайся. Если б открутить все назад, вышла б за меня?
Ее лицо неприятно сморщилось, старуха сжалась, но в глазах блеснуло что-то светлое.
- Нет, Володенька. Ни за что. – И неожиданно молодо хохотнула.
- А мне кажется, у нас бы вышло. Что-нибудь.
- Когда кажется, крестись.
- Ну, ладно, деваха. Твое горе луковое. – Дядя Вова кивнул на ведро с луком. – Не держи зла-то. Прощай…
- Господь простит.
- И как теперь жить? Посоветуй, что ль…
- А как всегда, Володь. Честно.
- Все ж не прощаемся. А ты, кстати, еще красавица, Наташ. – Дядя Володе хотелось сказать первой свой любови приятное. Старухино лицо чуточку зарделось, видно было, ей действительно приятно.
- Иди уж… олигарх. Конечно, увидимся. Не на этом свете, так на том.
Дядя Володя двинулся через рыночную суету к восточному выходу. Вспомнились все болячки – геморрой, простатит, радикулит, ревматизм. В последние годы из любимого своего джипа не вылезал, «Лендкрузера», в нем, проклятом, все это и заработал. Да еще пузень отрастил, эдакий момон…
На пути возник Женя-алкоголик. Вопросил, дыша отвратительным перегаром (уж не стеклоочистителя наглотался?..): «Ты че, трухлявый? Конкретных пацанов пропускать надо. Поял?»  Дядя Вова впервые за много лет вспомнил, что он росту-то небольшого. Мужик он коренастый, хотя и довольно крепкий. Был… Теперь уж и вправду труха сыплется. Дядя Вова внимательно всмотрелся в синее лицо Жени. Из его груди вырвалось:
- Глупь ты несуразная, Женька. Прыщ на лице земли.
Мужичек замялся. Почти слышалось, как в Жениной головенке скрипят остатки мозгов. Ублюдок, кажется, догонял, представляет ли старик для него опасность. Через несколько секунд он вознегодовал:
- Конкретного пацана задевать, пень? Ну, я тебе… Ал-л-л-ах акбарр-р-р…
Женя замахнулся. В глазах старика сначала вспыхнули искры, потом потемнело… Дядя Вова очнулся оттого, что почувствовал влагу. Он понял, что валяется в луже. Мимо него проносились люди, и все, ну, совершенно все упорно делали вид, что не замечают старика. Узнал ли кто-то из них, что в столь униженном положении некогда всемогущий Владимир Михалыч Пустовой, социально ответственный бизнесмен и мафиози? Наверняка, кто-то узнал. Но люди избегали дядю Вову, будто он прокаженный.
Дядя Вова кряхтя встал, шатаясь пошел вон с рынка. Он вспомнил юность, армию. Он был солобоном, и старослужащие, мужики, многие из которых понюхали пороху на войне, послали курсанта Пустового мыть очки (туалетные отверстия). Вовка мыл и уговаривал себя: «Три, драй, Пустовой, прочувствуй, что значит быть в дерьме. Знай, что в сущности ты пока и сам – дерьмо…» Пустовой в армии постепенно приобретал авторитет, как в глазах старослужащих, так и в своих глазах. Зарабатывать авторитет ой, как тяжело, а растерять можно за пять секунд. Он вновь, через много лет познал самую низину мира, в который попал, и путь теперь - только наверх.
На старости лет ты снова на дне, в дерьме Пустовой. Значит – самое время восстать и подыматься. Снова пронеслось в голове: «Смотрите: вот пример для вас. Он горд был, не ужился с нами. Глупец! Хотел уверить нас, что бог гласит его устами. Смотрите ж, дети, на него, как он угрюм, и худ, и бледен, смотрите, как он наг и беден, как презирают все его…»


3

На кладбище дядя Вова зашел на «свой» участок. Черный мрамор, увесистые памятники… все в ряд: Генка, Зинаида, мать, бабушка… Участок большой, места еще многим должно хватить. Пытался присесть на мраморную скамейку. Сентябрь, за ночь камень накопил холоду. Дядя Вова выругался: дурость одна - эти египетские пирамиды. Все понтился, хотел чтобы как «в лучших домах». Не думал, что надобна простая деревяшка, на которую можно приложить свой тыл. Неуютно… Стоя, вслух, вопросил:
- Вот, такие дела, Зина. Может, ты меня и слышишь. И для чего мы жили? И тебя, Генка, не уберегли…
Генка в школе любил вазюкаться с малыми детьми. Учась в старшем классе, для пяти- и шестиклассников организовал кружок настольного тенниса. Детишки к нему тянулись, чуяли харизму. Хотел Генка стать учителем, видел в себе педагогический дар. Дядя Вова настоял на своем: «Какое к черту учительство – ты наследник, серьезное образование надо получать, юридическое. Ты што – хочешь нищим всю жизнь?!»
Ну, и отправил сыночка в Питер, подмазав дорожку зеленью. И в итоге так получилось, что упустил дядя Вова свое чадо. Ом много ночей раздумывал, в какой момент допустил ошибку. Сломал волю парня? Но ведь Генка мог скатиться по наклонной, ощутив на собственной шкуре учительскую безнадегу. Быстренько романтика из головушки повыветрилась бы.
Генка, поскребыш, обрадовал своим появлением на свет Божий, когда дядя Вова с Зинаидой уже на пороге старости стояли. Все хотел дядя Вова сына, ан не получалось. И вот на тебе – подарок. Думали: теперь уже только счастье впереди. Но счастливых дней все же достало. Маленькие детки – маленькие бедки, и мелких радостей вкусили Пустовые вдосталь..
Хотел Дядя погладить надгробие, приласкать, что ли, родных. Мрамор обжег. Будто током ударило. Привет с того света… «И впрямь, что ли, весь мир восстал против меня?..»
- Ну, вы-то за что… любезные мои. – Вспомнилось вдруг это допотопное «любезные». От бабушки, что ль… - А счастливый ты все же человек была, бабушка Мария. Всю себя людям раздала и ничего взамен не просила. Может, потому тебе и воздалось, и прожила светло, и скончалась окруженная любящими людьми…
Дядя Вова и о матери вспомнил. Он не часто ее вспоминал, все же обида за ее измену без вести пропавшему законному супругу разъедала. Тоже вариант ненависти… и за что… Она была красивая женщина – и что ж, одной надо было вековать? Эгоист ты, Вова Пустовой. Вот и получи по заслугам.
Дядя Вова почапал через кладбище, в сторону поля. Не оглядываясь, молча. На границе «города мертвых»  достал из кармана телефон «Верту», позолоченный обсыпанный бруликами, скорее всего, фальшивкой. Купил как-то за три тыщи фунтов, и сам не понял, для чего. Карман пух от бабла, зашел в Лондоне в торговый центр, и как-то, с сомнением, что ли на него посмотрел мулат-менеджер. Типа: «И чего тебя, старый козел, в наш гламур занесло-то…» Ну, и воспылало самолюбие.
Неловким движением дядя Вова бросил железяку в воронку, она, на мгновение отразив солнечный луч, плюхнулась в воду, тут же пропав в мути. Кажется впервые в жизни дядя Вова заметил, что даже такая грязь отражает голубизну неба, легкие облачка. Ну, может, в детстве он все это видел, но как-то потом и некогда было обращать внимание на все эти ненужные пустяки.
Впереди было поле. Раньше это был городской выгон, его изрядно ухаживали частные стада. Теперь, когда скотины у народа сильно поубавилось, выгон зарос угрюмым бурьяном. Вспомнилось: «Жизнь прожить – не поле перейти!» Вперед, Михалыч – к новой жизни!
Вот только поле перейти оказалось не таким простым делом. Давненько дядя Вова не прорывался сквозь дебри… Да на своем навороченном джипе он промахнул бы это поле за полминуты! А тут… Наверное, через час он окончательно выбился из сил. Упал прямо на чертовы колючки и по-старчески разрыдался. Здесь его уж точно никто не видит, можно наконец быть самим собой. Как-то накопилось, все стеснялся плакать-то. Кругом люди все-таки, пусть некоторые из них и нелюди.


4

Выплакавшись, будто очистился. Как груз свалился с души. Может, потому и рассорился со всеми так жестоко, что боялся показать свою слабость? Н-н-нет, эти подонки-зятья под любым соусом сожрали бы. «Бывает зверь жесток, но и ему знакома жалость. Нет жалости во мне, а, значит, я – не зверь…» Откуда это? А, неважно – по любому правильно, однако. До чего доперли, з-з-з-заразы: объявили сумасшедшим, затеяли охоту, как на… волка.
Три дочери у дяди Вовы: Анна, Белла, Валентина. Анька, по жизни отличница. Школу окончила с золотой медалью, экономический факультет с красным дипломом. Работает в местном банке, начотдела. Дядя Вова ее выдал за мелкого чинушу из горземотдела. Правильные финансовые вложения свое делают: теперь чинуша – замглавы района по вопросам строительства, видный функционер местного отделения партии власти. Двое сыновей у них, уже здоровенные лбы. Дядя Вова Аньке с ее чинушей особняк выстроил, внукам по «форду» купил. Одного в Англию отправил учиться – пусть все будет как у людей. Второй только что поступил на факультет госуправления. Крепкая семья, только… почему-то дядя Вова зятя так чинушей и зовет. Порой в глаза. И внуки - «чинушины». Ухмылялись, когда слышали. Наверное думали себе: «Ну, побарствуй, старик, все одно твой кураж иссякнет…» У-у-у-у, гавнюки. Ждали, ждали удобного момента.
Бэлка – веселая девка, сплошной позитив. Училась не очень, зато творческая натура. Дядя Вова ее выучил в Саратовском госуниверситете на специалиста по связям с общественностью. Она в райадминистрации пресс-секретарь, черт бы ее взял. А замуж выдал за мента. Само собою, мент ныне – начотдела УБЭПа. Самый нужный человек в бизнесе. Знали бы там, в ментовском главке, сколь стоит такая должность на уровне маленького Акбарска… Да знают, подлецы, конечно знают! Сами, небось, рыльцами в пушку козыряют. Сын у Бэлки с ментом и дочь, пока еще школьники. Дядя Вова им будущее давно нарисовал. Да теперь и без него уже все у них пойдет по накатанной. Деньги-то к деньгам липнут.
С чинуши и мента вся бодяга с бегством и началась. Дядя Вова, как и принято у русских предпринимателей, никогда ничего на себя не записывал. А всю движимость и недвижимость оформлял на дочерей. Двух… Третья, Валька, - особая история.
Валька получала образование юриста. Недоучившись в университете год, вдруг взяла, все бросила – и уехала в деревню. Был жуткий скандал. На каникулах влюбилась в агронома из села Троекурово. А ведь дядя Вова уже приглядел для Вальки перспективного помощника судьи… Ох, как девка кричала, проклинала и отца, и бизнес, и роскошь и вообще всю семью. А как зовут-то агронома: Вася Пупкин. Позор такого зятя иметь-то! Да еще мордвин… А все-таки уехали они в Троекурово. Один раз дядя Вова даже посылал в Троекурово своих «спортсменов». Отделали они этого Пупкина по самое небалуйся. А все же мордвин не сдался, сказал: «Убивайте, скоты – и вы; и ваш пахан в аду гореть будут!» А, может, вот этот бурьян в поле – и есть тот самый ад?
В общем, вышла Валька замуж за своего мордвина, и уже много-много лет не появляется в городе. Даже на похороны матери не приехала, вот какие дела… Колхоз в том селе развалился, Вася Пупкин оформил фермерство. Дядя Вова знает, что у них родились две дочери. А в общем-то, больше ничего и не знает. Он вычеркнул младшую дочь из своей жизни.
Так вот, о чинуше и менте. Четко они фишку-то просекли, что нет препятствий к управлению денежными потоками в обход дядя Вовы. Весь город знал, что у того и другого свой бизнесеныш. Дядя Вова и автосервис, и заправку, и магазин автозапчастей сам строил. Покупал менту акции городского рынка. Думал, они благодарны будут. Первое время действительно зятья вели себя почтительно. Но однажды Пустовой влез в платежки… и понял, что финансовые потоки утекают не пойми куда. На счета каких-то фирмочек, зарегистрированных на Каймановых островах, Сейшелах, Карибах и прочей слащавой тьмутаракани. Дядя Вова с первых дней своего бизнеса был щепетилен в финансовых вопросах, растаскивать капитал нечистым на руку бухгалтерам не дозволял. Но вот, после того как овдовел, стал забываться. Да еще попробовал в политику поиграть – один срок отсидел в депутатах областного заксобрания. А это поездки на сессии, из-за чего бразды правления бизнесом ослабевают. В общем, расслабился старик. А бизнес этого не любит.
И с чинушей, и с ментом он говорил с глазу на глаз. Те точно снюхались: «Ничего не знаю, Михалыч,  - (они его Михалычем зовут), - копай в другом направлении». На дочерей даже не думалось. Да и как такое быть-то может, чтобы кровинушки обирали? И все же как-то старшая, отличница-комсомолка-красавица, едко обронила: «Папуль а ты не забыл хоть, что реально ничем ты не владеешь?..»
Вот тут дядя Вова в первый раз и психанул. Никогда в жизни он так не кричал, в популярных русских выражениях объясняя Анюте, что и она, и сестра, и мужики ихние, и дети – все являются нахлебниками дядя Вовы, и вообще сидели бы они в дерьме, если бы… Потом-то понял, что зря глотку драл, еще и давление подскочило. Недели через две новая закавыка. Пришла партия моющих средств, две фуры. Зять, мент звонит: «Михалыч, так и так, партия серая, возможно уголовное дело», Дядя Вова ему: «Ты ж мент, замыль это дело…» - «Не могу, Михалыч, закон все же» - «Ага, до этого триста раз закон побоку, а сейчас, значит, правосудие?»
В общем, завернули фуры, мент сослался на то, что «есть наверху свои силы», а две фуры просто-напросто пропали. С концами. Ну, и дальше понеслось. Почуяв слабость, зятья начали клевать дядю Вову как вороны павшую скотину. А дочки подыгрывают своим половинам. И как-то дядя Вова сорвался второй раз. Собрал зятьев и тоже на популярном русском языке стал объяснять всю низость ситуации. Естественно руками размахивал, кидал на пол всякие предметы. Те слушали, слушал, и чинуша задумчиво изрек: «Михалыч, а ведь тебя надо… эта… к психиатру». То ли шутка, то ли…
С той минуты Пустовой спокойно спать перестал, ворочался по полночи, вздрагивал при каждом постороннем скрипе. Все ждал, что сейчас дверь в спальню сломают – и вбегут люди и белых халатах и с носилками. Или в зеленых, синих… неважно. В общем, почти что параноидальный синдром. А ушел дядя Вова после того как однажды рано утром у ворот фамильной резиденции остановилась карета «скорой». Он все еще сомневался – а может, и вправду заболел? Подправить психику – и вновь к делам. Но интуиция, звериное какое-то чутье подсказало: «Беги, Володька, спасайся злых сил!» Наскоро оделся, и тихонько так удалился через задний двор. Отсиделся в лесополосе, на бревнышке, все ломался: а не смалодушничал ли? И вот уже на рынке бывшая любезная подружка Наталья подтвердила: в розыске, как невменяемый маразматик…


5

Захотелось жрать. А значит и жить. Примитивно, однако, устроен человек. Как там циники талдычат: «Любовь приходит и уходит, а…» В общем, дядя Вова порылся в карманах и нашел сколько-то денег. Ага, за лесом поселок Радужный, там магазин. Не его точка, скорее всего, не узнают. Продирался еще с час сквозь бурьянное поле, потом с полчаса лесом… Перед входом в поселок привел себя в порядок, насколько хватило умения. Умылся в луже. В радужный вошел человеком. Уже начинало смеркаться и на дядю Вову вообще не обращали внимания. Ну, старик и старик, мало ли таких?
Из поселка выходил с двумя пакетами, набитыми простой снедью. Шел долом, опушкой березового лесочка, вдоль речушки Лыковки. Все никак не мог выбрать места притулиться. Стоял чудный лучезарный вечер, совершенно безветренный. Тишина, только пичужки изредка подают голоса. Благодать-то! Наконец, выбрал пятачок у кромки леса, наломал ветвей, травы накидал. Ложе – идеальное, можно и попировать. Открыл бутылку дешевого вина, вдруг вспомнил, что забыл купить стаканчик. Выпивать дядя Вова в общем-то любил, но и умел – потому что знал меру. По крайней мере из горла никогда в жизни не выпивал. Не приучен. Ну, что ж , когда-то надо и начинать… Все же глотнул, закусил консервированными сардинами. Растянулся на своем ложе, стал ждать, пока тепло алкоголя, охватившее грудь, захлестнет мозг. Не торкало. Снова хлебнул. И все та же мысль ввинтилась в голову как коловорот: «И куда дальше, Вовка Пустовой?» 
Ну, конечно, все произошло не так и спонтанно, дядя Вова давненько стал задумываться о том, куда бы свалить, бросить все к лешему. Устал как сволочь, обрыдла такая жизнь – только зло и плодится от капитала. Даже, кажется, самый праведный подвижник от блеска золота рискует впасть в безумие. Хорошо кроликам – они употребляют ровно столько, сколь потребно организму. Засыпь его лучшей хавкой, он все одно схавает не более нормы. Ну, да: кролик – кормовая база для хищников, а человек – животное хищное. Пушкинская сказка про золотую рыбку – живая иллюстрация нашей натуры, которая любой достаток через короткий промежуток времени принимает за недостачу. За катафалком сейф не возят? О-о-о-о, господа романтики – еще как возят, да еще с помпой!
«Давно, усталый раб, задумал я побег…» Деревенское детство – это еще и познание окрестностей родного села. Была у дядя Вовы задумка одна, он только не знал получится ли заветное место отыскать, Наконец, мозг охватила алкогольная легкость. Тело обволокла смертельная усталость. Старик и сам не заметил, как провалился в пустоту.


6


«Серебром копи, золотом купи, медью не гнушайся, железом обороняйся». Так говорила бабушка Вовки Пустового, Марья Филипповна Окладина. Бабушка часто напоминала, что она казачьего, донского роду и поговорка эта - казачья.
Бабушка помнила царя, Николая Александровича. До ста трех лет прожила, мужа, деда Вовкиного потеряв на Первой Империалистической, пройдя Сибирь, В их селе Владыкино было много зажиточных крестьян. Марья Филипповна, тянув на себе четверых детей, не бросила большого хозяйства, держала двух лошадей, три коровы, двенадцать свиноматок. И в 31-м ее раскулачили. Нашлись такие негодяи – из пьяни и рвани. Наподобие Жени-алкоголика. Бабуля рассказывала, что там, под Тюменью они с детьми разжились. И выдала замуж двух своих дочерей – за нормальных мужиков, тоже из ссыльных. Володька Пустовой родился в 35-м, в тайге, на реке Туре. Но Сибири не запомнил, так как семья вернулась на родину во Владыкино в 36-м.
Смутно помнит отца, запорожского казака. Михаил Семенович Пустовой ушел на фронт в августе 41-го, а мамка уехала в город и устроилась сцепщицей на станцию. Домой приезжала редко, но присылала деньги и жрачку. Внуков тянула бабуля, а их в общей сложности насчитывалось шестеро – мал-мала-меньше. Была у Вовки одна сестра, старшая, но ближе к концу войны она утонула. Пошла на речку – и не вернулась. Только через неделю всплыло ее почерневшее тельце. Ну, да тогда смерть была в привычку, даже детская. Всю войну Вовка хотел жрать. Считай, все детство – сплошные мечтания набить утробу.
Отец с войны не вернулся. Мать привезла бумажку из города, на которой напечатано было: «Ваш муж Михаил Пустовой пропал без вести в боях под городом Демянск Новгородской области…» Где, при каких обстоятельствах, дядя Вова, даже став значимой фигурой и при деньгах, так и не смог узнать, хотя посылал запросы в архивы раз пять. Знатоки, из фронтовиков, говорили: «Михалыч, поверь, там, в новгородских лесах миллионы неприкаянных душ лежат! Дохлый номер…»
После войны было ремесленное училище в Акбарске. Парень Володя был смышленый, и по направлению от завода послали молодого и перспективного Пустового в Саратов, и Индустриальный техникум. Вот здесь-то сокрыта сама больная часть биографии дядя Вовы. Пустовой увлекался всем, в особенности лыжами, плаванием, литературой. Книжки проглатывал стопками – и сплошь классику, а не детективы с фантастикой. Когда был еще студентом, умер товарищ Сталин, человек, которого все они, юноши и девушки послевоенного поколения безмерно почитали. Червячком подтачивали слова бабушки о тот, что «усатый всю жизнь спортил». Бабушка произнесла крамолу два раза, шепотом, но в юный мозг
У площадки женщину окликает бородатый старик:
- Здравствуйте. Вы Чугунова Наталья Филипповна?
Женщина, не останавливаясь, бросает на ходу:
- Ну и что?
- Значит, вы…
Женщина почему-то испугалась. Шпильки утопают в песке, ей идти трудно – но она ускорила свой ход. Тут ребенок в детской площадки восторженно кричит:
- Деду-у-уля! Смотри, какие качели! Ух ты!
Женщина остановилась. Медленно обернулась. Сквозь полумрак пытается разглядеть ребенка. Дед ее догоняет, тяжело дыша, произносит:
- Знакомьтесь, Наталья Филипповна. Ваш сын. Антон.
Женщина роняет пакеты. Там что-то разбивается. Она стоит, как вкопанная, с минуту. Потом бросается на площадку. Мальчик так же бежит к ней. Они встают друг напротив друг друга в метре. Смотрят друг другу в глаза. Мальчик произносит:
- Вы – моя мама?
Глаза ребенка светятся искренним счастием. Женщина делает один шаг, схватывает голову ребенка, припадает на колени, всматривается в лицо малыша. Из глаз ее сочатся слезы. Старик отходит в сторонку, присаживается на краешек песочницы:
- В груди что-то схватило. Дышать трудно. Щас, щас… посижу – отойдет. Усидеть не удается. Старик нелепо падает вперед и замирает в позе младенца…
В этот же самый момент, на окраине города Акбарска, в поле близ кладбища на коленях стоит Женя-алкоголик. Как и всегда, он сильно с бодуна. Вытирая с грязной рожи влагу, человек причитает:
- Господи боже ты мой… за что же ты нас так? А?.


Рецензии