Передний край потерянного рая

Друзья, сборник рассказов «Передний край потерянного рая» является составной частью моей книги "Страсти N-го уезда", которую бесплатно и без регистрации можно скачать с адреса, указанного на главной странице. Книга богато иллюстрирована!

Но это еще не всё! Существует вариант в формате аудиокниги. 

Аудиокнигу "Передний край потерянного рая" Вы можете бесплатно и без регистрации так же скачать с моего сайта, зайдя в раздел "СВОИМИ УСТАМИ" (колонка слева). Приятного чтения либо прослушивания!














 





АНТИЭДЕМ
рассказ

Они поклялись друг другу в любви до гроба, когда им было по десять лет. Сейчас им по одиннадцать. Тогда, год назад, Адам с Евой уединились в старом панском саду, Адам сделал заведомо украденным бритвенным лезвием на своем и Евином безымянном пальцах надрезы и они соединились кровью. В каком-то кино Адам видел этот обряд, роднящий души.
Как не соединиться мальчику и девочке с эдакими именами? Однако, сдружились они не сразу. Месяц с лишком прошел с того дня, когда испуганную девочку привезли в село Велебицы, и тетенька из Сольцов, из соцотдела, представила ее: «Знакомьтесь, Ева. Эй, Адик, - так звали Адама взрослые - тебе пара будет! Не обижайте ее, дети…» Адам раскраснелся, пробурчал: «Вот еще, нафиг мне надо, блин…» Девочка в розовом спортивном костюме – щуплая, тонкая как былинка, костюм топорщится, развевается на ветру – боялась поднять глаза…
И как-то вечером, когда несколько детей убежали плескаться в реке Шелонь, Адам посмотрел на Еву в купальнике… и как-то ее пожалел, что ли… За месяц она так ни с кем не сошлась, какая-то запуганная была, несчастная. Адам решил взять над Евой шефство. Всего-то неделя прошла – и они уже были почти неразлучны. Ева и вправду раскрепостилась, у нее проснулся интерес к играм, появился вкус к жизни.
Детдом находится в здании сельской школы, но школу закрыли. Злую шутку сыграла с селом Велебицы цивилизация: до Великого Новгорода полста километров, до Питера – триста… в общем, все молодые уехали и рожать в Велебицах стало некому. Школу прикрыли, но, чтобы крепкое еще здание не пропало, сюда перевезли из Сольцов детский дом. Чиновники посчитали, детям на природе будет лучше. Дети рассудили по-своему: «Сослали, гады, с глаз долой!» В Велебицах ни дискотеки, ни тусовки, ни гулянки… Старшие дети прозвали новое свое место «богадельней». Они вообще убеждены в том, что наказаны. За что? Может, за еще не совершенное… «Контингент» в детдоме небольшой, всего-то 36 детей от 3 до 17 лет. 6 педагогов, 2 повара, 4 нянечки, директор, Лариса Дмитриевна, да сторож дядя Вася. Все из местных, большинство – бывшие учителя. Люди они добрые, но с сиротами (даже «социальными», тех, кто при живых родителях – но брошены или отобраны) работать не очень-то умеют. Мягко говоря, они не слишком строги. Да и побаиваются детишек, считая тех отпрысками бандитского роду. Велебицы – село древнее, с устоявшимися традициями. В таких сселениях издревле отторгалось все чуждое, непонятное. Сироты воспринимаются населением как… плоды злой цивилизации, породившей пьянку, мат, воровство, насилие.  Ну, не слишком-то складываются в Велебицах отношения между детьми и взрослыми…
Адам – старожил детдома, он был участником переезда. Он и в Сольцах успел пожить, в ветхом особняке, который детдом занимал до Велебиц. История Адама немудреная. Нашли его на вокзале Старой Руссы, он спал на площади, под скамейкой. Адам еще маленький был и умел говорить только: «Ван, ис Балависей. Мамка Ила усла кусать купить…» При мальчике нашли записку: «Адам Рыбкин. 3 года. Простите, люди добрые!»
Эту записку Адам спер в кабинете Ларисы Дмитриевны, в своем личном деле. Он уже большой мальчик, умеет пролезать куда надо (и не надо) без мыла. В своей характеристике он прочитал, что «Балависи» предположительно – город Боровичи. Видимо, он оттуда родом и мама, вероятно, живет там. Больше ничего толкового Адам в документах, относящихся к себе (и не только к себе) не обнаружил. Ну, разве только узнал еще, что Рыбкиных в Боровичах проживает аж семнадцать человек. Милиция, когда расследовала дело подкидыша, проверила всех боровических Рыбкиных (о чем сообщает соответствующий протокол, подшитый к делу) – но все оказались «чисты». Ребенок согласно протоколу «ниоткуда не пропадал».
О происхождении Евы Егоровой известно намного больше. Она из многодетной семьи, четвертая по счету из шести. Жили Егоровы в деревне Радугино, под городом Пестово. Отец оставил семью, когда Ева была совсем маленькой. Колхоз развалился, мама, телятница, с горя запила и за детьми следить перестала. Ева с братьями и сестрами шлялась по деревням, ходила в город. Дети побирались или воровали. Очень уж кушать хотелось… В конце концов, мама пропала. Ее, иссохшую, нашли весной повешенной в лесу. Ева по счастью маму в таком виде не лицезрела. Она вообще верила, что самоубийца – мама, произошла ошибка. Настоящая мама где-то бродит, ищет лучшей доли. Найдет – вернется к ним, к детям… И отец их найдет – обязательно! Пока же, «до времени», их, шестерых Егоровых, разбросали по разным детским домам области.
Далеко не все время Адам с Евой проводили вместе – все же у мальчика с девочкой непохожие интересы. Но вечерами они гуляли вдвоем в панском саду (громадные деревья – все, что осталось от усадьбы какого-то пана) и строили планы на будущее. Ева хотела поехать в Париж. Ей казалось, там вся жизнь построена иначе, и под Эйфелевой башней круглый год гуляют счастливые и беззаботные люди. Адам мечтал увидеть Боровичи, свою вероятную родину.
Приближалось к концу лето, и однажды, на исходе августа, Лариса Дмитриевна сообщила Еве: «Солнышко мое, решено тебя перевести в Чудово, там, в детском доме, два твои братика… вместе с ними будешь учиться! Завтра утром придет машина…» Ева не хотела к братикам. Они всегда ее подставляли, заставляли в деревнях заходить в дома и клянчить продукты (жалостливый у нее вид, это значительный козырь побирушке). Ева нашла Адама и передала ему страшную новость. Вечером, под сенью гигантских лип, они задумали побег.

*

…«Буханка» в Велебицы пришла в девять утра. Из нее вышли две женщины. Возле входа их встретила взволнованная Лариса Дмитриевна: «Ой, а у нас чепэ… Ева пропала!» Директор пришла утром в девичью комнату, а девочки ей заявили: «Они просили передать – пусть не ищут!» «Они» - Ева с Адамом. Лариса Дмитриевна устроила перекрестный допрос; дети путались в показаниях, каждый указывал направление, в котором удалились беглецы, отличное от того, который сообщал предыдущий допрашиваемый. Ясное дело, дети специально путали карты… Что ж, рассудили женщины, пути всего два: на Сольцы и на Шимск, вверх и вниз по течению Шелони. Надо посылать погоню в оба направления! Естественно, сообщили в отделы полиции двух городов. Женщины волновались: за пропавших детей им головы снимут!
…Адам, будучи знатоком местности, предполагал, что искать их будут возле реки. Они с Евой пошли третьим путем – через болото, на станцию Уторгош. Еще загодя смогли раздобыть резиновые сапоги, теплые куртки, кой-что из провизии. За пару часов они умахали далеко, но, ощутив, что под ногами «гуляет» трясина, перепугались…
…Дядя Вася, сторож детдома, с малолетства охотится. Он знает в окрестностях Велебиц каждый кустик, всякую кочку. И довольно сносно знает Адама, смышленого, но бедового мальчика. Два раза Дядя Вася водил парнишку в лес, показывал, как силки на птиц ставить. Он подумал еще тогда: «Охотник из него выйдет!» Адам умел терпеть и ждать, а это главная добродетель охотника. Дядя Вася прикинул: «Пареню знакомы тропы… а не проверить ли?». Старик быстренько собрался и двинул к урочищу Луги.
Очень скоро дядя Вася набрел на свежие следы детских резиновых сапог. Его предположение подтверждалось! Что-то тревожное засвербело в стариковской груди. Уж не случилось бы беды – думал он! Следы вели в глубь Мшанского болота, а оттуда знают выходы только очень опытные охотники… И впрямь: через полтора часа дядя Вася разглядел среди ветвей два ярких пятна: они!
…Адама утягивала трясина, Ева лежа пыталась протянуть ему березовую ветку. Дядя Вася скоренько срубил пару березок, накинул на мох и стал на коленях пробираться к гиблому месту. Вытянув детишек на островок, он, отдышавшись, стараясь быть поласковее, заговорил:
- И кой черт вас дернул в бега! Всех на уши подняли, засранцы… Адик, ты ведь и себя бы погубил, и девку! Зачем?..
Заговорила Ева:
- Дядь Вась, мы бы выбрались, точно! Ну, пустите нас, мы вернемся,  вернемся… чеслово! Ну, пусти-и-и-ите!
- Дык, вернетеся, никуда не денетесь… - Дядя Вася закурил, присел кочку. – Мы мокрые, как черти… высушиться надобно для начала-то…
День был солнечный, но холодный. Эти цыплята недотепистые еще простудятся… Дядя Вася разжег костер, заставил детей раздеться и развесил вокруг огня одежду. Сидели молча, старик с улыбкой наблюдал мальчика и девочку, у которых глаза светились как у загнанных волчат. Вот, думал он, досталось-то им… У дядя Васи трое детей. Они разъехались, в городах живут. И, что характерно, у всех троих с семьями не заладилось: сыновья разведены, один, правда, с женщиной живет и воспитывает чужого ребенка. А свой родной пацан (внук дядя Васи) родного отца и забыл уже… Второй сын ни с кем не сошелся, запил. Дочь одна воспитывает двоих. Да и как воспитывает – внучата все лето и все каникулы в Велебицах, у бабушки с дедушкой. Была бы в селе школа, дочь, кажется рада была бы навсегда своих чадушек сдать… на радость старикам. Что с молодежью? Как-то «без царя в голове» они живут, святого не мают. Кукушки… вон, кукушат сколь в детдом подкинули! Нехристи… Вот, дядя Вася когда-то в коммунизм верил, так ведь даже в антихристовом обществе как-то старались следовать заповедям…
Какая-то нежность напала на дядю Васю, он ласково вопросил:
- Адька, пойдем с тобой еще щеглов ловить-то?
- Э-а… - уверенно ответил пацан.
- Это почему так-то?
- Дядь Вась, у нас с Евой дельце есть. Вы б отпустили нас, а?
- Дык, какие у вас дела-то? Ты посмотри на пацанку-то: дрожит как листик, куда ее отпускать?
Ева, стуча зубами, затараторила:
- Дядь Вась, мы вернемся, обязательно вернемся! - Она прижалась к старику и уткнула в его бок носик. Жалостливо захлипала… Дядя Вася оставался непреклонен:
- Вы хоть знаете, бедолаги, что вас ищет полиция? Я отпущу – меня в тюрьму усадят!
Ева перестала хныкать и твердо вопросила:
- Дядь Вась, у вас внуки есть?
- Ну…
- Они, наверное, с папами, мамами…
- А то… - соврал старик.
- Вот и нам надо найти Адикову мамку. Без меня он не найдет – а, если меня увезут, не найдет уже ни-ког-да! Понимаете? Ни-ког-да.
- Адик, - старик обратился к мальчику, который, свернувшись клубочком, бессмысленно глядел на огонь, - а ту уверен, что знаешь, где мамка-то?
Адам не отвечал. Ева ответила вместо него:
- Он уверен, уверен дядь Вась! Мы все точно выяснили…
Дядя Вася некоторое время молчал, глядя на языки огня. И все же изрек:
- Что ж… на Язвине у меня заимка есть. Там переночевать можно. Дальше у отведу вас на станцию. Эх вы… бедолаги!
На самом деле дети не выяснили ничего. Из тех записей, что были в личном деле, Адам почерпнул только, что корни его ВОЗМОЖНО надо искать в Боровичах. Но ведь, как где-то слышал Адам, кто ищет, тот и обрящет…

*

…Они попытались спрятаться за креслами, в зале ожидания. Местный поезд, следующий до станции Валдай, должен был отправляться в 08.10, сейчас – 07.35. Адам с Евой почти всю ночь проклевали на этой скамейке носами, но в восьмом часу в зал ожидания вошли два полицая и стали внимательно разглядывать пассажиров. По счастью, народу к этому времени набилось много (пошел дождь) и дети успели заползти в укрытие. Когда стражи порядка проходили совсем рядом, дети услышали:
- Вот, блин, все бегут, бегут… за…ли эти ориентировки. Двое, говоришь?
- Да, мальчик с девочкой, десять лет.
- Да, вряд ли они на Дно-то заедут. Чего им в нашей ж…е делать? Пошли, на площади поглядим, если чего, у поезда их отловим…
Станция, на которой Адам с Евой ждали поезд, называется «Дно». На Валдай (в направлении Боровичей) поезд со Дна ходят раз в сутки… Дети старались не дышать. Тут к ним – почти вплотную – наклонилось лицо. Ева вздрогнула, закрыла тоненькой ладонью глаза и приготовилась завопить. Лицо произнесло:
- Не бойсь, солдат ребенка не обидит… Вас, что ль, менты ищут?
Дети не отвечали. Лицо продолжило:
- Откуда сбежали-то? Не из психушки? Хе-хе-хе!...
- Нет, - наконец подал тихий голос Адам, - из детдома…
- А я вишь, дембель… - Адам с Евой уже могли разглядеть не только лицо говорящего, но и одежду; он и впрямь в военной форме… - И куда?
- Дяденька, нам очень, очень надо попасть в этот поезд! Правда…
- Драпанули-то зачем? Мучили? И у вас дедовщина?
- А то… - Адам уже понял, что надо врать естественно, с легонца.
- Так куда носы-то навострили?
- В Боровичи.
- Ну, это вам с двумя пересадками ехать. А нам до Валдая-то вместе. Там мой дом… Бум знакомы, Иван!
Под скамейку пролезла крупная рука. Адам пожал ее:
- Тоже Иван! А сестричку Машкой зовут…
- О, совпадение… Тезки, значит. И что будем делать, брат Ванька? Небось, придумаем что-нибудь, я в разведбате все же служил…
Солдат Иван, не слишком высокий, но крепко сбитый белобрысый парень, действительно оказался находчив. Он дал детям инструкцию: пока менты ушли на площадь, надо проскочить за железнодорожные пути и спрятаться в кустах. Дальше – ждать, когда поступит «установка» из последнего вагона. Когда маневровый тепловоз подогнал состав, Иван подошел к полицейским и стал, картинно жестикулируя, что-то им втирать. Один из стражей, почесав затылок, пошел на противоположную сторону станционного здания. Второй стал что-то высматривать под первым вагоном. В этот момент открылась дверь последнего вагона и солдат, высунувшийся наружу, скомандовал: «Живо, сюда!»
Иван открыл в купе два нижних сиденья и приказал детям скорее, пока не стали в вагон набиваться пассажиры, прятаться в «ящики»: «Только раздельно, вместе не влезете… Сидите и не рыпайтесь, скажу, когда можно будет рыпнуться…»
Прошло немного времени, и в вагоне послышался голос полицая – одного из тех, что зал ожидания осматривали:
- Эй, служивый, ты что нас дуришь?
- Я? – солдат Иван говорил заносчиво. – Ты разве, сержант, не веришь, что я их видел?
- Нету там никого. Тут вот, какое дело, служивый… Сказали, что с двумя детьми видели именно тебя.
- Не помню такого.
- А, если подумать?
- Сержант, какие дети?
- Мальчик и девочка. Десяти лет.
- Ну, мало ли щенков под ногами шныряет…
- А что там, в багажном отсеке? Граждане, попрошу вас встать… В вагоне загалдели. Народу набилось в вагон уже немало, и полицейский явно мешал привычному течению жизни. В этот момент раздался женский голос:
- Товарищи, поезд отправляется! Пожалуйста, провожающие, покиньте вагон!
Тепловоз тонко и протяжно загудел. Рявкнул раздраженный голос полицая:
- Ну, ладно, служивый. В Валдае разберутся… Бывай!
Адам с Евой сидели в своих железных ящиках долго, с час, пока народ из вагона на рассосался. Ох, и намяли ж они бока! На станции Старая Русса вновь пришлось прятаться в тайники, ибо в вагон опять затолкался народ и проводница стала проверять билеты. Старая Русса… только от имени этой станции в груди Адама что-то защемило… После Парфино вагон снова стал пустеть, солдат Иван вынул своих «протеже», накормил пирожками, отпоил чаем. И на остановочном пункте «Дворец» заявил детям:
- Все, братва. В Валдае нас, вероятно, ждут с «теплым» приемом ментура… Вы должны выйти здесь. Дальше – следуйте инструкции. Она такова: видите тот домишко? Вон, где высокие стога сена… Там мои старые приятели живут, тетя Оля и дядя Гриша. Скажите, что от Ивана Жихарева. Запомнили? Дядя Гриша, тетя Оля, от Жихарева Ивана. Хотя б переночуете…

*

Еве не впервой стучаться в чужие дома. Клянчить она научилась виртуозно. Она уже было набрала воздуху, чтобы произнести привычное «Люди добрые…», как дверь распахнулась – и выпорхнувшая оттуда полная женщина, схватив обоих за руки, затащила их в дом.
Дело в том, что солдат Иван уже позвонил супругам Петровым. Тетя Оля и дядя Гриша – местные фермеры. У них и самих трое малых детей, старший из которых, Толька, как раз ровесник Адама и Евы. Как раз он-то – коренастый рыжий пацан – больше всех и крутился вокруг беглецов. Все расспрашивал, где они живут, где учатся, куда путь держат… Взрослые лишних вопросов не задавали, просто накрыли стол – и накормили детей. Адам и здесь не преминул соврать – сказал, что в Валдае у него родная тетя живет, которая их примет. Взрослые сделали вид, что поверили. Уже стемнело, и тетя Оля повелели детям ложиться спать. Младшенькая девочка Петровых совсем еще младенец (она в люльке, на очепу качалась), а потому женщина львиную долю внимания тетя Оля уделяла малышке. Муж вообще молчал, тем более что со старшим сыном они пошли «обряжать» скотину.
Пристала средненькая, девочка пяти лет: «А вы путесественники? А в каких стланах вы были?» «В Париже!» - смело гаркнула Ева. «А у нас Двалес. Делевня такая. А Палис от Дволса далеко?» - «Как сказать… да нет, не шибко. Два года ходьбы». «Да, блиско…» - понимающе согласилась девочка. Адама и Еву уложили на одной постели, под толстенным ватным одеялом. Ева, задумчиво глядя в потолок, произнесла: «Слишком все ладно. Не к добру…» Она взглянула на Адама: он уже вовсю сопел…
Утром их разбудили рано. Дело в том, что каждый день дядя Гриша везет на рынок, в Валдай, молоко и молпродукты, собственного производства. Он усадил их в старенький «Москвичок» (в город напросился и старший сын), на заднее сиденье. Когда тронулись, фермер спросил, глядя на детей в зеркало:
- Тут в новостях говорили, двое детей из детского дома пропали. И Ванька чего-то про детдом балакал. Признавайтесь: вы?
Отпираться перед таким человеком было бессмысленно. Адам с Евой дорогой рассказали все. Без вранья.
- Да-а-а… - Вслух размышлял дядя Гриша. – Ситуяция… А ты, паря, что вообще про свою мамку-то знаешь? Хоть, как звали-то ее?
- В деле записано, Ирой. А больше и ничего…
Но у Адама была мамина записка, которую он выкрал из своего личного дела. Что она могла дать? В сущности, ничего… разве только, мамин почерк (мамин ли?...) оставался последней ниточкой,, связывающей мальчика с его происхождением.
Молоко, сметану и творог частью продали, частью развезли по знакомым. Увидели и солдата Ваню: он был в гражданской одежде и изрядно пьян. Все братался с дядей Гришей и почти что кричал: «Эх, Семеныч, р-р-родина, мать твою! О, а твои-то как выра-а-асли!» Иван указывал на Адама с Евой: он настолько перебрал, что и не помнил, кто они…
Дядя Гриша, распростившись с Ваней, обратился к детям:
- Вот что, гаврики… дома пообедаем – и в Боровичи смотаемся. Тут недалеко, сорок километров. Как у нас говорится, назвался груздем – полезай… По машинам!
Вернулись во Дворец. Там, в фермерском доме кроме тети Оли и детей находился еще один мужчина. Дядя Гриша с ним настороженно поздоровался. Мужчина назидательным тоном, нехорошо глядя на Адама с Евой, заговорил:
- Семеныч, ты новостя-то глядел ли?
- Ну?
- А нам в сельсовет телефонограмма: пропали двое детей из Солецкого района. И сдается мне, что вот эти… - Мужчина картинно указал на беглецов. – Ты вот, что, Семеныч… За похищение детей срок положен. Ты б отвез их в Сольцы, что ли… Криминал на себя берешь!
- Клопотиха настучала, значит… А с чего ты взял, что эти – те?
- А кто они еще-то?
- Мало ли… племяши.
- Ладно. Твое дело. Только знай: через полчаса здесь будет участковый инспектор. Мотай на ус…
Мужчина встал и быстро, не прощаясь, вышел. Дядя Гриша задумчиво произнес:
- Та-а-ак, гаврики… Другого пути у нас нету. Садитесь в «Москвича», я сейчас…
Через пару минут они уже ехали по проселку. Объездной путь дядя Гриша выбрал, чтобы на полицию не напороться. К ним «прилип» и Толька, мальчик любопытный и нагловатый. До Боровичей ехали около часа. Дядя Гриша все рассуждал вслух:
- И что мы там будем делать то? Где мамку искать?..
Адам не знал, что ответить. Только, когда въехали в город, попросил повернуть к вокзалу. Дядя Гриша недоумевал: «Почему туда-то, он же не в центре…», на что Адам просящее отвечал: «Я не знаю, дядечка, но надо именно туда…»
Возле вокзала, древнего деревянного здания толпилось много народу. Видно, ждали посадки на поезд. «Москвич» притормозил на площади, Адам выскочил, за ним – Ева… дядя Гриша с сыном вышли из машины и удивленно смотрели, как мальчик с девочкой суетливо бегают среди людей и поклажи. Появились трое полицейских. Один из них, завидев детей, воскликнул: «Вроде, те. А нут-ка!» Полицай ловко схватил Адама за шкирку, другой ухватил за куртку Еву. Дядя Гриша рванулся вперед, почти крича: «За что вы их, пустите, вы что!» Дядю Гришу скрутили, бросили на асфальт, лицом в грязь… Адама с Евой повели в отделение. Дядя Гриша, повернув мокрое лицо, прохрипел: «Все… приехали. Гаврики…»
Когда детей вели мимо пассажиров, которые уже ринулись к поданному на посадку поезду, Адам, увидев шикарную раскрашенную блондинку в кожаной куртке и с дорогим чемоданом на колесиках, попытался из вырваться «объятий» полицая. Тот усилил хватку. Вырвалась Ева – и, бросившись к той женщине, она завопила: «Тё-ё-ётенька, постойте, тё-ё-ётень…» И Ева, споткнувшись, кубарем полетела прямо под ноги блондинке. Та остановилась и с недоумением смотрела на происходящее. Мгновенной паузой воспользовался Адам: он, куснув руку милиционеру, извернулся-таки и в несколько шагов достиг Евы и блондинки. Пристально и с надеждой глядя женщине в глаза, Адам выхватил из кармана записку, протянул. Женщина, увидев клочок бумаги, побледнела. Она взяла мальчика за плечи, присела и несколько секунд напряженно вглядывалась в его лицо. Потом вдруг упала перед Адамом на колени, закрыла лицо кулаками и зарыдала…

*

…Когда трехлетнего Адама нашли на вокзале Старой Руссы, в записке указана была вымышленная фамилия. Потому-то боровические Рыбкины и не являются родственниками мальчика. Имя, кстати, тоже было вымышлено (Адама и на самом деле изначально назвали Ваней). Мама максимально запутала следы, сказав всем, что отвезла мальчика на Украину к родителям Ваниного отца. На самом деле отца не было и в помине. Точнее, парень, от которого Ирина (так  вправду зовут мать) забеременела, слинял навеки и без следов.
Ирина жила в общаге, работала на комбинате, вечерами училась в техникуме, и ребенок мешал ей во всех смыслах. За прошедшие годы она выучилась, сделала маленькую карьеру. А недавно выправила Шенгенскую визу и получила разрешение на работу во Франции. Ее ждал Париж! Давнишняя детская мечта… Если бы она сразу пошла в поезд и села в вагон, если бы ее не догнала Ева – они никогда не увидела своего Ванечку, которому она по странной фантазии «присвоила» имя «Адам». Она просто решила постоять пять минут – и в последний раз подышать воздухом Родины. Как там в песне: «Пять минут, пять минут – это много или мало?..»
С тех пор прошел год. Продолжается судебная тяжба, Ирине не так просто восстановить права на своего ребенка. Пока же Адам живет в детдоме города Чудово. Чиновники решили перевести его туда же, куда и Еву. В его личном деле, в характеристике приписано: «Склонен к побегу».





















НЕБОЖИТЕЛИ
рассказ

Своего первого ребенка они похоронили рядом с домом. Воткнули крестик, Леня трогательную эпитафию сочинил, а Ленка на фанерной дощечке начертала:
«Спи, ангелочек наш родной,
Ведь ты был радостный такой!
Недолго век твой длился,
Ушел и не простился.
Мы встретимся конечно,
Ведь наша жизнь не вечна…
Здесь лежит Павлик Еремин,
Жития его было 1 год и 4 месяца»
Про «жития его» Леня вычитал на одном старинном надгробии. Пашка еще днем был веселым, что-то лопотал, бегал. Вечером у него поднялся жар, мальчик не слезал с рук матери. Леня побежал вниз, в райбольницу. Дежурный врач сказал, что нет бензина, скорая ехать не может. Леня поднял скандал, и скорая все же поехала. Пашку привезли в инфекционное отделение, сказали, что все будет хорошо, настояли, чтобы родители отправлялись спать домой. Так умер первый ребенок Лени и Ленки.
Второй их ребенок еще не родился. Может быть, не родится вовсе…
Ленка на кладбище родилась. Ее мать с отцом смотрители кладбищенские. Дом их стоит посередь городского кладбища, в окружении крестов да памятников. Раньше, до революции еще, это был дом кладбищенского попа. Церковь при советах сломали, попа расстреляли. А поповский дом остался. Родители Ленки уже лет тридцать живут в этом доме. Себя они в шутку именуют «небожителями» – и вот, почему: кладбище разлеглось на высоком холме, прямо над Волгой и городом. Холм высокий, с него дома городские кажутся маленькими как бирюльки. А людишек-то, суетящихся внизу, и вовсе не видно. Почти боги…
Город основали старообрядцы-кулугуры. Они понимали красоту, а потому и место для погоста определили такое во всех смыслах выдающееся. Праведники (а большинство были убеждены, что они именно таковые) возносятся на небеса. А значит, усопшего разумно отнести на гору. К Богу поближе… Кулугуры и свои скиты строили в горах. Скиты и сейчас целы, только в них теперь детские лагеря да дома отдыха. Под старыми кулугурскими надгробными памятниками любят селиться суслики-байбаки. Они выкапывают себе норы, выбрасывают наружу кости, а сами сидят на камнях как какие-то короли загробного мира. Ленкины родители пытались справиться с этим напастием, пробовали вытравливать байбаков. Не вышло, ибо гадские зверюги выкопали себе в горе целый город, с многочисленными запасными ходами.
Леня вырос в городе. Он сирота, а в центре города находится большой детский дом. Их, интернатовских мальчиков, с малолетства вдохновляла легенда о «кулугурском золоте». Якобы монахи да зажиточные городские старообрядцы перед революцией запрятали где-то в горах несметные сокровища. Дети рыскали немало. На кладбище – тоже. Здесь и встретил Леша впервые свою Ленку.
Если бы не она, давно бы он уж он мотал срок на зоне! Они, несколько юношей, «взяли» коммерческий ларек. В общем-то вся их добыча составила две полторашки пива да несколько пакетиков чипсов. Большего они и не желали, просто им захотелось попить. Сработала сигнализация и пацаны едва смотались до приезда ментов. Леньке не подвезло: менты засекли именно его. Парень побежал на кладбищенскую гору. И несдобровать ему, но подвернулась Ленка, которая запрятала парня в склепе.
Леня на год младше Ленки. Пашка родился, когда ему было девятнадцать, ей – двадцать. Живут они без росписи. Ленкины родители поначалу ворчали, но девушка она характерная, ее не «построишь»…
В городе народ мрет с завидной постоянностью, а потому у Лени недостатка в халтуре нет. Он научился ловко долбать известняк, и могилу может в одиночку сработать за полдня. Жаль, город небогатый, «гонорар» могильщику невелик. А потому у Лени второй промысел, которым он еще в детдоме овладел.
На холмах, обступивших город, раньше были пустыри. На исходе советской власти, когда полки магазинов опустели, горожане стали осваивать холмы с целью личной продовольственной безопасности. Очень скоро стало ясно, что огороды нуждаются в защите, ибо коммунизма у нас не построили, и многие несознательные граждане предпочитали выкапывать чужую сельхозпродукцию, нежели растить и лелеять свою. В общем, очень скоро самозахваченные участки стали обрастать заборами. Уродливыми, построенными из черт знает чего, но высокими. Многие из заборов поверху получили украшения в виде рядов колючей проволоки. Внутри «фазенд» (участки получили такое название после прогремевшего латиноамериканского сериала «Рабыня Изаура») стали появляться строения. Некоторые – еще уродливее заборов. Но ряд домов строился со вкусом. Получились уже не «фазенды» а «усадьбы». Теперь холмы над городом далеко не пустые. Правда, многие из «фазенд-усадеб» брошены. Старики умирают, молодые не настроены в огороде копаться. Но все же на холмах – в особенности в летнее время - кипит жизнь.
Леня по дачным участкам вечерами «шерстит». Свои походы по фазендам он считает «хобби», баловством – ведь доход от «шерстения» невелик. Тем не менее, в осенний период Леня отправлялся в свои рейды каждый вечер. Фазенды уже пустели, и по заколоченным домам лазить одно удовольствие. Добыча – так себе: кастрюли, сковородки, посуда. Изредка удается «нашерстить» электрочайник и даже микроволновку. На городском блошином рынке утварь уходит за милую душу. «Хорошая прибавка к пенсии!» - шутит Леня, и после воскресного сбыта добытого позволяет себе маленький «отрыв». Достается и Ленке: Леня покупает ей конфеты, красное вино и розу. На кладбище в цветах недостатка нет, здесь всякие цветы водятся. Нет разве только роз… Леня покупает «царицу цветов» в единственном в городе цветочном салоне, да к тому же просит упаковывать цветок в самый красивый целлофан. Приходят на кладбище несколько детдомовских друзей, располагаются на какой-нибудь ухоженной могиле и предаются радостному досугу.

*

Раиса Григорьевна Коротояк – внучка некогда знатного хвалынского купца Степана Пантелеймоновича Кудакина. Его останки покоятся на городском кладбище, на горе, но где точно – неизвестно. Шикарный мраморный памятник сперли, ограду распилили, а могильный холмик сравняли с землей. Дело довершили байбаки, повыбрасывавшие человеческие кости на поверхность горы.
Раиса Григорьевна родилась в 37-м в Средней Азии, в городе Джезказган и места захоронения предков не знает. В 89-м она уже была вдовой, но отец ее, Григорий Степанович еще жил. Отец очень хотел умереть на родине. Он буквально уговорил дочь продать хорошую городскую квартиру и купить хотя бы часть дома в городе своей молодости. Отца сослали в Туркестан как купеческого сына, врага советского народа. Едва советская власть ослабла, он сделал возвращение своей «идефикс». Но так вышло, что отец живым домой не вернулся. Он умер в дороге.
Что ж  делать, если одна осталась в чужом городе? Раиса Григорьевна какое-то время поработала в детском доме воспитателем. Она ведь учительница по образованию, в Джезказгане она была уважаемым и знатным педагогом. В городе предков ей не понравилось – Раиса Григорьевна привыкла к степному климату – но отдушину она нашла в строительстве личной фазенды, на самой вершине холма. Сама поставила забор из листового железа, на металлических опорах, сложила из кирпича трехкомнатный дом, с мансардой. Она надеялась, что сюда приезжать будет сын с семьей. Он на Камчатке служил, мичманом на подводном флоте. Но, уйдя в отставку, построил под Петропавловском свою фазенду, а матери отписал: «Мам, прилетай ты к нам, у нас такая природа!» Раиса Григорьевна, когда на заслуженный отдых вышла, подсчитала, сколь ей надо получить пенсий, чтобы хотя бы в одну сторону долететь, и поняла, что теперь они с сыном – законченные жертвы необъятных российских просторов…
Муж Раисы Григорьевны, западный хохол Павел Иванович Коротояк, тоже был сыном репрессированного. Он там, в Средней Азии, слесарем на заводе трудился и у него были золотые руки. У Павла Ивановича даже прозвище было соответствующее: «Кулибин». Правда, как и у все почти талантливые славяне, страдал он «русской болезнью», короче говоря, без меры выпивал. Пьянка и сократила его годы. Много всяких механизмов придумал муж. Что-то осталось там, в Джезказгане. Но некоторые вещи Раиса Григорьевна привезла на Волгу. В частности, хранился у нее самодельный пистолет, который муж называл «пугач». Он говорил в свое время: «Рая, придет время, нам пугач пригодится даже очень! Сердце ноет, чует, грядет разброд…»
В сущности, разброд пришел быстрее, чем думал муж. Раиса Григорьевна не любила жить в городе, он ей был чужд. На фазенде ей как-то спокойнее было. И душевнее. Летом подруг много, таких же, как она, пенсионерок. Зимой ее друзьями становились книги. Она их много привезла из Джезказгана. Сама сложила печь, одну из комнат утеплила. Очень уютно ей здесь. Изредка ходил в детский дом, бывших коллег навестить. Ее-то воспитанники уже выпустились, разбежались по миру. Всякий раз она с болью выслушивала рассказы про того или иного выпускника, угодившего по глупости в тюрьму. Что-то много детдомовцев уходили не по той дорожке – даже несмотря на то, что воспитатели старались вдолбить в головы воспитанников правильные понятия о жизни…
К «пугачу» Павел Иванович раздобыл в свое время двадцать патрон калибра 7,62. Она научил жену заряжать оружие, разбирать, смазывать.  Пугач однозарядный, примитивный. Специалист посмеялся бы, увидев этот убогий механизм. Но он был надежен как автомат Калашникова и неприхотлив. За все двадцать лет Раиса Григорьевна израсходовала всего четыре патрона. Она стреляла в воздух, отгоняя бомжей, которые покушались на продукты сельскохозяйственной деятельности пенсионерки. Гремел «пугач» знатно, отпугивал, как надо. Всякий раз после оборонительных стрельб, как учил муж, Раиса Григорьевна чистила пугач, заворачивала в тряпку пропитанную маслом и прятала в тайник под половой доской.

*

…В этот вечер Раиса Григорьевна легла спать как обычно, в десять. Она любила рано вставать, в пять, ибо с утра хорошо работалось. Ее уже было начала обволакивать сладкая нега, но она услышала скрип железного забора. Годы житья в одиночестве научают выделять все необычные звуки. Раиса Григорьевна напрягла слух: шорох шагов по траве, вибрация двери, дрожание стекла в окне… Так, подумала Раиса Григорьевна, пора открывать тайник…
…Удар в стекло – то рассыпалось по полу, будто колокольчики зазвенели… Раиса Григорьевна внезапно включила свет и строго воскликнула: «Стой, а то стрельну!» Картина, которую она увидела, не могла не вызвать улыбку: наполовину пролезшее в оконный проем тело, руки, пытающиеся балансировать в воздухе, испуганное лицо, широко раскрытые глаза… Где-то она эти глаза видала… Тут ее осенило:
- Господи-боже… Еремин. Ленька!..
Когда Раиса Григорьевна уходила на пенсию, Леньке было двенадцать. Он в детдоме воспитывался с четырех лет. История Лени обычна: пьяная семья, криминальная среда, лишение родительских прав… Усыновить Леню никто не хотел, мешала «генетика». Всяк знает, что яблоко от яблони падает недалеко… В начальных классах школы Леня учился неплохо, он даже любил учиться; делать уроки заставлять его не надо было. Где-то в десять лет вкус к учебе у мальчика пропал. Он стал пропадать в городе. Раиса Григорьевна догадывалась, чем он там занимается – тем более что инспектор по делам несовершеннолетних утверждала, что несколько детдомовцев ошиваются на городском рынке и подворовывают – но как совладать с этой бедой, не знала. Она пробовала несколько раз серьезно поговорить с мальчиком, но Леня замыкался и все упреки умело обтекал вокруг себя. «Яблоко от яблони…» - рассудила Раиса Григорьевна. И пустила дело на самотек. Тем более что она собиралась уходить на пенсию и рвения в работе не проявляла. И так несколько лишних лет по просьбе директора переработала…
…Леня тоже узнал свою воспитательницу. Он ее с детства боялся, уж очень строгая была эта Раиса Григорьевна. Между собой мальчики звали ее «надзирательшей». Леня уперся руками в пол и неуклюже влез. «Чё она игрушкой-то грозит, - размышлял он, - бабка-то хлипкая, двинешь разок – рассыплется…» Она нередко, когда был заставаем на месте «шерстения», слышал от  пожилых дачников: «Вот щас-бы расстрелял такого!..» Люди зверьми становятся, коли дело касается какой-то морковки или ягодки-малинки. Миллионами относят свои кровные всяким мошенникам, сулящим барыш. И ничего, отмываются от говна – и снова готовы нести… А за яблочко из своего сада расстрелять готовы! Шкурники, блин… Надзирательша-то чем лучше? Агрессию хозяев он гасил наглостью. Просто брал свое – и медленно уходил. Леня - мужик, за ним сила. Он присел на пол и мирно произнес.
- Зинаида Григорьевна, здрасьте. А чёй-то у вас с руке-то? Вы не шутили бы…
Бабушка вроде как успокоилась, присела на кровать. Укоризненно произнесла:
- Так вот кто у нас подворовывает-то… Не ожидала, Ленечка. Не тому я тебя учила…
«Ну вот, снова мораль. Нет, не могут они без лекций! Там грузили, здесь грузят…» Думал-то Леня, может, и правильно, но что делать – не знал. Была бы чужая бабка, он просто бы подошел, отнял игрушку, взял что приглянулось бы и ушел. А тут – надзирательша… Какая-никакая, а в чем-то родная. Леня прикинул: до нее четыре шага. Полсекунды – и преграда повержена. Леня затеял отвлекающую болтовню:
- А кому мы были нужны, Раиса Григорьевна? От родителей нас отняли, стране мы обуза, вам – морока. Вы-то нас, может, учили одному, а жизнь, оказалось, устроена по-второму. Мир оказался жестоким, и никто нас здесь с широкими объятиями не ждал. Меня на хорошую работу не взяли, сказали: «Детдомовский? Не приведи Господи!» Как мне жить? Где хлеб брать?
- Слышала я, где берешь. На кладбище могилы роешь. Ведь тоже работа, Ленечка, неужели этого мало?
- Не знаете, что ль, какой у нас город богатый? Гроши ведь платят. А у меня жена. Дети… будут. А вот, смотрите, какие мозоли у меня на руках…
Вмиг Леня совершил прыжок. Раздался громкий щелчок, запахло порохом. Леня почувствовал, что в живот ему воткнулось что-то горячее. Бабка воскликнула : «Ленька, Ленечка! Я ведь… да что ж ты так…»
Леня понял: подстрелила, карга… Живот пронзила резкая боль. Он приложил руку к боку – вся майка была мокрой. Леня увидел на ладони кровь, его замутило и он провалился в черноту…

*

…Из больницы Леня вышел через две недели. Врачи сказали: «Ты, парень, в рубашке родился: ни одного жизненно важного органа пуля не задела, прошла навылет! Сто лет тебе жить…» На надзирательшу, то есть, Раису Григорьевну завели уголовное дело по двум статьям: «незаконное хранение оружия» и «превышение допустимых пределов обороны». О подвиге старушки говорил весь город, о ней писали в газетах. Горожане возмущались: «Достали эти тунеядцы. Все бы расстрелять! Молодчина Коротояк, таким памятники ставить надо…»
Заявлять на Леню Раиса Григорьевна не стала. На третий день после происшествия сама пришла к нему в больницу, яблок, огурцов да помидоров принесла. И еще банку варенья. Леня отвернулся от нее к стенке, молча выслушал ее виноватые извинения. Думал: «У, бл…, ты у меня еще за все заплатишь! Словесами не отделаешься…»
…Когда, наконец, Леня поднялся на кладбищенскую гору (карабкался долго, донимали одышка и боль в боку), в первую руку взглянул на холмы, на которых громоздились фазенды. Вслух, смачно сплюнув, он отчетливо произнес: «Уж я вам всем, суки поганые, покажу, почем фунт изюму! Небожители…»


























ПАСТУХ И ПАСТУШКА
рассказ

С утра он не встал. Прохрипел, откашлявшись: «Каря, радость моя… что-то в спину вступило. Сходит-ка ты без меня…» Он жадно прикурил, пустил под потолок облако дыма и нежно взглянул на Карину. Она щелкнула его по носу, одела плащ и молча пошла на улицу. Он успел окрикнуть: «Карька, я, может в обеду подскочу!..»
Умная собака Найда во дворе в нерешительности замялась. Она попеременно косилась то на Карину, то на дверь, как бы вопрошая: «А где хозяин-то?» Карина крикнула сучке: «Айда, Найда, пошли!» Собака тихонько заскулила, потянулась, зевнула… и легла на землю, давая знать, что никуда она без Ерофея не пойдет. Карина махнула на нее рукой, ругнулась матком, и скорым шагом двинулась со двора.
Еще касающийся земли солнечный диск красиво освещал росу – так, что капельки переливались жемчугами. Карина сбивала бусинки резиновыми сапогами, и те рассыпались, превращаясь в ничто. На душе было легко, думалось о том, что бабье лето еще подарит несколько дней тепла и благодати. Деревенские дома в утреннем свете казались розовыми как какая-то «страна Оз» из детской книжки. Карина ощущала внутри себя какую-то непонятную силу, которая должна была вырваться наружу. Возле пруда она, воскликнув «Опоньки!» скинула с себя одежду и голышом бросилась в воду. Она знала, что в такой час деревня спит, а те, кто на ферме трудится, уже там – возятся со скотиной. Вода сначала показалась теплой, но через минуту Карина стала замерзать. Она выбралась на мостик, выжала волосы, одела свои штаны, кофту, плащ и сапоги и побежала на работу.
Скотину доярки уже выгоняли. Одна из них, рыжая Клавка, недобро посмотрела на мокрую Карину и проворчала: «Ну вот… опять выдумки. Где твой-то? Обленивел…» Карина ехидно ответила: «У меня свой-то есть. А твоего чтой-то давно не видала, дак…» Клавин муж уехал на заработки в Нижний. И уже четыре года не возвращается. Свояк недавно его видел в городе-то. Муж, говорит свояк, холеный, в форме охранника. На родную деревню Большое Содомово он плевал с колокольни. А у Клавки двое детей, им школу скоро кончать. Учиться бы дальше, да какая учеба на зарплату доярки в захудалом колхозе? Карине, если честно, жалко Клавку. Несчастная она все же. Клавкины сын и дочь почти ее ровесники, вместе в среднюю школу ходили в село Судищи. В Содомове-то только начальная…
Клавкины дети и теперь ходят в Судищенскую школу. А Карина – нет. Бросила. После восьмого класса. Почему? История странная, о ней стоит поведать. Карина теперь – полноценная пастушка. Стадо общественное она пасет напару со своим «названным» мужем Ерофеем Смирновым. В просторечии – «Ерошкой». Скандальная история их соединения всколыхнула в прошлом году весь район. А то как же: сорокасемилетний мужик и пятнадцатилетняя девочка. Чиновники приезжали, уговаривали, увещевали, запугивали. А Карина все за свое: «Люблю, дак, и все!» Теперь ей шестнадцать, Ерофею – сорок восемь. От них наконец отстали. И семья Каринина съехала. Вовсе не из-за этого позора, а… в общем, я чуть позже все по порядку изложу.
…Карина постаралась стадо от фермы отогнать побыстрее. Чтобы лишних вопросов про Ерофея не задавали. Поле, лог, лесок, опять поле… корова, шедшая впереди, вожак Зайка, недоуменно косилась на Карину, как бы вопрошая: «Куда гонишь?..» Наконец, Карина перестала хлыстать, дала знак Зайке: «Все, отдых…» (вожак прекрасно понимала язык жестов), сам же плюхнулась в траву и стала наблюдать облака.

*

…Семья Госпорьян помыкалась по свету белому изрядно. Жили они в азербайджанском Сумгаите, но после известных событий стали они беженцами, началось их долгие скитания. Дагестан, Краснодарский край, Донбасс, Липецкая область… Большое Содомово было шестым населенным пунктом, в котором они попытались жить.
Отец, Лузген Аршадесович, по профессии строитель, но теперь в глубинке ни черта не строят. В Содомове он нанялся скотником на ферму. За гроши, зато семье дали дом. У Госпорьян четверо детей. Карина, третий ребенок, родилась на Дону в селе Чалтырь. Мама, Аршалуйс Вартановна, сидела с детьми. Двое старших братьев, Ашот и Мушег, в Содоме повзрослели, уехали. С родителями оставались Карина и десятилетняя Диана.
В Содомове отца звали «Лузиком» и поначалу уважали. Маму привыкли называть «Аней». Родители всегда были трудолюбивыми. Жаль только, трудолюбие у нас не слишком-то поощряется… В общем, чтобы поднять семью, отец занялся бизнесом. Коммерция его поначалу была простой: сбор металлолома. Местные «бомжи» таскались по окрестным лесам, собирая железки, оставшиеся от разорившегося леспромхоза, и приносили их в «армянский дом». Раз в неделю, по вторникам к Госпорьянам приезжал грузовик из города и все забирал. В среду Лузик расплачивался с «бомжами».
Фирмой руководил один зажиточный армянин, проживающий в городе, дядя Гоша. Он человек с темным прошлым, но в принципе добряк. Едва случился в стране кризис, и у дяди Гоши кончились наличные деньги. Или не кончились… в общем, добрый дядя Гоша «сменил формат бизнеса». Если быть точнее дядя Гоша стал привозить Госпорьянам спирт. Вечером во вторник Карина с матерью разбавляли спирт колодезной водой, разливали жидкость с полулитровые бутылки и затыкали продукцию пробками. Запаса жидкости хватало на неделю – до очередного приезда дяди Гоши. «Бомжи» были довольны – ведь выменянные на металлолом деньги они все равно пропивали. Недовольство проявляли остальные жители Большого Содомова.
Не могу, кстати, не рассказать о происхождения столь неласкового имени деревни. Согласно преданию, в деревне был большой кабак, в котором пропадали жители не только Содомова (которое тогда именовалось Залужной), но и нескольких соседних деревень, а так же села Судищи. Постарался один местный уроженец по имени Егор. Он, как и многие местные мужики, уезжал «в отходы» в Петербург. Славились в столице местные плотники; Егор был не последним из мастеров. И как-то Егору достался значительный заказ от одного петербургского чиновника: срубить на даче беседку. Егор так постарался, что такие же чудеса народного искусства захотели и соседи чиновника. В общем, своими руками и талантом сколотил Егор капитал. И решил он его в дело пустить: построить в Залужной лавку и питейное заведение.
Дело удалось. Только восстал судищинский батюшка, отец Константин: мужики не в храм по воскресеньям идут – а в кабак! Начал он, как теперь принято говорить, информационную войну. Залужную «Большим Садомом» прозвал именно батюшка. Бабы со всей округи, чуя, что мужиков-то теряют, с охотой встали на сторону отца Константина. И как-то случилась в уезде перепись, а переписчик, изрядно налакавшийся в кабаке, с радостью вписал в официальные бумаги неформальное имя деревни.
Плохо кончили все. После революции Егора, основателя кабака, мужики повесили. Не за грехи. Просто, хотели поскорее «национализировать» запасы белого вина… Пили, говорят, его полгода, не просыхая. А немногим позже и отца Константина расстреляли. Не местные, конечно, мужики, органы соответствующие. За что – местные так и не поняли. Старики говорят, за веру…
…Итак, Лузик с семьей начали промышлять «паленым» спиртом. По сути, дом Госпорьян стал подлинным притоном. Народ терпел эдакий «бизнес» долго. Но, как говорится, ежели настает русский бунт – выноси всех святых! В общем, женщины (как содомовские, так и с других селений) однажды пришли в дом Госпорьян с вилами и топорами. Предупредили дипломатично: «Если вы, черонож…е ары поганые, через двадцать четыре часа тут еще будете – случайно может загореться ваш дом. Вместе с вами…»  Отец, мать и Дианка уехали на третий день. В соседнем районе нашли дешевый деревенский домик. Денег, которые родители выручали за обмен злой жидкости на металл, хватило только на халупу. Львиная часть прибыли доставалось дяде Гоше…
Карина с семьей не поехала. Она так и сказала отцу: «Остаюсь с Ерофеем. У нас чувства…» Отец ее бил. Больно, ремнем с медной пряжкой. Она, стиснув зубы, терпела. Потом встала – и ушла…
«Ары» уехали, и содомовские женщины облегченно вздохнули. Счастье ихнее длилось недолго, ибо «спиртовая река» потекла вновь. Такая же «точка» появилась в другой деревне, Ряпухино. Обмен железа на спирт теперь затеяла русская семья.

*

Согласно преданиям, Ерофей Смирнов – правнук того самого талантливого Егора, который Содомово развратил. Но это так, легенды… ибо Ерофей не знал и своего деда – не то, что прадеда. Он вообще мало что ведал о своих корнях.
До сорока пяти лет Ерофей жил с матерью, Капитолиной Степановной. Мать понесла Ерофея от Павла Смирнова, хорошего, но бедового человека. Павел по неосторожности пырнул пьяного приятеля ножом, за что осужден был на восемь лет лагерей. Там он и сгинул. Говорят, от туберкулеза, а там – кто ж его знает... Мать Ерофею, единственному своему ребенку, создала в доме маленький рай. Всю силу своей нерастраченной любви она направила на сына. Она его обстирывала, кормила, обхаживала. «Ерошка горя не знает!» - говорили про него в деревне. Он после школы учиться не пошел, нанялся в пастухи. Ерофей животных любит, этого у него не отнять. Да и подход к скотине имеет: коровы его по движению руки понимают.
Когда-то, еще на школьной скамье, Ерофей мечтал стать ветеринарным врачом. Парень он был задумчивый, переживательный, даже стихи сочинял, такие, к примеру:
Я журавль! Я лечу над Россией,
И душа моя птичья подранена!
Я кричу, я кричу что есть силы,
Тонет в осени голос мой жалобный…
Подо мной пробегают просторы,
Города, и леса запустелые.
Знаю я: они скроются скоро
Под снегами, как облако, белыми…
И в пастухи-то он пошел не только потому что животных понимает; он  любит в одиночестве думать. И стихи в движении на природе хорошо сочиняются. В школе парень учился неплохо, без троек. Но Ерофей был застенчив; он постеснялся ехать поступать в веттехникум.
Так бы и продолжалось «тепличное» существование Ерофея, но однажды вечером мать разбил паралич. Она лежала на кровати с широко раскрытыми глазами, из которых текли слезы. Говорить она не могла… Скончалась мать через неделю. Она пыталась перед кончиной что-то сказать Ерофею, но получался у нее только хрип. Ерофей вышел покурить на воздух, а, как вернулся, тело матери уже остывало. Он закрыл матери глаза, сходил за бабой Любой, которая в деревне «убирала» покойников. Баба Люба, омывая тело, сказала Ерофею: «Да, паря… счастливый твой рай закончился…»
Ерофей к домашнему одиночеству не привык. Скоро дом стал превращаться в «бомжатник», а питался Ерофей консервами макаронами. В общем, беда настигла мужика…
Познакомились Ерофей и Карина в поле. Она сама к нему на выгон забрела. Ерофей видел, конечно, эту девочку, но ни разу с ней не обмолвился словечком. Он, считай, старик, она – ребенок.
Ерофей не пил, не перерабатывал, а потому неплохо сохранился. Худой, длинный, немного сутулый, с вихром непослушных волос… В молодости-то он был красив. Но девки его боялись, потому как Ерошка был странноват. Думали: может, у него с мужскими делами что-то не так? Теперь-то эти «девки» - грузные бабы, большинство из которых без мужиков. Кто из мужей помер от спирта, кто с бежал, как муженек той же Клавки. А Ерошка все же молодцеват, казист, шевелюра не растеряна. Воняет от него? Подобрать, отмыть, подстричь… «Я его слепила из того, что было – ну, а то, что было – то и полюбила!» Может, и подобрала б его какая-нибудь «соломенная вдовушка»… но вышло так, что в пару к нему набилась Карина.
Она подошла к нему запросто: «Что, пастушок, квелый? Может, возьмешь к себе в пастушки, дак?..» (это местное «дак» накрепко вплелось в речь юной армянки). Ерофей зарделся, глаза опустил. Он и не знал, что сказать-то… Карина присела рядом, на траву, продолжила: «Одному не скучно-то?» - «А чего скучать?» – решился, наконец, ответить мужик. «Так возьмешь в пастушки?» Ерофей отважился посмотреть на девочку. Только секунду, но успел разглядеть ее огромные глаза, усмешливые губы, прядь черных волос. Ерофей долговязый, Карина коренастая. Кто бы стороны увидел – подумал бы: «Как дочка на папку не похожа!» В общем, в тот день Ерофей с девочкой не разговорился.
Карина часто ходила в то поле, где Ерофей останавливал стадо. Они уже и нашли общие темы для разговоров. Оба любят природу, животных, стихи. Ерофей решался читать ей свои вирши. Карина пела тягучие армянские песни. Их отношения были чисты, и, возможно, ничем бы и не закончились, если бы не вся эта катавасия с громким выселением «ар». Когда Карина пришла в его дом и сказала: «Все, Ерик, буду у тебя жить!», Ерофей вначале опешил. Он слышал на ферме от доярок про готовящуюся «спеоперацию», и глубоко в душе жалел, что не увидит больше Карю. И чем так ему потрафила эта девочка с затаенной в глазах страстью? С другой стороны, когда перед ним стояла такая маленькая, какая беззащитная и милая Каря, Ерофей очень даже понимал, что без нее жить он уже не сможет. В общем, он скупо заявил: «Так что ж… дом большой, места хватит всем…»
Уже через неделю в доме все блестело, Ерофей были чист, выбрит, подстрижен. Вместе с приходом Карины будто светлый дух какой-то вселился в дом. Деревенские при встрече глядели на них с упреком. Между собой Карину называли не иначе как «чернож…й б…ю», Ерофея – «безбожником». Но в их жизнь не встревали. В деревне вообще состояние у людей было какое-то растерянное. Женщин больше интересовали перипетии «мыльных опер», мужиков – проблема добычи зелья (для алкоголиков), охоты и рыбалки (для умеренно пьющих). В общем, жили Ерофей с Кариной сами по себе, никого не тревожа. Стадо они теперь пасли вместе.
Жить как муж и жена они стали не сразу. Оба не имели опыта интимного общения с противоположным полом, постигали эту науку по наитию. Карина еще не научилась получать от близости удовольствие, но старалась, чтобы Ерофей этого не заметил. Спали они врозь. Всякий раз, просыпаясь, Ерофей смотрел на материну кровать: там ли Карина. Он очень боялся, что Карины не будет, что все это - лишь прекрасное видение, посланное ему с небес…

*

…Карина очнулась, почуяв неладное. Она отвела взор от небес и глянула направо. По полю, напрямую с дороги, шли трое. Одного из них она узнала: старший брат Ашот. Уже слышался его голос (он говорил по-армянски):
- Ах, вот она, сучка… Сейчас будем с ней разбираться… Парни, с боков заходите!
Карина вскочила. Рука ее сжимала пастуший кнут. Двух других Карина не знала. Брат процедил сквозь зубы:
- Вещей брать не будешь. Иди с нами. Сопротивляться надумаешь – убью…
С Ашотом у Карины были неплохие отношения. Раньше… Она не узнавала брата, ибо у него были стеклянные, будто не видящие глаза. Он старался не смотреть ей в лицо. Двое других откровенно и нагло пялились. Карина ответила:
- И что дальше? Не хочу никуда. Да и при том я на работе, дак…
- А где твой… небось, в запое? Слушай, сеструха, - брат сменил тон и чуть-чуть потеплел; говорил он уже по-русски, - на что тебе эта гребаная деревня? Отец дал тебе последний шанс. Вернешься – он простит. Все!..
- Не надо мне вашего прощения. Понял ты? Не надо… Ашотик…
- …Эй, что тут а вас! – раздался издали знакомый голос. Все повернулись и молча смотрели на Ерофея, который, смешно ковыляя и едва переставляя негнущуюся правую ногу, тащился по полю. Один из спутников Ашота усмехнулся: «Во, блин, клоун идет!» Впереди Ерофея бежала Найда. Добежав первой, собака обнюхала всех и сфинксом присела рядом с Кариной. Ерофей, доковыляв, тяжело дыша, вопросил:
- Что здесь, Каря?..
Карина затараторила:
- Ерик, они забрать меня пришли! Не хочу, не хочу их спирт сволочной разливать, отцу прислуживать, в служанках ходить! Ерик, защити меня, спаси…
Ашот наотмашь ударил Ерофея в живот. Он согнулся, повалился на землю и застонал. Найда истошно загавкала. Один из тех, двоих, вырвал из-за спины что-то… раздался хлопок. Найда повалилась на бок, из ее шеи потекла кровь. Собака захрипела, ее глаза смотрели непонимающе и как-то по-детски.
Брат схватил сестру за руку и потащил ее. Карина, сопротивляясь, упала, и брат поволок ее по земле. Те двое стали бить Ерофея ногами. Карина истошно заорала: «Ой, убивают, убивают! Спаси…» Брат схватил ее за голову и ладонью прикрыл рот. Карина пыталась ударить его кнутом, но получилось у нее неловко… сопротивление было напрасным. Краешком глаза Карина видела, что Ерофей лежит на траве недвижим…
Когда трое вытащили Карину на дорогу, к машине, возле нее стояли полтора десятка женщин. В руках они держали грабли, косы и вилы. Среди женщин была и доярка Клава. Она звучно вопросила:
- Та-а-а-ак… И што вы в нашем божьем селении делаете? Ах, ты, Ашот… Что, твоему Лузику недоступно объяснили, чтобы в наше Содомово больше не совались? А ну, оставьте нашу Каринку!
Женщины шумно заверещали и стали наступать на троицу. Карина вырвалась из рук брата и отбежала в сторону. Она видела, как вдалеке с земли встал Ерофей и, шатаясь, побрел в их сторону. Клавка назидательно поучала:
- Вот, что, ары. Езжайте отсюда с миром и впредь знайте: своих мы не сдаем.
- Это мы еще посмотрим, - горделиво отвечал брат, садясь на заднее сиденье, - вы за все заплатите…
- Ой, испугалась, - уверенно заявила Клавка, - думаешь, ты один такой крутой? Сваливай, чертяга, и знай: сколь вас не будет – всех встретим. По высшему разряду!
Двери захлопнулись, машина, взвизгнув и подняв пыль, развернулась и стремительно газонула прочь. Клавка прижала Карину к своему теплому, мягкому боку и ласково произнесла:
- Ты, дочка, не дрейфь. Жизнь твоя еще только налаживается, и все у тебя еще будет…
Карина надрывно зарыдала…
















Василий неблаженный
рассказ

Василий Иваныч Кривсун, мужик сорока четырех лет от роду. Разведен, безработный, без определенного места жительства. Имеет рост средний, сухощав, угловат, плечист. Лицо строгое, с широкими скулами и маленькими чуть раскосыми серыми глазками. Густые русые волосы сзади собирает в пучок, носит редкую бороду, уже изрядно седую, пожелтевшие от курева пышные усы. Матом не ругается, себя называет «человеком Божиим», а по роду занятий является странником.
Носит с собой протертую до дыр противогазную сумку, в которой лежит камень килограмма на три. Василий нашел этот камень на острове Валаам, на берегу Ладоги-озера. Он убеждает всех, что булыжник имеет форму креста и послан Свыше. Другой человек взглянет – никакого «креста» в камне не разглядит, подумает: «Псих, задвинутый…» Впрочем, в среде, в которой обитает Василий, таких немало, а, можно сказать, большинство. Да и крест Василий носит, в сущности, для того, чтобы не отличаться от себе подобных.
Среда, в которую время от времени (ежели не в пути) погружается мой герой, называется: «трудники». Василий путешествует по русским монастырям и за койку и еду соглашается исполнять всякое послушание. На том же Валааме в составе бригады он строил новую пристань. У него вообще-то руки куда надо прикручены, он много умеет, но через два месяца монастырский эконом почти насильно посадил Василия на катер и с Богом отослал мужика на Большую землю. Василий, и еще двое трудников, раздобыли канистру спирта и два дня жестоко квасили… Иногда Василий склонен к «расслаблению». Монахи на курение смотрят сквозь пальцы (лишь бы не на территории), а вот пьянку не переносят. Не сказать, что Василий алкоголик, но иногда так под ложечкой сосет! Ну, просто, душа просит залить за воротник!
Чтобы выглядеть жалче, Василий выдумал себе легенду. Он ее услышал от такого же, как он сам, трудника, в Сийском монастыре. Может, и тот солгал, сам свою легенду украл, но не в этом дело. Итак, якобы однажды Василий совершал паломничество в солнечную Абхазию, в Новоафонскую обитель. Едва проехали Веселое, уже на территории Абхазии электричка остановилась. В вагон вошли вооруженные абхазы и приказали всем мужчинам построиться на берегу моря. Женщин не тронули. Василий (якобы) вместе еще с двумя мужчинами попал в далекое горное село. Их держали в сарае, на ночь приковывали, а днем они работали на полях или пасли скот. Через два с половиной года рабства Василий, воспользовавшись моментом, сбежал. Он (якобы) сговаривался с собратом по несчастью, молодым парнем Серегой. Но тот в последний момент впал в депрессию и отказался от побега.
Василий любил слезно рассказывать о том, что «Серега, брат, там, а я, сволочь последняя, тут…» Сам Василий согласно легенде шел из Абхазии в Центральную Россию пешком, без гроша денег. Вернулся он якобы в Иваново, к себе домой, а жена уже с другим живет… Он настолько вошел в роль, что и сам уже начал верить в реальность своего кавказского плена. Тем более что уже несколько лет он действительно исхитрялся жить бессребреником. Да ему много и не надо было: только на курево и на спиртное (изредка).
На самом деле Василий родом из Пензы. Работал на оборонном заводе слесарем, имел жену и сына. С женой не заладилось, и однажды он ушел из дома. Решил для себя: «Все, меняю жизнь на хрен!» У него на работе коллега был, Павел, воцерковленный человек. Павел пономарил в храме, а однажды уволился и пропал. Слух прошел, он в монахи постригся и уехал на Север, в монастыре теперь подвизается. Василий часто задумывался о Боге. В Христа он не верил. Но, изредка общаясь с Павлом (пока тот не «умонашил»), знал, что в христианских общинах не принято человека без помощи оставлять.
Василий где-то слышал песню. Гнусавый голосок из динамика тянул: «…и легко мне с душою цыганской кочевать никого не любя-я-я-я….» Василию слова запомнились. Он в сущности и кочевал. Никого не любя. В монастырях он подолгу не задерживался, надоедало. Месяц проходил – он уже и маяться зачинал, тосковать по движению. Василий уже понял, что лучшее время для него – путешествие.
В монастырях всегда почти доводилось жить в казарменных условиях. Василий служил в юности в армии, а потому неплохо владел искусством существования в компактном мужском обществе. В казарме все просто: не бери чужого (то есть, не крысятничай), соблюдай правила гигиены, не навязывайся со своими философиями, - и все у тебя будет «чики-чики». Это правило и на тюремный быт распространяется. Василий пока что в тюрьме не сидел, но знал почему-то: и военная казарма, и зона, и монастырь имеют общее начало. Имя ему – ограничение. В монастыре все же лучше, ибо стены в святом месте не имеют украшение и виде колючей проволоки и караульных вышек.
В сословии трудников преобладали юноши призывного возраста. Большинство из пацанов в монастырских стенах элементарно «косили» армии. Попадались и такие, кто был в розыске. Но скрыться в монастыре было непросто, ибо монахов обязывали сообщать паспортные данные трудников в милицию. На сделки монахи не шли. За о-о-о-чень редкими исключениями.
Труднее всего было привыкнуть к распространенному в монастырях явлению, которое издавна именуется «стукачеством». Если в армии или в тюрьме стукачей презирают, в монастыре к таковым относятся терпимо. Прямой канал «стука» - исповедь. Человек, избравший путь трудничества, не будет обязан посещать службы, но исповедь – дело святое. Даже если в Бога не веришь… Не любил Василий исповеди. Но более-менее научился говорить нужные слова священнику, не задевая собратьев.

*

…Арсеньевская пустынь – монастырь непохожий на иные. Мы представляем русский православный монастырь как нечто, окруженное стенами. В Арсеньевской пустыни таковых нет, и не было никогда. Да и звание «пустыни» получено обителью лишь недавно.
Началось все двадцать пять лет назад, когда в храм села Арсеньево прислали служить молодого батюшку Валентина, недавно постриженного в монашество. Арсеньево в те времена было крепким селом, в котором и намека не было на упадок. Храм здешний, во имя Успения Пресвятой Богородицы, славился тем, что никогда не закрывался. Село всего в тридцати верстах от областного центра, и в 30-х годах прошлого века несколько лет Свято-Успенский храм был кафедральным, ибо в городе все церкви разорили и осквернили.
Отец Валентин имеет светлый дар притягивать хороших людей. Очень скоро при храме стала собираться община: многие духовные чада отца Валентина бросали город и переезжали в Арсеньево на житье. Так случилось, что в селе сдох колхоз, молодежь начала уезжать, и постепенно члены общины просто-напросто заместили коренных жителей. Одни прибывали – другие вымирали… Три года назад отец Валентин и его ближайший сподвижник отец Корнилий написали прошение в Синод. Год бумага гуляла по инстанциям, и вот радость: общине присвоили статус монастыря. Отец Валентил как был духовником, так и остался; отцу Корнилию удостоилось стать настоятелем Арсеньевской пустыни.
Отец Валентин к тому же имеет дар: он изгоняет бесов. Творит он это необычным манером. Он считает, что изгнанный побродит, побродит по неприютному миру, и, взглянув назад, припомнит, что где-то ему уже было уютно… И вернутся в обжитой дом, прихватив с собою еще несколько лукавых. Ой, как туго придется тогда человеческой душе! А потому чин Василия Великого, традиционный способ экзорцизма, по мнению отца Валентина, неприемлем. Бесноватые живут в Арсеньевской пустыни месяцами, а то и годами. Выполняют послушания, пытаются входить в храм. Иногда кричат во время трапезы, хуля все святое… братия привыкла не замечать дикие вопли, и бесы в несчастном, как правило, умолкают. Согласно теории отца Валентина, лукавый сам понимает, что он все же в Доме Божием, и уходит…
Пустынь живет как полноценный колхоз: здесь есть ферма, поля, сельхозтехника. В подвале трапезной устроена сыроварня. Отец Корнилий выбил лицензию, сыр монастырский выгодно продается. Община не то, что процветает, а, скажем так, укрепляется. Своеобразный получился здесь островок благодати в океане нелепых экономических бурь.

*

…Выслушав красочное повествование Василия, отец Валентин чуть растерялся. Завирает-то он красиво, но глаза у мужика добрые… Видно, что голодает, а руки у него изрядно натружены. Бывают такие… лизоблюды: на коленях ползают, ноги лобзают, об подрясник сопли вытирают… Этот не так подошел: «Батька, благослови пожить!» (Василий привычно произносил не «батюшка», а «батька»). Достоинство какое-то в нем. Нет, гнать нехорошо. Ладно, для начала надо позвать Тита…
Тит – местный… как бы это сказать… «больной зуб», что ли. Его в пустынь из Лавры прислали, от людских глаз долой. Вот он-то не врет – это точно, отцу Валентину судьба Тита видна яко камень в горном озере. Выслали Тита по скандальной причине: в Лавре к старику приходило много людей, как к старцу. За благословением, за советом, за духовным общением… а владыка на то благословения не дал. Тит – глубокий старик, ему за восемьдесят. Но немощи в нем нет, скорее, Тит тщедушен, но не в коем случае не слаб физически. И очень даже крепок умом. Устав исполняет, всегда успевает к часам (тогда как братья помоложе частенько просыпают). В мелких монастырских интригах участия не принимает, хотя жизнью братии интересуется живо.
История Тита почти невероятна. Он, будучи сыном зажиточного крестьянина, после того как семью раскулачили и выслали в Сибирь, скитался по детдомам, а потом сбежал. Мыкался в преступных группировках, выполняя мелкие поручения «паханов», однажды попался на мелкой краже и угодил в колонию для несовершеннолетних. Отсидев (это уже было после войны), подался на Юг, не легкие хлеба. И там познакомился со странствующим монахом разгромленного большевиками монастыря, который, видимо, неся в себе благодать, привил юноше любовь к Богу. Монах направлялся на Кавказ; там по его словам, в горах Абхазии спасались «истинные братья». Так Тит (это его настоящее имя, даденное родителями при крещении) стал пустынножителем.
Отшельником, один-одинешенек, Тит прожил в горах сорок два года. Таких же братьев, как и он, было несколько. Они свято следовали обету и общались с людьми чрезвычайно редко – только когда забирали в условленных местах милостыню (ее приносили паломники) или время от времени прибегали к помощи врачей. Если пустынножители случайно встречались, они, восклицая: «Спасайся, брат!», разбегались в разные стороны. Возможно, Тит там бы и преставился. Но началась война, пришли в келейку к Титу (маленький сруб два на два метра) вооруженные мужчины и сказали: «Убирайся отсюда, русская обезьяна, на нашей земле клоуны не нужны!» Два года Тит мыкался по России, пристал в Лавре… но и там ему покоя не нашлось. У Тита не было сана, духовного звания. «Старцем» владыка называть его не велел, но и просил не обижать старика. Все же, человек уважаемый, пострадавший… К Титу и сюда, в Арсеньево изредка приезжают его поклонники. Монастырь оградой не обнесен, а потому отец Валентин и отец Корнилий смотрят на «запрещенные» посещения сквозь пальцы. В обители и без того дел невпроворот…
Сеанс разоблачения Василия был короток. Тит, строго посмотрев в глаза Василию, вопросил:
- Иухьдзи?
Василий тупо молчал.
- Исаат акай?..
Василий, смутившись, рассказал правду. Не всю, кое-что утаил. Вердикт отца Валентина был все же таков:
- Остановитесь пока у отца Тихона. В доме, в котором они с отцом Титом живут, есть келейка… И послушание ваше такое: в помощниках у отца Тихона будете, на сыроварне… Да, вечером, в восемь, с Константином (вас к нему подведут) выгребную яму вычищать будете, и бочку отвозить в поля… Во имя Отца, и Сына и… - Отец Валентин перекрестил Василия, дал притронуться к руке, ко кресту. Еще раз отметил, как уважительно себя ведет пришелец (ох, он столько всяких «пришельцев» повидал!). Эх, подумал отец Валентин, только бы не запил!..
 В келейку пошли со стариком. Вообще, Титу, после того как его лишили паствы, было скучновато. Ему явно недоставало общения. Здесь-то, в пустыни, все при деле, на праздную болтовню времени не доставало. А очень хотелось порой выговориться. На улице, при братьях он предпочитал помалкивать. А вот, в келье…Позже, когда Василий узнал историю деда (так он стал именовать Тита), все удивлялся: такое пережил, столько видел… а несет всякую нелепину: «Бубубубу, бубубубу…» Они и не прислушивался к словам старика. Но и не посылал. Хотя, обиду таил – за прилюдно разоблачение.
Тихон оказался молодым, пышнотелым парнем, на вид лет двадцати пяти. Курносый, розовощекий, с куцей бородкой. Все его звали «братом-сыроваром», потому как на Тихоне была сыроварня. На Василия отец Тихон посмотрел зло. Однако быстро опустил глаза, показал избу, удобства, отвел в баню. Василий давно, уже несколько лет не жил в отдельном помещении. Он просто отвык от одиночества и удивился изрядно. Первую ночь он вообще не мог заснуть: непривычно было отсутствие запаха пота, храпов, мучительных стонов… Только мерное тиканье ходиков на стене, да цоканье сверчка.

*

Наутро Тихон (Василий сразу стал звать парня по имени, «батька» как-то не клеилось, потому как парень – почти ровесник Васильева сына) показал сыроварню. Научил молоко пастеризовать, пропускать через сепаратор, заливать в специальную «сырную ванну».
Объяснил, какую в ванне нужно поддерживать температуру, как для правильной реакции заносить «чистую культуру» (специальную закваску наподобие кефирной); как при помощи комбинации содержания обрата и молока достичь нужной жирности. Заметил, что «улавливать» момент, когда смесь достигает зрелости, будет сам.
Готовность «зерна» определять опять же станет Тихон; он и сам учился этому искусству полгода. После этого Василий должен будет слить зерно в формовочный аппарат, где сырный пласт прессуется и укладывается в формы. Потом вместе будут опускать головы сыра в ванны с рассолом. Тихон как заправский сыровар, вдохновенно рассказывал:
-  ...Головы в специальной комнате созревают аж 45 дней Главное в созревании - определить раннее парафинирование. Сыр покрывается парафином где-то в месячном возрасте, когда «корочка наведется». В старину, кстати, говорили, что  с сыром обращаться надо, как с малым ребенком. И даже лучше. Хорошим сыр будет только, если правильно проследишь.
-  А если больше или меньше сыр зреть будет? – встрял Василий.
- Если больше - то перезреет, будет горечь и «пороки», то есть неправильные вкусовые качества. Если не дозреет, будет резинистым, без вкуса. – Тихон говорил вдохновенно, видно было, что сыроварение для парня – его конек.
Василий сделал вид, что понял. На самом деле подумал: «Ну, цыганская душа… в дебри тебя занесло. Ничего, пробьемся!»
Тихон еще успевает петь на клиросе; в пустыни практикуется редкое знаменное или “исонное” пение (с раскладом на голоса), традиция которого идет со Святой Земли. В сыроварах Тихон всего-то два года, но опыт уже обрел. Недавно в Арсеньеве побывал священник из Голландии. Там сыр варят почти все, в том числе и этот путешественник; он попробовал монастырского сыра, прищурился, и произнес задумчиво: “Почти как у нас...” Тихон уверен, что это - высшая оценка. Ну, кто признает, что, к примеру, какие-нибудь заморские грузди лучше русских?
Судьба Тихона немудрена. С детства Сережка Стуков (так его звали в мирской жизни) увлекался индейцами, читать мог только про них, но однажды, с приятелем он (только из любопытства) зашел в церковь своего родного городка. Мальчики (им тогда было по 13 лет) настолько были потрясены церковным пением, что судьба их была решена в тот же день. Вернулся Сережка в родной двор, увидел ругающихся матом сверстников, распивающую пиво молодежь... и ему стало тошно. В 16 лет Сережка уже оставил родной дом. Он жил при сельском храме села Перхуново, пел там на клиросе, учил детишек в Воскресной школе, после подвизался в православной общине, в городе Плес. Там его духовным руководителем и другом стал священник Алексей Жиркин, сын известного столичного адвоката. Однажды отцу Алексею надоела суета города - Плес хоть и мал, там куча туристов и отдыхающих сомнительного толка - и решил поселиться в глубинке, в Арсеньеве.
Для родителей Сережи новость о том, что их старший сын стал монахом, стала шоком. Отец всерьез стал договариваться с бандитами, чтобы те «вызволили» сына из монастыря. Но постепенно все улеглось. Перед Сергеем стоял мучительный выбор: обзавестись семьей или постричься. Ему даже сватали невесту, девушка на станции, невдалеке от Арсеньевы жила... В итоге он стал отцом Тихоном. Он решил стать ближе к Богу. Он всегда был худющим, располнел, трудясь на сыроварне. Обращение «брат-сыровар» ему нравится. А вот, когда «батюшкой» зовут, краснеет.
В быту проблем не было. Тихон, если не в сыроварне, в храме или в своей келии. Дед талдычит свое, Василий не вникает. Василия поначалу удивляло, что в этом монастыре никто не «стучит» (или он не замечал надзора?), но вскоре привык и к эдакой вольности. Так же как и к приступам бесноватых. Трудился он хорошо, Тихон благодарен был помощнику, а большего и не надо было.
Тихона интересно было слушать, ибо говорил парень мало, но метко. Так, за работой, Тихон объяснил однажды смысл Святой троицы. Василий понимал, что такое Бог-Отец и Бог-Сын. Но вот, что такое – «Святой дух»? Версия Тихона такова: «Отец – поверхность Солнца; Сын – свет от Солнца; Святой Дух – тепло от Солнца». Или еще одна история. Некоторое время в обители жила семья: священник, его матушка и дочь. Вели себя супруги странно, почти не общались и какая-то скорбь лежала на их лицах. После Василий узнал: священник служил на сельском приходе. Однажды загорелся их дом. Погибли пятеро детей, выжили родители и один ребенок… Священник тот шел в православие сложным путем, одно время увлекался оккультизмом, восточными учениями… Ну, что на все воля Божия – понятно. Василий как-то вслух пожалел невинных детишек, на что Тихон сказал: «Не волнуйся. Они спасены…» Еще немало лет должно было минуть, чтобы Василий постиг смысл этой истины…
В общем, интересно и поучительно жилось Василию в Арсеньеве. И все бы хорошо, но настал день, когда Василию мучительно захотелось выпить. Тоска, депрессия стали накатывать. Нужно было душу «залить»...

*

…Василий пережил день в томлении. Вечером, как всегда, выслушал деда. Дождался, пока утихнет Тихон, вернувшийся с поздней службы. Раскрыл заранее незапертое окно, петли которого он заблаговременно смазал сливочным маслом. В лицо пахнула свежесть. Тишину нарушал ли только стрекот цикад и далекий стук железнодорожных колес по стыкам рельс.
Тихонько напевая «и легко мне с душою цыганской…» Василий направился в сторону станции. Там (он уже знал) есть «точка» где круглосуточно торгуют паленым спиртным. Луны не было, и казалось, Млечный Путь висит прямо над головой. Путь Василий наметил заранее. Он проходил мимо храма.
Возле апсиды Василий привычно пытался перекреститься – и тут пресекся: что-то не так… Василий нечасто заходил в храм (много работы, и батьки не обязывали), но знал: послушник Петр, ночной сторож, любит поспать. А возле одного их окон слышался какой-то шорох. В монастыре денег лишних не было, чтобы ночью включать фонари, и в кромешной тьме ничего видно не было. Василий затаился. Он услышал шепот:
- …да, бл…, суй суда. Вот эту…
- Да кто ж их разберет, что под руку попалось – схватил…
- Тебе ж говорили: вторая слева, в первом ряду, и в центре, справа от двери… двоешник. Ну, иди ж…
Василий понял: воры… Сколько их? Идти, будить этого недотепу Петьку?.. Тут до него донеслось:
- Все. Вроде, те. Уё…м.
Василий понял: уйдут! У него с собой был фонарик, он же через лес собирался идти… Он включил его и направил свет на апсиду. В луче замерли три фигуры с перепуганными лицами, держащие по стопке икон. Василий воскликнул (как-то нелепо):
- Эй, вы кто?! Чего вы?..
Неожиданно луч света полоснул по глазам Василия: те тоже включили фонарь. Раздался голос:
- Мужик? Ты чего тут… Жить хочешь? Вали отсюдова…
Один из них, положив стопку наземь, подскочил к Василию, вырвал из его руки фонарь и стукнут чем-то тяжелым в лицо. Василий опешил, он не знал, что делать. Вновь темнота, шорох ветвей… «Уходят…» - мелькнуло в его голове. Василий вскочил – и побежал на шорох. За спиной он услышал тяжелое дыхание и знакомый голос – Тихона: «Брат, успеть бы до проселка, у них там мотоциклы… Бежим!» С Тихоном был еще кто-то…
…Воры уже заводили мотоциклы, их смутные силуэты едва читались на фоне выгона, Тихон приказал: «Вась, сшибай того, я сейчас…» В руке Тихона что-то сверкнуло, вторая фигура тоже метнулась к грабителям, Василий во что-то вцепился, почувствовал на себе удары, он не отпускал… Крики, лязг металла о металл, благой и не очень мат… К ним уже подбегали другие из братии. В свете их фонарей наконец стало видно: с ворами вступили в схватку Василий, Тихон, и… Тит. Последний ловко орудовал штыковой лопатой, стараясь ударить одного из воров в пах…
Позже выяснилось: Тит, почуяв неладное, решил уследить за Василием. Тихон проснулся оттого, что дед случайно стукнул дверью. Вместе вышли прознать. Оказалось, не зря.

*

Грабителей судили. Они оказались жителями одной из соседних деревень, а иконы «брали» по заказу одного из «коллекционеров» (иначе говоря, именитого жулика). Дали парням от четырех до шести лет. Необычно дальнейшее продолжение истории. Однажды бывший “злодей” послал из тюрьмы в монастырь письмо -  и завязались отношения с зоной, которая расположена под городом Ярославлем. Монахи ездили туда, парни, когда освободились (все – по УДО) приезжали в монастырь... и в результате несколько из бывших заключенных ныне - послушники монастыря в Арсеньеве, один даже стал священником. Василий теперь – «брат-сыровар», послушник. С «душевной болью», которую все же порой хочется залить, бороться все одно трудно. Помогает духовник, коим для Василия стал отец Тихон. Последний, «отставленный» от сыроварни, «сдулся», сильно похудел. Теперь Тихон – духовник не только Василия, но и всей Арсеньевской пустыни, ибо отца Валентина перевели в один из знаменитых русских монастырей, он теперь архимандрит, редактор православного издательства, профессор Духовной академии. Традицию «мягкого излечения» бесноватых в Арсеньевской пустыни продолжили.
Василий до сих пор не знает, верит ли он в Господа. Камень, найденный на Валааме, все при нем. Правда, отец Тихон утверждает, что лучше это «идолище» отложить подальше. Василий на исповеди не боится теперь говорить о своих грехах и искушениях. На душе как-то легчает… По настоянию духовника Василий бросил курить. А вот Тит, к сожалению, отошел ко Господу. Тихо, просто однажды не проснулся. Упокоили Тита в ограде Свято-Успенского храма, по монашескому чину. Отец Валентин написал о его житии целую книгу. Без дедова «Бубубубу…» Василию скучновато. В пустыни недавно стал подвизаться послушник Роман, тот самый парень, которого задержали при попытке ограбления…
Прошлой весною Василию приезжал родной сын, с женой и ребенком. Ночевали родные в келии Тита.




























Полусвятой
(рассказ)

(Памятная записка учителя трудов Верхнетроицкой сельской школы Леонида Лукича Червякова)

…Появился он в нашем селе неприметно. В центре нашего села Верхняя Троица стоит храм. Он середины девятнадцатого века, но крепонький. Умели наши предки строить, старики говорят, на раствор яйца со всей округи сбирали! Как в тридцать восьмом забрали последнего попа, храмина подверглась разорению. Долгое время в святом месте хранили зерно, что сподвигало колхозное начальство содержать храмовою крышу в порядке. Известно ведь: крыша в норме – и стены целы!
При храме сторожка, в ней и поселился тот самый человек, о котором я хочу оставить памятную записку. Так сказать в назидание последующим поколениям. С ним прибыли две женщины. Он обращался к ним «матушки», они к нему – «батюшка». Изначально наши, деревенские бабульки обрадовались: «Вот радость-то, священника прислали! Теперя наша Троица заживет…» Женщины жили не с ним, они заняли пустующий щитовой дом на краю села.
Выглядели они приятно: богомолки в длинных, до пят платьях, в платках, и какие-то они невзрачные, как, что ли, шахидки какие-то. Он наоборот колоритен: высок, худощав, борода черная всклокоченная… Глаза горят фанатически, и мысль моя, когда я его увидел впервые: «Блин, ну чисто Иисус Христос!»
Втроем они начали расчищать один из пределов нашего храма, готовить помещение к богослужению. Сам я человек не шибко Богу верующий, но, замечу, и меня радость чувств охватила. А то как же: при моей жизни святыня оживет! Настя и Тамара (так зовут матушек) ходили по домам, приглашали на субботники. Первое время приходили помогать четверо, но потом все больше и больше. Он (забыл сказать: зовут его Георгий) трудился наравне со всеми, вел себя скромно и уважительно. Уж очень ладно он говорил. Рассказывал о святых писаниях, о деяниях подвижников, о праведной жизни. На него было приятно смотреть, думалось: «Надо же, ведь есть еще на земле порядочные люди!» И одет он был скромно, без шика: штаны, рубаха, да куртка болоньевая. Крест большой, что всегда был на его груди, был, кажется, из обыкновенной меди. Когда они втроем свои молебны читали (а пели матушки ой, красиво!), надевал рясу. Застиранную, виды видавшую, с дырами. Настя с Тамарой утверждали, что Георгий – монах. С женщинами, вином, куревом у него строго: ни-ни! Село наше невеликое, все на виду. Люди видели: он и взаправду жизнь праведную ведет. Георгия уже тогда у нас стали называть «святым».
Два раза я имел с Георгием личный разговор. У него манера приятная в беседе: задаст вопрос – и слушает до конца, что человек договорит, не перебивает. Интересовался он всем – от сельского хозяйства до истории села. Говорил, будет писать книгу о нашем храме. Если и рассуждал Георгий, то кратко, не навязывая своих мыслей. Больше мне что импонировало: он больше напирал на то, что в вере не только ритуалы важны, но и заповеди. Не убий, не укради, не возжелай чужую женщину, не ври, не сквернословь… И тогда Господь с тобою пребудет. Ой, как к нему расположились наши бабушки! И продукты ему несут, и образа, что при разорении святого места по домам заховали!
В разгар восстановительных работ в пределе помогали человек тридцать, в том числе и я. У меня ж в школе хозяйство – лопаты, грабли, ломы, в общем, инструмент всякий. Уже через три месяца батюшка служил в пределе первую Литургию. А предел он освятил во имя святого Георгия Победоносца Своего тезки, значит. Это мы позже узнали, что рядовые попы храм не освящают, в этом мероприятии предстоятель верховодит. Но мы ж люди темные, из коммунистического прошлого… откуда нам правду-то знать? В престольный праздник, Троицу, все село собралось, в пределе все не поместились, на улице стояли со свечками. А после службы прямо у храма столы расставили, устроили «ссыпчину». Но через два дня после радостного для нас события пришла нехорошая весть: святой-то наш… самозванец!
Есть у нас в селе общественница, Нинка Фокина. Сельсовет наш ликвидировали, оставили только специалиста, Нинку. Она же и социальный работник, и член «Единой России», и вообще всем бочкам затычка. Наше село вообще-то далеко от райцентра, семьдесят километров до нас грунтовкой. И автобус два раза в неделю ходит: в пятницу и воскресенье. И как-то в пятницу поехала Нинка в город. Прознать: и кто это нам такого хорошего батюшку прислал? А там ее ошарашили. Нашла Нинка благочинного, отца Василия. Тот рассказал совсем уж несуразное: Георгий – не поп. Хотя, к церкви некоторое отношение имеет. Он в областном центре служил при храме не то пономарем, не то сторожем. И случилось у него в голове что-то, отчего Георгий стал считать себя «богоизбранным». Но это еще «цветочки», «ягодки» последовали после его «метаморфозы».
У него появились поклонники. Их немного было, но все – верные, как цепные псы. Порвать готовы они были кого угодно за своего Георгия. И начальство епархиальное повелело Георгию уматывать из областного центра куда подале. Он и выбрал… нашу Верхнюю Троицу.
Еще кое-что рассказал благочинный Нинке. У Георгия есть жена, ребенок. Только знаться с ними он не желает, не признает. Он на каком-то заводе пахал, слесарил, что ли. Что-то там с его головой случилось, в результате чего он попал в психушку. Выпустили Георгия, а на завод он не вернулся. Пристроился в храм. Там-то и втемяшилось ему, что он «батюшка»…
…Из церковной сторожки Георгия попросили. Приехала комиссия во главе на начальником милиции. Храм опечатали, сторожку заколотили (да чего там скрывать – меня-то заколотить и заставили!), а Георгию намекнули, что лучше ему в двадцать четыре часа покинуть Верхнюю Троицу и вообще наш район. Чтоб, значит, беды на свою ж… не накликать.
Георгий, однако, не уехал. Поселился он в щитовом домике с матушками своими, Тамарой да Настей. И случилось совсем непредвиденное: туда, в рассадник… сам не знаю, отчего, ушла наша математичка Светлана Васильевна Грахова. Ну, представьте: мужу, Вадьке Грахову, заслуженному нашему механизатору, сказала, что смысла в той жизни, которой она живет, не видит. Дети (их у Граховых двое)? Господь их, якобы спасет! Ушла к ним – и все. Ни слуху о ней – ни духу. Вадька раньше пил с сознанием, то есть, меру знал. А тут – запил безбожно. Вселенский скандал!
Скоро туда, в «рассадник» еще трое чужих приехали: двое мужчин и женщина. Потом еще одна женщина с двумя малыми детьми. Потом еще, еще… мы и счет потеряли вновьприбывшим. Что характерно, из своего «затвора» они не выходили. В магазин вылазки делала только Настя. Покупала крупы всякие, макароны. У них в «рассаднике» огородик свой был, на нем выращивали овощи и зелень. А бабки-то деревенские наши все несут и несут к ним свою снедь! Расположил он к себе население-то… Конечно, беспокойная наша Нинка бумагу накатала в райотдел милиции. У нас теперь как: участковый милиционер один на полрайона, сельсовета нет, и власть-то в сущности в Верхней троице отсутствует. А значит, ее надо всякий раз настойчиво призывать.
Опять прибыла комиссия. Сказали: «Будем паспортный режим проверять…» Стучались, стучались в «рассадник»… А им никто не открывает. Один из чинов милицейских взломал дверь. А внутри-то обнаружилась только одна женщина. С ребеночком. На вопрос «А где остальные?» она туманно ответила: «Ушли спасаться…»
…За оврагом у нас гора, называется Княжьей. По преданию там в старину князь какой-то шатер свой ставил, руководство какой-то военной операцией осуществлял. Вроде бы на Княжьей горе когда-то часовенка стояла. Еще, если верить легенде, в той горе в незапамятные времена отшельник подвизался. Вроде бы, пещерку себе выкопал, да спасался в ней. Может, люди Георгия открыли ту старую пещерку? Жаль, стариков-то, которые что-то могли помнить, уж на погост отнесли… В общем, выяснилось, что последние три месяца по приказу Георгия все его последователи и (не побоюсь этого слова) апологеты в горе тайно рыли убежище. Георгий им напел, что типа скоро грядет «апокалипсис», конец света и страшный суд. Обещался к следующей Пасхе. И туда, в рукотворную пещеру, они ушли спасаться. Отмаливать прощения… Учительница наша, Светлана Васильевна туда же подалась.
Женщина не могла точно сказать, сколько точно там, в горе людей. Сообщила, что припасов у «общины» много, хватит до весны. Пещера просторная, в ней есть даже молельня. И что среди взрослых трое детей. В последний момент женщина своего малыша отказалась отдать Георгию. Материнский инстинкт взыграл… да Георгий, вроде, и не настаивал… Милицейское начальство ее, конечно, допросило. Но какую статью ей навесишь? Отпустили с Богом. Дело между тем уже совсем серьезное. Примчался замгалвы района, собрали «горячую летучку» из великих умов. Меня как старожила тоже подключили. Прежде всего начальство боялось, что весть об инциденте выплеснется за границы нашего района. Решили приступить к переговорам.
Вход в их нору нашли быстро. Небольшой такой, с метр в диаметре. Он был завален камнями. На одном из булыжников, самом крупном, было начертано: «Спаси и сохрани». И еще бумажка: «Все общение через вытяжное отверстие». Вытяжку тоже нашли скоро: метрах в тридцати от входа, чуть выше, торчала труба. Через нее начали переговоры. Голос из трубы звучал глухо… будто из преисподней кто говорит! Вот, что услышала комиссия: выходить они не будут, пока не случится апокалипсис. Вход в пещеру заминирован и в случае проникновения бомба будет приведена в действие. Единственная просьба затворников: не трогать их, ибо они полагаются только на волю Господа.
Мнение начальства было однозначным: нужно их выковыривать оттуда. Там есть дети. Гора глинистая, и своды пещеры, если они не укреплены должным образом, могут обрушиться. Мнения жителей села разделились. Большинство, конечно, считало, что это безобразие надо прикрыть. Георгий – психически больной человек, задуривший голову растерявшимся людям. Но нашлись у нас и такие, кто заявил: «Батюшка святой! Надо ведь о душе подумать…»
Ну, а дальше… Тут уж началось ославление нашей Верхней Троицы на весь честной мир! Поехали к нам корреспонденты. Иностранные даже! Многие наши жители хорошо нажились, селя у себя многочисленные делегации и депутации… Ну, вы, возможно, помните всю эту катавасию – ведь чуть не ежедневно в центральных новостях сообщали подробности. Напомню, чем все кончилось: продержались затворники до февраля, и  крови разным ответственным личностям было подпорчено немало. Многие из вас помнят отвратительные кадры штурма пещеры ОМОНом: слезоточивый газ, шумовые гранаты, десятки телекамер…
Скажу о том, что почему-то по телевизору не показали. Бомбы не нашли. Затворники не сопротивлялись. Георгия отвезли в областной центр и поместили в психушку. Его приспешников выдворили за пределы района и настрого приказали больше в нашу Верхнюю Троицу не соваться. Пещеру взорвали. Некоторое время у Княжьей горы стояла охрана (отгоняли в основном корреспондентов), но очень скоро милиция уехала. Да и вообще наше село постарались накрепко забыть.
Где-то через полгода с дверей храма сорвали бумажки с печатями. Бабушки забрали иконы домой, остальное, прости Господи, разворовали. Теперь в храме ветры гуляют. А сторожка – та вообще сгорела. Самое неожиданное случилось с учительницей нашей, Светланой Васильевной Граховой. В семью она не вернулась. Назвалась она «матерью Ксенией», переехала в другой район, поселилась там в мертвой деревне, в полуразрушенном доме и… в общем, к ней, говорят, теперь ездят люди. За советом. Бывали у Светки (простите, у Ксении) и наши бабульки. Вернулись просветленные какие-то, говорят: «Она прозорливица!» Якобы знает наперед, что с человеком будет.
Сам я не верю, думаю, это самовнушение. А вот по поводу Георгия этого имею свое мнение. Его не было – была жизнь в нашей Верхней Троице серой и невзрачной. Появился – все закрутилось, воспарило, ожило. Когда вся эта хрень с пещерой развернулась, так вообще бытие закипело! У людей при Георгии вера появилась – в то, что село наше не умрет.
Теперь веры что-то немного. Колхоз наш окончательно загибается. Молодежь бежит из Троицы как черти от ладана. В школе все меньше и меньше учеников. Два года назад было 36, сейчас – 27, а скоро (слухи гуляют) школу вообще прикроют. Мы, учителя, без работы останемся…
Мне кажется, Георгий там, в епархии, кому-то просто не угодил. Я в жизни много «патентованных» священников встречал, и скажу вам, что святости-то в них немного. И выпивают, и на женщин чужих заглядываются, и стяжают… Взять благочинного-то нашего: на крутом джипе рассекает! А в районе сколь храмов нарушенных… Не скажу, что Георгий святой. Но заповеди он все же соблюдал.
Праведник он, вот, что я думаю. Жаль, что крыша поехала у мужика – искренне жаль. Не случилось ведь «апокалипсиса», небеса не разверзлись. Ошибочка вышла…






























ЧЕТВЕРО
рассказ

- …Димка, едрит твою! Давай-ка, жопу отрывай – на КПП лети. Там тебя деваха какая-то ждет. Модная-я-я! Познакомишь? Счастливчик…
…Он понял, кто там, на КПП. Учащенно забилось сердце и Дмитрий ощутил на своем лбу холодную испарину. Сладкую истому как рукой сняло. Он только что сдал дежурство по полку, и, прежде чем идти в свою «сарайку», решил хватануть чайку. «Да-а-а… старший лейтенант Карпов… попал ты! Блин…» Это словечко «попал» отливалось в ватной от бессонной ночи голове тупым эхом.
Дмитрия в полку воспринимали как блаженного чудака. А то как же: генеральский сынок – и попал в эдакую дыру! Говорят, добровольно, не за грехи… Это было правдой. На распределении в училище Дмитрий специально попросился в далекий гарнизон. Там, он считал, лучше всего начать военную карьеру. Здесь, в степи, в тридцати верстах от границы с Китаем, все оказалось иным, нежели думалось.
Танковый полк, «ВЧ-77727», был «запасным», не полной боевой готовности. Батальоны не доукомплектованы, боевые машины модели «Т-80» еще советского производства, с тех времен, когда их на «Уралмаше» штамповали тысячами. Тогда держава еще имела стратегические планы… сейчас-то ни стратегии, ни целей, ни идей. Дыра – она и есть дыра… в полку любимая поговорка: «три семерки двадцать семь – за…ли нас совсем…» Полк лежит в лощине между двумя лысыми холмами, рядом поселок, называется «Мирный». Там ДОСы (дома офицерского состава) от которых армия давно отказалась, спихнув «коммуналку» на районные власти. В них живут черт знает кто, только не действующие офицеры.
Их, нескольких молодых лейтенантиков, прибывших из Омска, поселили в казарме. Там закуток, огороженный фанерой, шесть коек… на них и спали. Двое из них уже к тому времени были женаты. Но своих пассий оставили на родине, потому что для офицерских семей не находилось даже угла. Прошло уже два с половиной года. Трое из шести уволились, плюнули на армию. Иногда позванивают: вписались в гражданку нормально, достойное бабло гребут.
А Дмитрий уже старший лейтенант, командир шестой роты. Не самой, между прочим, плохой. На иногда все же проходящих стрельбах шестая неизменно получает отличные оценки. Но и гоняет старший лейтенант Карпов своих прилично… За глаза бойцы зовут командира «шефом». Какой-никакой – а знак уважения! Из «закутка» он перебрался в «сарайку». Так называют одноэтажный барак за столовой, бывший полковой телятник. Из него сделали офицерское общежитие, понаделав из загонов для скота комнатки. Устоявшийся навеки запах навоза и силоса поначалу донимал, но теперь привыкли. Живет с местной женщиной, матерью-одиночкой. По любви? Ну, как сказать… Она, Дашка, хорошая, добрая, без понтов. Мальчику ее, Антошке, шесть лет, скоро в школу пойдет. Дмитрий не очень-то пока нашел с парнем общий язык. Скажем так, напряженные у них отношения.
А вот Дашка – девчонка что надо! Не сказать, что красива, но по-своему обаятельная. Вот, сейчас придет Дмитрий домой – как раз она вернется с работы, Антошку из садика заберет. И Дашка там, в садике, работает – поварихой. Притащит оттуда вкусностей, согреет… Вот, ч-ч-черт! Тут эта новость! Приехала…
Эх, Танька, Танька!.. Дмитрий уже ведь вычеркнул ее из своей жизни. Истер из памяти… Только снилась она часто. Очень часто… Дашка знает, чувствует, понимает. Только никогда, ни-ког-да она не заговаривала об этом. Какой-то негласный договор между ними был: не задевать прошлого обоих.

*

Отец старшего лейтенанта Дмитрия Карпова и вправду генерал. Уже отставной, но все же… Генерал-лейтенант Анатолий Карпов в последние годы служил в Генштабе. Семья в Москве живет, в просторной квартире на Рублевском шоссе, в районе Крылатское. Мама, Елена Георгиевна, - преподаватель в «губкинском», доцент, доктор наук. Старший брат Василий сейчас в Лондоне. Он компьютерщик, устроился в приличную фирму, ему и квартиру служебную дали. Две дочурки у него, жена – англичанка.  И тут – Димкин «демарш»…
 Мама сразу заявила, что у Димы романтические завихрения, а надо думать о серьезных вещах. Пусть в «керосинку» поступает – и делает карьеру в «Газпроме». Но Дмитрий после школы рванул в танковое училище, в Омск. Дмитрий и сам не понимал, почему ему хочется именно в Сибирь…
Димка отцу напомнил, что дед отца (прадед Дмитрия, которого, кстати, тоже звали Дмитрием) в 43-м  погиб на Прохоровском поле. Он был танкистом. Такой аргумент был убийственен. Отец сказал: «Ладно… перебесится, поймет, почем фунт лиха… а там – разберемся…» Отец с матерью тоже в свое время помотались по дальним гарнизонам! Димка тогда маленький был, он мало что помнит. Но все же в душе хранилось какое-то непонятное ощущение легкости. Простоты. Василий, когда в Москву наезжал, часто рассказывал про какие-то таежные поселки, закрытые гарнизоны… Из рассказов старшего брата следовало, что трудности военного бытия и в его голове отложились светлыми воспоминаниями. Правда Василий очень уж крепко крыл и нашу страну, и политику властей… Что ж… там, в Лондоне, все, что у нас творится, наверняка видится в ином ракурсе.
Училище Дмитрий окончил с отличием. Начальство знало, конечно, что он генеральский «сынок», ему готовили «теплое место», с перспективой. Но Дмитрий настоял на Мирном, Богом забытом танковом полку. Заявил: «Карьеру надо начинать с глубинки! Иначе, как я до генерала дорасту?» Возражать ему боялись: вдруг «сынок» стукнет папане, тот шухеру наведет. Пусть папаня сам разгребается со своим придурком!
Несколько раз за службу Дмитрия мучительно тянуло домой. Он, если честно, не подозревал, что попадет в эдакий отстой. Всем и все в полку было «глубоко по барабану», кто мог, воровал, кто не мог, вымещал зло на солдатах. Или на нищем населении поселка. Или на охоте, истребляя из автоматического оружия занесенное в «Красную книгу» степное зверье. По-настоящему уютно Дмитрий почувствовал себя, сойдясь с Дашкой. Это случилось в конце второго года его службы. Как-то все вышло естественно: она в поселке жила, в общаге, он в казарме. А молодым семьям вдруг стали предлагать отдельные «квартирки» в переделанном телятнике.
Дмитрий несколько раз встречал ее в поселке. Ну, девка – как девка, ничего особенного. Про нее нехорошее говорили: якобы бл…ла, пригуляла пацанчика от одного офицера. Жалко Дмитрию ее стало. Встретились они раз, другой. А через пару недель Дмитрий рассказал Дашке про «квартиры» в телятнике. Она не отказалась воссоединиться.

*

Таня из интеллигентной семьи коренных москвичей. Ее отец преподает там же, где мама Дмитрия. Знали Таня с Димой друг друга с шести лет, их родители часто друг к другу в гости ездили. Взрослые умилялись: «Какие очаровашки, ну, прямо два голубочка!» Они никогда и не ссорились, всегда как-то находили компромисс. Когда они уже стали девушкой и юношей, про них говорили: «Идеальная пара!»
Только недавно Таня поняла что очень, просто безумно любит Дмитрия. Нужно было прожить без него годы, чтобы это понять. Разлука подействовала безотказно. Таня устала ждать… У нее были варианты. Женщина она красивая, даже очень. Ой, какие партии могла разыграть! Еще когда в универе училась (на юрфаке), подгребал к ней сын банкира. Это ведь круче, нежели сын генерала! Родители грузили: «Забудь того идиота, у него не все дома!» Таня забыть не могла. Хотя банкиренку долго говорила ни «да» ни «нет». Недавно он в Штаты уехал. Ничего Тане на сказав.
Таня была уверена, что после училища Димку переведут в Москву. Она даже не поехала на выпуск, готовилась к радостной встрече. И тут новость – как ушат ледяной воды: распределился в Забайкалье! Что это – бегство? Блажь?
Они переписывались. Первое время Димка писал странно: «Погоди, Танюха, вот будут условия – приеду, заберу тебя!» Куда забрать? Таню уже и в фирму приличную пристроили, а ведь она не генеральская и не банкирская дочка: расслабишься, отвлечешься – найдется сотня претендентов на твое место! Письма приходили все реже и реже. Он уже не звонил. В редких посланиях он писал: «Танюха, здесь классно! Служба идет своим чередом...» Она женским своим чутьем поняла: у него появилась женщина. Таня думала так: «Мужик, что сделаешь… но ведь наверняка у него это несерьезно…» У Тани была тайная надежда: она приедет – и убедит его к черту оставить свою блажь и зажить наконец по-взрослому!
А ведь она старела. Уже двадцать третий год пошел – а жизнь не устроена…  И вот она наконец созрела. Несколько часов самолетом до Улан-Удэ, потом автобусом до какого-то зачуханного городка, потом частником до поселка… Таня глядела вокруг и ужасалась: зачем ему все это? Что он здесь нашел? Эх, Димка Димка… дурачок.

*

Дарья выросла в селе Желанном невдалеке от Мирного. Там когда-то был совхоз-миллионер. Но теперь он развалился и население Желанного в основной своей массе стало предаваться излишнему возлиянию. В том числе и Дашины родители. Девушки из Желанного традиционно ставили перед собой только одну цель: попасть в Мирный, выйти замуж за офицера и спокойно жить за мужем. В Мирный подалась и Дарья.
Взяли ее на работу в Комбинат бытового обслуживания, швеей, дали место в общаге. И приглянулась она майору, зампотылу. Девчонки в общаге и на работе ей завидовали: «Вот ведь, какого подцепила! Счастливая…» Оказалось, майор имеет в Иркутске семью. Не хотела семья ехать в Мирный! Ну, и нашел он себе «военно-полевую жену»…
Правду Дарья узнала уже когда была на третьем месяце. Аборт она делать не стала, решила для себя: «Счастье мое недолгим было, так хоть с ребеночком натешусь…» Когда Антошка родился, майора повысили, нацепили еще одну звездочку – и перевели куда-то, на повышение. В строчке «отец» в свидетельстве о рождении Дарья попросила поставить прочерк. Отчество сыну дала «Дмитриевич» - по имени модного певца Дмитрия Билана. В Желанное возвращаться смысла нет, там пьянство да депрессуха. Отдельной комнаты в общаге не дали… Разве только (малыш был крикливый) выделили юной маме чулан… так – для общественного спокойствия.
Скрывать нечего: изредка она встречалась с разными мужчинами. Всем им надо было одно. Антошку нужно одевать, обувать, он сладкое любит. Не сказать, что после предательства майора (а ведь он всерьез жениться обещал!) у нее была ненависть к мужчинам. Скажем, она была к ним снисходительна. Так же она встретилась пару раз и с Димкой. Она его, в общем-то, не выделяла из общей массы, а, когда старлей вдруг предложил жить вместе, подумала: «А ведь надоело в Антошкой в чулане ютиться! Пожалуй, можно попробовать гнездышко свить… пусть и временное, пока орлик не улетит…»
Дмитрию она не изменяет. Старается поддерживать быт на должном уровне. Мужик должен быть чистым, выбритым, сытым во всех отношениях. Она вообще ведет себя как нормальная офицерская жена. Или играет в нее… В сущности, она и сама не знает, серьезно ли все это, она просто исполняет то, что должно. Дарья, конечно, знает, что командир шестой роты – офицер необычный, у него отец – генерал. А у мужика чудинка: он мечтает пройти обычный путь офицера. Через тернии… В полку Дмитрия побаивались: скажешь что не так, шепнет родителю… и звезды с плеч. Исходя из того, что пальцы веером Дмитрий не расставлял, к нему все же научились относиться панибратски.
У Дарьи была одна фантазия, о которой она никогда никому не говорила. И не скажет. Она представляла себя… генеральской женой. Дарья почему-то была уверена в том, что Димка станет генералом. Они переедут в какой-нибудь большой город, им дадут просторную квартиру, дачу, машину с персональным водителем!.. Дарья никогда не была в Улан-Уде. Она и в райцентр всего-то трижды приезжала, из них один раз - рожать… А уж Москва представлялась ей каким-то сказочным городом Солнца и Счастья, краем вечного блаженства… Надо только потерпеть, потерпеть… Может, и Артемка Димку наконец примет… А то все: «Дядьдим, Дядьдим…» Отцом ни в какую не зовет!

*

Артемка в свои годы пережил много. Он вполне окреп духом, и, когда в садике какой-нибудь зарвавшийся ребенок называет его «выб…ком», дает достойный отпор. Когда в общаге мыкались, Артемка защищал мать от хахалей. Ну, в меру своих сил, конечно. К мамке он относился как к сестре: опекал. Чтоб, значит, с правильного пути не соскочила. То есть, не запила…
Когда мать сообщила, что они перебираются в «сарайку» и будут жить с дядей Димой, он заперся в чулане и долго рыдал. Артемка и сам не понимает, отчего, ведь все же он – мужчина… У него есть свои понятия. Артемка верит, что его родной папка где-то есть. Он разведчик, и временно скрывается во вражеском тылу. Именно потому и не рассказывает мамка про отца, что батька засекречен, нельзя знать правду. Однажды батька приедет – весь в медалях и с чемоданом игрушек. За все годы, что вынужден был «шифроваться»… Артемка часто болтался возле КПП части, тайком высматривая незнакомых офицеров, приходящих или подъезжающих. А вдруг?!.
«Дядьдиму» Артемка люто ненавидел. Он был уверен, что от этого статного офицера хорошего ждать нечего. Натешится с его матерью – и бросит. «Дядьдима» пытался и так и эдак «подкатывать». Приносил конфеты, книжки, игрушки. В «благодарность» Артемка старался подсунуть «Дядьдиме» свинью: то суп ему подперчит, то чай посолит… Однажды положил ему в ботинок пачку маргарина. Когда мамкин хахаль уходил на службу, Артемке от матери здорово доставалось. Он не вопил, только смотрел волчонком и думал: «Все одно отважу – гадом буду!» 
В последние месяцы, правда, Артемка мелкие пакости творить перестал. Сказал себе: «Ты уже большой, Артем Виноградов, веди себя достойно!» С «Дядьдимой» он теперь вступал только в словесные поединки. Он полюбил мамкиного хахаля подкалывать, комментировать его поступки язвительными замечаниями. Например: «Дядьдим, а че, на новые штаны денег не хватает? Вишь, скоро дыры протрутся…» В свои года Димка прекрасно осведомлен об уровне довольствия младших офицеров. Хахаль, надо отдать ему должное, попался терпеливый. Да и приходил он со службы усталый, на перепалки с пасынком у него сил не оставалось. Так и жили…

*

…Уже издалека приметив знакомую фигуру, Дмитрий понял, как безумно ему хочется обнять Таньку. Подхватить ее, понести!.. «Танюша, Танечка, роднулечка ты моя! Господи сколько ж ты от меня намучилась…» Ноги, правда, стали как свинцовые, они вроде бы шли, но и не шли… Подойдя к ней он впился своими глазами в ее прекрасные очи, из которых текли слезы. Они долго, очень долго пили друг друга глазами… Первой прервала молчание она:
- Ну, здравствуй… бедолага. Не ждал?
Несколько дней она обдумывала эту фразу. Каков Димка сейчас? Может, в эдакой дыре огрубел, смужичился… а, может, спился или на наркотики какие-нибудь подсел? Нет, все он такой же! Любимый…
Он протянул руки – и прижал ее к себе. Таня с видимым усилием (ох, как ей непросто было побороть желание!) отстранилась, въедливо спросила:
- Ну, и кто она?
- Она?... – Дмитрий вначале даже не понял. Боковым зрением он видел несколько пар глаз, которые пялились из КПП на них. Что ей ответить? Да уж лучше правду… - Обыкновенная женщина. Добрая…
- У вас… серьезно?
Дмитрий увидел, как у Танюхи задрожали губы. Он уже и забыл о соглядатаях. Он вконец понял, что всегда любил только ее, Таню… В эту минуту он ненавидел службу, полк, танковые войска, поселок Мирный… Но Дмитрий не решался приблизиться к Татьяне. Ответил как-то отстраненно:
- Ну, как сказать… В общем-то… да.
- Ясненько… - Таня испытующе глядела в глаза Дмитрия. – Что ж… наверное, мне пора.
- Погоди. В поселке гостиница есть. Провести?
- Не стоит. Я такси не отпускала. Ну… пока?
- Танюха!.. – Дмитрий тяжело дышал. Он готов был броситься ей в ноги, молить прощения. – Если бы ты…
Она резко отвернулась и стремительно пошла в сторону от КПП. Дмитрий как идиот стоял и виновато смотрел вслед. Мимо проходил Пашка Смирнов, командир третьей роты. Он бросил Дмитрию: «Ну что, старлей, растерялся? Догоняй, что ль!..» Дмитрий встрепенулся, хотел было бежать, но что-то его не пускало. Он вслух, негромко произнес:
- Уже догнал. Спасибо…

*

…Дмитрий, проходя мимо забора, со всей силы ударил кулаком по штакетине. Она переломилась, костяшки его пальцев окровавились. Досада… Он ненавидел себя, готов был сквозь землю провалиться.
В «сарайке», в семейной комнате за столом сидела Дашка. Она удрученно положила подбородок на свою ладонь и как-то бессмысленно глядела в угол. Естественно, слух о прибытии столичной красавицы разнесся по полку мгновенно. На кровати, болтая ногами, так же как и мать, тупо уставясь в окно, сидел Артемка. Было очень тихо, только шорох мышей в междустенье нарушал гнетущую тишину. Дмитрий присел на кровать рядом с Димкой, потрепал его вихор, стукнул себя ладонями по коленным, спросил:
- Ну, чего такие квелые! Дашка, достань бинт, руку перевязать надо. Пожрать-то чего есть?
Дарья встрепенулась:
- Суп вот, котлеты с гречкой. Разогреть?
- А то!
- Я живо!
- Подожди, Дашка. Присядь-ка рядом…
Она подошла к кровати. Осторожно присела чуть поодаль. Дмитрий лизнул свой кулак, ухватил Дарью за плечо, притянул с себе. Она расслабленно уткнула голову в его бок. Другой рукой Дмитрия подтащил к себе Артемку. Он вопреки обыкновению не сопротивлялся. Так они и сидели: он посередине, женщина и ребенок по бокам, уткнув головы в его китель. Дарья спокойно так сказала:
- Мы думали - все. Ты уже не придешь. За вещами, что ль?
- Вряд ли. Может быть, навсегда.
- А с ней-то что? Не поладили?
- Нет. То есть, да… Тьфу, леший, ты меня запутала! Разве не знаешь, что голодный мужик – злой? Подогрей, все потом расскажу.
Дарья побежала включать плитку. Артемка все так же сидел, прижавшись к Дмитрию. Впервые! Мальчик спросил:
- «Дядьдим», а мы с тобой на рыбалку сходим?
- Ну, не сегодня. Я после дежурства высплюсь, ладно?
Лицо пацана озарилось блаженной улыбкою.


























ДОМОЙ
рассказ

«На храни яйца в одной корзине – не держи деньги в одном кармане!» Алексей Иванович, стирая кровь со щеки, сидел и глядел через окно автобуса на убегающие пейзажи. «Ах, дурак ты старый, так попасть!..»
Остался у старика только билет в одну сторону – от Твери до Воропунь – да рюкзак со скарбом. Час назад он был бесстыдным образом ограблен. Вышел Алексей Иванович с электрички, прошел на Тверской автовокзал, глянул расписание. Взял билет, вышел на улицу – и вот, наткнулся на этих… Два молодых парня стояли у табуретки, на которой «красовались» три стаканчика и поролоновый шарик. Они обратились к Алексею Ивановичу: «Дедуль, а ну, постой-ка рядом…» Алексею Ивановичу не слишком-то понравилось, что рядом на земле валялся мужчина, лицо которого было в крови, над ним склонилась женщина… Но те двое (откуда-то взялся и третий) схватили Алексея Ивановича за локти, подтащили к табуретке и сказали: «Выбирай стаканчик, дед…»
«Да не хочу я сыночки…» - Алексей Иванович пытался освободиться от объятий, но они были слишком крепки. Парни настаивали: «Выбирай, старый х…, не слыхал, что ль?..» Алексей Иванович тукнул пальцем в один из стаканчиков. Один из тех заявил: «Все, проиграл, дедуля… Гони бабло!» Алексей Иванович почувствовал, как по его груди шарят руки. Деньги лежали в левом нагрудном кармане рубашки. Вытащили все… Алексей Иванович взмолился: «Детки, как же это, ведь без всего меня оставили…» Один парень рыкнул: «Вали отсюда, старый… Жить-то, небось хочешь?» Другой двинул его кулаком в челюсть…
Алексей Иванович нашел отделение милиции, за два квартала. Дежурный, виновато улыбаясь, заявил: «Дудуль, нет у нас возможности на автовокзале пост держать! Сокращения… Да, мы знаем, что там банда наперсточников беспредельничает. Но не совладать нам, сил мало. Заявление писать будете?..» Писать Алексей Иванович не стал, хотел скорее сесть в автобус и оставить к черту этот ублюдочный мир…
Алексей Иванович ехал в деревню Губаново, на свою малую родину. В Московской квартире остались сын и молодой женой и ребенком. Когда сын услышал от отца, что тот переезжает в деревню, искренне обрадовался: квартирка-то двухкомнатная, общей площадью 46 метров…  Внук – тот вообще однажды заявил: «Дедуля, ты все живешь, живешь… Не устал жить-то?» В одну из бессонных ночей (а ночевал он на кухне, на раскладушке…) Алексей Иванович понял: и вправду устал.
А еще у Алексея Ивановича есть две дочери. Были, то есть… Одна пять лет назад уехала на заработки в Португалию. Временно, деньжат поднакопить… И это «временно» длится шестой год… Звонит дочь оттуда все реже и реже. Говорит, по Москве тоскует. И с каждым разом все восторженнее выражает свою любовь к России. Из этого Алексей Иванович сделал вывод, что возвращаться она не собирается. Другая дочь три года назад вышла замуж. За иранца. Едва иранец окончил в Москве ординатуру, уехала с ним. Тоже изредка звонит, сообщила недавно, второго ребенка ждет. Приехать, может быть и рада бы… муж вот только не пускает, говорит: «Ты хочешь мой труп из России увезти? Здесь меня за таджика примут какие-нибудь скинхеды – и убьют…» В общем, дочери – оторванные ломти, птенцы, безвозвратно выпавшие из гнезда…
Алексей Иванович всю жизнь работал на заводе МАЗЭТ, дослужился до мастера сборочного цеха. Ушел на отдых уже в пенсионном возрасте, в 71 год. Мягко говоря, его «попросили уйти». Он понял, что не нужен уже. Как и не нужны трансформаторы, которые на заводе собирали.
Жену, Людмилу Михайловну, он похоронил два года назад. Она на том же заводе на сборочном конвейере трудилась. Бойкая была женщина, деловая. Но в последние годы на давление жаловалась, аритмия у нее была. Однажды утром они вдруг упала на балконе – и умерла. Врачи сказали: «кровоизлияние в мозг». Утверждали, что скончалась легко, без страданий… Помыкался, помыкался старик в одиночку – и порешил отправиться в родную деревню. Помирать. Сыграла свою роль еще одна напасть: много лет Алексей Иванович страдал аденомой простаты. И недавно врачи сообщили: аденома перерождается в раковую опухоль… Предлагали химиотерапию, но Алексей Иванович отказался: во-первых, сын купил машину в кредит, не хотелось бы, чтобы угодил он в «долговую яму». Ну, а во-вторых… не видел Алексей Иванович смысла в дальнейшем продолжении жизни. Сколько ему еще жить, Алексей Иванович не знает. Прогнозы врачей расплывчаты: «Может месяц, может десять лет… как повезет!»
У семьи Смирновых (а фамилия Алексея Ивановича – Смирнов) две дачи – «ближняя» и «дальняя». «Ближняя» – в поселке Храпуново, в недалеком Подмосковье. Домик на шести сотках Алексей Иванович с Людмилой Михайловной строили двадцать лет. При коммунистах они были зажиточные люди, дачники! А теперь… да, что об этом говорить! Все почти старики в стране такие… лишняя каста. Есть у Смирновых и «дальняя» дача, в родной деревне Алексея Ивановича Губаново, в Калининской (простите – теперь Тверской…) области. В отчий дом он приезжал нечасто, в последний раз шесть лет назад, с еще живой женой. В тот год сообщили, что полдеревни сгорело (кто-то по весне поджег траву и огонь перекинулся на дома), но на деле выяснилось, что сгорели всего шесть домов из сорока двух. Могло бы и больше сгореть, но отстояли родную весь. Тогда посмотрел Алексей Иванович на вымирающую, зарастающую бурьянами деревню… и больше что-то не возникало у него позывов сюда вернуться. Печален показался ему образ Губанова!
В сознании его все перевернулось за последние два месяца. Лишний человек, лишний рот, лишняя раскладушка на кухне, лишний зад в туалете… Даже внук теперь не стесняясь заявляет: «Дедуля, ну ты и зажился!» То ли шутит, то ли… Как-то в кино, еще когда с Людмилой Михайловной молодые были, смотрели они японский фильм про то как стариков оттаскивали на гору Нарайяма – помирать. Чтоб, значит, обузой не быть молодым. Да те-то, молодые, когда время приходило, сами взваливали стариков на спину – и на гору! Алексей Иванович не помнит, что за кино, но название горы запомнил. Тогда он негодовал: надо же, какие дикие нравы были в Японии в старину!
Свою мать Алексей Иванович похоронил достойно. Она этого заслужила. Отец не вернулся с фронта, они, Алеша с братом Валькой да мамка, пережили оккупацию, голод, бесправие (паспортов-то колхозникам не давали…). Алеша сбежал из деревни после войны, пристроился в ФЗУ, получил профессию слесаря. А Валька – тот пошел по наклонной… Первый раз посадили его за кражу мешка комбикорма (своей корове зимой жрать было нечего); второй – за ограбление сельпо; третий – за пьяную драку. Из третьей отсидки, из Вятских лагерей брательник не вернулся… Может, потому так мать прожила немного (Алексей Иванович по возрасту ее уже на девять лет пережил), что за Вальку больно переживала…
…От Воропунь до Губанова идти девять километров. Путь для старика неблизкий… Впрочем, в Воропунях у Алексей Ивановича было дело. Сойдя с автобуса, Алексей Иванович первым делом пошел на погост, навестить могилу матери. Он сильно удивился, увидев, что могила ухожена. Присел на полусгнившую скамейку в ограде соседней могилы, достал из брезентового рюкзака припасенную четвертинку. Отпил, немного вылил на землю: «Ну, мамка… скоро свидимся!» В Бога Алексей Иванович верил не слишком-то. Но ведь никто еще оттуда не возвращался, чтобы доказать, что нету загробного мира… или того, что он все же есть. Не хотелось так-то: истлеть и стать кормом для червей…
Впрочем, больше Алексей Иванович размышлял о дне насущном. Так, размышлял он, продуктов, взятых с собой, на неделю хватит. Отзвонюсь сыну – он денег пришлет, не зверь же… скоро зима, а сколько там дров-то припасено? Алексей Иванович уже и не помнил, сколько… События последних лет (отъезд дочерей, смерть жены, уход с работы…) затмили деревенские бытовые заботы. Алексей Иванович и на «ближнюю» дачу-то не ездил года два, все дела сыну передал.
Вдруг зазвонили колокола. Наде же, шесть лет назад храм-то в Воропунях был брошен, а тут – на тебе! – уже и звон появился… Из храма вышла процессия во главе с молодым батюшкой. Понесли гроб в дальний конец кладбища. Народу было немного. Алексей Иванович захотел подойти ближе: может, знакомого хоронят. Из толпы выделилась фигурка и направилась к нему. Женщина, сильно согнувшаяся, опирающаяся на кривую корягу, несколько секунд всматривалась в лицо Алексея Ивановича, а после вопросила:
- Лешка! Ты ли?
Алексей Иванович не мог вспомнить, кто она. Женщина поняв, что ее не узнают, произнесла:
- Люба я. Заволокина.
Алексей Иванович поверить не мог:
- Любаня?.. Да быть такого не может! О, Господи, как время-то нас…
- Узнал, почетничек… Слышала, ты москвич. Небось в хоромах жируешь, на Мерседесах разъезжаешь… Как жена-то?
- Скончалась…
- Я тоже мужа похоронила. Пять лет назад. Одна теперь…
- Ваську?
- Ну…
- Ты где теперь живешь-то, Любаня?
- Так в Губанове и живу. Вернулась в родительский дом. А ты какими судьбами?
- Как сказать-то… помирать, вишь, приехал… Кого хоронят-то?
- Зою Первухину, с Притыкина. Знал ее?
 Алексей Иванович не знал. Но уже не об этом он думал. Он поверить не мог, что это она, Любаня. А ведь как он любил ее, такая красавица была! Вместе на «вечерки» ходили, кадриль плясали… Алеша уже окончил ФЗУ, вернулся в деревню на время, только ради Любани. Он уже и «почетником» Любиным был, но случилось досадное событие, все расстроившее.
Вернулся из армии Васька Ухов. Бравый старшина, грудь колесом – нос топором! Он из другой деревни был, Немцово, но на вечерки повадился ходить в Губаново. Алешкина деревня побольше была и поживее. Ну, пристал он раз к Любане. Местные парни отпор дали, выгнали Ваську. Любаня после того события подошла к Алешке и бросила ему в лицо: «Дурак, не так надо было!»  Васька собрал ватагу в своей деревне, из Воропунь несколько мужиков привлек… В общем, случились «кулачки», на которых губановские парни были жестоко биты.
А через неделю Васька подослал в Губаново сватов. Любаня дала согласие, и на масленицу сыграли свадьбу. Она уехала в деревню мужа, Алексей плюнул – и подался в Москву. Любаню он из своей жизни вычеркнул. Обидно было, что они и не поговорили напоследок по душам, как-то не по-людски вышло… Нанялся на завод, получил место в общежитии. Через год после возвращения из армии сошелся с такой же, как он, «лимитчицей», Людой. Не сказать, что жили они плохо. Все в заботах, в заботах: дети, обустройство полученной наконец квартиры, дачная стройка… Вот и пронеслась жизнь. Она полна была, и в общем-то счастливых мгновений в ней накопилось достаточно, чтобы заключить: «Она, жизнь, удалась!» И все же чего-то не хватало Алексею Ивановичу. В бессонные ночи он часто мысленно возвращался во дни юности, «прокручивал» в голове другие варианты развития давнишних событий. Может, и не стоило тогда-то Ваську из деревни выдворять? По-человечески с ним поговорить, что ли… И что Любаня имела в виду под «не так надо было»?
…Пока гутарили, гроб уже закопали в землю и народ молчаливо потек с кладбища. Люба, с трудом подняв голову (мешал горб), спросила:
- Лешка, поминать-то пойдешь?
- Так я и не знал покойницу, Любаня… Чего идти-то? Тут у меня немного есть, давай, с тобой посидим…
Нашли скамеечку в ограде, присели. Алексей Иванович достал стакан, четвертинку, плеснул, подал Любе. Та отвела стакан:
- Не выношу я эту гадость, Лешка. Сам пей…
- Ну, ладно… - Алексей Иванович выпил, занюхал кулаком… - Путь земля товарке твоей будет пухом.
- Ой, Лешка… А что у тебя со щекой-то?
- Так… приголубили… хозяева жизни. – Алексею Ивановичу не хотелось рассказывать о своем позоре. – Скажи, Любаня… ты хоть вспоминала обо мне?
- Бывало…
- Дети-то у тебя есть хоть?
- Двое. А у тебя?
- Считай, что нету…
- Это как же?
- Стал я им, Любаня, не нужен.
- Окстись! Подумай: может, они тебе не нужны, а не ты им… Ты ж сам росточки насадил, выпестовал. Вот и получи… результат.
- А твои-то где?
- Дочери у меня. Одна в Балакове, другая – в Твери. Летом внуков ко мне присылают, зятья дом отремонтировали…
- Да уж… - Алексей Иванович долил остатки из бутылки, выпил, крякнул. Немного помолчал. – Любаня, мне помирать скоро. Скажи, не ври: ты была счастлива с Васькой-то?
Люба улыбнулась чему-то своему, еще раз поглядела Алексею Ивановичу в глаза. Сказала:
- Всяко бывало, Лешенька. Да, что теперь говорить-то об этом… проехали. А чего это ты помирать-то собрался? Туда, - Люба кивнула на могилки, - мы всегда успеем. Пошли, что ли… Темнеет, однако.
- Куда?
- Как куда? В Губаново. Домой…
…Две согбенные фигурки, держа друг друга под руки, медленно двигались по слякотной дороге. Со стороны казалось: счастливая пара! Наверное, всю жизнь прожили душа в душу…


Рецензии